Сьюзен Коллинз 
Хроники подземелья. Голодные игры. Книги 1 - 8

Голодные игры – 

Хроники Подземья – 

Аннотация

Одиннадцатилетний Грегор и его двухлетняя сестра Туфелька - обычные ребята из Нью-Йорка. Грегор старший в семье, так как чуть больше года назад внезапно и совершенно бесследно пропал их отец. Однажды брат с сестрой спускаются в прачечную в подвале своего дома, непоседливая Туфелька подходит к вентиляционной решетке и исчезает, Грегор бросается за ней и проваливается в… Подземье. Их приключения в этой странной стране, где обитают гигантские говорящие крысы, огромные тараканы и пауки, где люди могут выжить только в содружестве с огромными летучими мышами, невероятно интересны. Добро и зло, любовь и ненависть, дружба и предательство - все переплелось в чудовищный клубок, который распутывает Грегор. А делает это он не только потому что хочет вернуться с сестрой назад, в Нью-Йорк, но обнаружив следы отца в Подземье, пытается его найти и спасти. Удастся ли ему это, вернутся ли они все вместе домой? События, разворачивающиеся на страницах этой книги, захватывают вас и не отпускают до тех пор, пока вы не прочтете весь роман до конца.  Голодные Игры: Панем. Это всё, что осталось от Северной Америки после глобальной катастрофы. Панем. Город-государство, который разделён на утопающий в роскоши и богатстве центр — Капитолий и тринадцать областей — дистриктов, обеспечивающих эту роскошную жизнь своим тяжёлым трудом. Около трёх четвертей века назад Дистрикт-13 поднял восстание против Капитолия, но его утопили в его же в собственной крови, а жители этой области были стерты с лица земли. В назидание другим дистриктам Капитолий назначил ежегодные Голодные игры, которые проводились между выбранными по жребию участниками, по два от каждого дистрикта. И вот на арену Голодных игр, от Дистрикта-12, попала главная героиня романа — Китнисс. А вместе с ней Пит, который когда-то давно спас Китнисс и её семью от голодной смерти. Но чтобы выиграть Игры и вернуться домой к семье, в которой она была главным кормильцем, юной героине придётся убить всех, в том числе и Пита...
СОДЕРЖАНИЕ:
Хроники подземелья: 
1.Грегор и смутное пророчество.
2.Грегор и подземный лабиринт.
3.Грегор и проклятие теплокровных.
4. Грегор и код Когтя
Голодные Игры: 
1.Голодные игры.
2.И вспыхнет пламя.
3.Сойка-пересмешница.

Сьюзен Коллинз
ГРЕГОР И СМУТНОЕ ПРОРОЧЕСТВО

ЧАСТЬ 1
ПАДЕНИЕ

ГЛАВА 1

Грегор долго стоял у окна, упершись лбом в стекло, так долго, что на лбу остался след. Наконец он потряс затекшими руками, прогоняя противные мурашки и сдерживая рвавшийся из груди отчаянный вопль. Такой вопль, должно быть, издавал пещерный человек в момент опасности: убегая от саблезубого тигра, или когда у него гас костер, и он оставался дрожать от холода во мраке ночи. Набрав побольше воздуха, Грегор даже чуть было не открыл рот, но поборол себя и с тяжелым вздохом вновь повернул голову к окну.
Тут хоть вой, хоть головой о стену бейся, это ничего не изменит. Все будет в точности таким, как сейчас: и жара, и скука, и это бесконечное лето, с такими безнадежно долгими днями.
Можно, правда, разбудить Босоножку, двухлетнюю сестренку, чтобы было не так тоскливо, но лучше все-таки дать ей поспать подольше. Ей-то хорошо — она спит в комнате с кондиционером, вместе с семилетней Лиззи и бабушкой. В их квартире это единственная комната с кондиционером. В особенно жаркие ночи Грегор с мамой тоже там спят, положив на пол матрасы, но, сказать по правде, впятером им душновато.
Грегор достал из холодильника кубик льда и протер лицо, затем задумчиво сунул льдышку в рот. Во дворе у мусорного бака возился бродячий пес. Вот он встал на задние лапы, перевернул бак и увлеченно принялся рыться в вонючей помойке. Грегор заметил две тени, выскользнувшие из бака и юркнувшие под дом, и поморщился. Крысы. Они всегда вызывали у него отвращение.
Не считая пса, двор был абсолютно пуст. Обычно там шумно и многолюдно из-за детей, играющих в мяч, прыгающих на тарзанке и качающихся на скрипучих качелях. Но сегодня утром автобус увез их в лагерь — всех, от четырех до четырнадцати. Всех, кроме Грегора.
— Прости, малыш, мне очень жаль, но ты не сможешь поехать, — сказала мама несколько недель назад. Ей действительно было жаль — это читалось на ее лице. — Кто-то должен присматривать за Босоножкой пока я на работе, ты ведь знаешь, бабушке это уже не под силу.
Разумеется он знал. Весь этот год бабушка была как будто не в себе, путала реальность со сном. То вела себя как обычно, а то вдруг называла его почему-то Саймоном и разговаривала с ним так, будто он вовсе не Грегор. Интересно, кто этот Саймон?
Раньше все было иначе. Мама тогда работала неполный день, а у папы, который был преподавателем, на летние месяцы приходился отпуск. Вот кто мог бы остаться с Босоножкой и заниматься с ней хоть целое лето.
Но папа однажды ночью внезапно исчез, и жизнь Грегора резко переменилась. Теперь Грегор стал старшим и единственным в семье мужчиной, и обязанностей у него появилось выше крыши. Кроме всего прочего, еще и присматривать за маленькой сестренкой.
Так что ему ничего не оставалось, как сказать в ответ:
— Окей, мам, все нормально, лагерь — это для малышни! — и пожать плечами, показывая, что в свои одиннадцать он уже туда особо и не рвется.
Но маму волновало кое-что еще:
— Скажи мне, ты хочешь, чтобы Лиззи осталась с тобой? Для компании? — спросила она.
На лице Лиззи отразилась паника, а глаза наполнились слезами, и тогда Грегор поспешно ответил:
— Да нет, зачем же. Пускай едет. Нам с Босоножкой и вдвоем будет весело!
Ну да. И вот они вдвоем. А ему совсем не весело. И что веселого в том, чтобы провести целое лето с двухлетней сестрой и бабушкой, которая временами думает, что тебя зовут…
— Саймон!
Это бабушка позвала его из спальни.
Сдерживая улыбку, он потряс головой:
— Иду, бабуля! — и с хрустом разжевал еще не растаявшую льдышку.
Золотые лучи солнца заливали комнату. Бабушка лежала на кровати, укрывшись тонким лоскутным одеялом. Каждый его лоскуток был из ткани платья, из тех, что она когда-то носила. При ясном уме она рассказывала Грегору о своих лоскутках: «Вот это, в горошек, я надела на выпускной моей кузины Люси, когда мне было одиннадцать… вот этот, лимонно-желтый — от моего воскресного платья… а этот белый — от свадебного… Не веришь?»
Сегодня, однако, ум ее ясным не был.
— Саймон, — сказала бабушка, повернув к нему радостное лицо, — ты, кажется, забыл свой сверток с обедом. Как тебе там, в поле-то, без еды!
Бабушка выросла на ферме в Вирджинии и приехала в Нью-Йорк, уже выйдя замуж за дедушку. Видимо, в душе она так и не привыкла к городу и городской жизни. И Грегор порой втайне радовался тому, что в своих мыслях она теперь может туда вернуться. И даже слегка завидовал. Скучно же сидеть все время в четырех стенах! Автобус, должно быть, как раз подъезжает к лагерю, и Лиззи с остальными ребятами…
— Ге-го! — прозвенел тоненький голосок. Кудрявая головка показалась над решеткой детской кроватки. — Котю туда!
Босоножка вынула изо рта мокрый изжеванный хвост плюшевой собаки и протянула обе ручки к Грегору. Он высоко поднял сестренку и шумно подул прямо в красную пижамную клубничину на ее животике. Она зашлась радостным смехом, и плюшевая собака, которую Босоножка держала в руке, упала на пол. Грегор поставил сестру и поднял игрушку.
— Не забудь шляпу! — наставительно сказала бабушка из своей Вирджинии.
Грегор тронул ее за руку, пытаясь напомнить, где она на самом деле:
— Бабушка, хочешь выпить чего-нибудь холодненького? Как насчет рутбира?
Этот сладкий шипучий напиток из трав и кореньев у них в семье просто обожали.
— Рутбир? — засмеялась бабушка. — Сегодня что, мой день рождения?
Что тут ответить?
Грегор сжал ее руку, поставил на пол Босоножку и громко сказал:
— Я сейчас!
А бабушка все продолжала хохотать. «Рутбир!» — повторяла она, утирая слезы.
На кухне Грегор налил стакан рутбира, а для Босоножки приготовил бутылочку с молоком.
— Хоёдное! — сказала девочка, прижимая бутылочку к щеке.
— Да, отличное холодное молоко, — подтвердил Грегор.
В дверь постучали, и от неожиданности Грегор вздрогнул.
Глазком у них в семье никто не пользовался уже сто лет.
— Кто там? — спросил Грегор через дверь.
— Это миссис Кормаци, дорогой. Я обещала твоей маме прийти к четырем, проведать бабушку!
Грегор как раз вспомнил, что его еще ждет куча нестиранного белья. По крайней мере у него будет повод выйти из квартиры.
Он открыл дверь и впустил миссис Кормаци, всю оплывшую от жары.
— Привет, парень! Ну разве это не ужас? С трудом переношу такую дикую жару! — Она ввалилась вся красная, вытирая лицо несвежим носовым платком. — О, как приятно! Это мне? Какая прелесть! — и прежде чем он успел ответить, она уже жадно пила рутбир, так жадно, будто путник в пустыне, дорвавшийся до воды.
— Еще бы! — промямлил Грегор и направился на кухню за новой порцией.
Он не очень-то жаловал миссис Кормаци, но сегодня, увидев ее, почувствовал облегчение.
«Чудесно. День первый, и я отправляюсь в увлекательное путешествие в прачечную, — подумал Грегор. — К концу лета я, наверно, буду визжать от восторга, когда мама попросит меня оплатить счет за телефон».
Миссис Кормаци протянула стакан — за добавкой.
— Ну, и когда ты наконец позволишь погадать тебе на картах таро, мистер Нет? Ведь я хочу сделать тебе подарок!
Миссис Кормаци брала за гадание десять долларов. «Но для тебя — бесплатно!» — твердила она Грегору. Грегор не соглашался — он догадывался, что если согласится, миссис Кормаци замучает его бессмысленными вопросами. Вопросами, ответы на которые он не знал.
Вопросами об отце.
Он буркнул что-то про прачечную и стал собирать белье. Можно было не сомневаться, что колода у нее всегда с собой, наготове.
В прачечной Грегор принялся сортировать белье. Белое, темное, цветное… А что, интересно, делать с трусиками Босоножки в черно-белую полоску? Наконец, приняв решение, он бросил их в кучку темного белья, хоть и не был уверен, что поступил правильно.
По правде сказать, вся их одежда была какого-то неопределенного цвета — и не оттого, что ее стирали, не отделив белое от цветного, а от ветхости. Шортами Грегору служили обычные брюки с отрезанными по колено штанинами, а футболок было раз два и обчелся, и те прошлогодние. Но какая разница, если все лето ему придется торчать в четырех стенах?
— Мятик! — огорчилась Босоножка. — Мятик!
Грегор сунул руку между сушилками и выудил старый теннисный мяч, укатившийся от Босоножки. Стряхнув с мяча пыль, кинул его сестренке. И Босоножка побежала за ним, словно маленький щенок.
«Какая же она грязнуля! — снисходительно улыбнулся Грегор. — Чумазая, пыльная, грязь к ней как будто липнет».
На лице и платьице Босоножки красовались остатки обеда, яичного салата и шоколадного пудинга, а ручки она себе разрисовала фиолетовым фломастером, и Грегор не представлял, чем его теперь оттирать.
Босоножка вернулась к нему с мячиком, волосы у нее были теперь почему-то все в пуху, а лицо светилось от радости.
— Чему ты так радуешься, Босоножка? — спросил Грегор.
— Мятик! — и сестренка боднула его головой в колени.
Грегор кинул мячик в проход между стиральными машинами и сушилками, а Босоножка, забавно топая, побежала за ним.
Играя с сестренкой, Грегор все пытался вспомнить, когда он-то в последний раз радовался, как сейчас радовалась Босоножка. За последние два года набралось совсем немного. Когда школьный оркестр пригласили выступить в Карнеги-холле. Это было здорово. Он даже исполнил короткое соло на саксофоне. Вообще, когда звучит музыка, мир вокруг меняется. Грегору порой казалось, что черные значки на партитуре уносят его в какой-то совсем другой мир…
Участвовать в соревнованиях по бегу тоже было классно. Когда мчишься вперед, что есть силы ускоряясь, все твои горестные мысли буквально вылетают из головы.
Но если быть честным, по-настоящему счастливым Грегор не чувствовал себя уже давно. «А точнее — два года, семь месяцев и тринадцать дней», — подумал он. Он не вел подсчет — точная цифра сама всплыла перед глазами. Словно какой-то внутренний калькулятор постоянно подсчитывал, сколько времени прошло с момента исчезновения отца.
Босоножка-то может чувствовать себя счастливой. Она еще не родилась, когда это произошло. Лиззи было всего четыре года. А ему, Грегору, восемь, и он все прекрасно помнил: панику, звонки в полицию и то, что там никого не впечатлил факт исчезновения среди бела дня отца семейства. В полиции были уверены, что отец просто сбежал от них. И даже предполагали, что здесь замешана другая женщина.
Но это не могло быть правдой.
Грегор хорошо помнил, как отец любил маму, любил его и Лиззи, как ждал появления на свет Босоножки.
Разве мог отец взять и исчезнуть, никому не сказав ни слова?
Грегор не хотел верить, что тот просто предал их и никогда уже не возвратится.
«Разве что, — шепотом сказал он себе, — разве что… если его уже нет на свете».
И ему стало нестерпимо больно.
Нет, это неправда! Это не может быть правдой. Отец вернется, потому что… потому что ЧТО? Потому что он, Грегор, так сильно этого хочет?
«Нет, — подумал Грегор, — потому что я это чувствую. Я знаю: он вернется».
Стиральная машина остановилась, и Грегор принялся перекладывать белье в сушилку.
«Но когда вернется, он должен будет все объяснить. Все-все! — и Грегор в сердцах хлопнул дверцей. — У него должна быть очень веская причина! Ну, положим, ударился головой и забыл, кто он. Или похитили инопланетяне».
Инопланетяне часто похищают людей. Про это по телевизору показывают. Может, с папой так и случилось?
Грегор не раз прокручивал в голове всевозможные варианты, но ни с кем из домашних эту тему не обсуждал. Почему-то дома все пребывали в молчаливом убеждении, что отец вернется. А соседи думали, что он просто сбежал. Но взрослые вслух об этом не говорили, а уж тем более дети — ведь многие сами жили только с одним из родителей. Зато чужие порой спрашивали, где отец, и первое время Грегор пытался им что-то объяснить, но уже через год стал сообщать интересующимся, что родители развелись и отец уехал в Калифорнию. Да, это была ложь, но люди в нее охотно верили, а истина никого, похоже, не интересовала, какой бы она ни была.
«А когда он вернется, мы…» — Грегор произнес это очень тихо и замолчал на полуслове. Он чуть не нарушил правило. Он не должен думать о том, как все будет, когда папа вернется. А поскольку тот мог вернуться в любой момент, Грегор, по сути, запрещал себе думать о будущем. Он боялся, что если станет мечтать о чем-то конкретном — к примеру о том, что папа вернется к Рождеству или что папа возьмется готовить его к соревнованиям по бегу, — этого никогда не случится. И потом, чем слаще было мечтать о будущем — тем труднее возвращаться в настоящее. Вот откуда взялось это правило. Грегор жил только настоящим, мысли о будущем он от себя гнал. Конечно, Грегор понимал, что его система далеко не безупречна, но не мог придумать ничего получше, и так он проживал каждый свой новый день.
Грегор вдруг понял, что не слышит возни и беготни Босоножки. Он оглянулся по сторонам и с тревогой обнаружил, что и не видит ее. И тут же в глаза ему бросилась стоптанная розовая туфелька, валяющаяся возле последней в ряду сушилки.
— Босоножка, ну-ка вылезай! — крикнул Грегор.
Надо быть внимательнее — здесь электричество, а ей вечно все нужно потрогать.
Поспешая к туфельке, Грегор услышал металлический скрежет и смех сестренки.
«Ну вот, она уже что-то у сушилки отвинтила!» — ужаснулся Грегор и ускорил шаг.
Добежав до противоположной стены, он увидел странную картину. Металлическая решетка вентиляционной трубы была открыта и болталась на двух ржавых петлях. Босоножка же с любопытством заглядывала в открывшуюся пустоту. С того места, где стоял, Грегор мог видеть лишь черное зияние. Потом оттуда вдруг протянулся какой-то шлейф… Пара? Дыма? Тумана? Непонятно. Вырвавшись из отверстия, туман клубился вокруг Босоножки, словно затягивая ее в трубу. Она же с любопытством протянула к нему ручки и послушно наклонилась вперед.
— Стой! — заорал Грегор и бросился к сестре, но маленькую фигурку уже втянуло в зияющее чернотой отверстие.
Не раздумывая ни секунды, Грегор тоже нырнул туда головой вперед. И металлическая решетка со скрежетом захлопнулась у него за спиной. Еще не успев осознать, что произошло, он уже падал куда-то, падал все ниже и ниже, в черную пустоту.

ГЛАВА 2

Кувыркаясь в воздухе, Грегор попытался сгруппироваться, чтобы при приземлении не упасть на Босоножку. Но до приземления, похоже, было далеко, и он все летел куда-то вниз. Странно, ведь прачечная в подвале. Куда же они провалились?
Клубы пара — или дыма — становились все плотнее и излучали слабый свет. Грегор мог видеть лишь на расстоянии вытянутой руки. Он тщетно пытался нашарить хоть какую-то опору, но руки по-прежнему натыкались на пустоту. Движение вниз было таким стремительным, что его футболка надулась пузырем.
— Босоножка! — отчаянно звал Грегор, и собственный крик эхом отражался от невидимых стен. «Но должен ведь быть у этого конец!» — подумал он и снова крикнул: — Босоножка!
Откуда-то снизу раздался звонкий смех:
— Ге-го, иди сюдя-я-я-я!
«Небось, решила, что катится вниз с высокой горки или что-то вроде того, — догадался Грегор. — Хорошо хоть не испугалась».
Зато он испугался за двоих. Какой бы ни была дыра, в которую они падали, должно же быть у нее дно. И их полет в пустоте должен когда-то закончиться.
Но время шло, а они все падали. Грегор не мог определить, сколько прошло времени, но длилось это уж слишком долго. И ему хотелось, чтобы поскорее наступил этому конец — и они упали куда-нибудь, хоть в воду, хоть на камни — или на песок.

Все происходило как в кошмаре, который время от времени его посещал. Ему снилось, что он стоял на крыше своей школы, на самом ее верху — там, где меньше всего хотел бы находиться. А потом шел по краю, жесть под его ногами вдруг становилась мягкой и податливой, и он летел вниз. Он четко ощущал, что падает, и ужасался, думая о стремительно приближавшейся земле. Но за мгновение до того как упасть, просыпался в собственной постели, весь в поту и с бешено колотящимся сердцем.
«Это сон! Ну конечно — я сплю! Я заснул в прачечной, и это просто дурацкий сон! — осенило Грегора. — И что еще это может быть, как не сон?»
Эта мысль его немного успокоила, и Грегор решил сориентироваться во времени. Часов у него не было, но ведь считать секунды совсем не сложно.
«Одна Миссисипи… две Миссисипи… три Миссисипи…»
Дойдя до семидесяти Миссисипи, он сбился, и его вновь охватила паника. Ведь даже сны когда-нибудь кончаются!
Тут он обратил внимание, что туман начал редеть. Грегор даже стал различать гладкие стены, закругляющиеся кверху и книзу, и понял, что они падают внутри большой полой трубы. Снизу словно подул ветер, последние клочья тумана развеялись, и скорость полета стала снижаться — а одежда обратно прилипла к телу.
Где-то внизу он услышал глухой звук падения и сразу вслед за этим легкий топоток. А через мгновение и его собственные ноги наконец обрели твердую почву. Он пытался справиться со страхом, который сковал его, не давая пошевелиться. Вокруг была кромешная темнота. Но вскоре глаза начали привыкать, и Грегор различил слабый свет, идущий откуда-то слева.
Сзади раздался радостный вопль:
— Зук! Басой зук!
Грегор поспешил на свет. Он стал протискиваться в узкую щель между двумя гладкими каменными глыбами, но потерял равновесие и упал на четвереньки.
Подняв голову, он увидел перед собой таракана, такого огромного, каких в жизни не встречал.
Да, в их доме водились насекомые, что уж тут поделать. Миссис Кормаци рассказывала, что однажды в ванной видела мокрицу размером с ладонь, — и никто особо не удивился.
Но насекомое, стоявшее теперь перед Грегором, было ростом с него самого. Мало того, оно словно бы сидело на задних лапках — довольно странная поза для насекомого…
— Басой зук! — снова крикнула Босоножка, и Грегор наконец закрыл рот. Он уже встал во весь рост, но таракан от этого не стал казаться меньше. В передних лапках он держал что-то вроде факела.
Босоножка запрыгнула к Грегору на руки и уткнулась ему в шею:
— Ба-а-а-асой зук! — прошептала она.
— Да, я вижу, Босоножка. Большой жук, — тихо ответил Грегор, обнимая ее, словно пытаясь защитить. — Очень… очень… большой… жук.
Он судорожно пытался вспомнить, что едят тараканы. Отбросы, упавшую еду… Людей? Нет, вряд ли они едят людей. По крайней мере те, что живут у них в доме. Может, они и хотели бы есть людей, но для этого им надо сначала сильно подрасти.
В любом случае сейчас лучше об этом не думать.
Стараясь не терять самообладания, Грегор потихоньку отступал обратно, к щели, через которую только что протиснулся.
— Окей, мистер Таракан, а теперь нам пора, простите, что мы вас протараКАнили… то есть протаранили, ой, я имею в виду напугали…
— Пахнет так чудесно что, пахнет что? — раздался похожий на шелест звук, и Грегор не сразу сообразил, что этот звук издает таракан.
Грегор был так ошарашен, что ничего, совсем ничего не понял.
— Э… простите? — промямлил он.
— Пахнет так чудесно что, пахнет что? — снова прошелестел таракан, и в его тоне не было угрозы. Скорее — любопытство и, возможно, легкое возбуждение. — Это маленький человек, это?
«Так, ладно. Все в порядке. Ты разговариваешь с гигантским тараканом, — подумал Грегор. — Просто будь любезен, отвечай вежливо. Он хочет знать, что так чудесно пахнет, — так скажи ему».
Грегор сделал глубокий-преглубокий вдох — и наконец все понял.
— Я пукнуя! — сказала Босоножка, словно в подтверждение его мыслей. — Ге-го, я пукнуя.
Таракан, похоже, обрадовался:
— А-а-ах-х-х. Ближе подойти можно нам, ближе подойти? — спросил он, деликатно вытягивая вперед одну из своих многочисленных лапок.
— Нам?!
Грегор оглянулся по сторонам и обнаружил, что вокруг есть и другие насекомые. Глыбы, через которые он протискивался и которые принимал, за камни, оказались хитиновым покрытием чудовищно огромных тараканов. Они кружили вокруг Босоножки в невероятном возбуждении, шевеля своими усиками-антеннами и трепеща от восторга.
Босоножка, которая любила внимание к собственной персоне, сразу поняла, что стала объектом восхищения. Она потянулась своей пухлой ручонкой к гигантским насекомым:
— Я пукнуя, — сообщила она царственно, и они в ответ подобострастно зашелестели.
— Это принцесса, Наземный, есть она, принцесса есть? Это королева есть она, королева есть? — спросил стоявший впереди таракан, почтительно склонив голову.
— Босоножка? Королева?! — воскликнул Грегор и засмеялся.
Тараканов его смех, кажется, смутил и даже напугал, и они резко отпрянули, а один из них прошелестел:
— Смеяться зачем, Наземный, смеяться зачем?
И Грегор понял, что таракан расстроен, даже, можно сказать, шокирован его смехом.
— Дело в том… видите ли, она не принцесса… Мы бедны… А она еще и грязнуля… И… А почему вы называете меня Наземным? — Он и сам удивился, что ответил так невразумительно.
— Ты не Наземный разве, не Наземный? Ты не Подземный, — произнес таракан с факелом в передней лапке. — Ты похож, похож, но ты не так пахнуть.
Стоявший впереди таракан, казалось, вдруг чем-то обеспокоился.
— Крысы плохо, — повернулся он к своим товарищам. — Оставляем наземных, оставляем?
Тараканы сбились в кучку и стали совещаться. До Грегора долетали обрывки фраз, но смысл был ему непонятен. Они же так увлеклись, что ничего вокруг не замечали, и он стал оглядываться в поисках путей для отступления.
В неверном свете факелов Грегор обнаружил, что они находятся в длинном тоннеле.
«Лучше двинуть назад, — подумал Грегор. — Иначе вообще заблудимся».
Но обратно наверх, по этой невероятно длинной трубе, ему ни за что было не взобраться, тем более с Босоножкой на руках.
Наконец тараканы пришли к общему решению.
— Ты идти, Наземный. Ты идти к людям.
— К людям?! — вскричал Грегор, чувствуя невыразимое облегчение. — Здесь есть люди?!
— Залезать ты, залезать? Бежать сам, бежать? — спросил таракан, и Грегор догадался, что он предлагает взобраться ему на спину. Таракан не выглядел таким уж мощным, но Грегор вспомнил, что некоторые насекомые, например муравьи, могут переносить предметы, значительно тяжелее их самих. Грегор попытался вообразить, каково это — сидеть на спине у таракана, и тут же отогнал от себя эту мысль.
— Я лучше сам пойду — то есть побегу, — сказал Грегор.
— Ехать принцесса, ехать она? — с надеждой спросил таракан, услужливо поведя усиками и опустившись на брюшко. Грегор хотел было возразить, но девочка быстро вскарабкалась на спину таракана-гиганта, словно только этого и ждала. Иначе и быть не могло — ведь ей так нравилось сидеть на огромной металлической черепахе в Центральном парке.
— Ладно, только она будет держать меня за руку, — сказал Грегор, и Босоножка тут же уцепилась за его палец.
Таракан резко сорвался с места, и Грегор вприпрыжку побежал за ним.
Он знал, что тараканы очень проворны, — он не раз видел, как их пыталась прихлопнуть мама. А у этих еще и ножки были невероятных размеров. К счастью, пол в туннеле оказался довольно гладким, а Грегор в школе не просто бегал, но участвовал в соревнованиях. Вскоре он приноровился к движениям тараканьих ножек и вошел в удобный ритм.
Туннель оказался извилистым и разветвленным. Тараканы то сворачивали в боковые проходы, то возвращались назад, не сбавляя скорости, и вскоре Грегор перестал, понимать, откуда и куда они движутся, так как траектория движения напоминала причудливые каракули, какими любила разрисовывать чистые листы Босоножка. Грегор оставил всякие попытки запомнить дорогу и сосредоточился на том, чтобы не отстать от насекомых. «Вот это да! — думал он. — Классно же они бегают!»
Грегор уже запыхался, а тараканы не проявляли ни малейших признаков усталости.
К тому же он понятия не имел о том, далеко ли до цели. Может, еще километров сто, а то и больше. Кто знает, сколько могут пробежать эти насекомые?
И когда Грегор готов был уже взмолиться о передышке, он вдруг услышал знакомые звуки. Вначале он решил, что показалось, но чем дольше прислушивался, тем точнее знал, что не ошибся. Это был рев толпы, и, судя по всему, толпы огромной. Но откуда здесь, в тоннеле, может взяться толпа людей?!
Дорога резко пошла под уклон, и Грегору пришлось притормозить, чтобы не налететь на бегущего впереди таракана. Что-то нежное и воздушное коснулось его лица и рук. Ткань? Перья? Он раздвинул непонятную материю — и его ослепил яркий свет. Он инстинктивно зажмурился, но почти сразу приоткрыл глаза, привыкая к свету.
По толпе пронесся вздох изумления.
Грегор не ошибся. Теперь, когда воцарилась мертвая тишина, Грегор явственно ощущал, что на него устремлено множество людских глаз.
Его глаза довольно быстро привыкли к свету, который был не таким уж ярким, — это был скорее сумеречный свет, просто Грегор слишком долго пробыл в полной темноте.
У себя под ногами он увидел землю, поросшую темно-зеленым мхом. Мох выглядел слегка шероховатым, и он ровно покрывал землю, словно асфальт мостовую. Грегор тут же почувствовал, как мох пружинит под ногами.
«Да это же поле! — догадался он. — Поле для какой-то игры. Вот откуда толпа. Я на стадионе».
Очертания того, что его окружало, становились все отчетливее. Вокруг поля шла гладкая стена высотой с трехэтажный дом, а ниже стены располагались трибуны, битком забитые людьми. Грегор поднял глаза в поисках купола, но вместо него увидел… участников игры.
Над ареной парили огромные летучие мыши. Он не смог их сосчитать, но их было явно более десяти, разной масти, от палевой до черной. Грегор прикинул, что размах крыльев самой маленькой мышки составлял метров пять. Похоже, зрители наблюдали именно за ними, ведь поле, на котором они с Босоножкой стояли, было совершенно пустым.
«Может, тут как в Древнем Риме, людей бросают на растерзание диким зверям? Может, для этого нас тараканы сюда и притащили?» — встревожился Грегор.
Одна из летучих мышей вдруг что-то уронила. Предмет ударился о землю посреди поля и тут же подскочил вверх — метров на пятнадцать.
«О, да это же…»
— Мятик! — обрадовалась Босоножка, и не успел он ее остановить, как она сползла с таракана, храбро пробралась через бесчисленные тараканьи лапки с коготками и затопала по мху своими пухлыми маленькими ножками в розовых туфельках — он успел надеть на нее ту, что она потеряла возле сушилки.
— Большой честь, принцесса! — восторженно прошелестел ей вслед таракан, который ее сюда домчал, а Грегор бросился за сестрой.
Она легко миновала стоявших вокруг насекомых, но для него они почему-то стали непреодолимой преградой. То ли тараканы нарочно его не пускали, то ли настолько были потрясены красотой Босоножки, что буквально окаменели и застыли на месте, не обращая внимания на его попытки протиснуться к сестренке.
Мяч ударился о землю еще раз и снова взлетел в воздух. Босоножка топотала за ним, подняв ручки над головой в надежде его поймать.
Когда Грегор наконец прорвался сквозь заслон из тараканов и побежал к сестре, перед ним мелькнула какая-то тень. Подняв глаза, он с ужасом увидел огромную золотистую летучую мышь, которая пикировала прямо на Босоножку.
— Босоножка! — завопил Грегор, чувствуя, как от страха у него свело живот.
Она обернулась, тоже увидела летучую мышь, и лицо ее просияло — словно при виде огней на рождественской елке.
— Летутяя мишка! — взвизгнула она, протягивая руку к несущемуся на нее монстру.
«Блин! — ругнулся про себя Грегор. — Она что, совсем ничего не боится?!»
Летучая мышь плавно опустилась рядом с Босоножкой, дав девочке коснуться пальчиками своей мягкой переливающейся шкурки, а потом снова взмыла в воздух. Она проделала в воздухе кульбит, а когда в конце дуги практически легла на спину, Грегор вдруг заметил, что кто-то сидит на ней верхом, держась ногами за шею.
Это была девочка.
Когда мышь приземлилась, наездница перекинула ногу через ее спину и спешилась. Едва коснувшись земли и бросив на Грегора победоносный взгляд, она сделала великолепное двойное сальто назад и мягко, по-кошачьи, приземлилась перед Босоножкой. Одну руку она победно вскинула вверх, а второй легко поймала вновь подпрыгнувший мяч. Грегор не понял, как это у нее получилось: благодаря необыкновенной ловкости или невероятному везению.
Но пристальнее взглянув на девочку, по надменному выражению ее лица он понял, что везение здесь ни при чем.

ГЛАВА 3

Девочка опустила руки, и Грегор смог ее разглядеть.
Вид у нее был весьма необычный. Ее кожа, такая тонкая и бледная, издали казалась прозрачной. Грегору даже пришла на ум глава из детской энциклопедии, где говорилось о строении человека. Переверни страницу — и узнаешь все о скелете. А еще через страницу — все о пищеварительной системе. Девочка подошла бы как иллюстрация к теме «Система кровообращения».
Вначале он решил, что волосы у девочки седые, как у бабушки, но вскоре понял, что ошибся: они были серебристыми, с металлическим отливом, и собраны сзади в диковинную косу, заправленную за пояс. Вокруг головы — тонкая золотая лента. Лента как лента, немного похожа на бандану, но Грегор почему-то сразу понял, что это корона.
Не хотелось бы, чтобы девочка действительно оказалась важной особой.
По тому, как прямо она держит спину, по улыбке, затаившейся в левом уголке ее рта, по взгляду, которым она его окинула, — сверху вниз, хотя он был на полголовы выше ростом, — было понятно, что она знает себе цену. Мама обычно так и говорила о некоторых знакомых девочках: «Она знает себе цену!» — и при этом качала головой, но Грегор видел, что она это одобряет.
Некоторые знают себе цену, а некоторые — просто воображают.
Грегор не сомневался, что последний трюк девочка проделала специально для него. Одно сальто чего стоило. Она, кажется, попыталась напугать его — но он вовсе не испугался. Грегор посмотрел девочке прямо в глаза и обнаружил, что глаза у нее ярко-фиолетового цвета.
Никогда он такого не видел!
Неизвестно, сколько бы они еще так стояли, уставившись друг на друга, но тут вмешалась Босоножка. Она подошла к девочке и толкнула ее. Та даже отступила на шаг и недовольно посмотрела на Босоножку.
Босоножка же приветливо улыбнулась и вытянула пухлую ручку:
— Мятик! — с надеждой произнесла она.
Девочка опустилась на одно колено и протянула мяч Босоножке, продолжая крепко сжимать его в руке:
— Он твой, если сможешь его отнять, — сказала она голосом, таким же холодным, чистым и пустым, как ее глаза.
Босоножка попыталась взять мяч, но девочка не разжала пальцев.
Растерявшись, Босоножка попыталась отогнуть девочкины пальцы:
— Мятик!
Девочка, которая так и сидела на корточках, покачала головой:
— Нет. Ты его получишь только если окажешься либо сильнее, либо умнее меня.
Босоножка вскинула голову, подумала немного и вдруг ткнула правой ручонкой прямо ей в глаз:
— Фиетовый! — заявила она.
Девочка отпрянула и выронила мяч, а Босоножка тут же схватила его и прижала к груди.
Грегор не удержался:
— Кажется, она оказалась умнее, — заметил он.
Это было не слишком вежливо с его стороны, но ему не понравилось, как девочка обращалась с его сестрой.
Та прищурилась:
— Она — да. Но не ты. Иначе ты не стал бы так говорить с королевой.
Значит, он не ошибся: перед ним царственная особа. Ну вот, сейчас она прикажет отрубить ему голову или что-нибудь в этом роде.
Грегор знал: не должен он ей показывать, что испугался. Он пожал плечами:
— Ну, если бы я знал, что ты королева, я, может, сказал бы что-нибудь… более прикольное.
— Прикольное? — Она вздернула брови.
— Ну, что-нибудь получше, — поправился Грегор.
Девочка решила принять эти слова в качестве извинения.
— Я прощаю тебя, потому что ты не знал. Как тебя зовут, Наземный?
— Меня зовут Грегор. А это Босоножка, — указал он на сестру. — Вообще-то ее настоящее имя Маргарет, но мы ее так прозвали, потому что она вечно напяливает на себя чужую обувь и потом в ней шкандыбает, теряя на ходу, а еще потому, что папа любит песенку про девушку, которую звали Босоножкой. — Дурацкое объяснение. И зачем он ей это рассказал? — А тебя как зовут?
— Я королева Люкса, — ответила девочка.
— Люк-са? — Грегор задумчиво произнес ее имя по складам, словно вслушиваясь в незнакомую мелодию.
— А что сказала эта малышка? Фиетовый. Что это? — спросила девочка.
— Это значит «фиолетовый». Ее любимый цвет. Твои глаза… она раньше никогда не видела фиолетовых глаз, — объяснил Грегор.
Босоножка, словно в подтверждение того, о чем говорил Грегор, подошла поближе, растопырив пальчики, перепачканные фиолетовым фломастером.
— Фиетовый!
— А я никогда раньше не видела людей с карими глазами. И с такой кожей, — сказала Люкса, не отрывая взгляда от Босоножки, — как вот здесь. — И она взяла запястье Босоножки и погладила шелковистую, загорелую кожицу. — Для такого, должно быть, нужно много света!
Босоножка захихикала — она очень боялась щекотки. Тогда Люкса нарочно коснулась ее подбородка, и малышка начала смеяться громче. На какое-то мгновение с Люксы слетела спесь — и Грегор вдруг обнаружил, что она не такая уж противная. Но девочка уже снова выпрямилась, приняв надменный вид.
— Что ж, Грегор Наземный, тебе и ребенку нужно помыться.
Грегор, конечно, знал, что сильно вспотел, пока летел по трубе, а потом бежал по туннелю, но не дело девчонки, будь она даже королевой, ему указывать.
— А может, мы просто пойдем?
— Пойдете? Куда же? — Люкса выглядела по-настоящему удивленной.
— Домой.
— С таким-то запахом? — Люкса качнула головой: — Вы трижды погибнете еще до того, как доберетесь до Водного Пути — даже если ты сможешь найти дорогу. — И видя, что он не понимает, о чем речь, добавила: — Вы пахнете Наземьем. Это небезопасно для вас. И для нас.
— Понятно, — сказал Грегор, хотя ему было совсем не понятно. — Я думал, нам просто достаточно подняться наверх — и мы дома.
— Это совсем не просто. Но пусть тебе лучше Викус объяснит, — сказала Люкса. — Вам сегодня здорово повезло, что вас так быстро нашли.
— А откуда ты знаешь, что нас нашли быстро? — удивился Грегор.
— Наш дозор заметил вас сразу, едва вы приземлились. Но поскольку первыми до вас добрались ползучие, мы позволили им доставить вас, — сказала она.
— А, понимаю, — произнес Грегор. Интересно, где прятался этот дозор? Во мраке туннеля? Или, может, в клубах тумана? Ведь на всем пути Грегору не встретилась ни единая живая душа, одни тараканы.
— Эти как раз собирались к нам, — сказала Люкса, махнув рукой в сторону тараканов. — Иначе они с вами и возиться бы не стали. Видишь, у них факелы?
— И что? — спросил Грегор.
— Ползучим свет не нужен. Тараканы берут факелы лишь для того, чтобы показать нам, что идут с миром. Иначе почему, как ты думаешь, вы так легко сюда попали? — Не дожидаясь ответа, она повернулась к тараканам, терпеливо поджидавшим в сторонке. — Ползучие, что вы хотите за Наземных?
Один из тараканов выступил вперед:
— Дать нам пять корзин с зерном, дать нам? — прошелестел он.
— Мы дадим три корзины, — сказала Люкса.
— Крысы давать много рыбы, — сказал таракан, поглаживая передними лапками усики.
— Ну так ведите их к крысам. Если надеетесь, что это добавит вам времени, — ответила Люкса.
Грегор не особенно понимал, о чем речь, но догадывался, что за них с Босоножкой идет торг, и ему было неприятно.
Главный таракан тем временем продолжал:
— Дать нам четыре корзины, дать нам?
— Мы дадим вам четыре корзины. И еще одну — в благодарность, — раздался сзади чей-то голос.
Грегор обернулся и увидел бледного бородатого мужчину, который стоял почти за его спиной. Его коротко стриженные волосы тоже серебрились, но это была настоящая седина, без металлического оттенка.
Люкса недовольно глянула на старика, но спорить не стала.
Таракан, помогая себе всеми лапками, старательно складывал четыре плюс один.
— Дать нам пять корзин, дать нам? — спросил он, словно впервые слышал это предложение и не мог поверить своим ушам (если, конечно, у тараканов есть уши).
— Мы дадим вам пять корзин, — ответила Люкса довольно сухо и отвесила таракану легкий поклон. Тот поклонился в ответ и вместе с остальными тараканами тут же куда-то исчез.
— Если так пойдет, Викус, вскоре нам совсем нечего будет им давать, — укоризненно сказала девочка, обращаясь к бородатому, который не отрываясь смотрел на Грегора и Босоножку.
— Одна лишняя корзина — не так уж и много, если он тот, кого мы ждем! — ответил бородатый. Его фиолетовые глаза в упор изучали Грегора. — Скажи мне, Наземный, ты случайно не… — Он замолчал, словно подбирая слова, потом продолжил; — Случайно не из Нью-Йорка?

ГЛАВА 4

Грегору словно плеснули в лицо холодной водой — он вдруг осознал, что произошло.
До сих пор, с того момента как они попали в бездонную дыру, все вокруг менялось с невероятной скоростью, и он не успевал ни в чем разобраться. Но сейчас, в этот самый момент, слово «Нью-Йорк» произвело эффект разорвавшейся бомбы.
Да! Он мальчик из Нью-Йорка, который всего-навсего отправился в прачечную стирать белье, а теперь ему пора подняться наверх, в свою квартиру, раньше мамы. Мама!!!
— Мне срочно нужно домой! — пробормотал Грегор.
Мама работала в приемной у зубного врача. Обычно она заканчивала ровно в пять и в половине шестого была уже дома. Она с ума сойдет, когда, вернувшись, обнаружит, что их с Босоножкой нигде нет. Тем более теперь, после того что случилось с папой!
Грегор попытался сообразить, сколько же времени прошло с того момента, как он раскладывал на кучки белье. «Падали мы, положим, минут пять, потом бежали с тараканами минут двадцать или около того, и здесь мы уже минут десять», — подсчитывал он. Итого тридцать пять минут.
— Ну вот, белье наверняка высохло! — сказал он вслух. — Если мы вернемся прямо сейчас, ничего страшного не произойдет.
Пока их никто не хватится, можно как ни в чем не бывало подняться домой.
— Нет, правда, нам надо идти — прямо сейчас, — обратился он к Викусу.
Старик по-прежнему внимательно смотрел на него.
— Упасть сюда просто, а вот чтобы подняться обратно наверх, дорого придется заплатить.
— Это как? — В горле у Грегора пересохло.
— А так, домой ты уже не вернешься, — холодно сказала Люкса. — Вам придется остаться с нами, в Подземье.
— Ох… да нет… спасибо, но это невозможно! — выдохнул Грегор. — Ну, то есть… я имею в виду, спасибо, вы классные, и все такое — но у меня есть кое-какие дела там, наверху! Приятно было познакомиться. Босоножка, пошли!
Грегор подхватил сестру и направился к сводчатому выходу, в котором исчезли тараканы. Краем глаза он видел, как Люкса подняла руку. Вначале Грегор подумал, что она хочет помахать на прощанье, но вот только с чего бы? Чтобы Люкса махала им вслед!
— Это не прощальный жест — это сигнал! — шепнул он Босоножке и бросился к выходу.
Он бы успел добежать, не будь с ним Босоножки, но разве можно мчаться стремглав с ребенком на руках? Ему оставалось совсем немного, когда одна из летучих мышей спикировала на него, опрокинув навзничь. Босоножка упала прямо на Грегора и совсем не ушиблась. Она тут же уселась ему на живот, чтобы посмотреть, что будет дальше.
Теперь все летучие мыши со стадиона пикировали прямо на них. Они взяли Грегора с Босоножкой в кольцо, преграждая им путь крыльями. На каждой из мышей сидел всадник — такой же бледный, как Люкса, и с такими же серебристыми волосами. Несмотря на скорость и беспорядочность движения, ни один из них, казалось, не испытывал страха высоты. Большинство даже не держались за своих мышей. А один мальчишка с самодовольным видом просто лежал на своей блестящей черной мыши, в вызывающе расслабленной позе.
Наездники не сводили с пленников глаз. На их лицах Грегор видел целую гамму чувств — от веселого любопытства до откровенной враждебности.
Босоножка же подпрыгивала у него на животе и хлопала в ладоши:
— Мишки! Мишки! Мишки!
«Что ж, — подумал Грегор, — хоть одному из нас это в радость».
Босоножке нравились летучие мыши. В зоопарке, будь ее воля, она могла бы стоять перед стеклянным вольером часами, глядя, как в тесном темном пространстве летают сотни мышей, никогда не сталкиваясь друг с другом. Летучие мыши обладают свойством, которое называется эхолокацией. Они постоянно издают какие-то звуки, звуки отражаются от всего твердого, и благодаря этому эху мыши понимают, где находятся. Так было написано на табличке у павильона с мышами, которую он прочел, покуда дожидался, когда Босоножке надоест на них смотреть. И теперь в том, что касалось мышей, он чувствовал себя экспертом.
— Мишки! Мишки! — радовалась Босоножка, прыгая у него на животе, как на батуте. Почувствовав, что его сейчас стошнит, Грегор приподнялся на локте и спустил сестру на землю. Вот уж чего ему хотелось меньше всего — так это чтобы его вырвало на глазах у всей этой публики.
Он поднялся. Босоножка обняла его колено и прижалась к нему. Кольцо летучих мышей сжималось все сильнее.
— Ну, в чем дело? Я уже никуда не иду! — раздраженно крикнул Грегор.
И услышал, как несколько наездников рассмеялись.
Видимо, Люкса подала еще какой-то сигнал, потому что мыши одна за другой взмыли вверх и начали носиться над ареной, выписывая какие-то замысловатые фигуры. Грегор обратил внимание, что Люкса и Викус остались там же, где стояли, когда он от них убежал. Он бросил взгляд в сторону выхода, уже понимая, что сейчас у него ничего не выйдет. Пока не выйдет. Но эти наездники слишком самонадеянны — как бы им не просчитаться…
Грегор внезапно рванул с места и сделал три шага в сторону выхода, а потом круто повернулся, глянул на Люксу и, схватив за руку Босоножку, так же быстро двинулся обратно. От неожиданности летучие мыши, нарушив строй, заметались в воздухе и ринулись вниз, туда, где только что были пленники. Они вмиг превратились в беспорядочную стаю, хотя все же не сталкивались друг с другом, и довольный Грегор отметил, что некоторым наездникам пришлось позабыть о расслабленных позах и поднапрячься, чтобы не упасть.
С момента, когда на арене появились Грегор с сестрой, публика вела себя на удивление тихо, и теперь она разразилась одобрительным смехом. Грегор почувствовал себя отомщенным. По крайней мере, не он один теперь похож здесь на идиота.
— Мы их перехитрили, — шепнул он Босоножке.
Взгляд Люксы был ледяным, зато Викус не мог удержаться от улыбки.
Подойдя к Люксе, Грегор спросил:
— Так что ты там говорила насчет ванны?
— Вы должны проследовать во дворец. Сейчас же, — не скрывая раздражения, произнесла Люкса.
Она махнула рукой, и ее золотистая летучая мышь с готовностью изогнулась у нее за спиной. Легко, словно внутри у нее была пружинка, Люкса подпрыгнула в воздухе, вытянув прямые ноги вперед и дотронувшись до носков руками. Она проделала это с такой ловкостью и быстротой, что Грегору это напомнило выступление девочек из группы поддержки. Летучая мышь поднырнула под нее, и Люкса ее оседлала. Мышь тут же поднялась в воздух, пролетела буквально перед самым носом Грегора, а затем взмыла вверх и пропала из вида.
— Перед кем ты тут развоображалась? — крикнул Грегор ей вслед, хотя она уже не могла его слышать.
Но сердился он в первую очередь на себя, потому что ему нравилась эта девчонка.
Она его не услышала, зато Викус — услышал, и его улыбка стала шире.
Грегор огрызнулся на старика:
— В чем дело?!
— Так ты отправишься во дворец, Наземный? — вежливо спросил тот.
— В качестве кого? Вашего пленника? — Грегор нарочно говорил с ним резко, почти грубо.
— Надеюсь, в качестве нашего гостя, — отвечал Викус. — Хотя, не сомневаюсь, что Люкса уже распорядилась приготовить для тебя темницу.
В его фиалковых глазах светилось дружелюбное лукавство, и Грегор вдруг почувствовал невольное расположение к старику. Возможно потому, что и Викус был к нему расположен.
Грегор подавил улыбку и с деланным безразличием сказал:
— Тогда показывайте дорогу.
Викус кивнул и указал на дальний конец стадиона. Грегор двинулся за ним, ведя за руку Босоножку.
Трибуны быстро опустели. Люди вереницей потянулись к выходам. Несколько мышей еще парили в воздухе, неторопливо совершая какие-то сложные маневры. Грегор явно появился здесь уже после окончания игры, и оставшиеся на своих местах зрители и игроки задержались просто для того, чтобы на него поглазеть.
Когда они подошли к главному выходу, Викус замедлил шаг и подождал Грегора.
— Тебе, наверное, кажется, будто все это происходит во сне, да, Наземный?
— Скорее — в кошмарном сне, — мрачно уточнил Грегор.
Викус усмехнулся:
— Все эти наши мыши и ползучие… или как вы их называете? Таракони?
— Тараканы.
— Ну да, тараканы, — кивнул Викус. — У вас в Наземье они крошечные, зато у нас они просто гиганты, так?
— А откуда вы знаете? Вы бывали наверху? — спросил Грегор.
Если Викус смог туда попасть — значит, и они с Босоножкой смогут.
— О нет, такие визиты так же редки, как деревья. Это нам Наземные рассказывали — те, что сюда попадали. Я знал человек шесть или семь. Одного звали Фред Кларк, другого Микки, а еще была женщина по имени Коко. А тебя как зовут, Наземный?
— Грегор. А эти люди… они все еще здесь? Эти наземные… — спросил обнадеженный Грегор.
— Увы, нет. Здесь не самое подходящее место для Наземных, — сказал Викус, и лицо его помрачнело.
Грегор резко остановился, крепко сжав руку Босоножки:
— Вы хотите сказать… вы их убили?
Старик оскорбился:
— Мы?! Чтобы мы, люди, убивали Наземных?! Я знаю, в вашем мире происходят ужасные вещи. Но мы — мы не убиваем ради спортивного интереса. — Голос Викуса звучал сурово. — Сегодня мы приняли вас у себя. Если бы мы этого не сделали — можешь не сомневаться, вы и вздохнуть бы не успели, как были бы мертвы.
— Я не хотел… не имел в виду… ну, то есть — я просто не знаю, как у вас тут все устроено, — запинаясь, сказал Грегор. Он и сам понимал, как было глупо сего стороны заподозрить в Викусе убийцу. — Так что же, нас убили бы тараканы?
— Тараканы? — удивился Викус. — Нет, это не добавило бы им времени.
Снова он говорит непонятно. Что значит «добавить времени»?
— Но больше ведь никто не знает, что мы здесь, — произнес Грегор.
Викус озабоченно взглянул на него.
— Уж поверь мне, мальчик, к этой минуте всякая тварь в Подземье знает, что вы здесь.
Грегор с трудом справился с желанием оглянуться:
— По всей видимости, в этом нет ничего хорошего, я правильно понимаю?
— Да уж, — Викус покачал головой. — В этом нет решительно ничего хорошего.
Старик повернулся к выходу со стадиона. Шестеро бледных, с фиолетовыми глазами охранников открыли гигантские каменные двери — они с трудом сдвинули створки, давая Викусу и его спутникам дорогу.
Когда Грегор с Босоножкой протиснулись в дверной проем, дверь за ними тут же с грохотом закрылась. Они оказались в узком сводчатом тоннеле, освещенном факелами. Впереди колыхалось что-то темное и дрожащее. Грегор было подумал, что это еще одна летучая мышь, но при ближайшем рассмотрении оказалось, что перед ними облачко крошечных черных мотыльков. Так вот что коснулось его лица, когда он ворвался на стадион!
Викус мягко раздвинул рукой эту завесу из насекомых:
— Эти мотыльки — отличная система предупреждения, лучшая, я полагаю. Если их потревожит незваный гость, это сразу улавливают летучие мыши. Система совершенна именно за счет своей простоты, — добавил он и исчез за летучей завесой.
Наконец из самой середины непрерывно трепещущих крылышек раздался его голос:
— Грегор Наземный, добро пожаловать в город Регалию!
Грегор бросил взгляд на Босоножку, сестренка была явно растеряна.
— Идем домой, Ге-го? — спросила она.
Он взял ее на руки и улыбнулся, надеясь, что улыбка получилась натуральной и беззаботной:
— Не сейчас, малышка. Нам сначала нужно кое-что сделать. А потом уже домой.
Грегор набрал в грудь побольше воздуха и шагнул в темное облачко.

ГЛАВА 5

Бархатные крылышки коснулись его лица, словно по нему провели мягкой кисточкой, и перед ним открылась Регалия.
— Ого! — сказал он и застыл на месте.
Грегор и сам бы не смог сказать, что ожидал увидеть. Каменные дома или, возможно, пещеры — но что-то примитивное. Но в раскинувшемся перед ним прекрасном городе не было ничего примитивного.
Они стояли на краю долины, застроенной такими великолепными зданиями, каких он еще не видел. Нью-Йорк славится своей архитектурой — элегантными особняками из коричневого камня, небоскребами, роскошными музеями. Но по сравнению с Регалией он выглядел как беспорядочное скопление кубиков необычной формы.
Все здания в Регалии были приятного дымчато-серого цвета, что придавало им некоторую загадочность. Они выглядели так, словно их не строили человеческие руки, но они сами выросли прямо из земли — и устремились ввысь. Возможно, не были такими высокими, как небоскребы Нью-Йорка, которые Грегор знал по именам, но все же они были этажей под тридцать, а сверху их украшали изящные башенки и шпили. И всюду горели сотни факелов, освещавшие город мерцающим мягким светом.
А еще резьба по камню… Грегору и раньше случалось видеть на стенах зданий изображения херувимов и химер, но в Регалии стены были сплошь покрыты резными фигурами. На всех каменных поверхностях сражались, пировали и плясали люди, тараканы, рыбы и другие существа, названий которых он не знал.
— Здесь живут только люди? Или тараканы и крысы тоже? — спросил Грегор.
— Это город людей. У других существ свои города, или лучше сказать — места обитания, — ответил Викус. — Наш народ в основном проживает здесь, и лишь некоторые селятся за пределами города — если того требует работа. А вон наш дворец, — и Викус показал на огромную круглую крепость, которая высилась на противоположной стороне долины. — Вот туда мы и направляемся.
Свет, лившийся из множества окон, придавал городу праздничный вид, и Грегор чувствовал, как у него стало легче на душе. Нью-Йорк тоже сверкает ночными огнями. Возможно, этот город окажется не таким уж чужим.
— Очень красиво, — с воодушевлением заметил он. Ему показалось, что он смог бы полюбить этот город — если бы ему так сильно не хотелось домой.
— О да, — Викус окинул Регалию горделивым взором. — Мой народ любит камень. Будь у нас достаточно времени, мы создали бы город редкостной красоты.
— Но вы ведь его уже создали, — возразил Грегор. — Мне кажется, ничего более прекрасного у нас, в Наземье, нет.
Викус выглядел польщенным.
— Ну что ж, пойдем. Из дворца открывается самый красивый вид на Регалию. Ты успеешь ею полюбоваться до ужина.
Они двинулись дальше, а Босоножка задрала голову кверху, словно что-то высматривая в вышине.
— Ты что-то потеряла, Босоножка?
— А где же луна? — спросила его сестренка.
Порой случается, что на небе не видно звезд. Но уж луна в ясные ночи непременно показывалась.
— Луна? — повторила Босоножка.
Грегор взглянул в чернильное небо и вспомнил, что неба тут, конечно, нет. Ведь они находились в какой-то гигантской подземной пещере.
— Здесь нет луны, малышка. Сегодня луны нет, — сказал он.
— Коова слизнула язычком. Ам! — сама себе пояснила Босоножка.
— Хм… Ну да, — согласился Грегор. Раз уж тараканы разговаривают, а летучие мыши играют в мяч, корова вполне могла бы проделать такой трюк. Во всяком случае здесь. И он почему-то вспомнил затрепанную книжку с детскими стишками, которая валялась возле ее кроватки.
Пока они шли до дворца, отовсюду из окон на них глазели люди. Викус кивал знакомым, иногда окликал кого-то по имени, и из окон в ответ ему приветственно махали чьи-то руки.
Босоножка тоже принялась махать рукой.
— Пивет! — кричала она. — Пивет!
Никто из взрослых ей не ответил, и только дети кое-где тоже махнули ей в ответ.
— Ваше появление для них — необычайное событие, — пояснил Викус. — Гости из Наземья редко появляются у нас.
— А как вы узнали, что я из Нью-Йорка? — спросил Грегор.
— В Наземье всего пять ходов, ведущих к нам, — ответил Викус. — Два — с Мертвых Земель — но оттуда вы не смогли бы добраться живыми. Два открываются на Водный Путь, но ваша одежда была сухой. Вы живы, вы сухие — значит, я делаю вывод, что вы попали к нам пятым путем — тем, что находится в Нью-Йорке.
— В нашей прачечной! — пробормотал Грегор. — Прямо в нашем доме! — Его вдруг поразила мысль, что обычная прачечная напрямую соединена с таким странным местом.
— М-да, ваша прачечная, — задумчиво произнес Викус. — Надо сказать, вам повезло — ваше падение совпало с благоприятными потоками…
— Потоками? Это вы про туман?
— Да… Благодаря им вы прибыли к нам целыми и невредимыми… Главное — упасть в удачный момент.
— А что случается, когда… когда момент неудачный? — спросил Грегор, уже догадываясь, каким будет ответ.
— Тогда мы встречаем не гостя, а тело, которое следует похоронить, — тихо ответил Викус. — По правде говоря, обычно так и бывает. Живые Наземные, такие, как вы, — большая редкость.
Путь ко дворцу занял не меньше двадцати минут, и руки Грегора, на которых восседала Босоножка, уже начали дрожать. Но ему было боязно опускать ее на землю — это казалось небезопасным из-за горевших всюду факелов.
Когда они подошли к великолепному дворцу, Грегор заметил, что на его стенах нет никаких узоров. Они были гладкими как стекло, а самые нижние окна располагались на высоте семнадцатиэтажного дома.
Что-то было не так. Чего-то не хватало. Но он не сразу понял, чего именно.
— Ни одной двери! — наконец осенило его.
— Нет, — кивнул Викус. — Двери для тех, у кого нет врагов. А тут даже самый ловкий скалолаз не найдет, за что зацепиться.
Грегор провел ладонью по отполированному камню. Ни единой трещинки, ни малейшей впадинки.
— Но как же вы попадаете внутрь?
— Обычно по воздуху. Но если поблизости нет летучей мыши… — Викус сделал знак рукой. Грегор поднял голову и увидел, как из большого прямоугольного окна к ним спускается на двух тросах платформа. Когда она опустилась примерно на уровне колен, Викус уверенно ступил на нее. Следом шагнул Грегор с Босоножкой на руках. Недавнее падение в туннеле еще более усилило его нелюбовь к высоте.
Как только они оказались на платформе, она плавно двинулась вверх, Грегор ухватился свободной рукой за один из тросов. Викус стоял спокойно, скрестив на груди руки, впрочем, ему ведь не нужно было удерживать вертлявую кроху, к тому же он наверняка проделал этот путь уже тысячи раз.
Подъем был ровным и быстрым. Платформа остановилась у окна, ведущего на небольшую каменную лестницу. Грегор с Босоножкой оказались в просторной комнате со сводчатым потолком. Трое Подземных, тоже прозрачно-бледных и с фиолетовыми глазами, вышли им навстречу.
— Добрый вечер, — поприветствовал их Викус. — Позвольте представить вам Грегора и Босоножку, брата и сестру Наземных, которые упали к нам совсем недавно. Прошу вас, проводите их в ванную, а потом — в Высокий зал. — С этими словами, не оглядываясь и не прощаясь, Викус покинул комнату.
Какое-то время Грегор и Подземные внимательно изучали друг друга У стоящих напротив Грегора людей не было ни надменности Люксы, ни спокойного превосходства Викуса. «Обычные люди, — подумал Грегор. — Наверняка им сейчас так же неловко, как и мне».
— Приятно познакомиться, — сказал он вслух, пересаживая сестренку на другую руку. — Босоножка, скажи «Привет!».
— Пивет! — радостно сказала Босоножка и, довольная, замахала ручкой. — Пивет! Пивет вам!
Настороженность Подземных растаяла, словно масло на сковородке. Они засмеялись, и напряженность сразу исчезла. Грегор тоже рассмеялся. Мама говорила, что Босоножка совершенно не боится чужих и для нее все на свете — ее друзья.
Грегору даже порой хотелось в этом на нее походить. Ему хотелось быть более дружелюбным и открытым. У него было два хороших друга, но ни к каким компаниям он в школе не примыкал. Все равно все сводится к тому, с кем ты сядешь за завтраком. Он обычно сидел с ребятами из команды по легкой атлетике. Или с ребятами из оркестра. А хотелось ему сидеть с Анжелиной, игравшей ведущие роли в школьных спектаклях, или с Ларри, который… ну, можно сказать, рисовал. Многие ребята, не очень хорошо знавшие Грегора, считали его задавакой, на самом деле он просто был сам по себе. Особенно трудно ему стало с кем-то откровенничать после того, как пропал отец. Правда, и до этого он никогда не был таким общительным и доброжелательным, как Босоножка.
Девушка лет пятнадцати выступила вперед и протянула к нему руки:
— Меня зовут Далси. Можно взять тебя на ручки, Босоножка? Хочешь искупаться?
Босоножка вопросительно глянула на Грегора.
— Все в порядке, Босоножка. Ты ведь хочешь, не правда ли? — спросил он.
— Дя-я! — радостно воскликнула малышка. — Купася! — и потянулась к Далси, которая приняла ее из рук Грегора.
— Познакомься, это Марет и Перита, — сказала Далси, указывая на стоявших рядом мужчину и женщину.
Оба были мускулистыми и высокими, и хотя при них не было никакого оружия, Грегор решил, что это охранники.
— Здравствуйте, — сказал, он.
Они сдержанно, но приветливо кивнули в ответ.
— Я займусь этой крошкой, — произнесла Далси с приятной улыбкой, и Грегор поймал себя на мысли, насколько же она приветливее Люксы. А Далси продолжила: — А ты, наверно, пойдешь к источникам, Грегор Наземный?
— Да, именно туда я и пойду, — произнес Грегор и сам удивился, как официально прозвучали его слова. Ему совсем не хотелось, чтобы в Подземье думали, что он над ним подсмеивается. Тараканам его ирония вон как не понравилась. — Ну, то есть — да, спасибо.
Далси кивнула и пошла на шаг впереди. Марет и Перита следовали на несколько шагов позади. «Ну точно, охранники!» — подумал Грегор.
Всей гурьбой они покинули комнату и двинулись по пустынному коридору. Десятки сводчатых арок вели из него в большие залы, к лестницам и другим коридорам. Грегор вдруг понял, что уже не в состоянии понять, в каком направлении они идут. Сначала он пытался запоминать путь, даже хотел попросить карту — но это было бы слишком глупо, ведь рано или поздно он надеялся отсюда сбежать. Хотя они и называют его своим гостем, разве не ясно, что Грегор и Босоножка здесь пленники? Ведь гости могут уйти, когда захотят. А пленникам нужно бежать. Именно это он и собирался сделать.
Но как? Даже если он ухитрится найти в этом лабиринте обратную дорогу и оказаться возле платформы, можно не сомневаться, что спуститься вниз ему не дадут, а прыгнуть с высоты шестьдесят метров и не разбиться невозможно. «Но ведь должны же быть и другие входы и выходы, — думал Грегор. — Не могут не быть…»
— Я никогда еще не встречала Наземных, — нарушила ход его мыслей Далси. — Вот и теперь я ни за что бы с тобой не встретилась, если бы не твоя сестра.
— Босоножка? — удивился Грегор.
— Ну да, я ведь занимаюсь с малышней, — сказала Далси. — А на таких важных персон, как ты, мне даже издали посмотреть не удается.
— Неужели? Но это несправедливо, Далси, ведь симпатичнее тебя я тут никого не видел!
Далси покраснела, — и надо сказать, когда эти Подземные краснели, они уж краснели вовсю. Она стала красной, как спелый арбуз. И не только лицо — вся целиком, до кончиков ногтей!
— О, — Далси так смутилась, что даже начала заикаться, — это слишком любезно с твоей стороны…
Охранники за его спиной что-то сказали друг другу, но что — он не разобрал. Видимо, Грегор ляпнул что-то неуместное, но что именно — как ему было догадаться? Может, ему не стоило говорить, что няня симпатичнее королевы? Даже если это чистая правда. Надо быть поосторожнее…
К счастью, они уже пришли. Грегор услышал журчание воды, и из-за двери вырывались клубы пара.
«Похоже, это и есть ванная комната», — подумал Грегор. Он заглянул внутрь и увидел, что помещение разделено на две половины.
— Я возьму Босоножку, а ты иди вон туда, — сказала Далси, махнув рукой.
Грегор догадался, что одна половина предназначена для девочек, а вторая — для мальчиков, как в спортивной раздевалке. Сначала он хотел было взять Босоножку с собой, но потом передумал: почему-то он испытывал абсолютное доверие к Далси, и ему не хотелось снова смущать или расстраивать ее.
— Ну что, Босоножка, не скучай! Скоро увидимся!
— Пока-пока! — пропела Босоножка из-за плеча Далси. Она, похоже, была совершенно спокойна и ничуть не напугана.
Грегор свернул направо. Помещение и впрямь напоминало спортивную раздевалку, но только роскошную и наполненную пряными ароматами. На стенах были вырезаны экзотические морские животные, а масляные лампы излучали вокруг мягкий золотистый свет.
«Ага, вот и скамейки, и шкафчики, просто не такие, как у нас», — подумал Грегор, увидев ряд каменных скамей и открытые шкафчики вдоль стены.
Марет вошел вслед за ним и немного смущенно обратился к Грегору:
— В этом помещении раздеваются. А там — комната для облегчения и помывочная. Могу я чем-то быть тебе полезен, Грегор Наземный?
— Нет, спасибо, я и сам справлюсь.
— Хорошо, если понадоблюсь, я в коридоре, — сказал Марет.
— Большое спасибо, — поблагодарил его Грегор.
Когда Подземный вышел, Грегор почувствовал, как наконец расслабились мышцы лица. Приятно было остаться одному.
Он быстренько осмотрелся. В «комнате для облегчения» был только массивный каменный стул с отверстием посередине. Заглянув внутрь, Грегор увидел, что под ним течет вода. «Какой чудной туалет!» — удивился он.
В комнате для мытья был небольшой бассейн, в который вели несколько ступенек. В воздухе витал приятный аромат. Грегор почувствовал непреодолимое желание поскорее оказаться в воде.
Он поспешно вернулся в комнату для облегчения и сбросил пропотевшую одежду. Немного стесняясь, пописал и поспешил к бассейну. Ногой проверив воду, медленно спустился по ступенькам, и его окутал мягкий пар. Вода доходила ему до пояса, но по всему периметру бассейна он обнаружил скамью. Когда он на нее сел, вода оказалась на уровне его глаз.
Сильные потоки воды омывали его тело, заставляя расслабляться напряженные мышцы плеч и спины. Грегор высунул ладонь, и вода весело побежала сквозь пальцы. Как и в туалете, вода в бассейне была проточной: она вытекала из одного конца и выливалась в другом.
«Должно быть, здесь бьет подземный источник», — подумал Грегор.
А потом его осенило. Ведь вода откуда-то приходит и куда-то уходит. И если входить во дворец и выходить из него может вода… значит, и он, Грегор, наверняка сможет.

ГЛАВА 6

Грегор растерся губкой с какой-то вязкой жидкостью из чаши, что стояла рядом с бассейном. Намылил голову и даже уши хорошенько промыл, чтобы избавиться от наземного запаха. Раз уж он планирует отсюда бежать, ему необходимо стать, насколько это возможно, неотличимым от местных жителей.
На крючках возле бассейна висели полотенца. Грегор не смог определить, из какой они ткани, — она была толстая и довольно грубая на ощупь. «Точно не хлопок», — подумал он. Однако эти полотенца впитывали влагу куда лучше, чем ветхие хлопковые, которыми они пользовались дома.
Он вернулся в раздевалку, на ходу вытирая волосы, и обнаружил, что его одежда исчезла, а на ее месте оказалась аккуратная стопка дымчато-голубых вещей: рубашка, штаны и что-то вроде нижнего белья. Все это выглядело гораздо приятнее, чем полотенца, а ткань на ощупь напоминала шелк. «Интересно, из чего это сделано?» — думал. Грегор, натягивая рубашку.
Нацепив на ноги плетеные сандалии, он вышел из раздевалки.
Марет и Перита ждали его за дверью.
— А куда подевалась моя одежда? — спросил Грегор.
— Ее сожгли, — осторожно ответил Марет, видимо, боясь, что Грегор рассердится.
— Хранить ее опасно, — пояснила Перита. — А пепел не хранит запахов.
Грегор пожал плечами, сделав вид, что ему все равно.
— Ладно, — сказал он, — я не возражаю.
Марет и Перита облегченно вздохнули.
— Через несколько дней, питаясь нашей пищей, ты вообще перестанешь пахнуть, — утешила его Перита.
— Это было бы чудесно, — сухо ответил Грегор.
Да что ж это такое! Подземные буквально помешались на его запахе!
Далси вышла из ванной, держа на руках отмытую до скрипа Босоножку. Девочка была в розовой рубашечке и таких же трусиках. Вытянув ножку, она гордо продемонстрировала брату новенькие сандалии:
— Далики!
Он тоже выставил вперед ногу, чтобы показать ей свои:
— И у меня.
Одежду Босоножки, наверное, тоже сожгли. Грегор попытался припомнить, во что она была одета, — на случай, если придется объясняться с мамой по поводу пропавших вещей. Стиранное платьице, такие же трусики, пара стоптанных розовых туфелек, которые ей уже маловаты, — в общем, ничего страшного.
Грегор даже вообразить не мог, что скажет маме по поводу их отсутствия. Он не был уверен, что ей стоит рассказать все как есть. Ведь правда может до смерти ее напугать. Надо придумать что-нибудь… какую-то простую и даже смешную историю.
Босоножка потянулась к нему, и он взял ее на руки, зарывшись носом в мокрые кудряшки. Она пахла свежестью и — немножко — морем.
— Она не такая уж и маленькая, — сказала Далси. — Тебе, видать, тяжело таскать ее на руках.
Она пошла в раздевалку и вернулась оттуда с чем-то вроде рюкзачка с лямками. Продев лямки в руки Грегора, она посадила в рюкзачок Босоножку, и девочка, свесив ножки, весело выглядывала теперь из-за плеча брата. Грегор не раз видел такие переноски для детей, но его семья была слишком бедна, и денег на такую покупку у них не было.
— Спасибо, — сказал, он небрежно, но в глубине души был очень доволен. Таскать Босоножку в таком приспособлении было и правда гораздо легче, чем на руках.
Далси повела их по дворцу, они миновали несколько лестниц и множество каких-то помещений и наконец оказались в длинном зале с огромным открытым балконом.
— Это наш Высокий Зал, — сказала Далси.
— Похоже, вы забыли сделать крышу, — произнес Грегор.
Стены зала были богато украшены резьбой, но над головой чернела пустота.
Далси рассмеялась:
— Нет-нет, это так и задумано. Здесь мы часто принимаем гостей, и сюда одновременно могут влететь много летучих мышей.
Грегор попытался представить, какая давка могла бы случиться, если бы сотни летучих мышей стали протискиваться в узкие двери внизу. Понятно, что такая просторная взлетно-посадочная полоса здесь просто необходима.
Викус ждал их на балконе, рядом с ним стояла пожилая женщина. Грегор предположил, что ей примерно столько же лет, сколько их бабушке, но бабушка горбилась и с трудом передвигалась из-за артрита, а эта старуха держалась очень прямо и на вид была очень сильной.
— Грегор и Босоножка Наземные, позвольте представить вам мою жену Соловет, — сказал Викус.
— Приятно познакомиться, — ответил Грегор.
А женщина вдруг шагнула навстречу и сердечно его обняла. Этот жест поразил его: с тех пор как они сюда свалились, никому даже в голову не приходило приблизиться к нему, а уж тем более прикоснуться.
— Добро пожаловать, Грегор. Добро пожаловать, Босоножка, — сказала женщина тихим, ласковым голосом. — Для нас большая честь принимать вас у себя.
— Спасибо, — промямлил Грегор, смущенный таким приемом: пленников так не встречают! На какое-то мгновение он действительно почувствовал себя дорогим и желанным гостем.
— Пивет! — пискнула Босоножка, и Соловет ласково потрепала ее по щечке.
— Викус говорит, вы рветесь наверх, домой. Мне очень жаль, что мы не можем помочь вам прямо сейчас, сегодня вечером вам не выбраться на поверхность. Все Подземье гудит и бурлит, обсуждая ваше прибытие.
«Ага, все хотят поглазеть на нас, будто мы какие уроды или экзотические звери. Ладно, только пусть поторопятся!» — подумал Грегор, а вслух сказал:
— Что ж, мы найдем чем здесь заняться.
Викус подозвал его к невысоким перилам балкона:
— Иди-иди, отсюда многое можно увидеть!
Грегор приблизился к Викусу и тут же почувствовал дурноту. Он невольно попятился. Балкон словно парил в воздухе, непонятно как прилепившись к стене дворца на головокружительной высоте.
— Не волнуйся, конструкция прочная, — улыбнулся Викус.
Грегор кивнул, но не сдвинулся с места. Если эта штука начнет падать — с этого места он успеет прыгнуть обратно в Высокий зал.
— Мне и отсюда прекрасно видно, — сказал он.
И не соврал. С высоты Регалия производила неизгладимое впечатление. С земли он не мог видеть, что улицы, мощенные разноцветным камнем, образуют сложный геометрический узор, что делает город похожим на гигантскую мозаику. Отсюда также было хорошо видно, как огромен город. Он простирался во всех направлениях на несколько километров.
— Сколько же людей здесь живет? — спросил потрясенный величественным зрелищем Грегор.
— Тысячи три, а может, больше, — ответил Викус. — Это когда хороший урожай.
Три тысячи. Грегор попытался представить себе всех этих людей вместе. В его школе учится шестьсот детей — значит, здесь людей в пять раз больше.
— А как же вы все сюда попали? — спросил Грегор.
Викус рассмеялся:
— Странно, что ты только сейчас догадался спросить. Что ж, это весьма увлекательная история. — Он набрал в грудь побольше воздуха и начал: — Однажды много-много лет назад…
— Викус, — прервала его Соловет, — может, лучше продолжить за ужином?
Грегор мысленно ее поблагодарил. У него живот сводило от голода, а Викус явно был из тех, кто имеет обыкновение рассказывать долго и обстоятельно.
Обеденный зал находился рядом с Высоким залом. Стол был накрыт на восьмерых. Грегор надеялся, что Далси тоже будет присутствовать за столом, но, усадив Босоножку в высокий стульчик, она отступила на несколько шагов от стола и осталась стоять. Грегору стало неловко: значит, он будет есть, она — стоять в сторонке, — но он решил, что если вслух скажет об этом, навлечет на нее неприятности.
Ни Викус, ни Соловет не садились, и Грегор догадался, что они кого-то ждут. Наконец в зал вошла Люкса. Она была одета гораздо наряднее, чем на стадионе. Волосы у нее были распущены, и эта густая серебристая волна стекала по спине до самой талии. Ее сопровождал парень лет шестнадцати. Когда они вошли, он как раз смеялся каким-то ее словам. Грегор узнал его: это был тот самый наездник, который вальяжно полулежал на своей летучей мыши.
«Еще один воображала», — подумал Грегор. Но парень посмотрел на него с такой искренней доброжелательностью, что Грегор решил не торопиться с выводами. Люкса держалась высокомерно, и это было неприятно, но все остальные жители Подземья вели себя просто и естественно.
— Мой кузен Генри, — представила своего спутника Люкса, и Грегор чуть не засмеялся. Среди всех этих странных имен — и вдруг Генри!
Генри слегка поклонился Грегору и изобразил на лице улыбку.
— Добро пожаловать, Наземец, — произнес он. Затем театральным жестом схватил Грегора за руку и громким шепотом сообщил: — Даже не пробуй рыбных блюд — Люкса задумала отравить тебя!
Викус и Соловет рассмеялись, даже Далси улыбнулась.
Итак, это шутка. Значит, у этих людей есть чувство юмора.
— Ты тоже поаккуратнее с рыбными блюдами, Генри! — тут же отреагировала Люкса. — Я приказала отравить всех негодяев, совершенно позабыв, что ты тоже ужинаешь с нами.
Генри подмигнул Грегору.
— Поменяйся тарелками с мышами, — шепнул он, и в тот же миг из Высокого в Обеденный зал влетели две летучие мыши. — А вот и они!
Грегор узнал золотистую, на которой летала Люкса, а большая серая опустилась на стул рядом с Викусом. Только после этого все начали усаживаться.
— Грегор Наземный, позволь представить тебе Аврору и Еврипида. Они породнились с Люксой и мной, — сказал Викус, дружески касаясь мыши, сидевшей справа от него. Еврипид накрыл руку Викуса крылом. Люкса и ее золотистая Аврора обменялись такими же жестами.
Грегор думал, что летучие мыши здесь — вроде лошадей, но теперь он понял, что ошибался: они считались ровней людям. Интересно, эти мыши умеют говорить?
— Приветствуем тебя, Наземный, — тут же произнес Еврипид мягким чистым голосом.
Ну да, и они тоже. Грегор всерьез опасался разделывать рыбу на тарелке — а вдруг ей тоже захочется с ним поболтать?
— Рад знакомству, — вежливо ответил он. — А что значит — вы породнились?
— Вскоре после того, как мы, люди, спустились в Подземье, мы заключили с летучими мышами союз, — объяснила Соловет. — Обе стороны договорились помогать друг другу — ради общего блага. Но помимо общего, человек и летучая мышь могут заключать отдельный союз. Это и означает «породниться».
— А для чего такого особенного вам нужны такие союзы? — спросил Грегор. — Ну, кроме совместной игры в мяч.
Наступило долгое молчание. Значит, он снова что-то ляпнул!
— Мы помогаем друг другу остаться в живых, — наконец холодно произнесла Люкса.
Кажется, шутка получилась на редкость дурацкой.
— Простите… я ведь не знал, — пробормотал Грегор.
— Разумеется, ты не знал, — поддержала его Соловет, бросив на Люксу укоризненный взгляд. — В вашем мире ничего подобного не происходит.
— А с тараканами вы тоже породнились? — спросил Грегор.
Генри громко засмеялся:
— Я скорее с камнем породнюсь! Он по крайней мере не удерет, когда нужно драться!
Люкса поморщилась:
— И к тому же камень легко уложить на обе лопатки. Я думаю, и ползучего ты бы одолел…
— Но тогда мне пришлось бы до него дотронуться! — в притворном ужасе вскричал Генри, и они оба засмеялись.
— Да, тараканы не отличаются особой храбростью, — сказал Викус, обращаясь в первую очередь к Грегору. Они с Соловет сохраняли серьезность. Затем Викус повернулся к Люксе: — Зато они живучи. И хотя бы из-за своей живучести заслуживают большего уважения с вашей стороны.
Генри и Люкса постарались принять серьезный вид, но глаза их еще смеялись.
— Не думаю, что ползучим так уж важно, уважаю я их или нет, — негромко произнес Генри.
— Что касается тебя, то да. Им скорее всего неважно. Но Люкса обязана их уважать. Если не сейчас, то по крайней мере через пять лет, когда достигнет совершеннолетия и станет править, — сказал Викус. — И тогда глупые шутки о тараканах могут стоить очень дорого, от них может зависеть, будем ли мы дальше существовать. Тараканам вовсе не обязательно быть храбрыми воинами, чтобы нарушить равновесие сил в Подземье.
Его замечание отрезвило Люксу, но разговор теперь совсем не клеился. Неловкая пауза переросла в зловещее молчание. Грегору показалось, что он понял, о чем говорил Викус С тараканами лучше дружить, чем враждовать, и людям не стоит настраивать их против себя.
К счастью, тут наконец подали еду. Слуга поставил перед Грегором полукругом несколько небольших чаш. В трех из них было что-то вроде грибов разного вида. Еще в одной — крупа, похожая на рис, а в самой маленькой — горсточка свежей зелени. Судя по скудности порции, это, видимо, было самое дорогое яство в Подземье.
Еще слуга поставил перед Грегором блюдо с целой жареной рыбиной. Рыба была совершенно такая же, какие ел дома Грегор, только без глаз.
Когда-то они с отцом смотрели по телевизору передачу о рыбах, что живут на очень большой глубине, в глубоководных пещерах, куда никогда не проникает свет, — у этих рыб тоже не было глаз. Однако когда ученые взялись изучать этих рыб в лаборатории, рыбы чувствовали свет, и у них появлялись глаза. Не сразу, конечно, но буквально через пару поколений.
Под впечатлением от передачи отец тогда повел Грегора в Национальный музей естественной истории, посмотреть на безглазых рыб. После этого они туда зачастили. Отец вообще обожал науку, и иногда казалось, что он торопится все свои знания поскорее вложить в голову Грегора. Это было довольно утомительно, потому что любой самый простой вопрос мог повлечь за собой получасовую лекцию. Бабушка в шутку говорила: «Спроси своего папу, который час, — и он примется рассказывать тебе, как устроены часы».
Отцу ужасно нравилось все объяснять, а Грегору — его слушать. А еще Грегор любил вместе с отцом слушать в палатке шум дождя, а в кафешке возле дома делать из картофеля фри скелет динозавра…
Они так и не смогли понять, как это рыбы выращивают себе глаза. У отца, конечно, было несколько теорий, но он не мог объяснить, почему рыбам удалось так быстро измениться.
Грегор задумался о том, сколько времени понадобилось людям, чтобы их глаза стали фиолетовыми. И тут он вспомнил — и обратился к Викусу:
— Кажется, вы собирались рассказать, как люди попали в Подземье.
И пока Грегор, старательно сдерживая себя, чинно и аккуратно вкушал на удивление вкусную пищу, Викус поведал ему историю Регалии.
Трудно сказать определенно, но, кажется, первые люди переселились сюда из Англии в 1600 году.
— А привел их сюда Каменщик, некий Бартоломью из рода Сандвичей, — сообщил Викус, и Грегор с трудом удержался от улыбки. — Он обладал даром предвидения и мог предсказывать будущее. Подземье он увидел во сне, и посвятил свою жизнь поискам этой благословенной земли.
Сандвич с группой последователей приплыл на корабле в Нью-Йорк, где близко сошелся с племенем местных индейцев. Они знали о существовании Подземья и даже периодически спускались сюда для отправления ритуалов многие сотни лет. Но жить в Подземье они не собирались и они ничего не имели против того, что этот сумасшедший Сандвич решил тут поселиться.
— Сумасшедшим он, конечно, не был, — пояснил Викус. — Он просто знал, что однажды на земле не останется ни одного живого существа — выживут лишь те, кто переместился вниз, под землю.
Грегор подумал, что Викусу не мешало бы узнать правду — ведь наверху и по сей день живут миллиарды людей. Но вместо этого он спросил:
— И что же, люди просто собрали вещички и переехали?
— Ну что ты, конечно нет! Понадобилось пятьдесят лет, чтобы сюда перебрались восемьсот поселенцев, которые наглухо закрыли ворота Подземья. Прежде надо было убедиться, что люди смогут обеспечить себя пищей и выстроить стены для защиты. Рим не сразу строился, — улыбнулся Викус. — Это еще Фред Кларк Наземный сказал.
— А что с ним стало? — спросил Грегор, сосредоточенно жуя. Чаши перед ним уже основательно опустели.
— Он умер, — тихо сказала Соловет. — Не смог жить без вашего солнца.
Грегор опустил гриб на тарелку. Он взглянул на Босоножку, всю перемазанную в мягком протертом суфле, которое ей подали, — она сонно рисовала на столешнице узоры, водя пальчиками по пролитому соусу. «Наше солнце», — подумал Грегор. Оно, должно быть, уже зашло там, наверху. Если сейчас уже ночь, и время спать, значит, наверняка приходила полиция. А может, полицейские в этот момент все еще допрашивают маму. Если же они ушли — мама может делать сейчас только одно: сидеть на неосвещенной кухне за столом. И плакать.
Грегор вдруг понял, что больше не желает ничего слушать о Подземье. Он хотел лишь одного: поскорее выбраться отсюда.

ГЛАВА 7

Темнота почти физически давила Грегору на глаза, тяжелая, как вода. Прежде он никогда не оставался в кромешной темноте. Дома в окно его комнаты светили уличные фонари, на стенку падал свет фар проезжавших мимо автомобилей. А здесь, едва он погасил масляный светильник, стало так темно, будто он напрочь лишился зрения.
Грегору ужасно хотелось вновь зажечь лампу. Марет сказал ему, что в коридоре факелы будут гореть всю ночь, и Грегор может зажечь там свою лампу. Но он решил поберечь масло — без света он не сможет найти дорогу из Регалии.
Босоножка во сне засопела и теснее прижалась к брату. Грегор обнял ее. Им постелили отдельно, но Босоножка сразу к нему перебралась, как только они остались одни.
Говорить подземным, что им пора спать, не понадобилось. Все прекрасно видели, что у Босоножки слипались глаза, да и Грегор, должно быть, выглядел измученным.
На самом деле усталости он совсем не чувствовал. Адреналина в крови было столько, что он боялся, как бы люди вокруг не услышали стук его сердца, — оно буквально готово было выпрыгнуть из груди, когда они шли по длинному коридору в спальню. Да, меньше всего он хотел сейчас спать.
Перед сном им предложили еще раз искупаться. Для Босоножки это было необходимо, потому что, вдобавок к суфле, она измазала волосы в пудинге, поданном на десерт. Грегор тоже не возражал — в воде ему проще было обдумывать план побега.
К тому же у него появился повод, не вызвав подозрений, расспросить Далси о том, как устроен в Подземье водопровод.
— Откуда, например, вы берете горячую и холодную воду? — спросил он.
Она ответила, что воду качают из источников.
— А потом — она ведь не выливается обратно? — невинно уточнил он.
— Нет конечно, — продолжила объяснения Далси. — Грязная вода стекает в реку под дворцом, а та впадает в Водный путь.
Именно это ему и надо было знать. Река под дворцом — это путь к свободе. И хорошо, что река ведет к Водному пути, — Грегор не очень хорошо представлял себе, что это такое, но Викус упоминал, что там находятся два выхода в Наземье.
Босоножка во сне снова заворочалась, и Грегор погладил ее по головке. Она как будто и не вспоминала о доме — до того момента, когда надо было ложиться в постель. Тогда сестренка забеспокоилась и чуть не заплакала.
— Мама? — спросила она. — Лиззи?
Неужели только сегодня утром Лиззи села в автобус и уехала в лагерь? Ему показалось, прошло уже лет сто…
— Домой? Мама? — настаивала Босоножка. И хотя она очень устала, Грегору с трудом удалось ее уложить. По тому, как беспокойно она спала, он понимал, насколько она испугана и расстроена.
«Должно быть она видит гигантских говорящих тараканов и летучих мышей», — подумал Грегор.
Он потерял счет времени. Сколько прошло — час? Два? Вокруг царила абсолютная тишина — коридор за дверью словно вымер. Одно было ясно: сейчас самое подходящее время для того, что он задумал.
Грегор бережно высвободился от лежащей в его объятиях Босоножки и встал. В темноте он нащупал рюкзачок, что дала ему Далси. Засунуть в него спящую Босоножку в полной темноте было не так-то легко, это потребовало от него необыкновенной ловкости, но в конце концов он просто зажмурил глаза, чтобы включить остальные органы чувств. Дело пошло на лад. Босоножка поместилась в рюкзачке, Грегор перекинул его за спину, она во сне пробормотала: «Мама!» — и опустила голову ему на плечо.
— Скоро ты ее увидишь, малышка! — шепнул Грегор и принялся шарить по столу в поисках лампы. Босоножка, рюкзачок и лампа — вот все, что ему нужно.
Грегор крадучись вышел в коридор. Здесь действительно горели факелы, и не было видно ни души. Подземные не поставили охрану к дверям спальни, видимо, они не предполагали, что наземные могут сбежать: во-первых, с ними обращались как с гостями, а во-вторых — ну куда им, собственно, деваться?
«Вниз по реке, — с мрачной решимостью подумал он, — куда бы она ни вела».
Он на цыпочках шел по коридору, стараясь ступать как можно тише и не создавать лишнего шума. К счастью, Босоножка крепко спала. Если она вдруг проснется до того, как они покинут дворец, ничего у него не получится.
Спальня была расположена довольно близко от ванной, и Грегор шел на звук падающей воды. План у него был предельно прост. Река течет под дворцом. Он хотел, слушая воду, добраться до самого нижнего этажа и найти то место, где она стекала в реку.
План-то был прост, да осуществить его оказалось нелегко. Несколько часов Грегор плутал по дворцу. Ванные комнаты отнюдь не всегда располагались близко к лестницам, и порой ему приходилось возвращаться назад, чтобы сориентироваться по звуку журчащей воды. Дважды он прятался в каких-то залах, пережидая, пока мимо пройдет немногочисленная стража, делавшая ночной обход.
Наконец шум воды усилился, и Грегор понял, что они добрались до самого нижнего уровня. На слух он определил, где вода шумит сильнее, и выскользнул за дверь.
И опешил. На какое-то мгновение он даже готов был отказаться от своего плана.
Когда Далси сказала «река», он представил себе реку, что лениво катит свои воды через Нью-Йорк. Но река Подземья выглядела совсем, совсем иначе. Она была не так уж широка, но зато неслась с такой бешеной скоростью, что всю ее поверхность покрывала пена. Возможно, она была не очень глубока, зато легко поднимала и катила огромные камни, словно пустые консервные банки. Не удивительно, что подземные не ставят здесь охрану. Эта река опаснее целой армии.
«И все-таки по ней можно плыть — раз у них есть лодки!» — подумал Грегор, заметив полдюжины легких суденышек, висевших над стремниной на канатах. Они были похожи на те каноэ, какие он видел в лагере.
Ну почему, почему он не в лагере, как все нормальные дети?!
Стараясь не думать о превратностях судьбы, он зажег свою лампу от факела, горевшего на причале. Потом, подумав, прихватил и факел. Там, куда он направлялся, свет так же важен, как воздух. Лампу он тут же задул, чтобы не расходовать напрасно масло.
Осторожно забравшись в одну из лодок, он осмотрел ее и тут же вставил факел в явно предназначенное для этого специальное отверстие.
«Но как же спустить ее на воду?» — задумался он. Лодка крепилась двумя канатами к колесу на доке. «Ладно, справимся», — подбодрил себя Грегор и толкнул колесо. Оно со скрипом повернулось, и лодка упала на воду, а Грегор, не удержав равновесия, пошатнулся и уселся на дно.
Течение тут же подхватило лодку и понесло с огромной скоростью, завертев, как сухой лист. Грегор вцепился в края суденышка и напряженно всматривался в темноту. Вдруг он услышал голоса и оглянулся. Два Подземных что-то отчаянно кричали ему вслед и махали руками, но река бешено ревела, и разобрать, что они говорят, было невозможно. А вскоре река сделала поворот — и пристань исчезла из виду.
Что же теперь будет? За ними бросятся в погоню?
Наверняка. Правда, у него есть преимущество — он их здорово опередил. Как далеко, хотелось бы знать, до этого таинственного Водного пути? И что им делать, когда они до него доберутся?
Возможно, Грегор размышлял бы об этом дольше, если бы не опасности, которые подстерегали их на пути. Ему необходимо было управлять суденышком, которое то и дело норовило налететь на острые скалы, торчавшие из воды. На дне лодки он обнаружил весло и отталкивался им от внезапно возникавших на пути камней.
Прохлада Подземья была особенно приятной по сравнению с удушающей жарой у них в квартире. Однако вода, капли которой с дикой скоростью летели в лицо, была ледяной, и кожа у него покрылась мурашками.
— Грегор!
Ему показалось, или кто-то окликнул его по имени?
Показалось? Да нет — вот опять прозвучало его имя. Видно, Подземные бросились в погоню и были уже близко. Но он не мог обернуться и посмотреть назад: за это пришлось бы заплатить жизнью.
Река снова повернула, и Грегор вдруг обнаружил, что стал лучше видеть. Перед ним раскинулась огромная пещера, кристаллы на ее стенах многократно отражали свет его факела, сверкая, как бриллианты.
Впереди Грегор увидел песчаный берег, а за ним — тоннель, ведущий в непроницаемую темноту. Не раздумывая, Грегор оттолкнулся от скалы и направил лодку к пляжу. Оставаться на реке не имело смысла, подземные буквально дышали ему в затылок. Только бы добраться до берега и спрятаться в тоннеле! Там можно будет переждать, а когда преследователи проплывут мимо, снова вернуться к реке.
Лодка со стуком ткнулась в берег. Грегор еле удержался на ногах — он чуть не свалился ничком на дно. Босоножка что-то сонно пробормотала и хотела было захныкать, но он шепотом ее успокоил, одной рукой втаскивая лодку на песок, а в другой держа факел.
— Все хорошо, Босоножка. Ш-ш-ш. Спи.
— Пивет, мишка, — пролепетала она и снова уронила голову ему на плечо.
Вдалеке кто-то вновь позвал его по имени. Грегор решительно шагнул в открытую черную пасть тоннеля и вдруг уперся лбом во что-то мягкое, теплое и шерстистое. Он отступил назад и выронил факел.
В тоннеле он увидел то, от чего колени его бессильно подогнулись, и он осел на песок.
Морда огромной крысы расплылась в довольной улыбке.

ГЛАВА 8

— Ну, наконец-то, — лениво произнесла крыса. — По исходящей от тебя вони мы думали, ты постарше. Смотри-ка, Клыкастер, он еще и щенка принес.
Из-за плеча первой крысы высунулся длинный нос — их было двое.
— Какой лакомый кусочек, — сказал Клыкастер приторным голосом. — Я отдам тебе целого мальчишку, если этот маленький сладенький щеночек достанется мне, Лязг.
— Звучит заманчиво, но в нем больше костей, чем мяса, а она — просто деликатес, — ответил Лязг. — Меня раздирают сомнения, Клыкастер. Так, парень, ну-ка встань, дай нам оценить, насколько ты питательный.
Тараканы были уродливы, летучие мыши страшноваты, но крысы… они были просто ужасны. Сидя на задних лапах, они были ростом со взрослого мужчину, а их ноги, или лапы — или как их там называют, — бугрились мускулами. Но хуже всего были зубы — гигантские острые резцы, торчавшие из отвратительной разверстой пасти.
Нет, хуже всего было, конечно, то, что они собирались съесть Грегора и Босоножку!
Некоторые думают, что крысы людей не едят, но Грегор всегда знал, что это не так. Даже крысы обычного размера, которые живут наверху, могут напасть на беспомощного человека. Крысы нападают на детей, стариков, на тех, кто не может защититься. Все эти истории — о бездомном мужчине в парке… о мальчике, который лишился двух пальцев… Это все слишком ужасно — даже думать не хочется.
Грегор медленно встал и поднял повыше факел, который так и не выпустил из рук. Спиной — точнее, рюкзачком с Босоножкой он плотно прижался к стене пещеры.
Клыкастер повел носом:
— Этот ел рыбу на ужин. Грибы, крупа, немного зелени… Лязг, это довольно вкусно — ты будешь доволен!
— А малявка ела на ужин тушеную говядину… и еще сливки, — добавил Лязг. — Но не это важно — она сама еще совсем молочная!
Теперь Грегор понял, каким был дураком, обижаясь на разговоры о мытье. Если крысы в состоянии учуять ту малюсенькую горстку зелени, которую он получил на ужин много часов назад, значит, у них невероятный нюх.
Подземные не хотели обижать его, когда настаивали на том, чтобы он помылся. Они просто хотели спасти ему жизнь!
Теперь так же сильно, как совсем недавно хотел от них сбежать, он истово хотел, чтобы они поскорее его нашли. Надо остановить крыс, отвлечь их. Выиграть время.
Что там говорил Викус про тараканов? «Убийство не добавит тараканам времени». Может, под словом «время» подземные подразумевают жизнь?
Собираясь с мыслями, он слеша отряхнулся и попытался вмешаться в дружескую беседу крыс.
— Могу ли я прежде кое-что сказать? — спросил он.
К его удивлению, Клыкастер и Лязг рассмеялись.
— Он еще и разговаривает! — воскликнул Лязг. — Ну и дела! Обычно еда только визжит и хнычет! Ну-ка, скажи нам, Наземный, с чего это ты такой смелый?
— Да не такой уж я и смелый, — ответил Грегор. — Вы наверняка уже почуяли это.
Крысы снова засмеялись.
— Верно, твой пот пахнет страхом — сильным страхом! И все же ты осмелился обратиться к нам.
— Ну, я подумал, вам стоит получше узнать того, кого собираетесь съесть, — сказал Грегор.
— Он мне нравится! — восторженно взревел Клыкастер.
— Мне тоже, — вторил ему Лязг. — Люди обычно такие скучные, а этот забавный. Давай его оставим, Клыкастер, прошу тебя!
— Как ты себе это представляешь? Слишком долго придется объяснять… И потом, когда я смеюсь, у меня просыпается зверский аппетит, — сказал Клыкастер.
— И у меня, — добавил Лязг. — Но согласись — жалко вот так вот сразу съесть такую забавную еду.
— Ужасно жалко, — согласился Клыкастер. — Но у нас нет выхода. Итак, начнем?
И с этими словами крысы оскалили зубы и двинулись к Грегору.
Грегор опустил факел и начал махать им перед самыми крысиными мордами, рассыпал искры в воздухе. Он держал его перед собой обеими руками, как меч, и свет пламени ярко освещал его лицо.
Крысы вдруг замерли. Сначала Грегор подумал, что они испугались огня, но на самом деле здесь было что-то еще. Они выглядели озадаченными.
— Лязг, ты заметил? Ты тоже это заметил? — спросил Клыкастер, понизив голос.
— Я заметил, Клыкастер, — тихо ответил Лязг. — А ведь он еще совсем мальчишка. Ты думаешь, он будет…
— Не будет, если мы убьем его! — заревел Клыкастер и бросился на Грегора.
Первая летучая мышь налетела бесшумно, и ни Грегор, ни крысы ее не заметили. Она спикировала на Клыкастера в момент прыжка и отбросила его в сторону.
Клыкастер врезался в Лязга, и обе крысы покатились по земле. Моментально вскочив на лапы, они развернулись к напавшим на них мышам.
Грегор увидел Генри, Марета и Периту: верхом на своих мышах они зигзагами летали над крысами. Пространство под невысоким сводом грота было тесное, и им приходилось не только следить за тем, чтобы не сталкиваться друг с другом, но и уворачиваться от смертоносных крысиных когтей. Клыкастер и Лязг легко могли подпрыгнуть на три метра, а искристый свод пещеры был ненамного выше.
Люди пикировали сверху на крыс, размахивая мечами. Клыкастеру и Лязгу было вполне достаточно жутких зубов и когтей. Кровь заливала песок на дне пещеры, а Грегор даже не мог определить, чья это кровь.
— Беги! — отчаянно крикнул ему Генри, пролетая прямо перед ним. — Беги, Наземный!
Ему и самому хотелось бежать, очень хотелось, но он не мог. Прежде всего — он не понимал, куда. Лодка осталась там, на берегу, довольно далеко отсюда. А туннель… Нет, если уж кругом крысы, лучше встретиться с ними здесь, а не в туннеле.
Но главное — он прекрасно знал, что подземные оказались здесь из-за него. И он не мог просто взять и убежать, оставив их здесь лицом к лицу с этими кошмарными тварями.
Но что же делать?
В этот момент Лязг вцепился когтями в крыло летучей мыши Марета и резко рванул его вниз. Мышь стала вырываться, но Лязг держал крепко. Перита подлетела к Лязгу сзади и вонзила ему меч прямо в ухо. Тот взвыл от боли и выпустил крыло.
Но когда Перита стала набирать высоту, Клыкастер бросился на ее летучую мышь, оказавшуюся слишком близко к земле, вырвал из ее шеи клок шерсти и повалил на землю. Перита ударилась головой о каменную стену пещеры и потеряла сознание. Клыкастер, видя это, кинулся на нее и уже готовился сомкнуть зубы на ее шее.
Грегор сам не понял, как это произошло, — он действовал словно во сне. Только что он стоял, прижавшись спиной к стене, а через мгновение уже летел вперед, тыча горящим факелом прямо в морду крысе. Клыкастер завизжал и отпрянул назад, и сзади его насквозь пронзил меч Генри. Безжизненное тело Клыкастера с вонзенным в него мечом рухнуло на землю.
Визг Клыкастера окончательно разбудил Босоножку, которая, выглянув из-за плеча брата, истошно закричала от страха. Ее крик эхом отражался от стен пещеры, приводя в исступление Лязга и сбивая с курса летучих мышей.
— Марет, как ты? Можешь лететь? — окликнул Генри.
— Держимся! — ответил Марет, хотя из раненого крыла его мыши хлестала кровь.
Картина получилась плачевная. Мышь Марета на глазах теряла силы, Генри лишился меча, Перита была без чувств, а ее мышь неподвижно лежала на берегу и беспомощно ловила ртом воздух. Босоножка истерила, а Лязг задыхался от боли, ненависти и страха. Он потерял много крови — но ни силы, ни скорости не утратил.
Марет старался не подпустить крысу к Перите — но он был всего-навсего человек, и силы их были не равны. Генри носился по воздуху, стараясь отвлечь крысу, но без меча сделать ничего не мог. И тогда Грегор заслонил собой Периту, держа в руках факел. Конечно, это была ненадежная защита — но должен же он был хоть что-нибудь сделать!
Лязг подпрыгнул и схватил летучую мышь Марета за лапу. Мышь метнулась в сторону и ударилась о стену, Марет тоже. Лязг повернулся к Грегору:
— Ну, теперь ты умрешь! — завопил он.
Босоножка закричала от ужаса, а Грегор приготовился дать отпор, когда Лязг внезапно бросился на них. Но Лязг до своей добычи не допрыгнул. Он захрипел и схватился когтистой лапой за горло, из которого фонтаном хлестала кровь.
Грегор увидел блестящую шкурку золотистой Авроры — летучей мыши Люксы, взлетевшей вертикально вверх. Он и не заметил, как она появилась.
Люкса, должно быть, спикировав отвесно сверху вниз, вонзила меч в горло Лязгу. А теперь, несмотря на то, что Люкса плашмя лежала на спине своей летучей мыши, та, выровнявшись после маневра, чуть не полоснула своей наездницей по своду.
Лязг, скребя когтями по стене, все пытался подняться, но жизнь из него уходила. Горящим взглядом уставился он на Грегора.
— Наземный, — прохрипел он, — мы будем охотиться за тобой, пока жива хоть одна крыса. Хоть одна! — И с этими словами он издох.
Грегор едва успел перевести дыхание, как позади него на землю резко опустился Генри. Он толкнул Грегора к берегу, поднял на руки Периту и полетел прочь из пещеры, крикнув:
— Спалите здесь все!
Марет, у которого из раны на лбу струилась кровь, уже вытащил мечи из крыс. Он столкнул крыс в реку, и тела их быстро понеслись по течению. И хотя его раненая летучая мышь с трудом управляла изуродованным крылом, Марет перегнулся, схватил рюкзак, в котором сидела Босоножка, и вытянул брата с сестрой наверх, посадив их впереди себя.
Грегор видел, как Аврора своей когтистой лапой, словно крючком, зацепила плечо раненой мыши Периты. Люкса уже успела притащить из лодки лампу. Когда мыши взмыли в воздух, она разбила лампу о землю.
— Кидай факел! — крикнул Марет, и Грегор с трудом разжал онемевшие пальцы.
Они стремительно вылетели из пещеры, и сзади тут же полыхнуло и загудело пламя.

ГЛАВА 9

Крепко держась за шкурку мыши, Грегор смотрел на воду, плескавшуюся под ними. Какое-то время он чувствовал радость и облегчение от мысли, что спасся от крыс, но вскоре страх высоты и ощущение скорости полета захватили все его существо.
Босоножка так крепко вцепилась ручками в его шею, что ему тяжело было даже дышать, не то что говорить. Да и что он мог сказать Марету? «Ой, мне так жаль, честно-пречестно, простите меня за то, что произошло»?
Конечно, он ничего не знал о крысах — даже понятия не имел. Но разве подземные не пытались предостеречь его? Да, они говорили об опасностях вообще, никто из них не упоминал о крысах — только тараканы. Один тогда сказал: «Крысы плохо». А потом, торгуясь с Люксой, таракан сообщил, сколько готовы дать за них крысы. Выходит, их с Босоножкой могли продать крысам — и что тогда?
Он почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота, и снова уставился на маслянистую воду, над которой они летели. Перед глазами то и дело вставала картина кровавой бойни, и он решил смотреть на воду, чтобы прогнать неприятные воспоминания.
Вскоре впереди заблестели огни, и он понял, что они приближаются к Регалии.
Несколько подземных в ожидании стояли на причале. Они подхватили бесчувственную Периту и ее истекающую кровью летучую мышь. Они и Марета пытались уложить на носилки, но он отмахнулся и стал им помогать.
Грегор сидел на причале, прямо там, куда его столкнул Марет, когда они приземлились.
Ему хотелось провалиться сквозь землю. Босоножка притихла, и он спиной чувствовал, как напряжено ее маленькое тельце.
Прошло минут пятнадцать, а может, двадцать. Он так и сидел, не шелохнувшись.
— Встань! — вдруг услышал он у себя над головой и увидел стоявшего над ним Марета.
Голова его была забинтована, вся правая сторона лица распухла и посинела. — А ну шевелись, Наземец! — сурово приказал Марет.
Неужели этот человек всего несколько часов назад казался ему застенчивым?
Грегор поднялся, с трудом распрямив затекшие ноги. Марет грубо завел ему руки за спину и связал их. Теперь можно было не сомневаться: Грегор действительно пленник. К Марету подошел еще один охранник, и они подтолкнули Грегора вперед. Ноги у него плохо слушались. Что с ним теперь сделают?
Он не смотрел, куда его ведут, не замечал дорогу, просто шел на казнь. Кажется, они долго поднимались по лестнице, потом оказались в помещении, имевшем форму ромба. Посредине стоял стол. Марет усадил Грегора на стул, стоявший возле разожженного камина. Охранники встали по бокам, не сводя с него глаз.
«Будто я опасен», — пронеслось у него в голове.
Босоножка завозилась у него за спиной. Шепнула ему в ухо: «Домой?» Голосок ее звучал просяще. «Поели домой, Ге-го?»
Ему нечего было ответить.
В помещение то и дело входили люди, взволнованно переговаривались. Некоторые смотрели на Грегора в упор, но никто к нему не подходил и не обращался.
Он сидел у камина — и его бил озноб. Он весь вымок во время путешествия на лодке, его насквозь пронизывал холодный ветер, а еще его трясло от страха перед ужасными событиями, свидетелем — точнее, участником которых он поневоле стал.
Босоножке было получше, чем ее брату.
Рюкзачок, похоже, воду не пропускал, а сама она была тесно прижата к Грегору. И все равно — когда она касалась ножками его рук, он чувствовал, что пятки ее холодны как лед.
На Грегора навалилась усталость, ему хотелось лечь и провалиться в сон, а потом проснуться в своей комнате и увидеть на стене отсвет фар проезжающей машины.
Но он давно уже перестал надеяться, что все происходящее — это просто сон.
Что теперь будет с подземными? С Перитой? С ее раненой летучей мышью? А Марет? Если кто-то из них умрет — это будет его вина, только его. И он не станет оправдываться. Даже не попытается.
Тут вошла Люкса. Совсем бледная от гнева, она быстро подошла к Грегору и залепила ему пощечину. Голова его мотнулась в сторону, и Босоножка расплакалась и закричала:
— Незя бить! Нет, нет, незя бить! — и даже погрозила Люксе своим крохотным пальчиком.
В их семье распускать руки категорически запрещалось, и чтобы хорошенько это запомнить, Босоножке потребовалось всего несколько стояний в углу.
Но похоже, у подземных физические наказания тоже были не в чести. Грегор услышал, резкий окрик Викуса, раздавшийся от самой двери:
— Люкса!
Явно борясь с желанием ударить его еще раз, Люкса подошла к камину и уставилась на огонь.
— Стыдно, Люкса! — укоризненно произнес подошедший к ней Викус.
Она повернулась к нему, кипя от ярости:
— Две летучих мыши серьезно ранены, Периту мы не можем привести в чувство — и все ради того, чтобы спасти какого-то Наземного! Зачем мы последовали за ним? Зачем сохранили ему жизнь? Да надо было отправить его в Мертвую землю, и пусть бы выкручивался как мог!
— Люкса, успокойся, ты же знаешь — мы не могли так поступить, — произнес Викус, но Грегор видел, что он сильно расстроен. — Надеюсь, крысы мертвы?
— Убиты и сброшены в реку, — ответила Люкса. — И берег мы очистили огнем.
— За это «мы» нам еще придется с тобой ответить, — мрачно произнес Викус. — Совет недоволен.
— Мне наплевать, доволен ли совет! — запальчиво ответила Люкса, стараясь не смотреть на Викуса.
«Если бы это было так, она бы сюда не пришла, — сообразил Грегор. — У нее тоже неприятности».
Он не испытывал злорадства — его терзали тревога и чувство вины. И потом Люкса спасла ему жизнь, убив Лязга. Грегор понимал, что отныне он ее должник, но щека горела от пощечины, и говорить об этом вслух он не стал.
— Незя бить! — повторила Босоножка, и Викус повернулся к ним.
Как и Люкса, Грегор не мог выдержать его взгляд.
— А как себя вел Наземный, Люкса? Сражался — или драпанул? — спросил Викус.
— Генри говорит, сражался, — нехотя признала Люкса. — Но очень неумело и не владея оружием.
Грегору хотелось вмешаться, и он чуть было не сказал: «Эй, но ведь у меня был всего лишь дурацкий факел!» — но сдержался. И что это меняет?
— Значит, он храбр, — сказал Викус.
— Безрассудная храбрость ведет к ранней смерти, разве не это ты постоянно мне твердишь?
— Да, я твержу. А ты меня слушаешь? — произнес Викус, слегка приподняв брови. — Ты так же не слушаешь меня, как и он. А ведь вы оба слишком молоды, чтобы разучиться слушать. Развяжите ему руки и оставьте нас, — кивнул он охранникам.
Веревку перерезали, и Грегор почувствовал, как кровь прилила к запястьям. Он помассировал их, чтобы восстановить кровообращение. Щека его горела, но он не хотел доставлять удовольствие Люксе и щеки касаться не стал.
Босоножка, вытянув шею, стала разглядывать следы на запястьях.
— Ой-ой! — всхлипывала она. — Бо-бо!
— Все в порядке, малышка, — сказал Грегор, но она только горестно качала головой.
— Давайте сядем здесь, — сказал Викус, присаживаясь за стол.
Ни Люкса, ни Грегор не двинулись с места.
— Садитесь, нам нужно все обсудить! — Викус хлопнул ладонью по каменной столешнице. На этот раз оба сели за стол — как можно дальше друг от друга.
Грегор достал Босоножку из рюкзачка и усадил себе на колени. Она тут же обвила ручонками его шею и смотрела на Викуса и Люксу своими огромными влажными глазищами, тихонько всхлипывая.
«После сегодняшнего Босоножка уже не будет думать, что все вокруг — ее друзья», — подумал Грегор. Конечно, когда-то это должно было произойти, но все же ему стало грустно.
— Грегор Наземный, — начал Викус, — ты многого не понимаешь. Ты молчишь — но твое лицо красноречивее любых слов. Ты испуган. Ты сердишься. Ты все еще думаешь, что был прав, решившись на побег от тех, кто хотел предостеречь тебя, но огорчен, что мы пострадали, спасая тебя и твою сестру. Да, мы не сказали тебе о крысах, но Люкса считает тебя виновным в наших потерях. Ты считаешь нас врагами — однако это именно мы дали тебе время…
Грегор не отвечал. Он подумал, что к перечню взаимных счетов надо было добавить пощечину, что залепила ему Люкса.
Викус как будто прочел его мысли.
— Люксе не следовало поднимать на тебя руку, но ты подверг смертельной опасности тех, кого она любит. Для нее это особенно болезненно — ведь ее родителей убили крысы.
— Его это не касается! — задохнулась Люкса.
Лицо ее сделалось таким печальным, что Грегор вдруг понял: что бы там ни было, это было ее право — так поступить.
— И все же, Люкса, мне кажется, он должен знать. У меня есть основания полагать, что Грегор и сам потерял отца, — продолжил Викус.
Теперь пришла пора задохнуться Грегору:
— Откуда вы знаете?!
— Я не знаю наверняка, только могу предполагать. Скажи мне, Грегор Наземный, узнаешь ли ты эту вещицу?
Викус порылся в своем балахоне и извлек на свет металлическое кольцо, на котором болталось несколько ключей. К кольцу довольно неаккуратно были приделаны полоски красной, черной и голубой кожи, при виде которых у Грегора замерло сердце. Он сам сплел эти полоски на уроках труда в том лагере, куда в этом году отправилась одна Лиззи. Можно было выбрать, что именно сделать: браслет, закладку для книг или ключницу. И Грегор решил сделать ключницу. Папа с ней никогда не расставался…

ЧАСТЬ 2
ПОИСК

ГЛАВА 10

Когда сердце Грегора снова начало биться, оно стучало так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Он невольно потянулся к ключнице, и его пальцы вцепились в нее так, словно от нее теперь зависела его жизнь:
— Где вы это взяли?!
— Я уже говорил тебе: время от времени к нам падают наземные. Несколько лет назад мы спасли одного — ты очень похож на него лицом. Но я не могу припомнить точную дату, — сказал Викус, вкладывая ключницу в руку Грегора.
«Это было два года, семь месяцев и тринадцать дней назад», — подумал Грегор. А вслух сказал:
— Это ключи моего отца.
Надежда поднялась в нем, словно волна, поглотив все его существо, покуда пальцы теребили теплые кожаные ленточки, переходя на прохладное металлическое колечко. В памяти всплывали обрывки воспоминаний: вот отец достает ключницу, чтобы вставить один из ключей в замочную скважину их входной двери… Вот он звенит ключами перед Лиззи… Вот в Центральном парке с помощью одного из ключей он открывает банку…
— Твоего отца? — Глаза Люксы сузились, а на лице появилось странное выражение. — Викус, ты же не думаешь, что…
— Не знаю, Люкса. Но вообще-то похоже. С тех пор как он здесь появился, это не идет у меня из головы.
Люкса повернулась к Грегору, фиолетовые глаза ее сверкали.
Ну теперь-то что не так?!
— Твоему отцу, как и тебе, не терпелось вернуться домой, — сказал Викус. — Мы с огромным трудом убедили его выждать несколько недель, но потом он все-таки сбежал — как и ты. И крысы нашли его раньше, чем мы.
Как быстро пришлось ему спуститься с небес на землю! От радости Грегора не осталось и следа. Он ведь знал, что живых наземных в Регалии нет. Викус сказал ему об этом на стадионе. Папа попытался вернуться, и с ним случилось то же, что и с Грегором. Вот только выручить его было некому. У Грегора комок застрял в горле.
— Значит, он погиб!
— Мы так думали. Но… до нас дошли смутные слухи — якобы крысы оставили его в живых.
— Так он жив?! — В душе у Грегора вновь расцвела надежда. — Но как это получилось? Почему они его не убили?
— В точности нам это не известно, но у меня есть кое-какие соображения на этот счет. Твой отец ведь ученый, так? — спросил Викус.
— Ну да, он преподает естественные науки… — Грегор не понял, что имел в виду Викус. Он что, полагает, что крысы не едят химиков?
— Мы долго с ним говорили, и я понял, что он неплохо во многом разбирается, — продолжил Викус. — Он понимает в электричестве, знает о свойствах огня, взрывчатых веществах…
Грегор наконец понял, куда клонит Викус.
— Послушайте, если вы решили, что мой отец станет делать оружие и бомбы для крыс, то вы заблуждаетесь. Он никогда бы на это не пошел.
— Трудно вообразить, что стал бы делать каждый из нас в плену у крыс, — мягко возразил Викус. — Сохранить рассудок там почти невозможно, а сохранить честь — сродни подвигу Геракла. Я не осуждаю твоего отца, просто пытаюсь объяснить, почему он все еще жив.
— Крысы отлично сражаются на близком расстоянии. Но когда мы атакуем издали, они беспомощны и обычно спасаются бегством. Поэтому больше всего на свете они хотят научиться убивать нас на расстоянии, — вмешалась Люкса. Не похоже было, чтобы она осуждала отца Грегора. И даже на самого Грегора она, похоже, перестала злиться. Но Грегору все равно хотелось, чтобы она перестала смотреть на него в упор.
— У моей жены другая версия, — слегка улыбнулся Викус. — Она думает, что крысы хотят, чтобы твой отец сделал им… большой палец.
— Как это — большой палец? — переспросил Грегор.
Босоножка тут же показала ему свой большой пальчик.
— Спасибо, малышка, я знаю, что такое большой палец, — улыбнулся он сестренке и снова вопросительно посмотрел на Викуса.
— У крыс нет большого пальца, поэтому они не могут делать многое из того, что можем делать мы. Они не способны создавать инструменты и оружие. Они прекрасно умеют разрушать — но вот создать ничего не способны, — сказал Викус.
— Радуйся, Наземный, если это так, если крысы верят, будто твой отец может быть им полезен, — невесело сказала Люкса. — Это и продлевает его время.
— А ты тоже знакома с моим отцом? — спросил Грегор.
— Нет, — ответила Люкса. — Я была тогда слишком мала.
— Люкса тогда еще в куклы играла, — с улыбкой сказал Викус.
Грегор попытался представить себе Люксу с куклой — и не смог.
— Мои родители были с ним знакомы. И отзывались о нем хорошо, — негромко добавила Люкса.
Ее родители. Значит, тогда они были живы. Грегору очень хотелось узнать, как они погибли, но он знал, что никогда не решится об этом спросить.
— Люкса права. Нынче крысы — наши злейшие враги. Если встретишь крысу за пределами Регалии, у тебя лишь два выхода: сражаться или погибнуть, убить или быть убитым. Они могут оставить в живых человека только в том случае, если рассчитывают что-то он него получить, — сказал Викус.
— Не могу понять, почему они так ненавидят людей, — произнес Грегор. Он вспомнил горящие ненавистью глаза Лязга и его последние слова: «Мы будем охотиться за тобой, Наземный, пока жива хоть одна крыса». Может, им известно, что люди наверху пытаются истребить крыс, травят их, ставят ловушки? Не говоря уже о том, что на некоторых крысах ученые ставят опыты в лабораториях…
Викус и Люкса переглянулись.
— Мы должны объяснить ему, Люкса. Он должен знать, что его ожидает, — сказал Викус.
— А ты уверен, что это он? — с сомнением спросила Люкса.
— Кто это «он»? Вы о чем?! — У Грегора возникло нехорошее предчувствие, и вообще этот разговор ему не нравился.
Викус поднялся из-за стола.
— Идем, — сказал он и направился к двери.
Грегор последовал за ним, взяв на руки Босоножку. Они оказались у двери одновременно с Люксой, и оба остановились. — После вас, — сказал Грегор, пропуская ее вперед.
Она искоса взглянула на него и вышла вслед за Викусом.
Залы, по которым они шли, были заполнены жителями Подземья, которые молча провожали их взглядами и перешептывались. Путь был недалекий, и вскоре Викус остановился перед полированной деревянной дверью. Грегор вдруг понял, что это первая вещь из дерева, которая встретилась ему тут, в Подземье. Как там Викус говорил — «такая же редкость, как деревья?». Конечно, деревьям нужно много света, как им тут расти?
Викус вставил в скважину ключ и отпер дверь. Вынул из подставки в коридоре факел и первым вошел. Грегор вступил в помещение вслед за ним. По форме оно напоминало полый каменный куб. Все стены были испещрены значками. Да и не только стены — на полу и потолке тоже были вырезаны значки. Но только это были не рисунки, как на стенах домов, не сценки из жизни людей и животных. Нет, здесь были слова. Мелкие буквы, видимо, выдолбленные с помощью долота прямо в камне.
— Абэвэ, — сказала Босоножка, она всегда говорила так при виде букв. — Абэвэгэ, — добавила она радостно.
— Это пророчества Бартоломью из рода Сандвичей, — сказал Викус. — Когда подземный народ переселился сюда, Бартоломью заперся здесь и провел остаток жизни, выдалбливая их в камне.
«Ну и ну, старательный какой», — подумал Грегор.
Все это звучало странно и дико: этот Сандвич, похоже, был именно что чокнутый. Затащил сначала кучу людей под землю, а сам заперся в каменной комнате и тут уж вволю безумствовал, высекая на стенах свои бредовые письмена…
— А что вы имеете в виду под пророчествами? — спросил Грегор, хотя сам прекрасно знал ответ: это предсказание того, что случится в будущем. В большинстве религий они есть, а его бабушка, например, бережно хранила книгу пророчеств какого-то чувака, которого звали Ностра-как-там-его. Если послушать бабушку — будущее выходило довольно мрачным, причем для всех.
— Сандвич ведь был провидцем, — сказал Викус. — Он предсказал многое из того, что случилось с нашим народом.
— И многое из того, что не случилось? — спросил Грегор, стараясь, чтобы голос его звучал невинно. Не то чтобы он вообще не верил во всякие пророчества, но к выдумкам этого Сандвича он относился с подозрением. И потом ладно, ну предскажешь ты будущее — а что толку? Ты ведь все равно не можешь ничего изменить.
— Просто мы не все сумели правильно истолковать, — немного смутился Викус.
— Он предсказал гибель моих родителей, — печально сказала Люкса, пробегая пальцами по буквам писаний на стене. — И там ничего истолковывать не потребовалось.
Викус приобнял ее и взглянул на стену.
— Да, — сказал он. — Оно было прозрачным, как вода.
Грегор снова почувствовал себя ужасным дураком — уже в который раз за эту ночь.
Отныне, что бы он там ни думал, Грегор постарается говорить о пророчествах с уважением.
— Но одно пророчество висит над нашими головами дамокловым мечом, — продолжил Викус. — Оно называется «Смутное пророчество», поскольку мы так и не определились, что оно нам сулит, хорошее или дурное. Нам лишь известно, что для Сандвича это видение было необычайным и ошеломляющим. И хотя ему довелось видеть его несколько раз — исход и для него остался загадкой…
Викус указал на небольшую лампадку, освещавшую надпись на стене. Только она да факел в его руке давали здесь свет. Похоже, здесь следили за тем, чтобы огонек в лампадке не угасал.
— Ты можешь его прочесть? — спросил Викус, и Грегор приблизился к табличке.
Пророчество было написано в стихотворной форме, в четырех строфах. Некоторые буквы были необычного написания, но все же разобрать строчки не составило труда.
— Абэвэ, — сказала Босоножка, тыча пальчиком в стену.
Грегор начал читать:

ТЕМНОЕ ВРЕМЯ В ПОДЗЕМЬЕ НАСТУПИТ, ЖИЗНЬ ПОВИСНЕТ НА ВОЛОСКЕ.
ЖЕРТВОЮ СТАНЕТ ВЕЧНЫЙ ОХОТНИК, В КРОВЬ ОБРАТИТСЯ ВОДА В РЕКЕ.
ГРЫЗУН МЕЧТАЕТ О БИТВЕ СМЕРТЕЛЬНОЙ, ГОТОВИТ КРОВАВЫЙ БОЙ.
НАДЕЖДА ДЛЯ ПОТЕРЯВШИХ НАДЕЖДУ — ТОЛЬКО ПУТЬ, В СПОРЕ С СУДЬБОЙ.
ПРИДЕТ НАЗЕМНЫЙ ВОИН, СЫН СОЛНЦА, ВЕРНЕТ ОН СВЕТ, А МОЖЕТ, И НЕТ.
НО ЛИШЬ НА НЕГО НАДЕЖДА ДЛЯ ВСЕХ — ДРУГОЙ УЖ НАДЕЖДЫ НЕТ.
ВЫ ВСЕ ДОЛЖНЫ В ЕДИНЕНЬЕ НЕМЕДЛЯ ИСПОЛНИТЬ ЕГО ПРИКАЗ — ИЛЬ КРЫСЫ, ЖЕСТОКО И БЕЗ СОЖАЛЕНЬЯ, ВСЕХ РАЗОМ ПРОГЛОТЯТ ВАС.
ДВОЕ ВЕРХНИХ И ДВОЕ НИЖНИХ, ИЗ КОРОЛЕВСКИХ ОСОБ, ПО ДВОЕ КРЫЛАТЫХ, ПОЛЗУЧИХ, ПРЯДУЩИХ — НО ТОЛЬКО В СОГЛАСИИ ЧТОБ.
ОДИН ГРЫЗУН СРЕДИ ВАС — И НЕКТО, КОТОРЫЙ ЖДЕТ ВПЕРЕДИ.
И ТОЛЬКО ВОСЕМЬ ОСТАНУТСЯ ЖИВЫ, ДОЙДЯ ДО КОНЦА ПУТИ.
ПОСЛЕДНИЙ ИЗ ТЕХ, КТО ПОГИБНЕТ, РЕШИТ ОСТАЛЬНЫХ СУДЬБУ.
ХОТЬ ВЫБОР НЕЛЕГКИМ БУДЕТ, НЕЛЬЗЯ ПРЕКРАЩАТЬ БОРЬБУ.
ПОРОЙ, ЧТОБ ЛЕТАТЬ ВЫСОКО И НЕ ПАДАТЬ, ПРИХОДИТСЯ ПАДАТЬ ВНИЗ.
ПОРОЙ ЖИЗНЬ СТАНОВИТСЯ СМЕРТЬЮ, А В СМЕРТИ КРОЕТСЯ ЖИЗНЬ.

Прочтя до конца, Грегор замолчал, не зная, что сказать. Наконец пробормотал:
— И что же все это значит?
— Никто не знает наверняка, — покачал головой Викус. — Здесь говорится о каких-то испытаниях, что ожидают наш народ. О путешествии, в которое отправятся не только люди, но и другие создания, — и это либо принесет избавление от напасти, либо вообще все разрушит. А поведет всех Наземный.
— Ну да, это-то я понял. Про воина, — кивнул Грегор.
— Ты спрашивал, почему крысы так яростно ненавидят наземных. Вот именно поэтому. Они тоже знают о пророчестве — и им известно, что один из наземных окажется воином из пророчества.
— А, понятно, — протянул Грегор. — Ну и когда вы его ожидаете?
Викус в упор посмотрел на Грегора:
— Мне кажется, он уже здесь.

ГЛАВА 11

Грегор очнулся от беспокойного сна.
Всю ночь ему снились кошмары: реки, окрашенные кровью, плененный крысами отец, Босоножка, падающая в бездонную пропасть…
И еще его беспокоили мысли о воине из пророчества.
Он честно пытался им все объяснить. Когда Викус дал понять, что он и есть тот самый воин, Грегор громко засмеялся. Но Викус был серьезен.
— Но вы ошибаетесь! — сквозь смех сказал Грегор. — Честное слово, никакой я не воин!
Зачем притворяться и давать им надежду?
Вот апачи — это воины. И африканцы. А еще самураи и средневековые рыцари. Грегор смотрел про них в кино. И читал. Он точно знал, что ему не дано быть воином. Во-первых, воины — это взрослые, и у них полно всякого оружия. А ему всего одиннадцать и, если не считать особо хитрым оружием двухлетнюю сестренку, он как раз безоружен.
И потом — Грегор не любил драться. Да, иногда он участвовал в потасовках, если кто-то задирался в школе, но это случалось редко: он был не особо рослым и сильным, зато хорошо двигался, у него была отличная реакция, и школьные драчуны предпочитали с ним не связываться. Такое, конечно, бывало, что Грегор лез в драку, — если большие ребята гурьбой налетали на маленьких: он терпеть не мог, когда обижали слабых. Но сам он драк не затевал и не получал от потасовок удовольствия, — а разве не этим обычно заняты воины?
Викус и Люкса внимательно выслушали его возражения. Ему даже показалось, что Люксу он убедил — она и так была о нем не слишком высокого мнения. Но Викус стоял на своем:
— Как ты думаешь, сколько наземных выживают после падения? Предположим, один из десяти. А скольким удается спастись от крыс? Одному из сотни. Сам подумай — не странно ли, что не только твой отец, но и ты, и твоя сестра прибыли к нам живыми?
— Странно, я согласен, — ответил Грегор. — Но то, что я уцелел, еще не делает меня воином.
— Ты сам все поймешь, когда получше разберешься в пророчестве, — успокоил его Викус. — У каждого своя судьба. На этих стенах записана наша судьба. А твоя судьба, Грегор, тесно связана с нашей — значит, тебе отведена определенная роль в этой истории.
— Ничего я не знаю ни про чью судьбу, — возразил Грегор. — Я знаю одно: у нас в доме есть прачечная, через которую мы все трое к вам попали. Но это просто совпадение. Я бы и рад помочь, но, пожалуй, вам стоит подождать еще — пока не явится настоящий воин.
Викус только улыбнулся в ответ и сказал, что утром им предстоит все обсудить на Совете.
Утром — значит прямо сейчас.
Несмотря на все волнения и тревоги, Грегор не мог не чувствовать радости, которая то и дело накатывала на него горячей волной: папа жив! И сразу вслед за радостью на него находило отчаяние: да, но он в плену у крыс. И все же, как говаривала бабушка, «пока живу — надеюсь».
Бабушке наверняка понравилось бы пророчество, а особенно то, что там говорится о Грегоре. Но разве речь там идет о нем? Там говорится о храбром воине, который, возможно, скоро явится и всем поможет. Только вот спасет ли он папу?
Теперь главная цель Грегора — освободить его. И он должен это сделать сам, никого не дожидаясь. Но как?
Дверь слегка приоткрылась, и Грегор зажмурился от света. В дверях показался Марет. Отек уже спал, но синяки никуда не делись и, похоже, долго теперь не сойдут.
Грегор думал, что охранник все еще злится на него, но Марет спокойно произнес:
— Грегор Наземный, Совет ждет тебя. Если поторопишься, ты успеешь помыться и поесть.
— Хорошо, — кивнул Грегор. Он хотел было встать, но тут только вспомнил про Босоножку. Стараясь не разбудить сестренку, он потихоньку положил ее на кровать.
— А как же Босоножка?
— Пускай спит, — сказал Марет. — Далси за ней присмотрит.
Грегор быстренько помылся и надел приготовленную для него чистую одежду. Марет проводил его в небольшое помещение, где был накрыт завтрак, и встал возле двери.
— Марет! — Возможно, этого не стоило делать, но Грегор не мог не спросить: — А как там все? Ну, я имею в виду — Перита, мыши? Они… в порядке?
— Перита наконец очнулась. Мыши поправятся, — сдержанно ответил Марет.
— О, да это же замечательно! — воскликнул Грегор. После отца его больше всего волновало состояние раненых.
Он с жадностью набросился на еду — хлеб, масло, омлет с грибами. Запивал он все это большим количеством горячего чая, настоянного на травах, и с каждым глотком чувствовал, как в него вливаются новые силы и энергия.
— Ну что, ты готов предстать перед Советом? — спросил Марет, взглянув на пустую тарелку.
— Да, я готов! — отрапортовал Грегор. С тех пор как свалился в Подземье, он впервые почувствовал воодушевление. Известие об отце, то, что пострадавшие выздоравливают, сон и еда — все это зарядило его новой энергией.
Совет — двенадцать старейших подземных — расположился за круглым столом в помещении, находившемся за Высоким и Обеденным залами. Грегор сразу заметил Викуса и Соловет, которые ободряюще ему улыбнулись.
Люкса тоже была здесь, и вид у нее был одновременно усталым и дерзким. Грегор догадался, что ей досталось за участие в операции по их с Босоножкой спасению.
Викус представил ему людей, сидевших вокруг стола. И хотя у всех были забавные имена, Грегор их моментально забыл. Наконец члены Совета начали задавать ему вопросы. Их интересовало абсолютно все: где и когда он родился, умеет ли плавать и чем любит заниматься наверху, в Наземье. Он не мог взять в толк, зачем им могут пригодиться такого рода сведения. Неужели это действительно важно, что его любимый цвет — зеленый?
Однако двое подземных скрупулезно записывали каждое его слово — как будто все, что он говорил, имело великую ценность.
Через какое-то время вопросы иссякли, и члены совета, словно забыв о его существовании, принялись совещаться. До Грегора лишь долетали отдельные слова: «сын солнца», «в кровь обратится вода», — и он догадался, что речь идет о пророчестве.
— Прошу прощения, — вмешался он, — возможно, Викус вас не предупредил… Я ведь не воин. Поймите, все, что мне нужно, — это чтобы вы помогли мне вызволить из крысиного плена моего отца.
Сидевшие за столом несколько секунд молча смотрели на него, а потом снова начали спорить. Теперь до Грегора долетели слова «исполнить его приказ».
Наконец Викус легонько постучал по столу, призывая всех к тишине.
— Уважаемые члены совета, мы должны принять решение. Перед нами сидит Грегор Наземный. Кто верит, что именно он и есть воин из пророчества?
Десять из двенадцати подняли руки. Люкса сидела не шелохнувшись. То ли она не считала его тем самым воином, то ли ей не полагалось голосовать. А может, и то и другое.
— Итак, мы полагаем, что ты и есть воин, — произнес Викус. — И поскольку ты обращаешься к нам с призывом помочь тебе освободить твоего отца, — мы обязаны следовать твоему призыву.
Значит, они готовы помочь! Какая разница — почему и зачем?
— Окей, это отлично, просто отлично! — обрадовался Грегор. — Что бы там ни было! Я имею в виду — что бы вы себе ни придумали. Я очень рад!
— Нам следует выступить как можно скорее, — сказал Викус.
— Я готов! — откликнулся Грегор. — Вот только заберу Босоножку — и мы можем идти.
— Ну да, мы чуть не забыли о ребенке… — спохватилась Соловет.
И вновь начались ожесточенные споры.
— Постойте! — вскричал Викус. — Мы теряем время. Грегор, мы не уверены, что в пророчестве упомянута и твоя сестра.
— Чего? — удивился Грегор. Он не особенно хорошо запомнил пророчество — надо будет попроситься туда снова и повнимательнее его прочесть.
— В пророчестве говорится о двенадцати персонажах. И только двое из них — Наземные. Скорее всего, это ты и твой отец, — сказала Соловет.
— В пророчестве также упоминается «некто». Может, это и есть твой отец, в таком случае Босоножка — второй наземный. Однако путешествие обещает быть очень опасным. Пророчество гласит, что четверо из двенадцати погибнут. Возможно, разумнее будет оставить твою сестру здесь…
По комнате разнесся гул одобрения, сидевшие за столом согласно закивали.
В голове у Грегора путались мысли. Оставить Босоножку? Здесь, в Регалии, с другими подземными? Но это невозможно! И вовсе не потому, что они не смогут за ней присмотреть. Ей будет здесь страшно одиноко. И потом — вдруг они с отцом не смогут за ней вернуться? И сестренка навсегда останется под землей?
Но с другой стороны — крысы такие свирепые и кровожадные. И они намерены охотиться именно за ним, Грегором. До последнего.
Он не знал, что делать. Глядя на лица сидевших за столом членов совета, он понимал, что они уже приняли решение их разлучить.
«Будьте вместе!» Разве не так всегда говорила мама, если они с Босоножкой куда-то направлялись? «Будьте вместе! Не теряйте друг друга!»
И вдруг он поймал взгляд Люксы. Сложив руки перед собой, она смотрела на него не мигая.
— А как бы ты поступила, Люкса? — внезапно спросил он.
В зале наступила полная тишина. Грегору почему-то показалось, что члены совета не желали бы услышать ее ответ.
— У меня нет сестры, Наземный, — произнесла Люкса.
Такого ответа Грегор не ожидал. Он был разочарован. Члены совета вновь принялись тихо переговариваться между собой.
И тогда Люкса обвела взглядом присутствующих и осклабилась:
— Но если бы была, — с жаром начала она, — я бы глаз с нее не спускала и ни на шаг не отпускала бы от себя.
— Спасибо, — выдохнул Грегор. Он не был уверен, что она его услышала, поскольку его голос утонул в поднявшемся шуме. Это громко высказывали свое возмущение члены совета. И тогда, повысив голос, Грегор сказал:
— Без Босоножки я никуда не пойду!
В зале было по-прежнему шумно, когда в комнату внезапно влетела летучая мышь и опустилась на стол, покачиваясь, словно пьяная. Мертвенно бледная женщина сползла со спины мыши, зажимая руками рану на груди, из которой хлестала кровь. Летучая мышь сложила только одно крыло, второе явно было сломано и безвольно лежало на столе.
— Аншел и Дафна убиты. Крысы обнаружили тела Лязга и Клыкастера. Король Грызер выступил в поход. Они идут на нас, — задыхаясь, произнесла женщина, на глазах теряя последние силы.
Викус бережно подхватил ее.
— Сколько? Сколько их, Кенда? — спросил он.
— Много, — прошептала она. — Целое полчище крыс.
И потеряла сознание.

ГЛАВА 12

— Тревога! — крикнул Викус, и все пришло в неистовое движение Затрубили трубы, вбегали и выбегали люди, сновали вверх и вниз летучие мыши, выполняя многочисленные приказы.
На Грегора никто не обращал внимания, будто его тут и не было.
Он хотел было спросить у Викуса, что происходит, но старик уже стоял в Высоком зале в окружении летучих мышей и отдавал приказы.
Грегор вышел на балкон и глянул вниз. Отсюда хорошо было видно, как Регалия моментально стала похожа на пчелиный улей. Народ высыпал на улицы с оружием в руках, прямо на глазах здесь строились отряды. Кричали женщины, плакали дети, — совсем как в кино про войну.
И Грегор наконец осознал, что война в самом деле началась, и не понарошку.
От этой ужасной мысли — а еще от высоты — у него закружилась голова, и он отступил назад. Кто-то с силой схватил его за руку.
— Грегор Наземный, приготовься, мы выступаем, — сказал Викус.
— Куда? Куда мы выступаем? — растерялся Грегор.
— Вызволять твоего отца, — услышал он неожиданный ответ.
— Сейчас?! Но как… как мы можем уйти, когда крысы наступают? — спросил пораженный Грегор. — Ведь началась война, разве нет?
— Это не просто война, Грегор. Мы уверены — это та самая война, о которой говорится в «Смутном пророчестве». Та самая война, которая может привести к полному уничтожению нашего народа, — ответил Викус. — И поэтому поход за твоим отцом — наша единственная надежда на спасение.
— Но я ведь могу взять с собой Босоножку, не так ли? — спросил Грегор, но тут же поправился: — Я беру с собой Босоножку!
— Да, конечно, Босоножка идет с нами, — рассеянно ответил Викус.
— И что я должен делать? Вы говорили — я должен как-то приготовиться…
Викус на мгновение задумался, потом подозвал Марета:
— Отведи его в музей, пусть он выберет там все что угодно — все, что может пригодиться ему в походе, — приказал он и тут же, с возгласом: — Да это же делегация из Трои! — поспешил к вновь прибывшим летучим мышам.
Грегор помчался вслед за Маретом, который стремительно выскочил из дверей. Три лестничных пролета, несколько коридоров — и вот они в огромном помещении, сверху донизу заставленном закрытыми стеллажами.
— Здесь хранятся вещи, что попадают к нам из Наземья, — все, что падает вниз, — объяснил Марет и напомнил: — Учти, ты можешь взять отсюда только то, что тебе необходимо. — И с этими словами он вручил Грегору торбу — внушительный кожаный мешок с затягивающимися тесемками.
На полках было полно всего — от бейсбольной биты до автомобильных фар. Грегор пожалел, что у него так мало времени, и он не сможет как следует полазить здесь и все рассмотреть, потому что, судя по всему, некоторые вещи пролежали тут не одну сотню лет. Но время сейчас было наибольшей драгоценностью из всего, открывшегося его взору.
И он постарался сосредоточиться.
Итак, что же может пригодиться в походе? Что ему в Подземье нужнее всего?
Конечно же свет!
Он нашел исправный карманный фонарик и повытряхивал подходящие батарейки из всех попавшихся под руку электрических приборов.
И тут его внимание привлек еще один предмет. Это была каска — наподобие тех, что носят строители. Впереди у нее был приделан фонарик — в такой каске можно ходить даже в самом темном туннеле.
Грегор схватил каску и водрузил себе на голову.
— Нам пора! — скомандовал Марет. — Нам еще надо успеть забрать твою сестру!
Грегор уже повернулся, чтобы следовать за ним, но тут увидел его.
Рутбир! В знакомой упаковке, неоткупоренный, только банка слегка помята и на ней — следы крысиных зубов. И срок годности еще не истек.
Он понимал, что это, наверное, глупо, ведь он может взять с собой только предметы первой необходимости… но он не мог устоять. Это был его любимый напиток — и потом, банка напомнила ему о доме. И он бросил ее в торбу.
Детская комната была неподалеку. Когда Грегор вбежал туда, он застал Босоножку за чаепитием вместе с тремя малышами-подземными. Картина была такая умиротворяющая, что Грегор на мгновение даже передумал брать ее с собой. Разве тут, в охраняемом со всех сторон дворце не безопасней? Но тут же он сообразил, что дворец вскоре окажется в осаде и всюду вокруг будут рыскать полчища крыс. Нет, он не мог ее здесь оставить. Что бы ни случилось — им не следует разлучаться.
Далси быстро помогла Грегору посадить Босоножку в рюкзак-переноску. Но прежде сунула на дно рюкзачка сверток:
— Это одежка на смену, — сказала она, — а еще игрушки и кое-что вкусненькое.
— Вот спасибо! — обрадовался Грегор. Ему было приятно, что кто-то позаботился о том, чтобы путешествие для Босоножки было не таким утомительным.
— Счастливого пути, крошка Босоножка, — сказала Далси и расцеловала девочку.
— Пока-пока, Даси! До сколой стлечи! — ответила Босоножка.
Так было принято говорить у них дома. Не волнуйся. Я вернусь. До скорой встречи.
— Да-да, конечно, до скорой встречи! — произнесла Далси, и глаза ее наполнились слезами.
— Береги себя, Далси, — сказал Грегор, пожимая ей руку.
— Высокого тебе полета, Грегор Наземный, — пожелала она.
В Высоком зале почти все уже было готово к вылету.
На нескольких летучих мышей охранники загружали припасы.
Грегор увидел, что Генри нежно обнимает болезненно худую девочку-подростка. Она горько плакала, а он все пытался ее успокоить.
— Сны, Генри, — захлебывалась она слезами, — я постоянно вижу сны, и они становятся все страшнее. Вас ожидает что-то ужасное!
— Ну перестань! Не стоит расстраиваться из-за снов, Нерисса! Ты просто сама себя накручиваешь. Я вовсе не собираюсь умирать, сестренка! — мягко увещевал ее Генри.
— Там вас ждет ужас и смерть, — тихо сказала его сестра. — Высокого тебе полета, Генри. Высокого тебе полета.
Они снова обнялись, и Генри вскочил на спину своей бархатно-черной летучей мыши.
И Грегор вдруг увидел, что девочка сразу направилась к нему, и растерялся. Он всегда терялся при виде чужих слез и не знал, как правильно себя вести. Но девочка уже взяла себя в руки. Подойдя, она протянула ему небольшой свиток:
— Это тебе, Наземный. Высокого тебе полета, — и прежде чем он успел ответить, пошла прочь. Она была так слаба, что держалась за стену, чтобы не упасть.
Грегор развернул свиток. Он был не бумажный, как показалось сначала. Это была высушенная кожа какого-то животного, на которой аккуратным почерком было переписано «Смутное пророчество».
«Странно», — подумал Грегор. Он ведь как раз хотел перечесть пророчество, чтобы получше разобраться в том, что там написано. Даже собирался просить разрешения у Викуса, но в суматохе совсем об этом позабыл.
— Как она догадалась, что мне это нужно? — тихонько спросил он у Босоножки.
— Нерисса много знает. У нее дар, — услышал он голос и, оглянувшись, увидел мальчика, садившегося на золотистую летучую мышь. Присмотревшись, Грегор вдруг понял, что это Люкса. Вместо пышных серебряных волос, доходивших ей до пояса, у нее был теперь мальчишеский ежик.
— Что случилось с твоими волосами? — спросил Грегор, убирая свиток в карман.
— Длинные волосы — помеха в бою, — небрежно ответила Люкса.
— Как жаль! — сказал Грегор, но тут же спохватился: — То есть я хочу сказать, с короткими волосами ты тоже красивая!
Люкса засмеялась:
— Грегор Наземный, тебе кажется, сейчас самое время думать о красоте?
Грегор почувствовал, как лицо его вспыхнуло от смущения:
— Я совсем не это хотел сказать!
Но Люкса уже повернулась к Генри, который гримасничал у нее за спиной.
— Наземный прав, кузина, — сказал Генри. — С этой прической ты похожа на стриженую овцу.
— Ну и прекрасно! — ответила Люкса. — Кому придет в голову сражаться с овцой?
— Бе-е-е, — вдруг встряла в разговор Босоножка. — Бе-е-е.
И Генри принялся хохотать, да так, что чуть не упал со своей мыши.
— Овеська говоит «бе-е-е», — обиделась Босоножка, и ее слова еще больше развеселили смешливого Генри.
Грегору тоже было смешно. На какой-то миг он вдруг ощутил себя так, будто оказался среди друзей. Но лишь на миг, потому что это все-таки были чужие люди, и он еще не мог назвать их своими друзьями. Не желая выказывать своих эмоций, Грегор принялся пристраивать торбу поудобнее, так, чтобы не приходилось придерживать ее рукой. Пожалуй, лучше всего привязать ее снизу к лямке Босоножкиного рюкзачка.
Когда поднял голову, он поймал любопытный взгляд Люксы.
— Что это у тебя на голове, Наземный? — спросила она.
— Каска. С фонарем, — ответил Грегор. Он включил и выключил фонарик, чтобы продемонстрировать Люксе, как это работает. Он мог бы поклясться, что ей и самой захотелось примерить каску, но она не могла снизойти до просьбы.
Грегор задумался. Ладно, они еще не друзья… Но все же им лучше подружиться, насколько это возможно. Ведь она собирается помочь ему вырвать из крысиных лап отца.
Грегор снял с головы каску.
— Вот, попробуй сама.
Люкса старалась выглядеть невозмутимой, но пальцы ее крепко вцепились в каску.
— А как у тебя горит свет — без воздуха? И твоя голова — она не нагревается от огня? — поинтересовалась она.
— Фонарик на батарейках. Он электрический. И тут вот пластик — между фонариком и головой, видишь? Если хочешь — можешь примерить, — разрешил Грегор.
Люкса без промедления нацепила каску на голову.
— Викус рассказывал мне об электричестве, — сказала она и помотала головой, так, что по углам запрыгали тени.
Расставалась она с каской неохотно.
— Держи, — произнесла она, со вздохом протягивая каску Грегору, — и лучше пока побереги горючее.
— Ты стал родоначальником новой моды, — хихикнул Генри. Он схватил со стены небольшой факел и сунул его за кожаный ободок у себя на голове. Казалось, пламя вылетало чуть ли не из его лба.
— Ну, что скажешь, Люкса? — важно спросил Генри и осторожно повертел головой.
— У тебя волосы вспыхнули! — испуганно закричала Люкса.
Генри моментально снял факел и стал шлепать себя ладонью по голове, а Люкса вдруг громко захохотала.
Поняв, что она пошутила, Генри сгреб сестру в охапку и взъерошил ее стриженые волосы, а затем принялся щекотать, а она истошно смеялась. В этот момент они были похожи на обычных ребят из Наземья. Возились, как обычные брат с сестрой. Как Грегор с Лиззи.
Через весь зал к ним приблизился Викус. Брови его были нахмурены:
— Я смотрю, вы в отличном настроении. Посерьезнее бы надо, ведь не на прогулку собираемся, — произнес он, запрыгивая на свою летучую мышь.
— Это просто присутствие духа, Викус. — Генри незаметно подмигнул Люксе, но тут же посерьезнел.
— Поберегите-ка свой дух — он пригодится вам там, куда мы направляемся, — сказал Викус, протянув руку Грегору и указывая ему на место позади себя.
Босоножка ударила пятками в бока Грегора, горя от нетерпения:
— Я тозе катаца, тозе! — чирикала она.
— По местам! — скомандовал Викус.
Генри и Люкса вскочили на своих мышей. Грегор увидел Марета и Соловет, которые тоже готовились взлететь. Марет сидел на другой мыши, видимо, прежняя еще не залечила раны.
— Вперед! — скомандовала Соловет, и пять летучих мышей взмыли вверх, выстроившись в воздухе клином.
Там, наверху, Грегор внезапно ощутил невероятный подъем и радостное волнение. Они летят спасать папу! Они спасут его — и тогда все втроем, папа, Босоножка и он, Грегор, — отправятся домой, и мама снова начнет улыбаться — по-настоящему, не понарошку, и они снова будут с радостью — а не тоской! — ждать праздников, и слушать музыку, и… В своих мечтах он уже не мог остановиться. Да, он нарушал свое правило — нарушал грубо, и возможно, ему не стоило этого делать, — но сейчас, в эту минуту, на правила ему было наплевать.
Они летели над Регалией, а внизу все суетились и куда-то бежали: ворота стадиона были заперты, и их изнутри подпирали огромные каменные плиты; улицы были перегорожены каким-то хламом и мусором; люди волокли детей и пожитки поближе к дворцу. В городе горело огромное количество факелов, поэтому казалось, что город полон солнечным светом.
— А вам не кажется, что столько света не нужно? В темноте не удобнее драться? — с сомнением спросил Грегор.
— Нет. Это крысам лучше в темноте. Нам нужно видеть, чтобы сражаться, а им нет, — ответил Викус. — Большинство существ, живущих в Подземье, не нуждается в свете: ни крысам, ни тараканам, ни летучим мышам свет не нужен. А мы, люди, без него пропадем.
Грегор, довольный, подумал, что его выбор в музее был правильным: фонарик — это как раз то, что нужнее всего.
Город остался позади, и теперь Грегор мог впервые увидеть, как подземные выращивают для себя пищу. Огромные поля, засеянные разными зерновыми культурами, расстилались под ними, и эти поля освещали яркие прожекторы, горевшие белым светом.
— А от чего питаются прожекторы? — поинтересовался Грегор.
— Они работают на газе, который идет из земли. Наши поля произвели сильное впечатление на твоего отца. Он даже разработал план освещения газом города, но пока что весь свет нам нужен здесь, чтобы обеспечивать себе пропитание.
— А это кто-то из наземных подсказал вам так все устроить? — спросил Грегор.
— Грегор, опускаясь под землю, мы не оставили свои мозги там, наверху. У нас, как и у вас, есть изобретатели, — а свет для нас представляет особую ценность. Не следует думать, что мы такие узколобые, что не в состоянии сами что-либо изобрести и можем лишь выполнять чьи-то инструкции, — добродушно заметил Викус.
Грегор в который раз почувствовал себя ослом. Ведь если честно, где-то в глубине души он и правда так думал о подземных. Они ведь по-прежнему сражались с помощью мечей и ходили в какой-то нелепой одежде. Но Викус прав, это вовсе не значит, что они глупые. Отец говорил, что даже среди пещерных людей были гении. Например, тот, кто изобрел колесо.
Соловет летела совсем рядом, поглощенная беседой с парой мышей, сопровождавших их отряд. Внимательно слушая, что говорили мыши, она расстелила на спине своей летучей мыши большую карту и внимательно ее изучала.
— Она пытается определить, где могут держать моего отца? — спросил Грегор.
— Она разрабатывает план атаки, — ответил Викус. — Моя жена возглавляет наше войско. Она летит с нами не просто так — ей предстоит рассчитать, какую помощь и в каком количестве мы можем получить от наших соседей.
— Вот как? А я думал, главный военачальник — вы. Ну, то есть вы с Люксой, — уточнил Грегор, который на самом деле плохо себе представлял, как все у подземных устроено. Люкса, кажется, тоже могла отдавать приказы, но у нее из-за этого возникали проблемы.
— Люкса взойдет на трон, когда ей исполнится шестнадцать. А до этого Регалией управляет совет. Я же — скромный дипломат, который тратит свободное время на то, чтобы научить молодую особу королевских кровей хорошим манерам и благоразумию. Сам можешь судить, насколько я в этом преуспел, — криво усмехнулся Викус. Он бросил взгляд в сторону Люксы и Генри, которые носились на огромной высоте, пытаясь сбросить друг друга со спин летучих мышей. — Нежность и мягкость Соловет обманчива — пусть они не сбивают тебя с толку. В том, что касается стратегии и тактики боя, она хитрее и коварнее крыс.
— Ого! — вырвалось у Грегора. Нежность и мягкость Соловет уже ввели его в заблуждение.
Поменяв позу, Грегор почувствовал, как что-то уперлось ему в бедро. Это был свиток с пророчеством, который дала ему Нерисса. Он достал свиток и развернул его.
У него как раз появилась возможность задать Викусу несколько вопросов.
— Не могли бы вы кое-что разъяснить мне в «Темном пророчестве»?
— «Смутном пророчестве», — поправил Викус. — А что именно тебе непонятно?
«Да вообще-то все», — подумал Грегор, но вслух предложил:
— Может, мы попробуем разобрать его по частям?
И начал читать.

ТЕМНОЕ ВРЕМЯ В ПОДЗЕМЬЕ НАСТУПИТ, ЖИЗНЬ ПОВИСНЕТ НА ВОЛОСКЕ.

Ну, предположим, здесь все понятно — это предостережение, и оно было не напрасным.

ЖЕРТВОЮ СТАНЕТ ВЕЧНЫЙ ОХОТНИК, В КРОВЬ ОБРАТИТСЯ ВОДА В РЕКЕ, —

продолжил Грегор.
— Ну, это как раз просто, — пояснил Викус. — Крысы в Подземье как раз охотятся — и они с удовольствием выслеживают и убивают нас. Но вчера ночью мы начали свою охоту — чтобы спасти тебя. Вот почему «жертвою станет охотник». А когда мы сбросили тела крыс в реку, вода в ней стала красной от крови.
— Ага, — кивнул Грегор.
Что-то очень его беспокоило, царапало изнутри — но он не стал пока копаться в себе.

ГРЫЗУН МЕЧТАЕТ О БИТВЕ СМЕРТЕЛЬНОЙ, ГОТОВИТ КРОВАВЫЙ БОЙ.

— Тут пока все ясно, ведь речь идет о крысах, — уточнил Грегор.
— Совершенно верно.

НАДЕЖДА ДЛЯ ПОТЕРЯВШИХ НАДЕЖДУ — ТОЛЬКО ПУТЬ, В СПОРЕ С СУДЬБОЙ.

Видимо, путь — это и есть их нынешний поход за отцом. То есть это действительно о нем, Грегоре, который вначале сбежал, потом подземные его спасли, у них началась война с крысами, и вот они отправились в опасный поход…
Внезапно Грегор понял, что его так тревожит и царапает изнутри:
— Но ведь все это… все из-за меня! — воскликнул он. — Ничего этого не случилось бы, если бы я не попытался сбежать!
Он ясно представил себе полчища крыс с горящими глазами и содрогнулся. Что же он наделал!
— Нет, Грегор, выброси это из головы, — твердо произнес Викус. — Ты всего-навсего один из участников очень сложной и долгой игры. «Смутное пророчество» не оставляло тебе выбора — так же, как оно не оставило выбора и всем нам.
Грегор молчал. Чувствовал он себя довольно паршиво.
— Читай дальше, — велел Викус, и Грегор склонился над свитком.
Огни Регалии остались далеко позади, и читать ему приходилось уже при свете факела.

ПРИДЕТ НАЗЕМНЫЙ ВОИН, СЫН СОЛНЦА, ВЕРНЕТ ОН СВЕТ, А МОЖЕТ, И НЕТ.
НО ЛИШЬ НА НЕГО НАДЕЖДА ДЛЯ ВСЕХ — ДРУГОЙ УЖ НАДЕЖДЫ НЕТ.
ВЫ ВСЕ ДОЛЖНЫ В ЕДИНЕНЬЕ НЕМЕДЛЯ ИСПОЛНИТЬ ЕГО ПРИКАЗ — ИЛЬ КРЫСЫ, ЖЕСТОКО И БЕЗ СОЖАЛЕНЬЯ ВСЕХ РАЗОМ ПРОГЛОТЯТ ВАС.

— Так вы думаете, эта часть — точно про меня? — спросил Грегор с несчастным видом.
— Ну конечно. Ты — наземный воин, сын солнца, это очевидно, — ответил Викус, хотя Грегор вовсе не считал это таким уж очевидным. — А «сын солнца» ты потому, что пришел из Наземья. И кроме того — ты еще и сын своего отца, которого очень любишь. В каком-то смысле он для тебя — источник света, как солнце… Сандвич любил игру смыслов.
— Да уж, — мрачно заметил Грегор, — он у вас был большой весельчак. Ха-ха.
— Следующие строчки, пожалуй, самые туманные во всем пророчестве, — продолжал Викус. — Сандвич так и не сообщил — победишь ли ты, сможешь ли вернуть нам свет. Но он точно указал, что мы просто обязаны были выйти в этот поход, — иначе нам грозила гибель.
— Да, не очень-то все это вдохновляет, — пробурчал Грегор. Первый раз за все время этот Сандвич показался ему не таким уж чокнутым. Указание на то, что он, Грегор, может потерпеть поражение, делало пророчество более правдоподобным в его глазах. — А что за свет я должен вам принести? Это что, какой-нибудь священный факел или что-нибудь в этом роде?
— Это метафора. Под светом Сандвич подразумевает жизнь. Если крысы доберутся до наших светильников и факелов и уничтожат их — тем самым они уничтожат и нас, — ответил Викус.
Что за метафора?! Грегор подумал, что было бы гораздо проще, если бы в пророчестве говорилось о каком-нибудь конкретном факеле, к примеру. Как может Грегор вернуть какую-то метафору, если он даже не понимает, что это?!
— Сложно-то как! — буркнул он и продолжил:

ДВОЕ ВЕРХНИХ И ДВОЕ НИЖНИХ, ИЗ КОРОЛЕВСКИХ ОСОБ, ПО ДВОЕ ПОЛЗУЧИХ, ЛЕТЯЩИХ, ПРЯДУЩИХ — НО ТОЛЬКО В СОГЛАСИИ ЧТОБ.

— А что это за парочки? — спросил Грегор.
— Тут сказано, что мы должны объединиться с нашими соседями. «Двое верхних» — это ты и Босоножка. «Двое нижних» королевских кровей — это Люкса и Генри. Сестра Генри Нерисса, как ты мог видеть, и не смогла бы принять участие в походе. «Летящие» — это наши мыши, «ползучие» — тараканы, а «прядущие» — пауки. И мы как раз летим собирать наше войско — летим к соседям, во исполнение пророчества. Первыми будут летучие мыши.
И в самом деле, по мере того как они продвигались вперед, мышей вокруг становилось все больше. Наконец их отряд с Генри во главе влетел в гигантскую пещеру. Грегор даже вздрогнул, когда увидел, что потолок пещеры, как ковром, сплошь покрыт висящими вниз головой мышами.
— Но разве летучие мыши не с нами? — спросил он неуверенно.
— Нам необходимо получить официальное разрешение на то, чтобы взять их с собой, — ответил Викус. — И кроме того, нужно кое-что обсудить относительно военной операции.
В центре пещеры высилась огромная цилиндрическая колонна. Ее поверхность была абсолютно гладкой — как у колонн во дворце. На круглой плоской вершине колонны их поджидали несколько летучих мышей.
Викус повернулся к Грегору и прошептал:
— Мы, люди, уверены, что ты и есть тот воин из пророчества. Но остальные жители Подземья могут в том сомневаться. В данном случае не важно, что ты сам думаешь по этому поводу — веришь ты в свое предназначение или нет, но нам необходимо, чтобы они поверили в тебя. В то, что ты — воин.
Грегор размышлял об этих словах, когда они приземлились на вершине каменной колонны перед мышами. Люди спешились, последовали глубокие поклоны и обмен приветствиями.
Одна из мышей, очень представительная, серебристо-белая, выдвинулась вперед.
— Королева Афина, — почтительно произнес Викус, — разрешите представить вам Грегора Наземного.
И указал на Грегора.
— Ты и есть Воин? Ты тот, который призывает? — промурлыкала летучая мышь.
— Ну, вообще-то я… — Грегор краем глаза увидел, как напрягся Викус, и запнулся. Ему не хотелось изображать кого-то, кем он себя не считал. Но что дадут его признания? Викус предупредил: сейчас просто необходимо, чтобы все жители Подземья поверили в то, что он — воин из пророчества. Война практически началась. Летучие мыши вряд ли согласятся выступить в поход, если не поверят в его избранничество. Если Грегор скажет сейчас правду — что никакой он не воин, — поход не состоится, и отец неизбежно погибнет. Тут сомневаться не приходится.
Грегор выпрямился и постарался, чтобы голос его не дрожал и звучал уверенно:
— Да, я Воин. И я тот, который призывает.
Афина на секунду замерла, потом кивнула:
— Ну да, это он.
В ее словах была такая убежденность, что Грегор на мгновение и сам в это поверил. Он вдруг почувствовал себя дерзким, сильным и храбрым воином, о котором подземные будут потом слагать легенды. Он уже видел себя во главе эскадрильи летучих мышей, в разгаре битвы, спасающим Подземье от крыс…
— Ге-го, я котю пи-пи! — сообщила Босоножка.
И он вновь стал обычным мальчишкой в дурацкой каске с треснутым фонарем на лбу и кучей батареек в карманах, которые он даже не имел времени и возможности проверить — работают ли они.
Великий воин попросил извинить его и занялся своей сестренкой.

ГЛАВА 13

Соловет и Викус удалились на военный совет с летучими мышами.
— Мне пойти с вами? — спросил Грегор с затаенной надеждой. Не то чтобы он так уж сильно мечтал поучаствовать в военном совете, просто рядом с Викусом он всегда чувствовал себя спокойнее. Тем более что тут, на вершине высоченной колонны, в окружении сотен летучих мышей, ему было не по себе.
И кто встанет во главе войска, если придется вступить в бой? Люкса? Вряд ли это здорово…
— Нет, Грегор, спасибо. Мы будем обсуждать боевые позиции наших войск, а не то, как вести поиск твоего отца. Да ты не думай, мы скоро вернемся, — ответил Викус.
— Ладно, — ответил Грегор, стараясь не показать, что расстроен.
Он увидел, как большая серая мышь Викуса что-то прошептала на ухо Люксе. И та, улыбаясь, смотрела на Грегора и кивала.
«Должно быть, потешаются, что я выдал себя за воина», — подумал Грегор.
Но он ошибся.
— Еврипид говорит, ты все бока ему отбил, — сказала Люкса. — Просит научить тебя правильно сидеть.
Грегор расстроился. Он-то думал, что у него неплохо получается!
— Как это — я отбил ему бока? Что это значит?
— Ты слишком сильно сжимаешь ноги, очень напрягаешься. Ты должен ему довериться — он никогда тебя не уронит, — сказала Люкса. — Это обычно втолковывают на первом же уроке маленьким детям.
— А, понятно, — только и сказал Грегор. Люкса умела задеть за живое, даже когда это не входило в ее планы.
— Малышам проще, — вмешался Марет. — Таким, как твоя сестра: они еще толком не понимают, чего нужно бояться. У нас есть поговорка: «Смелым можно считать лишь того, кто умеет считать». Ты умеешь считать, Босоножка?
Марет растопырил пальцы и поднес их к лицу Босоножки, которая пыталась стянуть с ноги Грегора сандалию. — Ну-ка… один, два, три!
Босоножка радостно улыбнулась и тоже выставила вперед свои пухлые пальчики:
— Я, я котю! Один, два… девять… восемь, семь, десять! — и в доказательство показала ладошки с широко разведенными в стороны пальчиками.
Генри подхватил Босоножку поперек живота — как обычно берут щенков, и держал перед собой на вытянутых руках.
— Босоножка бесстрашная — и она такой и останется, когда научится считать. Хочешь полетать, Босоножка? Пойдем кататься на мышках, а? — спросил он игриво.
— Катаца! Катаца! — заверещала Босоножка и попыталась вырваться из рук Генри, болтая ногами в воздухе.
— Так катайся! — сказал Генри. И бросил девочку вниз с огромной высоты — прямо в пустоту.
Грегор задохнулся от ужаса, глядя, как Босоножка, словно в замедленной съемке, выскальзывает из рук Генри и летит вниз.
— Генри! — укоризненно произнес Марет, а Люкса засмеялась.
Грегор подскочил к краю платформы, на которой они стояли, и стал вглядываться в темноту. Горящие факелы давали немного света — видно было всего на несколько метров.
Что сделал Генри?! Он убил Босоножку? Бросил ее навстречу верной смерти?
Нет, это невозможно. Просто невозможно. Нет, Грегор не верил, не мог поверить…
Вдруг откуда-то сверху, над его головой, раздался радостный вопль:
— Исё-о-о-о-о!
Босоножка! Но что она там делает и как туда попала?
Грегор отчаянно замахал факелом, и луч света разорвал темноту.
Двадцать летучих мышей кружили по пещере, играя с Босоножкой, перекидывая ее друг другу, словно мячик. Одна мышь ловила ее, подбрасывала высоко вверх и отлетала в сторону, малышка падала, но прежде чем долетала до земли, другая мышь уже аккуратно ловила ее и снова подбрасывала. Босоножка визжала от восторга «Исё! Исё!» — кричала она, когда очередная мышь ее ловила И каждый раз, когда она падала, у Грегора замирало сердце.
— Хватит! Прекратите! — не выдержал он наконец.
Генри и Люкса выглядели удивленными. Может, никто еще так не кричал на королевских отпрысков, а может, они поразились, впервые увидев, как Грегор вышел из себя. А тот тем временем схватил Генри за ворот рубахи:
— Прекрати это! Немедленно! Верни ее сюда!
Генри мог бы как следует врезать Грегору, но он этого делать не стал. Подняв руки, будто сдаваясь, он улыбнулся:
— Тише, тише, Наземный, она в порядке. Ей ничто не угрожает.
— Ну правда же, Грегор! У мышей она в большей безопасности, чем на руках у людей, — добавила Люкса. — И ей совсем не страшно.
— Ей всего два года! — заорал Грегор, надвигаясь на Люксу. — Теперь она будет думать, что может прыгать везде и всюду и ее всегда кто-то подхватит!
— Но это так и есть! — сказала Люкса, не понимая.
— Да, возможно, но не у нас дома, Люкса! Не в Наземье! — продолжал орать Грегор. — Мы же не собираемся вечно находиться в этом отстойнике!
Возможно, они и не знали значения слова «отстойник», но, конечно, сразу поняли, что это оскорбление.
Люкса взмахнула рукой, и летучие мыши мягко опустили Босоножку прямо на руки Грегора. И он крепко-крепко ее обнял.
Подземные больше не смеялись.
— Что это значит — «отстойник»? — холодно осведомилась Люкса.
— Какая разница! — ответил Грегор. — Просто такое слово, которое произносят наземные, когда видят, как их сестрой перебрасываются летучие мыши. Для нас, наземных, это полный отстой.
— Вообще-то это забавно, — неуверенно возразил Генри.
— О, да, крайне забавно! Вам, ребята, нужно открыть такой аттракцион. К вам будет длиннейшая очередь, с самой поверхности земли. Вот уж повеселитесь! — сказал Грегор.
Они явно не поняли, о чем он, но его раздражение от них, естественно, не укрылось.
Босоножка тем временем вырвалась из его рук и побежала к краю платформы.
— Исё, Ге-го! — пискнула она.
— Нет, Босоножка! Нельзя! Не прыгай! — заорал Грегор, схватив ее за руку в самый последний момент. — Ну, что я вам говорил? — обратился он к Люксе.
Подхватив Босоножку, он сунул ее в рюкзачок и закинул его на спину.
Подземные, озадаченные его раздражением и желчностью тона, видимо, не поняли, почему Грегор так себя повел.
— Похоже, в уроках нуждалась не Босоножка, а кто-то еще, — сказала Люкса. — И я догадываюсь, кто именно.
— О, брось, Люкса, — ответил ей Генри, ухмыляясь. — Наземный ни за что не доверит свою драгоценную жизнь летучим мышам. А вдруг, когда вернется домой, он позабудет, что он уже не в «отстойнике», и прыгнет вниз с крыши собственного дома!
Люкса и Генри расхохотались. Марет выглядел смущенным.
Грегор понимал, что это вызов, и ему даже хотелось этот вызов принять. Ему хотелось разбежаться и прыгнуть в темноту — а там пусть его поймают летучие мыши.
Но что-то в нем упорно сопротивлялось этому желанию. Люкса с Генри наверняка будут смеяться над его неловкостью, над тем, как отчаянно станет он махать в воздухе руками и ногами. Самое лучшее проигнорировать их комментарии — это уж наверняка взбесит обоих.
Грегор бросил на них презрительный взгляд и отошел в сторону.
Он знал, что Люкса просто кипит от злости у него за спиной.
— Я могу столкнуть тебя, Наземный, и мне не потребуется ни у кого спрашивать на это разрешение! — сказала она.
— Ну так давай, чего же ты медлишь! — отозвался он, поднимая руки.
Он был уверен, что она лжет. На все, что делала, она обязана была спрашивать разрешение у Викуса.
Люкса с досадой закусила губу.
— Ой, Люкса, не надо! Отстань от «воина»! — сказал Генри. — Он нам нужен живым. Пока. Тем более что при его неуклюжести летучие мыши могут его не поймать. Лучше давай спрыгнем и посмотрим, кто кого обгонит.
Она колебалась лишь мгновение, а потом подбежала к краю платформы. Они парили в воздухе, словно две большие красивые птицы, а потом исчезли внизу, должно быть, подхваченные летучими мышами.
Грегор остался стоять на платформе, подбоченясь. В эту минуту он всей душой их ненавидел.
— Не принимай близко к сердцу то, что они говорят, — мягко произнес Марет. Грегор совсем забыл, что тот все это время стоял у него за спиной.
Грегор обернулся и с вызовом посмотрел на Марета, а тот продолжил:
— В детстве они оба были добрее, но когда крысы убили их родителей, они сильно изменились.
— Так и у Генри крысы убили родителей?! — поразился Грегор.
— Да, за несколько лет до родителей Люксы. Отец Генри был младшим братом короля. После наземных самые ненавистные для крыс — члены королевской семьи, — грустно сказал Марет. — Когда погибли их родители, Нерисса стала хрупкой, словно стекло, а Генри — твердым, словно камень.
Грегор кивнул. Он не мог подолгу злиться, особенно если вдруг узнавал об обидчике что-то печальное или трагическое. Как было с тем парнем в школе, которого все ненавидели, потому что он вечно обижал маленьких, а потом Грегор узнал, что отец постоянно избивает его, да так сильно, что парень даже лежал в больнице. Узнавая о таком, Грегор всегда ужасно расстраивался.
Через несколько минут вернулся Викус, и Грегор молча забрался на спину летучей мыши. Когда они взлетели, он обратил внимание, что его ноги действительно слишком напряжены, и постарался расслабиться. Викус сидел в свободной позе. Грегор перестал сжимать ногами спину мыши и сразу почувствовал, что так сидеть гораздо легче. И гораздо устойчивее.
— Теперь наш путь лежит к тараканам, — сказал Викус. — А как насчет пророчества — хочешь, разберем, что там дальше?
— Может, попозже, — предложил Грегор.
Викус не настаивал — понятно, что у него и без того хватало забот.
Теперь, когда Грегор слегка успокоился, его мучила еще одна мысль.
В глубине души он знал, что не стал прыгать с вершины не только потому, что не хотел доставлять удовольствие Люксе и Генри. И не только потому, что они над ним смеялись. И неспроста он при этом вспомнил об аттракционах. Американские горки, тарзанки, парашюты — все это он ненавидел. Терпеть не мог. Конечно, иногда он все-таки туда ходил, потому что иначе мог стать всеобщим посмешищем и его бы непременно прозвали трусом… но он никогда не получал от этого удовольствия. Какое уж тут удовольствие, если земля уходит у тебя из-под ног?
Но там, на горках, по крайней мере были страховочные ремни.
В общем, Грегор не прыгнул потому, что он… испугался.
И все это поняли.

ГЛАВА 14

Они летели в темном туннеле несколько часов.
Грегор почувствовал, как головка Босоножки опустилась ему на плечо. Она засыпала — и Грегор не стал ее тормошить. Можно не давать ребенку заснуть раньше положенного времени, можно разбудить его, если он спит слишком долго днем, чтобы он не перепутал день с ночью, но как заставить ребенка бодрствовать в кромешной темноте, если еще и двигаться нельзя?
Тьма пробудила в голове у Грегора мрачные мысли. Итак, отец оказался в плену у крыс, мама теперь их оплакивает, а маленькая сестренка подвергается смертельной опасности, да к тому же сам он по-прежнему боится высоты.
Почувствовав, что мыши начали снижаться, он вздохнул с облегчением, хотя ему совершенно не хотелось снова увидеть Генри с Люксой. Грегор был уверен, что теперь они будут вести себя с ним еще более надменно.
Наконец весь летучий отряд оказался внутри большой пещеры с таким низким сводом, что мыши задевали крыльями то потолок, то пол. Когда они приземлились, Грегор быстро спешился, но не смог распрямиться — каска упиралась в потолок. Помещение вызвало у него ассоциации с блином — оно было широкое, круглое и плоское. Понятно, почему тараканы выбрали именно его: летучие мыши не смогли бы здесь толком летать, а люди и крысы — сражаться, им пришлось бы согнуться в три погибели.
Грегор вынул из рюкзачка Босоножку и разбудил ее. Сестренку по-прежнему все вокруг восхищало, тем более что пещера была для нее и высокой, и просторной. Остальным пришлось сесть на землю и ждать. Мыши съежились и иногда подрагивали — возможно, издавали звуки, которых человеческие уши слышать не могли.
Наконец появилась делегация тараканов, которая поприветствовала их церемонными поклонами. Люди встали на колени и поклонились в ответ, и Грегор решил, что тоже должен последовать их примеру. Единственной, кто не принимал участия в церемонии, была Босоножка. Она радостно захлопала в ладоши и восторженно закричала:
— Зуки! Басые зуки!
Тараканы радостно зашелестели:
— Есть принцесса она, есть? Темп, есть принцесса она?
Босоножка приблизилась к одному из тараканов и, погладив его, сказала:
— Пивет! Катаца? Будем катаца?
— Узнать меня, принцесса, узнать меня? — прошелестел таракан в священном трепете, а остальные тараканы дружно ахнули. Даже люди и летучие мыши были ошеломлены.
— Катаца? Исё катаца? — спрашивала Босоножка. — Басой зук катает Босоножка! — и она довольно сильно похлопала его по голове.
— Полегче, Босоножка, — сказал Грегор, отводя ее руку от тараканьей головы. — Не хлопай сильно — будь поласковее, как со щеночком.
— Поегче, поегче, — пропела Босоножка, легко касаясь таракана.
Тот затрепетал от наслаждения.
— Узнать меня, принцесса, узнать меня? — прошептал таракан. — Снова кататься хочет она, хочет она?
Грегор напряженно вглядывался в таракана и наконец до него дошло.
— Так вы, наверно, тот самый таракан, который вез ее на стадион?
Таракан закивал:
— Я быть Темп, быть Темп, — сказал он.
Теперь Грегор понял, почему окружающие были поражены тому, что Босоножка его узнала. На его, Грегора, взгляд, этот Темп был в точности таким, как и остальные тараканы, сидевшие сейчас вокруг. Как, ради всего святого, Босоножка смогла выделить его из толпы?
Викус смотрел на него, слегка приподняв брови, словно ожидая объяснений, но Грегор лишь пожал плечами — он и сам не находил объяснений.
— Исё катаца? — попросила Босоножка.
Темп утвердительно кивнул и почтительно опустился на брюшко, и девочка в мгновение ока вскарабкалась ему на спину.
С минуту все молча наблюдали, как они носятся кругами по пещере. Затем Викус откашлялся и произнес:
— Ползучие, нас привели сюда веские причины. Отведите нас к королю, отведите нас?
Тараканы нехотя оторвались от зрелища бегающего с Босоножкой на спине Темпа и куда-то увели Викуса и Соловет.
«Ну вот, — вздохнул про себя Грегор, — сейчас начнется». Он чувствовал себя еще более неуверенно, чем в прошлый раз, когда Викус его оставил. Кто знает, что задумали Люкса и Генри? А тут еще эти гигантские тараканы… На их территории Грегор не чувствовал себя в безопасности. Только вчера они торговались из-за них с Босоножкой и даже собирались продать их крысам. Хорошо хоть рядом стоял Марет, ему Грегор вполне доверял. Да и летучие мыши уже не казались ему ни чужими, ни ужасными.
Темп и еще один таракан по имени Тик остались на месте. Они не обратили никакого внимания на отсутствие остальных, по очереди катая на спинах счастливую Босоножку.
Пятеро же летучих мышей собрались в стайку и мгновенно погрузились в сон, утомленные долгим перелетом.
Марет с помощью факела развел небольшой костер, чтобы разогреть еду. Генри и Люкса о чем-то тихо переговаривались в сторонке, что вполне устраивало Грегора — Марет был единственным, с кем он готов был сейчас говорить.
— А ты мог бы отличить одного таракана от другого? — обратился к нему Грегор. Он высыпал из карманов батарейки, чтобы отобрать годные и выбросить разрядившиеся.
— Нет. То, что это удается твоей сестре, — большая редкость. Среди нас очень мало тех, кто это умеет, как Викус например. Но чтобы в такой куче найти одного… это странно. Такого я не встречал, — покачал головой Марет. — Хотя… может, это особый дар наземных?
— Нет, для меня они все абсолютно одинаковы, — отверг его предположение Грегор.
Вообще-то Босоножка здорово играла в игры, где надо найти отличия. Например, из четырех одинаковых на первый взгляд картинок найти ту, на которой есть что-то, чего нет на других. Или из семи одинаковых праздничных колпаков выбрать тот, у которого не семь, а шесть полосок. А когда они дома пили из бумажных стаканчиков, Босоножка безошибочно определяла, где чей стаканчик, даже если их перемешать. Так что, возможно, и тараканов она могла отличить друг от друга по каким-то неуловимым для других признакам.
Грегор открыл фонарик. Так, значит, ему нужны две пальчиковые батарейки. Он начал проверять батарейки, что собрал в музее, вставлял их в фонарик и снова вынимал, определяя, какие из них «сдохли». Увлекшись, он случайно полоснул лучом света по глазам Люксы и Генри, которые сидели поодаль. От неожиданности они вздрогнули и зажмурились, а Грегор поймал себя на мысли, что хотя и сделал это не специально, ему приятно застать их врасплох. «В Нью-Йорке, на солнечном свете, они продержались бы минут пять, не больше», — подумал он и выключил фонарь.
Из десяти батареек не годились только две. Грегор открыл ячейку в своей каске и обнаружил, что там стоят прямоугольные батарейки. Не имея запасных, Грегор решил, что будет пользоваться светом каски только в крайнем случае. «Мало ли — вдруг я запасные батарейки потеряю или они загнутся».
Хорошие батарейки Грегор положил в карман, а негодные держал на ладони.
— Вот эти две плохие, — сказал он Марету. — Уже не работают.
— Сжечь их? — с готовностью предложил Марет и потянулся к батарейкам.
Грегор отдернул руку, иначе батарейки бы уже полетели в огонь.
— Нет, они могут взорваться! — вскрикнул он.
Грегор точно не знал, что может случиться, если бросить батарейки в огонь, но он прекрасно помнил, как отец говорил, что это опасно.
Краем глаза он видел, что Люкса и Генри обменялись напряженными взглядами.
— Можно ослепнуть, — добавил Грегор, чтобы усилить эффект.
Нет, а что — ведь такое вполне могло случиться, если бы они взорвались.
Марет понимающе кивнул, и Грегор покатал батарейки ногой, но, поймав беспокойный взгляд Люксы и Генри и заметив, что Марет тоже нервничает, сунул батарейки обратно в карман.
Соловет и Викус вернулись как раз к тому моменту, когда приготовилась еда. Вид у них был озабоченный.
Все наблюдали, как Марет раскладывает хлеб, рыбу и что-то еще, похожее на сладкий картофель.
— Босоножка! Пора кушать! — позвал Грегор, и девочка тут же прибежала.
Обнаружив, что тараканы не последовали за ней, она обернулась и махнула своим друзьям:
— Темп! Тика! Кусать!
Да, щекотливая ситуация.
Кроме нее никому и в голову не пришло пригласить к столу тараканов. Марет на них и не готовил. Да и, судя по всему, приглашать тараканов к общей трапезе здесь было не принято.
Но к счастью, они сами отказались:
— Нет, Принцесса, мы есть не сейчас. — И оба засеменили прочь.
— Куда зе вы! — воскликнула Босоножка. — Не надо уходить, басые зуки.
И тараканы послушно уселись в ожидании.
— Босоножка! — Грегору стало неловко. Он обратился к тараканам извиняющимся тоном: — Вы вовсе не обязаны ее слушаться. Она просто хочет еще поиграть с вами после того как поест.
— Мы сидеть, — ответил один из тараканов довольно холодно, и Грегор понял, что они не хотят, чтобы он лез не в свое дело.
Все с жадностью набросились на еду. Все, кроме Викуса, — тот явно был чем-то расстроен.
— Когда летим дальше? — спросил Грегор с набитым ртом.
— Мы никуда не летим, — ответила Соловет. — Ползучие нас не поддержали.
Люкса негодующе вздернула подбородок:
— Не поддержали?! На каком основании?
— Боятся навлечь на себя гнев короля Грызера, — сказал Викус. — Сейчас у них мир и с людьми, и с крысами. И они хотят его сохранить.
«Что же теперь будет?» — подумал Грегор.
Без тараканов им не обойтись — в «Смутном пророчестве» говорится и о них, это точно. Если тараканы с людьми не пойдут — удастся ли спасти отца?
— Мы попросили их подумать еще, — сказала Соловет. — Им известно, что крысы пошли на нас войной. Возможно, это склонит их на нашу сторону.
— Или на сторону крыс! — пробормотала Люкса, и в душе Грегор вынужден был с ней согласиться.
Тараканы обсуждали возможность уступить наземных крысам, хотя прекрасно знали, что крысы их съедят. И это вчера — когда войны еще не было. И если бы Босоножка их не очаровала, нет сомнений, их уже не было бы в живых. Тараканы не могут быть союзниками. Грегор подумал, что они всегда будут действовать так, как будет им выгодно, а крысы, несомненно, сильная сторона — с ними выгоднее сотрудничать, а не воевать. Если, конечно, на них можно положиться.
— А что заставляет тараканов верить крысам? — спросил Грегор.
— Тараканы мыслят иначе — не так, как мы, — сказал Викус.
— И как же они мыслят?
— Да никак! — злобно бросил Генри. — Тараканы — самые тупые и безмозглые создания в Подземье! Да что там — стоит лишь послушать, как они говорят!
— Замолчи, Генри! — строго оборвал его Викус.
Грегор покосился на Темпа и Тика, но они не подали вида, что слышали эти обидные слова. Хотя не услышать их они не могли. Возможно, тараканы и не блещут умом, но вся эта сцена разыгрывалась прямо у них перед носом. А они все же не тронулись с места и вели себя невозмутимо.
— Не следует забывать, что когда Сандвич со своими соратниками спустился в Подземье, тараканы уже жили здесь — испокон веков. И нет никаких сомнений, что они останутся здесь навсегда — при любых обстоятельствах, даже если все теплокровные вымрут, — сказал Викус.
— Да ладно, это только предположения, — буркнул Генри недовольно.
— Нет, вовсе нет. Тараканы появились на земле около трехсот пятидесяти миллионов лет назад, — вмешался Грегор, — а люди — максимум шесть миллионов.
Папа показывал ему таблицу — там были данные о том, сколько лет те или иные существа живут на Земле. И Грегор хорошо помнил, как впечатлил его этот факт про тараканов.
— Ты-то откуда знаешь? — насмешливо спросила Люкса, но Грегор мог руку дать на отсечение, что на самом деле ей интересно.
— Это научные данные. Палеонтологи отыскивают всяких ископаемых и определяют их возраст. Получается, что тараканы — то есть ползучие — действительно очень древние. И они почти не менялись в течение многих миллионов лет, — ответил Грегор. Конечно, он вступил сейчас на скользкую почву — но он был почти уверен, что ничего не перепутал. — Это совершенно удивительные существа.
Он надеялся, что Темп и Тик слышат и его слова тоже.
Викус заметил с улыбкой:
— Раз они живут так долго — значит, нет сомнений в том, что ума им вполне хватает.
— Не верю я в твою науку, — отрезал Генри. — Тараканы уродливы, они не могут сражаться… они просто бесполезны! Слабые, абсолютно никчемные существа, непонятно, зачем они вообще существуют. Лучше бы их не было…
Грегор подумал о своей бабушке, очень старенькой и слабой, которая сама уже ничего не может. О Босоножке, слишком маленькой и тоже нуждающейся в постоянной заботе. А еще — о своем друге Ларри, которому приходится по три раза в год лежать в больнице, когда обостряется астма и ему трудно дышать.
— Ты тоже так думаешь, Люкса? — спросил Грегор. — Ты тоже думаешь, что только сильные имеют право на жизнь, а слабые должны умереть?
— Не имеет никакого значения, что я думаю, если такова правда жизни, — уклончиво ответила Люкса.
— Но правда ли это? Вот в чем вопрос. И это очень важный вопрос — особенно для будущей правительницы Регалии, — сказал Викус.
После ужина Викус предложил всем прилечь и поспать. Грегор представления не имел, что сейчас — ночь или день, но чувствовал себя усталым и возражать не стал.
Он свернулся калачиком на каменном полу, пытаясь согреться под тонким шерстяным одеялом и наблюдая, как Босоножка учит Темпа и Тика играть в ладушки. Тараканы растерянно шевелили своими передними лапками, не улавливая суть игры.
— Лаааадуски, ладуски, где были? У бабуски. Сто ели — каску, сто пили — баску, попили-поели, суууууу — полетели! На гоовку сели, — пела Босоножка, хлопая ладошками по лапкам тараканов.
Бедные тараканы были совершенно сбиты с толку.
— Петь что, принцесса, петь что? — спросил Темп. А может быть, Тик.
— Это песенка, которую мы поем с детьми у нас, в Наземье, — объяснил им Грегор. — Она просто хочет, чтобы вы тоже пели. Это большая честь, кстати, — добавил он. — Она поет только с теми, кто ей нравится.
— Мне навица басой зук, — кивнула Босоножка и снова запела.
— Ладно, вы уж извините, но ей пора спать! — вмешался Грегор. — Давай, Босоножка. Пора баиньки. Скажи своим друзьям «спокойной ночи».
Босоножка порывисто обняла тараканов.
— Спокойной ноти, басой зук. Спи холосо!
Грегор боялся, что она добавит «и пусть тебя не кусают клопы», но обошлось.
Они улеглись рядышком на каменном полу, укрывшись одеялом. Босоножка долго спала днем, поэтому уложить ее было нелегко. Грегор позволил ей поиграть фонариком, щелкая кнопочкой, но потом стал опасаться, что разрядятся батарейки, — и подземные облегченно вздохнули, когда он забрал у нее фонарик.
Наконец ему удалось убаюкать малышку, и она уснула. Проваливаясь в сон, он как будто слышал голос Темпа — или это был Тик? — который прошелестел: «Чтит нас, принцесса, чтит нас?»
Он так и не понял, что его разбудило. Судя по тому, как затекла шея, он проспал на жестком полу несколько часов. Дрожа от холода, решил подтянуть тепленькое тельце Босоножки поближе, но руки наткнулись на холодный камень. Он рывком сел и широко раскрыл глаза, пытаясь привыкнуть к темноте и шепотом зовя сестру.
Никто не отвечал, вокруг было абсолютно тихо.
А Босоножка…
Босоножка стояла в самом центре плоской пещеры. В руке она держала фонарик, а сама переступала с ноги на ногу и поворачивалась на месте — танцевала. Луч фонарика танцевал вместе с ней. А вокруг — вокруг нее, образуя ровные, совершенной формы концентрические круги, медленно, словно под гипнозом, двигались огромные тараканы, удивительно слаженно и синхронно: то вправо, то влево, то вправо, то влево…
В полном молчании тараканы танцевали вокруг Босоножки какой-то свой, причудливый танец.

ГЛАВА 15

«Что такое? Они же ее сейчас съедят!» — испугался Грегор и, вскочив, хорошенько приложился головой о каменный свод пещеры:
— Ой!
Не надо было снимать каску!
Кто-то схватил его за руку и резко дернул вниз — это был Викус, который прижал палец к губам и еле слышно прошептал:
— Тс-с-с! Не потревожь их!
— Но они же ее сожрут! — шепотом возразил Грегор.
Он сел на корточки, потирая ушибленное место — там зрела огромная шишка, круглая, какие обычно рисуют в мультиках.
— Нет, Грегор, не волнуйся, не станут они ее есть. Они славят Босоножку, исполняют очень редкий сакральный ритуал, — шепотом успокоила его Соловет откуда-то из-за спины Викуса.
Грегор снова посмотрел на тараканов и попытался вникнуть в суть происходящего. Действительно, непохоже было, чтобы Босоножке грозила какая-то опасность, и есть ее тоже явно никто не собирался. Ни один из тараканов ее даже не касался. Они просто покачивались, поворачивались и кланялись в медленном ритмическом танце. Но было в этом и нечто особенное — какое-то священнодействие, совершаемое в торжественном молчании.
Грегора осенило: они не просто славили Босоножку — они ей поклонялись!
— И что они делают? — на всякий случай решил он уточнить.
— Исполняют Танец Кольца. Говорят, тараканы совершают этот ритуал в глубокой тайне и только перед тем, кого считают избранным, — ответил Викус. — За всю нашу историю они исполняли его всего один раз — перед Сандвичем.
— А кто они, эти избранные? И для чего они избраны? — взволнованно зашептал Грегор. Он испугался, вдруг тараканы решат оставить у себя Босоножку, раз уж они исполнили перед ней свой священный ритуал.
— Избраны, чтобы дать им время, — кратко ответил Викус, словно это все объясняло.
Грегор про себя уточнил: избраны, чтобы дать им жизнь.
Все это было так странно…
С самой первой минуты их пребывания в Подземье тараканы почему-то почувствовали к Босоножке особое расположение. Если бы они обнаружили одного Грегора, наверняка ему был бы уготован билет в один конец — к крысам. И на этом история бы закончилась. А Босоножка сразу с ними подружилась. У нее не было к ним ни отвращения, ни гадливости, ни страха. Они нравились Босоножке — и Грегор решил, что, вероятно, это и произвело на них неизгладимое впечатление. Ведь большинство людей тараканов терпеть не могут.
Потом она вдруг так легко узнала Темпа среди множества ему подобных… Этого Грегор до сих пор не мог объяснить.
Тем временем тараканы сделали еще несколько плавных поворотов перед Босоножкой и наконец распластались на полу. А затем, круг за кругом, стали покидать пещеру и растворяться в темноте. Босоножка молча на это смотрела, а когда комната опустела, широко зевнула и подошла к Грегору.
— Пать, — сонно произнесла она, свернулась калачиком и сразу же уснула.
Грегор осторожно вынул из ее ручки фонарик. Луч скользнул по стенам пещеры, выхватывая тут и там фигуры подземных — все они не спали и молча смотрели на него.
— Она уже спит, — сказал он, как будто ничего особенного не произошло, и выключил фонарик.

Когда все проснулись, тараканы сообщили, что Темп и Тик примут участие в походе.
Ни у кого не было сомнений, что это произошло благодаря Босоножке.
Грегор был невероятно горд — и вместе с тем его разбирал смех. Оказалось, что Босоножка, его маленькая беспомощная сестричка, действительно является его секретным оружием.
Все быстро засобирались в путь. Проблема была в том, что Темп и Тик ни за что не соглашались лететь отдельно от Босоножки, а Босоножка не могла лететь без Грегора. И получалось, что одна летучая мышь должна была нести четыре существа: обоих наземных и двух тараканов. Для мышей это не составляло особого труда — они вполне выдерживали такой груз, но ведь никто из этих четверых не умел управлять мышами в воздухе!
Викус решил, что эта задача под силу черной большой летучей мыши Генри. Мышь звали Арес — он был самым крупным, сильным и ловким. Было решено, что Генри полетит вместе с Люксой. А Аресу были даны инструкции следовать чуть выше остальных и соблюдать все возможные меры безопасности. В случае же если кто-то из них свалится с него, — падающего успели бы подхватить остальные мыши.
Темп и Тик, несмотря на все заверения и успокоительные слова, выглядели крайне напуганными — их приводила в ужас одна мысль, что придется подняться в воздух. Грегор пытался успокоить тараканов — что было уже само по себе забавно, ведь ему тоже не очень-то нравилось летать, а кроме того, он согласился бы отправиться в путь на ком угодно, только не на Аресе — ведь наверняка летучая мышь Генри испытывает к нему такую же неприязнь, как и сам Генри.
Времени на завтрак у них не было, но Марет раздал всем по куску пирога и вяленого мяса, чтобы перекусить в дороге. Викус сказал Грегору, что им предстоит лететь несколько часов без перерыва, поэтому не следует давать Босоножке много воды. Он помог Грегору посадить малышку в рюкзак так, чтобы она могла смотреть назад, а не заглядывать через плечо брата. Так она сможет общаться с тараканами, болтать и играть с ними, и они будут ее отвлекать.
Грегор торопливо взобрался на спину Ареса и расположился поближе к плечам летучей мыши. Темп и Тик вскарабкались сзади и намертво вцепились в шерстку Ареса всеми своими лапками. Грегор заметил, что Арес слегка поморщился, но ни слова не сказал. Мыши вообще говорили немного и как будто с некоторым усилием — скорее всего, между собой они общались звуками, которые людям слышать не дано.
— Теперь мы должны проведать пауков, — сказал Викус. — Прошу, не забывайте — крысы очень часто совершают на эти земли набеги.
— Летим тесным строем — возможно, кому-то потребуется помощь, — добавила Соловет.
Мыши одна за другой взмыли вверх.
Босоножка сияла — ей ужасно нравилось общаться со своими новыми друзьями. Она спела им весь свой репертуар: «Гори-гори ясно, чтобы не погасло…», «Эй, Дидли, Дидли», «Жили у бабуси два веселых гуся», «Алфавит», ну и, разумеется, «Ладушки».
Когда песенки закончились, она спела их еще раз. А потом еще. И еще.
Примерно на девятнадцатый раз Грегор решил научить ее песенке «Плыви, плыви, кораблик» — просто чтобы хоть немного разнообразить репертуар. Босоножка немедленно подхватила ее и принялась учить тараканов. Они подпевали ей своими шелестящими голосами, и то, что они здорово фальшивили, ей нисколько не мешало, в отличие от Грегора, да и мышцы на шее Ареса с каждым исполнением напрягались все сильнее.
Глядя вниз, Грегор обнаружил, что территория, на которой обитали тараканы, гораздо больше, чем Регалия или пещеры летучих мышей. У людей и мышей были компактные, хорошо освоенные, густонаселенные территории, которые было проще оборонять. А тараканьи угодья протянулись на многие километры.
Как же им удается охранять их и противостоять атакам крыс?
Ответ на этот вопрос стал ему ясен, когда они пролетали над долиной, населенной тысячами и тысячами тараканов. По сравнению с людьми, их было огромное — даже чудовищное количество. Вероятно, в случае нападения большие потери были им не страшны. К тому же на такой огромной территории они могли бесконечно отступать, постоянно пополняя свои ряды. Грегор вспомнил тараканов у них на кухне. Они не сопротивлялись, а просто удирали. Маме удавалось нескольких прихлопнуть, но это ничего не меняло: они всегда возвращались, и меньше их не становилось.
Грегор заметил, что Арес начал снижаться. Они приземлились на берег мелководной речки. Грегор спрыгнул с мыши — и почувствовал под ногами что-то мягкое и упругое. Он нагнулся и потрогал рукой: оказалось, это какие-то серо-зеленые ползучие растения. Растения! Они росли здесь сами по себе — без газового освещения, которое наладили в своих владениях подземные.
— Как же они могут расти без света? — озадаченно спросил Грегор Викуса, протянув ему сорванный стебелек.
— А здесь есть свет, — возразил Викус, показывая на реку. — Земля светится.
Грегор присмотрелся и увидел, что со дна реки через толщу воды бьют крохотные струйки света. Из воды то и дело выныривали рыбки, ловили что-то ртом и вновь скрывались под водой. Длинные стебли растений ползли вдоль берегов.
— Эта река течет и через Регалию. Наш скот питается этими растениями, но в пищу человеку они не годятся, — добавила Соловет.
Дома Грегор каждый день ел на завтрак говяжьи сосиски, но никогда не интересовался, чем питаются коровы. А для того чтобы понять, как все устроено в Подземье, ему, наверно, понадобились бы годы. И он совсем не был уверен, что так уж хочет во всем этом разбираться.
Тараканы наловили у берега рыбу, быстро посовещались с Темпом и Тиком и принесли путникам несколько больших рыбин, держа их во рту. Марет помыл их и положил на разведенный тут же огонь — жариться.
Грегор вынул Босоножку из рюкзачка, чтобы она размяла ножки, и попросил тараканов присмотреть за ней. Они стали бегать по берегу взад-вперед, оттесняя крошку от воды, и по очереди катать ее на спине. Весть о ее прибытии разлетелась очень быстро, и вскоре десятки и десятки тараканов расселись неподалеку полюбоваться своей «принцессой».
Когда рыба поджарилась, Викус пригласил Темпа и Тика присоединиться к трапезе.
— Так надо! — отрезал он возражения Генри. — Мы должны следовать пророчеству, согласно которому у нас одна цель и мы представляем собой единое целое. Между собой мы все равны.
Темп и Тик сели немного поодаль от остальных, позади Босоножки, но поели на этот раз вместе со всеми.
— Теперь недалеко, — сказал Викус, указывая на небольшой туннель. — Можно сказать, рукой подать.
— До моего отца? — спросил Грегор.
— Нет, до пауков. Нам ведь необходимо, чтобы двое из них приняли участие в нашем походе, — ответил Викус.
— Ах, да. Пауки, — вздохнул Грегор. Он очень надеялся, что с ними не возникнет таких проблем, как с тараканами.
Они уже почти закончили есть, когда все пять летучих мышей внезапно вскинули головы.
— Крысы! — шепотом сообщил Арес, и все вокруг забегали и засуетились.
Все тараканы, кроме Темпа и Тика, тут же исчезли в узких туннелях, зиявших повсюду вдоль высокого берега реки.
Викус торопливо впихнул Босоножку в рюкзак Грегора и махнул рукой в сторону туннеля, на который указывал раньше:
— Беги! — приказал он.
Грегор хотел возразить, но Викус оборвал его:
— Беги, Грегор! Любого из нас можно заменить. Любого — кроме тебя!
Старик запрыгнул на свою летучую мышь и подлетел к остальным подземным, и в этот самый миг на берегу появилась колонна из шести крыс. Во главе ее шагал горбатый серый крыс с длинным шрамом через всю морду. Указав на Грегора, он прошипел:
— Убить его!
Грегор был один, без оружия — ему не оставалось ничего другого, кроме как бежать. И он кинулся к туннелю. Темп и Тик следовали за ним по пятам. Краем глаза Грегор увидел, что Викус ударом рукояти меча скинул в реку горбатого крыса. Остальные подземные тоже вытащили мечи и атаковали крыс с воздуха.
— Беги же, Грегор! — приказала Соловет, и голос ее на этот раз звучал отнюдь не мягко.
— Быстрее надо, надо, быстрее надо! — подгоняли его Темп и Тик.
Включив фонарик, Грегор наконец вступил во тьму туннеля. Там было довольно просторно — Грегор мог бежать по нему в полный рост. Он заметил, что Темп и Тик отстали, и, оглянувшись, увидел, что весь туннель позади него, от пола до потолка, кишмя кишит тараканами. Они не атаковали крыс. Они просто сооружали из своих тел некое подобие баррикады, которую невозможно преодолеть.
«О нет, — подумал Грегор. — Они же обрекают себя на верную гибель!»
Он хотел вернуться и помочь им, но ближайшие к нему тараканы настойчиво зашелестели:
— Беги! Беги! С принцессой — беги!
Они правы: он обязан бежать. Он должен спасти Босоножку. Он должен спасти папу. Он, возможно, должен спасти все Подземье от крыс, он уже и сам начинал в это верить. А в его распоряжении была только эта двадцатиметровая стена из тараканов, которая должна была задержать крыс, прежде чем они до него доберутся.
Он бежал и бежал по туннелю, не останавливаясь и ни на миг не забывая, что такую скорость он может выдержать в течение получаса, не больше.
Но уже через двадцать минут ему пришлось остановиться: он оказался в тупике — и угодил в громадную паутину.

ГЛАВА 16

Грегор очистил лицо от липкой паутины — ощущения были примерно те же, как когда резко отрываешь от кожи ленту скотча. Грегор даже охнул — так было больно.
Он высвободил и руку с фонариком, но другую выдернуть из клейких пут не удалось. Босоножка была за спиной, и за нее он сейчас не волновался.
— Эй! Эгей! — закричал Грегор. — Есть кто живой? Эй!
Он посветил вокруг, но не увидел ничего, кроме паутины.
— Я Грегор Наземный. Я пришел с миром, — произнес он.
«Пришел с миром»… Почему он так сказал? Откуда взял эти слова? Может, из какого-то старого кино?
— Так есть здесь кто-нибудь?
Он вдруг почувствовал, как кто-то слабо тянет его за сандалию, и посмотрел вниз.
Огромный паук быстро опутывал его ноги своей длинной шелковой бечевой.
— Эй, послушайте! — Грегор попытался вызволить ноги, но паук, не обращая на него никакого внимания, деловито наматывал паутину, добравшись уже до колен. — Нет-нет, вы не поняли. Я… Я — ну, воин я! Из пророчества! Я тот, кто призывает!
Паук уже подобрался к туловищу. «Боже мой, — подумал Грегор, не на шутку испугавшись, — да он нас сейчас целиком запеленает!» Он уже не мог пошевелить рукой, потому что паук примотал его руки к телу.
— Ге-го! — пискнула Босоножка. Паутина уже с силой прижала ее к брату, словно их обоих сдавило железным обручем.
— Меня послал Викус! — заорал Грегор, и паук на секунду как будто замер. И тогда Грегор затараторил: — Да, Викус послал меня, и он уже в пути, и вот-вот появится, и, конечно, будет страшно недоволен, когда все это увидит!
Хоть и с трудом, но он все же мог двигать кистями рук, поэтому Грегор посветил фонариком, и свет ударил пауку прямо в глаза. Паук слегка отпрянул, но Грегор успел хорошо его разглядеть. Шесть черных глазок-бусинок, мохнатые ноги и здоровенные челюсти с кривыми выпирающими зубами.
Грегор поспешно выключил фонарик — не стоило злить этого монстра.
— Ну, вы же знаете Викуса? — уже спокойнее спросил он. — Он будет с минуты на минуту. Мы прибыли с официальным визитом к вашему королю. Или королеве. Или кто там у вас главный? У нас, например, главный — президент, но у вас навряд ли так же, потому что трудно предположить, что у вас проводятся выборы. — Он помолчал, не зная, что еще сказать. — Так, может, вы нас развяжете?
Паук слегка нагнулся и неприятно щелкнул челюстями. Грегор и Босоножка вдруг взлетели в воздух метров на пятнадцать и теперь покачивались, наподобие детской игрушки на резиночке.
— Эй! — снова заорал Грегор. — Эй!
Обед явно собирался покинуть его желудок.
Но вот они снова повисли в воздухе. Грегор посветил вокруг. Всюду были пауки. Одни усердно трудились, другие как будто спали. И никто не обращал на них никакого внимания. Это было что-то новенькое.
Тараканы и летучие мыши встретили наземных довольно вежливо, толпа людей на стадионе замерла в абсолютном молчании, а крысы, завидев их, пришли в ярость… Но пауки… Им, похоже, было наплевать.
Грегор попробовал орать. Он орал им все, что приходило в голову. Можно даже сказать, дико орал. Он подговорил Босоножку, и они хором проорали все детские песенки, которые она пела тараканам по дороге. Никакой реакции.
В конце концов Грегор утомился и принялся просто наблюдать.
Какое-то несчастное насекомое попало в паутину. Один из пауков резво подбежал к нему и вонзил в него свои острые зубы. Насекомое задергалось и затихло. «Яд», — догадался Грегор. Паук быстренько замотал насекомое в паутину, разделил его на части и стал высасывать из него что-то, похожее на сок. На этом этапе Грегор предпочел отвернуться, чтобы не видеть подробностей.
«Брр! — подумал он. — А ведь на месте жука могли быть мы!»
Скорее бы появились Викус и остальные. Но появятся ли они? Ведь неизвестно, чем там все кончилось, на берегу. Вдруг они проиграли в битве с крысами? А вдруг кто-то ранен или, хуже того, убит?
Грегор вспомнил слова Викуса: «Любого из нас можно заменить, кроме тебя!» Он так сказал из-за пророчества: всегда можно найти еще тараканов, мышей или пауков. Нерисса могла бы заменить Генри или Люксу, если бы с кем-то из них что-то случилось, а может, у них еще имеются в запасе особы королевских кровей. И только Грегора с Босоножкой — Наземных, отец которых томится в плену у крыс, — некем заменить.
Грегор мрачно думал о том, что там, на берегу реки, люди жертвовали собой ради него. Он должен был остаться там и сражаться — даже несмотря на то, что тогда у него не было бы шансов спастись. Они рискуют своими жизнями потому, что считают его воином, освободителем, избранным. А он — ни то ни се. Теперь это было для него совершенно очевидно.
Между тем время шло, а ничего не менялось. Может, там, на берегу, вообще все погибли, и они с Босоножкой остались совсем одни? И пауки об этом знают, а оставили их в живых только для того, чтобы потом свеженькими сожрать…
— Ге-го! — тихо позвала Босоножка.
— Да, Босоножка.
— Мы домой? — жалобно спросила она. — Домой? Мама?
— Ну, сначала нужно найти папу, Босоножка, — ответил Грегор, стараясь, чтобы голос звучал бодро, несмотря на то, что они беспомощно болтались теперь в паучьих силках.
— Папа? — оживилась Босоножка. Она ведь знала папу только по фотографиям, а в жизни никогда его не видела. — Папа?
— Мы найдем папу. И сразу домой, — сказал Грегор.
— Мама? — настаивала Босоножка. Мысль о маме отозвалась в душе Грегора острой болью. — Мама?
Паук, что находился рядом, вдруг начал издавать какой-то странный гудящий звук, и остальные пауки начали ему вторить. Получилась нежная протяжная мелодия. Грегору она напомнила ту, что он играл для папы на своем саксофоне. Папа тоже играл, в основном джаз. Когда Грегору было семь, он купил ему в ломбарде подержанный саксофон и научил на нем играть. Потом Грегор брал уроки игры на саксофоне в школе, а потом папа пропал, провалился сквозь землю и оказался в плену у крыс, которые скорее всего ненавидят музыку. И танцы.
И зачем они держат папу в плену, вот вопрос.
Грегор пытался гнать от себя мрачные мысли и думать о чем-нибудь веселом, но это у него плохо получалось — учитывая сложившиеся обстоятельства.
И когда внизу, под собой, Грегор вдруг увидел Генри, ему хотелось закричать от радости.
— Живой! — крикнул Генри, и было видно, что он искренне этому рад.
Откуда-то из темноты раздался голос Викуса:
— Освободите Наземного, освободите!
Грегор почувствовал, как их с Босоножкой осторожно опускают на землю. Он попытался встать, но упал как подкошенный — ноги онемели и не держали его.
Все засуетились вокруг, обрубая мечами опутывавшую его паутину. Даже Люкса и Генри помогали. Темп и Тик торопливо очищали от остатков паутины рюкзачок с Босоножкой. Грегор пересчитал мышей: раз, два, три, четыре, пять. Все на месте! Он так боялся, что кого-то убьют или серьезно ранят, но, к счастью, все оказались живы.
— Мы думали, ты совсем пропал, — сказал Марет, который был ранен в ногу.
— Да не мог я пропасть! Туннель вел все время прямо и закончился прямо здесь, — ответил Грегор, разминая ноги.
— Не в этом смысле, — вмешалась Люкса. — Совсем тебя потеряли, он это имел в виду.
Грегор наконец понял: они почему-то решили, что он погиб.
— А что крысы? — спросил он.
— Ни одной не удалось уйти, все убиты, — ответил Викус. — Можешь больше не опасаться, что они тебя видели.
— А что такого ужасного в том, что они меня видели? — спросил Грегор. — Какая разница? Они ведь могут почуять мой запах за несколько километров. Они и так уже знают, что я здесь.
— Да, но только эти, теперь уже мертвые, крысы знали о твоем сходстве с отцом. И что ты «сын солнца», — ответил Викус.
Грегор вспомнил, как странно повели себя Клыкастер и Лязг, увидев в свете факела его лицо.
«Ты видишь то же, что и я, Лязг?» И ведь они решили убить его не только потому, что он Наземный. Они хотели убить его потому, что узнали в нем воина!
Грегор уже хотел сказать об этом Викусу, но тут десятка два пауков неожиданно спустились вниз и застыли в почтительном поклоне.
Перед Викусом покачивалось на огромных полосатых лапках удивительное, необыкновенное существо. Викус низко поклонился:
— Приветствую вас, королева Аранья.
Гигантская паучиха вытянула перед собой передние лапки таким движением, словно собиралась играть на арфе, и заговорила скрипучим голосом, хотя рот ее даже не раскрылся:
— Приветствую тебя, лорд Викус.
— Позвольте представить: Грегор Наземный, — сказал Викус, указывая на Грегора.
— От него ужасно много шума, — промолвила королева недовольно, и ее передние лапки задвигались у нее перед грудью. Грегор понял, что именно с помощью лапок она издает эти звуки — точнее с помощью создаваемых ими вибраций. Ее голос был похож на тот, каким говорил мистер Джонсон из квартиры 4В, который перенес какую-то там операцию и теперь разговаривал через отверстие в горле. Просто жуть.
— Наземный пришел с важной миссией, — сказал Викус, взглядом давая понять Грегору, что возражать не стоит.
— И зачем же вы все явились? — прогудела королева Аранья.
Викус тихим голосом изложил все дело буквально в десяти предложениях. Грегор понял: с пауками нужно разговаривать именно так, тихо и кратко. А если повышать голос — можно вообще ничего не добиться.
Королева некоторое время обдумывала услышанное.
— Ладно, Викус, мы не будем вас пить. В паутину их!
Целое полчище пауков закружилось вокруг путников. Грегор видел, как блестящие прозрачные нити паутины словно по волшебству возникают из воздуха. Вокруг моментально образовался кокон, который изолировал их от всего окружающего мира. Видеть они тоже ничего толком не могли. Пауки прекратили прясть только тогда, когда кокон достиг десятиметровой высоты. Двое застыли наверху, словно часовые. И все это произошло в считанные секунды.
Путешественники в недоумении повернулись к Викусу, который в ответ тяжко вздохнул.
— Ты ведь знал, что с ними нелегко договориться, — спокойно сказала Соловет.
— Да, но я понадеялся на наши последние соглашения… — Викус не договорил и махнул рукой. — Впрочем, глупо было надеяться.
— Но мы еще дышим, — заметил Марет. — А это не так мало, когда имеешь дело с пауками.
— Что вообще происходит? — вмешался в разговор Грегор. — Они что, с нами не пойдут?
— Нет, Грегор, — ответила Соловет. — И дело даже не в этом. Мы теперь их пленники.

ГЛАВА 17

— Но как же так?! — воскликнул Грегор. — Вы разве воюете с пауками?
— Нет, — ответил Марет, — у нас с пауками мир. Мы с ними торгуем, мы не вторгаемся на их земли, а они — на наши. Но глупо было бы думать, что мы друзья.
— Ясно, — сказал Грегор. — Значит, все знали, что нас посадят в ловушку, все, кроме меня, да?
Он старался говорить так, чтобы голос не дрожал. Ему надоели все эти переговоры у него за спиной, надоело обо всем узнавать последним.
— Извини, Грегор, — сказал Викус. — Я долго пытался навести мосты между Регалией и пауками. Ожидал, что они будут более сговорчивыми — но, видимо, переоценил степень своего влияния.
Викус выглядел измученным и постаревшим, и Грегору не хотелось еще больше его расстраивать.
— Вообще-то они вас на самом деле уважают. Ну, то есть они явно собирались нас сожрать, пока я не произнес ваше имя.
Викус немного повеселел:
— Вот как? Ну, это уже кое-что. Пока живу — надеюсь.
— Точно. И бабушка моя так говорит, — сказал Грегор с улыбкой, желая сгладить возникшую неловкость.
— Ге-го, гязные тусики! — сердито сказала у него за спиной Босоножка.
— Да-да, Босоножка, сейчас поменяем, — ответил Грегор.
Босоножка захныкала. Грегор залез в рюкзак и обнаружил, что чистых трусиков для Босоножки у него больше нет.
— Ну вот, — огорчился он. — У нас закончилась сменная одежда.
— На этот счет можешь не беспокоиться, — улыбнулась Соловет. — Ведь для нас ткут одежду пауки.
— Как это?! Паутина же липкая! — удивился Грегор, невольно коснувшись лица.
— Они умеют прясть нити шести разных видов, одни — липкие, другие — мягкие и нежные, как кожа Босоножки. Вся одежда, которая на нас, изготовлена пауками.
— Правда?! — удивился Грегор. — Но с чего бы им снабжать нас одеждой теперь, когда мы превратились в их пленников?
— Я уверена, они в нашей просьбе не откажут. В их планы вовсе не входит ссориться с нами, — ответила Соловет. — Думаю, они просто изолировали нас на то время, которое им понадобится, чтобы решить, что делать.
Она обратилась к часовым, и вскоре им сбросили вниз несколько пар нежнейших трусиков. А еще пауки спустили вниз три тканых мешка с чистой водой.
Соловет обошла всех путников, обмывая и обрабатывая раны. Люкса, Генри и Марет внимательно наблюдали — будто ученики за учителем. Грегор предположил, что умение обрабатывать раны, полученные в бою, должно быть, весьма востребовано здесь, в Подземье.
Начала Соловет с раны Марета, которую зашила иголкой с ниткой. Сочувствуя, Грегор исподтишка смотрел на Марета, но тот, хоть и был бледен, ничем не выдал, что ему больно. А вот двое летучих мышей, у которых были ранены крылья, не могли скрыть, сколь мучительной была для них подобная операция.
Наконец Соловет обратилась к Грегору:
— А теперь давай-ка займемся твоим лицом.
Грегор потрогал щеку и обнаружил, что там, где паутина касалась его кожи, образовались ранки и припухлости. Соловет намочила кусочек ткани в воде и приложила к лицу Грегора.
О! Он стиснул зубы, чтобы не заорать от боли.
— Жжет, я знаю, — ласково сказала Соловет. — Но если оставить этот клей на коже, ранки загноятся.
— Загноятся? — переспросил Грегор. Звучало это, прямо скажем, очень неприятно.
— Если опустишь лицо в воду, тебе будет еще больнее — но так все скорее пройдет. Ну что, потерпишь? — участливо спросила Соловет.
Грегор глубоко вдохнул и резко опустил лицо в один из мешков с водой.
«Мамочки!» Он аж задохнулся от боли, но все же продержался несколько мучительных мгновений, а потом поднял голову. И снова опустил. И так пять или шесть раз. На шестой раз он уже почти не почувствовал боли.
Соловет одобрительно кивнула, достала маленький глиняный горшочек и положила ему на лицо немного какой-то мази. А затем обратилась к Викусу и, не слушая его возражений, обработала ему рану на запястье.
Наконец она обратилась к Темпу и Тику.
— Ползучие, вам нужна моя помощь?
Босоножка ткнула пальчиком в сломанный усик одного из тараканов.
— У Темпа бо-бо, — сказала она.
— Нет, принцесса. Мы лечимся сами, — ответил Темп.
— Бинтик! — настаивала Босоножка, протягивая ручку к сломанному усику.
— Нет, Босоножка! — перехватил Грегор ее ручку. — Не надо бинтик.
— Бинтик! — Босоножка бросила на Грегора хмурый взгляд и вдруг резко его ударила.
«Ну вот, — подумал Грегор, — приехали!»
Вообще-то Босоножка была добрым и послушным ребенком. Но ей было всего два года, и время от времени у нее случалась злобная истерика, от чего страдала вся семья. Правда, обычно такое происходило, когда она сильно уставала или была очень голодна.
Грегор порылся в рюкзачке. Далси, кажется, говорила, что положила им в дорогу угощение.
Он нащупал печенье и протянул сестренке:
— Печенья хочешь, Босоножка?
Она молча выхватила у него печенье и, мусоля его, уселась прямо на землю.
«Может, пронесет», — подумал Грегор.
— Сердится принцесса, на нас, сердится на нас? — обеспокоенно спросил Темп.
— Да нет, — ответил Грегор. — Иногда на нее находит. Мама говорит, это кризис двухлетнего возраста. Ни с того ни с сего устраивает скандал, вся семья в шоке.
Босоножка исподлобья глянула на них и изо всех сил топнула ногой.
— Сердится принцесса на нас, сердится на нас? — грустно бормотал Темп.
Видимо, у тараканьих детей не бывает приступов гнева.
— Да нет же, она по-прежнему считает вас классными, — заверил Грегор. — Просто ей нужно немножко отдохнуть.
Он надеялся, что тараканы не обидятся на Босоножку и не отправятся от огорчения домой. Только не сейчас и только не здесь!
Викус жестом подозвал его туда, где уже собрались остальные. И прошептал:
— Грегор, моя жена опасается, что пауки могут сообщить о месте нашего пребывания крысам. Она настаивает на том, чтобы бежать отсюда — и как можно скорее.
— Я согласен! — одобрил Грегор. — Но как?
Босоножка подошла к нему сзади и больно ущипнула за руку.
— Нельзя, Босоножка! — сказал он. — Нельзя щипаться!
— Исё песенья! — захныкала она, повиснув у него на рукаве.
— Нет, печенье не для тех, кто щиплется. Печенье для вежливых девочек! — строго произнес Грегор.
Ее нижняя губка начала подрагивать. Она резко отвернулась, плюхнулась на пол и начала колотить по земле ногами.
— Извините… Так какой у нас план? — повернулся к остальным Грегор. — Может, мы сумеем прорвать паутину и убежать?
— Нет. За этой паутиной полчища пауков, готовых тут же залатать брешь и обездвижить нас своим ядом. А если попытаемся взлететь — нас атакуют сверху, — прошептала Соловет.
— И что нам остается? — спросил Грегор.
— Только один вариант. Мы должны прорвать паутину мгновенно и сразу во многих местах, чтобы они не смогли сразу ее починить, — сказала Соловет и, помолчав, добавила: — Кто-то должен стать Веретеном.
Все посмотрели на Люксу, даже Грегор. Золотистая летучая мышь, сидевшая чуть позади, опустила голову и коснулась ее шеи.
— Мы можем это сделать, — тихо сказала Люкса.
— Ты не обязана, Люкса. Опасность, особенно наверху, очень велика. Но если говорить честно — ты единственная наша надежда, — безрадостно произнес Викус.
Генри обнял ее за плечи:
— Вы сумеете, Люкса. Я видел, как вы тренировались. Вы обе ловкие и быстрые.
Люкса решительно кивнула:
— Да, конечно, мы это сделаем. Давайте только не будем тянуть волынку.
— Грегор, садись на мышь Викуса. Викус, ты со мной. Генри и Марет, вы берете по таракану, — скомандовала Соловет.
— Кто-то должен прикрывать Люксу! — сказал Марет. — Я могу подлететь сбоку.
— Не с твоей раной, — отрезала Соловет и обвела всех взглядом. — Вообще никто не должен лететь сбоку — это верная смерть!
— Пауки очень чувствительны к шуму, — произнес Викус. — Эх, жаль, у нас нет с собой трубы.
Все это время Грегор чувствовал, как пара маленьких ножек довольно ощутимо пинает его сзади. Он повернулся и увидел Босоножку, которая снова собиралась его пнуть.
— Прекрати! — прикрикнул он. — Ты что, в угол захотела?
— Нет! Это ты угол! Ты угол! Дай песенье! Песенье! — зло канючила она.
— Значит, вам нужен шум, да? — вышел из себя Грегор. — Будет вам шум!
Он схватил Босоножку и сунул ее в рюкзачок.
— Нет! Нет! Нет! — визжала малышка, и голос ее становился все громче и выше.
— Все готовы? — спросил Грегор, доставая печенье.
Подземные не совсем понимали, что он собирается сделать, но все в мгновение ока пришли в боевую готовность.
Соловет кивнула:
— Мы готовы, Грегор!
Грегор поднял руку с печеньем:
— Эй, Босоножка! — крикнул он. — Хочешь печеньку?
— Нет, песенье, песенье, нет, нет, нет! — Босоножка уже сама не знала, чего она хочет, но не могла остановиться и кричала все громче.
— Ладно, — сказал Грегор. — Тогда я сам его съем!
И, обернувшись, сунул печенье в рот.
— Маё-о-о-о! — завопила Босоножка. — Маё-о-о-о! МА-А-А-А-А-АЁ-О-О-О-О!
Этот душераздирающий пронзительный крик разрывал мозг.
— Люкса, вперед! — скомандовала Соловет, и та взлетела на своей летучей мыши.
Теперь Грегор понимал, почему так важно и опасно быть Веретеном. Люкса неслась вперед по спирали на дикой скорости, бешено вращая мечом над головой — она вспарывала паутину и прорубала остальным выходы на волю. Только очень опытному наезднику было под силу удерживать на такой скорости равновесие.
— Ничего себе! — только и вымолвил Грегор, запрыгивая на мышь Викуса.
— МА-А-А-А-Ё-О-О-О! — продолжала вопить Босоножка. — МА-А-А-А-Ё-О-О-О!
Люкса была уже далеко наверху. Остальные подземные следовали за ней, в свою очередь по пути разрубая паутину. Грегор с орущей Босоножкой замыкали движение.
На самом верху золотистая летучая мышь сделала какой-то хитрый маневр, изобразив фигуру в виде восьмерки, и под защитой меча Люксы подземные один за другим вырвались на свободу.
Внезапно Грегор увидел, как сверху метнулась длинная шелковая нить с петлей на конце, захлестнула руку Люксы, в которой та держала меч, и сдернула ее с летучей мыши. А пара полосатых лап подтянула ее, как рыбу на крючке.
И челюсти королевы Араньи разомкнулись, нацеливаясь на шею Люксы.

ГЛАВА 18

Крик ужаса застрял у Грегора в горле. Люкса была на волосок от смерти. И знала об этом сама. Она отчаянно извивалась, стараясь высвободиться из шелковых пут, стягивавших запястье, пыталась перегрызть их зубами, но нити были слишком крепкими.
Грегор в панике оглядывался, ища глазами оружие. Что у него есть? Босоножкины трусики? Печенье? Ну почему, почему ему не дали меч?! Он же тот самый придурочный воин, разве нет? Пальцы его судорожно шарили в торбе и вдруг наткнулись на банку рутбира. Рутбир! Выхватил банку и принялся яростно трясти ею, крича:
— Поберегись! Поберегись!
И когда жуткие зубы Араньи были уже у самого горла Люксы, Грегор рванул колечко на банке, и из-под крышки, шипя и пенясь, выплеснулось содержимое. Струя рутбира била прямо в морду паучьей королевы. Та выронила Люксу и принялась тереть все свои шесть глаз.
Падающую Люксу немедленно подхватила ее мышь, и они тут же присоединились к остальным мышам, которые бросились к ним на помощь.
— Кровавое Колесо! — скомандовала Соловет, и мыши тут же образовали в воздухе тесный круг, подобный тому, что видел Грегор тогда, на стадионе. Люди обнажили мечи и выставили их наружу, а кольцо завертелось в воздухе, как дисковая пила, рассекая воздух перед собой.
Вопли Босоножки ввели многих пауков в ступор, и они сжались, превратившись в волосатые шары. Что пугало их сильнее всего — этот шум, Кровавое Колесо или пенистый напиток — Грегор не знал. Он пришел в себя лишь через несколько минут, когда, вырвавшись на свободу, их маленький отряд летел уже цепью, оставив пауков далеко позади.
Грегор слегка расслабил ноги и обнаружил, что чуть не задушил ими несчастную летучую мышь. В одной руке у него оставалась полупустая банка рутбира. Он даже подумал было сделать глоток, но тут же понял, что не сможет, — в горле стоял ком, и он никак не мог его проглотить.
Вопли Босоножки постепенно стихли, перейдя в громкие всхлипы. Наконец она положила головку на плечо брата и обмякла. Бедняжка так устала, что продолжала тихонько всхлипывать даже во сне. Грегор повернул голову и поцеловал ее кудряшки.
Люкса распласталась на своей летучей мыши, совершенно обессиленная. Грегор видел, что Соловет и Викус летят рядом и что-то говорят. Она в ответ кивала, но так и не села. Тогда Соловет с Викусом заняли место в голове отряда, и мыши еще стремительнее помчались в темноту.
Полет был долгим. Они летели пустыми коридорами, и Грегор не мог разглядеть никаких признаков жизни, ни животной, ни растительной. Наконец Викус и Соловет дали знак снижаться, и отряд приземлился в огромной пещере перед входом в туннель.
Все сползли с мышей и без сил улеглись на землю. Темп и Тик, похоже, оцепенели от ужаса. Летучие мыши сбились в плотный дрожащий клубок.
И тут Грегор неожиданно для самого себя выпалил:
— Может, уже настало время дать мне меч?
Последовала секундная пауза, и подземные разразились хохотом. Они смеялись без удержу, сгибаясь пополам, не в силах остановиться. И хотя Грегор не понял, что тут смешного, он захохотал вместе со всеми, чувствуя, как ему становится легче дышать.
Смех разбудил Босоножку, она потерла глаза и весело прочирикала:
— А где паучок?
Тут раздался новый взрыв смеха.
Босоножка, довольная их реакцией, все повторяла:
— А где паучок? А где паучок? — и все продолжали хохотать.
— Паучок пошел бай-бай, — сказал наконец Грегор. — А кто хочет печенья?
— Я-а-а-а-а! — радостно завопила Босоножка, позабыв о связанном с печеньем недавнем своем огорчении. Это было ее прекрасное качество: поспав и отдохнув, она снова становилась такой же славной и послушной, как всегда.
Увидев, что принцесса больше не сердится, Темп и Тик подскочили к ней и тут же затеяли игру в догонялки.
Марет принялся было готовить еду, но Соловет велела ему лечь и положить повыше ногу. Вместе с Викусом она сама приготовила ужин, в то время как Генри с Маретом увлеченно играли в карты.
Грегор подошел к Люксе, севшей поодаль на камне. Опустившись рядом, он почувствовал, что она все еще дрожит.
— Как ты? — спросил Грегор.
— Отлично. Со мной все в порядке, — сухо ответила она.
— Это было реально круто… я имею в виду Веретено — ну, то, что ты сделала там, у пауков…
— Я впервые делала такое по-настоящему. Мне ведь никогда не приходилось попадать в паутину, — призналась Люкса.
— Да мне тоже! Впрочем, знаешь, у нас, в Наземье, пауки совсем не такие большие. И мы не называем их соседями, — заметил Грегор.
Люкса поморщилась:
— Да мы тоже предпочитаем не иметь дела с пауками.
— Ну и правильно. В смысле, кому охота общаться с теми, кто так и норовит тебя выпить.
Люкса рассердилась:
— Не понимаю, почему тебя это забавляет! Вот попался бы ты сам в лапы паучьей королевы!
— Эй, полегче! Я целый час висел там и орал благим матом, пока вы наконец не появились, — сказал Грегор. — И похоже, они меня возненавидели!
Люкса рассмеялась:
— Да уж. Королева Аранья сама так сказала. — Она помолчала. Следующие ее слова были неожиданностью для Грегора:
— Спасибо тебе.
— За что? — удивился Грегор.
— Ты спас меня… с помощью этой штуки. А кстати, что это за оружие? — и она указала на банку с рутбиром.
— Да какое же это оружие! Это рутбир, — сказал Грегор и сделал большой глоток из банки.
На лице Люксы отразилась тревога:
— Как! Ты это пьешь?!
— Ну конечно. На, попробуй, — и Грегор протянул ей банку.
Она осторожно сделала глоток, и глаза у нее расширились:
— Ой, там пузырьки!
— Ну да, поэтому она и струей и била. Я просто как следует потряс ее прежде чем открыть, и там образовалось сразу много пузырьков. Но теперь они безопасны. Теперь это просто напиток. Если хочешь, можешь допить, — предложил Грегор, и Люкса сделала несколько маленьких глоточков.
— А вообще мы с тобой квиты, — сказал Грегор. — Ты мне спасла жизнь прошлой ночью, спасла от крысы. Теперь я вернул тебе долг.
Люкса кивнула, но вид у нее был смущенный:
— Да, только вот есть еще одно. Я тогда ударила тебя за то, что ты пытался сбежать. Извини.
— А я прошу прощения за то, что назвал твой дом отстойником. Вообще-то он совсем не такой. А местами так просто классный, — сказал Грегор.
— А я? Я тоже кажусь тебе отстойной? — спросила Люкса.
— Вовсе нет. Отстой — это пауки, крысы — ну, всякая гадость. А ты… с тобой просто трудно, — произнес, запинаясь, Грегор, стараясь тщательно выбирать слова.
— И с тобой тоже. И даже слишком — иногда, — ответила Люкса.
Грегор кивнул, но когда она отвернулась, закатил глаза. Он не встречал еще человека упрямей Люксы.
Викус позвал всех ужинать. На этот раз тараканы освоились настолько, что присоединились к общему кружку.
— А я только что отведала секретное оружие Грегора, — со смехом сообщила Люкса, показывая всем банку с рутбиром.
Грегор рассказал про напиток, и каждый захотел глотнуть из банки.
Когда банка дошла до Босоножки, Грегор объявил:
— Ну, теперь все, — имея в виду, что никому уже ничего не достанется.
Но Босоножка вдруг вылила на землю немного рутбира. Получились две небольшие лужицы.
— Басые зуки, — сказала она, показывая на одну из лужиц. — Мишки, — показала она на вторую.
И те и другие послушно продегустировали напиток.
— Похоже, Босоножка — прирожденный дипломат, — смеясь, заметил Викус. — Она так заботится о том, чтобы всем было хорошо, что мне остается только учиться у нее. Ну что ж, давайте приступим.
Все накинулись на еду так, словно несколько дней ничего не ели. Утолив зверский аппетит настолько, чтобы быть в состоянии чувствовать вкус пищи, Грегор задал наконец вопрос, который волновал его с того момента, как они вырвались из паучьего плена:
— Но что нам теперь делать? Разве мы можем продолжить поход без пауков?
— Сложный вопрос, — ответил Викус. — Нам следует все хорошенько обдумать и обсудить. Разумеется, глупо было бы теперь ожидать, что кто-то из пауков согласится лететь с нами добровольно.
— Может, похитить парочку при случае? — мрачно предложил Генри.
— Нет. В пророчестве ясно сказано, что пауки должны пойти на это добровольно, — возразил Викус. — Впрочем, в плену у крыс томится немало пауков. Возможно, нам удастся освободить кого-то из них и убедить присоединиться к нашей миссии. У меня неплохо получалось находить общий язык с пауками.
— Но тебя там не будет, Викус, — мягко сказала Соловет.
— Как это? Что вы имеете в виду? — у Грегора вдруг пересохло во рту.
Викус помолчал, затем медленно обвел всех взглядом:
— Пришло время тем из нас, кто не упомянут в пророчестве, вернуться. Марет, Соловет и я — мы летим обратно.
Грегор видел, как его изумление, словно в зеркале, отражается на лицах Генри и Люксы.
— Но в пророчестве ведь не сказано, что вам нельзя лететь вместе с нами, — сказала Люкса.
— Но и не сказано, что мы должны быть тут. Ведь крысы идут войной на Регалию, — сказала Соловет, — и мы там очень нужны.
Мысль о том, чтобы остаться без Викуса и Соловет, повергла Грегора в панику.
— Но вы не можете нас так просто бросить! То есть я хочу сказать — мы ведь и дороги не знаем! — воскликнул он. — Вот скажите, вы знаете, куда нам идти? — обратился он к Люксе и Генри. Те покачали головами. — Ну, видите?
— Ничего, разберетесь. Генри и Люкса прекрасно ориентируются, да и ты показал себя с самой лучшей стороны, — ответила Соловет. Она говорила просто и решительно. Видно было, что думала она сейчас не о них, а о том, что творится там, дома.
Грегор понимал, что не сможет ее переубедить. Он повернулся к Викусу:
— Вы не можете нас бросить на середине пути. Мы без вас не обойдемся. Нам нужен кто-то, кто знает! Знает, куда идти!
Он взглянул на Люксу и Генри, которые выглядели растерянными и с нетерпением ожидали ответа Викуса. «Они тоже понимают, — подумал Грегор. — Делают вид, что им все равно, но тоже понимают, что сами мы не справимся».
— Я и не собирался оставить вас в Мертвых землях одних, без всякой помощи, — заявил Викус.
— Да? Чудесно! Но мы как раз в Мертвых землях, не так ли? И что вы собираетесь сделать? Карту нам нарисовать? — выпалил Грегор.
— Нет, зачем же. Я нашел вам проводника, — сказал Викус.
— Проводника? — удивился Генри.
— Проводника? — эхом отозвалась Люкса.
Викус глубоко вздохнул, словно собираясь пуститься в пространные объяснения.
Но его опередили.
— Вообще-то я предпочитаю, чтобы меня называли супергероем, но «проводник» тоже подойдет, — раздался из темноты глухой, низкий, скучающий голос.
Грегор посветил фонариком в сторону говорившего.
Прямо у входа в туннель стояла крыса. Через всю ее морду по диагонали змеился огромный шрам. И Грегору понадобилось всего несколько секунд, чтобы, узнать эту морду: перед ними стояла та самая крыса, которую Викус опрокинул в реку ударом рукояти своего меча…

ЧАСТЬ 3
КРЫСА

ГЛАВА 19

— Стоять! — крикнул Викус, поскольку Люкса, Генри и Марет вскочили, обнажив мечи. — Стоять на месте!
Крыса с ухмылкой оглядела всех троих, с мечами наготове:
— Да-да, — сказала она, — нечего тут. Не то испугаюсь и убегу. А это поставит меня в глупое положение, — и она засмеялась.
Люкса и Марет застыли в нерешительности, но Генри, игнорируя приказ Викуса, бросился на крысу. Не двигаясь с места и не шевельнув ни единым мускулом, крыса ударила хвостом. Хвост, словно кнут, просвистел в воздухе и выбил меч из руки Генри. Капли крови брызнули на пол и стены пещеры, а Генри схватился за запястье, скрючившись от боли.
— Самое главное правило солдата гласит: нужно научиться слушать и исполнять приказы командира, даже если ты с ними не согласен! — философски заметила крыса. — Осади, пацан, не то плохо кончишь, так же, как я: будешь вынужден скитаться и греть свои старые кости у костра врагов. — Крыса кивнула старику: — Приветствую тебя, Викус!
— Здравствуй, Живоглот! — с улыбкой сказал Викус. — Мы как раз садимся ужинать. Составишь нам компанию?
— А я уж думал, ты никогда не предложишь, — ответствовал Живоглот, отрываясь от стены и подходя к костру. Он сделал реверанс в сторону Соловет: — Моя дорогая Соловет, как это мило с твоей стороны, что ты прилетела повидать меня! Ну и с войной тебя, конечно.
— Я бы ни за что не упустила шанс разделить с тобой кусок хлеба, Живоглот, — ответила Соловет.
— Ой, прекрати! Ты же знаешь — лестью от меня можно добиться чего угодно, — сказал Живоглот. — Что ж, поздравляю с победой!
— Я разбила тебя наголову, — довольно улыбнулась Соловет. — Твои бойцы поджали хвосты и попрыгали в реку, спасая свои шкурки.
— Бойцы, — протянул Живоглот. — Они такие же бойцы, как я бабочка! У меня было бы больше шансов на победу, даже если бы в моей армии были тараканы. — Он покосился на вжавшихся в стену Темпа и Тика и вздохнул: — Присутствующие, разумеется, не должны принимать это на свой счет.
Босоножка нахмурилась, подошла к Живоглоту ближе и вытянула в его сторону пухленький пальчик:
— Ты мишка?
— Да, я мышка. Пи-пи-пи!. А теперь брысь отсюда к твоим дружкам-тараканам! — ворчливо ответил Живоглот, беря в лапы ломоть вяленого мяса. Он оторвал кусочек зубами и заметил, что Босоножка по-прежнему стоит рядом. Тогда он приподнял губу, обнажил ряд ровных острых зубов и зашипел.
— Ой-ой! — вскрикнула Босоножка и бросилась к тараканам. — Ой-ой!
— Не делайте так, — вмешался Грегор. Крыса обратила на него свои блестящие глазки, и Грегор застыл от того, что в них увидел. Острый ум, убойную силу и, как ни странно, тоску.
Эта крыса не была похожа на Лязга и Клыкастера. Она была гораздо сложнее — и гораздо опаснее. Впервые Грегор усомнился в своих возможностях: если ему предстоит сражаться с таким существом — у него нет шансов. Он непременно потерпит поражение. И погибнет.
— А, это, должно быть, наш воин, — вкрадчиво произнес Живоглот. — Ты очень похож на своего отца. Поразительное сходство!
— Не надо пугать мою сестру, — сказал Грегор, стараясь не выдать своего волнения. — Она еще маленькая.
— Ну, судя по тому, что я о ней слышал, она легко даст фору вам всем вместе взятым, — усмехнулся Живоглот. — Впрочем, смелым, ясное дело, может считаться лишь тот, кто умеет считать, да. Осмелюсь предположить, что все остальные здесь считать умеют и как раз в этот момент пытаются собрать всю свою смелость, чтобы поучаствовать в трапезе.
Крыса окинула взглядом Люксу, Марета и Генри, которые старались держаться в отдалении. Летучие мыши рассыпались цепью, сложив крылья, и явно не знали, что предпринять.
— Ладно, идите скорее сюда. Неужели никто не проголодался? Я ужасно не люблю есть один. Это заставляет меня чувствовать себя таким одиноким, — произнес Живоглот.
— Я не предупредил их, Живоглот, — сказал Викус.
— Да я уже понял, — ответил тот. — Я понял, что мое появление стало для всех приятным сюрпризом.
И он с чувством захрустел хрящиком, издавая своими огромными зубами жуткие скрежещущие звуки.
— Позвольте представить вам Живоглота, грызуна, — обратился к своим спутникам Викус. — Он-то и поведет вас дальше — он ваш проводник.
Последовала довольно долгая пауза — все словно лишились дара речи.
Грегор пытался осмыслить то, что сказал Викус. Крыса. Старик оставляет их в лапах у крысы. Ему хотелось рвать и метать, но он не мог пошевелиться, не мог произнести ни слова.
Наконец молчание прервала Люкса хриплым от ненависти голосом:
— Нет. Он с нами не пойдет. Мы не выступим в поход с крысой.
— Так сказано в «Смутном пророчестве», Люкса, — спокойно возразила Соловет. — Один грызун среди вас…
— Это может означать все что угодно, — возразила Люкса. — Может, имеется в виду, что «среди нас» будет дохлая крыса.
— Возможно, что и так. Но вряд ли. Я наблюдал ваш последний бой — и очень сомневаюсь, — заявил Живоглот, приступая к сыру.
— Сегодня днем мы уничтожили пять крыс! — запальчиво сказала Люкса.
— Ты имеешь в виду тех идиотов, которых я специально выбрал из-за их трусости и тупости? О да, браво, ваше высочество! Или величество? Та еще была битва, — продолжал Живоглот, и голос его сочился сарказмом. — Не стоит обольщаться. Вы не умеете драться с крысами.
— Но они уничтожили Клыкастера и Лязга, — возразил Марет.
— О, ну, тогда мне придется извиниться. Клыкастер и Лязг были прекрасными бойцами — в тех редких случаях, когда случайно оказывались трезвы, — съязвил Живоглот. — И потом, думаю, более всего их смутило внезапное появление нашего доблестного воина. Что скажешь, воин? Ты тоже отказываешься идти со мной?
Грегор взглянул во влажные, пытливые глаза Живоглота. Нет, Грегор не горел желанием выступить с Живоглотом. Но если откажется — как он найдет отца?
Словно угадав его мысли, Викус сказал:
— Живоглот тебе пригодится — ведь он сможет проводить тебя к отцу. Люди не в состоянии разобраться в лабиринте туннелей. Дорогу без него тебе не найти.
И все же…
Ведь это КРЫСА!
Грегор провел в Подземье всего несколько дней, но уже всей душой возненавидел крыс. Они убили родителей Люксы и Генри, они держали в плену папу, они чуть не сожрали его самого вместе с Босоножкой! Он ненавидел их до судорог, он даже думать о них не мог без содрогания.
И еще он не мог понять, почему, если все крысы враги, эта крыса стоит сейчас перед ним и предлагает быть его проводником.
— А вам-то какой от этого прок? — спросил он Живоглота.
— Закономерный вопрос, — ответил Живоглот. — Понимаешь ли, я намерен свергнуть короля Грызера И мне нужна твоя помощь.
— В каком смысле?
— А я пока не знаю, — пожал плечами Живоглот. — И никто не знает.
Грегор поднялся и взял Викуса за руку:
— Мне нужно поговорить с вами наедине, — сказал он.
Злость, которая прозвучала в его голосе, удивила даже его самого. Но он и правда был зол.
Крыса — это уже чересчур! Они так не договаривались.
Викус уловил его настрой. А может, был готов к такому повороту. Они отошли шагов на тридцать в сторонку.
— Итак, — начал Грегор, — как долго вы разрабатывали этот план с крысой?
— Не могу в точности сказать, — произнес Викус после недолгого раздумья. — Но разумеется, все зависело от того, когда появишься ты.
— Почему же вы не сказали мне об этом раньше?! — бушевал Грегор.
— Я стараюсь не давать людям больше информации, чем они в состоянии переварить в данный момент, — ответил Викус.
— А кто сказал, что я не в состоянии чего-то переварить? Я вполне могу переварить! — запальчиво произнес Грегор, вовсе не уверенный в том, что он и сейчас в состоянии это переварить.
— Возможно, это так и есть. Но для Генри и Люксы, сам понимаешь… Я собирался все рассказать тебе, когда мы дошли бы до этого места, разбирая «Смутное пророчество», — сказал Викус. — Ты бы спросил, что эта строчка означает, — и я бы тебе ответил.
Грегор вытащил пророчество из кармана:
— Так давайте продолжим, — и уставился на ту часть пророчества, где было написано:

ОДИН ГРЫЗУН СРЕДИ ВАС И НЕКТО, КОТОРЫЙ ЖДЕТ ВПЕРЕДИ.

— Значит, грызун — это Живоглот. А мой отец — некто, — сказал Грегор. И продолжил читать:

И ТОЛЬКО ВОСЕМЬ ОСТАНУТСЯ ЖИВЫ, ДОЙДЯ ДО КОНЦА ПУТИ.

— А это что значит? — спросил Грегор, тыча пальцем в строчку.
— Если посчитаешь всех упомянутых в пророчестве, у тебя получится двенадцать: два наземных, два подземных, два летучих, два ползучих, два прядущих, один грызун и некто… Но в конце путешествия в живых останется только восемь. Четверо должны погибнуть, — мрачно сказал Викус. — И никто не знает, кого именно ожидает эта участь.
— Ах вот как! — произнес Грегор растерянно. Он ведь читал пророчество раньше, но почему-то не вникал в эти слова, не придавал им значения. — Значит, четверо из нас погибнут…
— Зато восемь останутся в живых, Грегор, — мягко сказал Викус. — И еще — возможно, мир удастся спасти.
Грегору не хотелось больше обсуждать эту часть пророчества, и он перешел к следующей, заключительной строфе:

ПОСЛЕДНИЙ ИЗ ТЕХ, КТО ПОГИБНЕТ, РЕШИТ ОСТАЛЬНЫХ СУДЬБУ.
ХОТЬ ВЫБОР НЕЛЕГКИМ БУДЕТ, НЕЛЬЗЯ ПРЕКРАЩАТЬ БОРЬБУ.
ПОРОЙ, ЧТОБ ЛЕТАТЬ ВЫСОКО И НЕ ПАДАТЬ, ПРИХОДИТСЯ ПАДАТЬ ВНИЗ.
ПОРОЙ ЖИЗНЬ СТАНОВИТСЯ СМЕРТЬЮ, А В СМЕРТИ КРОЕТСЯ ЖИЗНЬ.

— Вообще не понимаю, о чем речь, — сказал он.
— И я не понимаю. И никто не понимает. Можно голову сломать. Думаю, никто не поймет, пока не придет время, — ответил Викус. — Грегор, мальчик мой, все это тяжело и неприятно — но необходимо. Это необходимо тебе — если ты хочешь спасти отца. И необходимо моему народу — если мы хотим остаться в живых.
Грегор почувствовал, как гнев уступает в душе место страху.
Он предпринял еще одну попытку:
— Я не хочу иметь дело с этим… с этой крысой, — сказал он почти умоляюще. — Он же легко нас всех перебьет.
— Нет. Ты не должен судить о Живоглоте по тому, что знаешь о крысах вообще. Он — уникальное создание, никто не может сравниться с ним в мудрости. Между крысами и людьми не всегда была война. Когда мы с Соловет и Живоглотом были молоды, люди и крысы жили в мире. Живоглот хочет восстановить те отношения. А вот король Грызер людей ненавидит и хочет уничтожить нас всех, — объяснил Викус.
— Значит, вы утверждаете, что Живоглот — хорошая крыса, — медленно подбирая слова, произнес Грегор.
— Если бы я не был в том уверен, разве я оставил бы свою внучку на его попечение? — спросил Викус.
— Вашу внучку?! — удивился Грегор.
— Моя дочь Юдит была матерью Люксы, — сказал Викус с горечью.
— Вы дедушка Люксы? Почему же она называет вас по имени? — Эти подземные ужасно странные — он и подумать не мог, что они родственники.
— У нас так принято, — уклончиво ответил Викус. — Прошу тебя, присматривай за ней. Если все это нелегко для тебя — представь, каково ей.
— Вообще-то я еще ни на что не согласился! — воскликнул Грегор. Но взглянув в глаза старика, сдался: — Ладно, я постараюсь. Есть что-нибудь еще, что мне следует знать?
— Только одно: что бы я ни говорил, с самого первого мгновения, как только увидел тебя, я совершенно точно знал, что ты и есть воин.
— Спасибо. Чудесно. Это очень обнадеживает, — пробурчал Грегор.
И они вернулись к остальным.
— Итак, — обратился к ним Грегор. — Мы с Босоножкой идем дальше — с крысой. Кто с нами?
Повисла тяжелая пауза. Наконец Темп сказал:
— Если идет принцесса, идем и мы.
— Что скажешь, Люкса? — спросил Викус.
— А что я могу сказать? Разве я могу вернуться к своему народу и заявить, что отказалась участвовать в походе, который является нашей единственной надеждой на спасение? — с горечью ответила Люкса.
— Конечно ты не можешь этого сделать, Люкса, — сказал Генри. — И он прекрасно это знает!
— У тебя ведь есть выбор… — начал Викус, но Люкса перебила его:
— У меня есть выбор! У меня есть выбор! Зачем ты говоришь о выборе, зная, что у меня его нет?!
И они с Генри повернулись к Викусу спиной.
— Летучие мыши, как вы? — спросила Соловет, так как Викус, похоже, не в силах был говорить.
— Мы с Авророй летим, — промурлыкал Арес.
— Что ж, решено. Давай, Марет, нам пора домой! — скомандовала Соловет.
Расстроенный Марет передал путешественникам запасы еды.
— Высокого полета. Высокого полета вам всем, — сказал он дрожащим голосом, садясь на свою летучую мышь.
Соловет села на свою мышь и развернула карту. Живоглот помогал ей найти на карте кратчайший путь в Регалию, а Викус направился в сторону Люксы и Генри.
Они даже не обернулись.
— Мне горько оттого, что я не могу завершить вместе с вами начатое, но я хочу сказать, что прекрасно понимаю, что творится у вас на душе. Возможно, наступит такой день, когда вы сможете понять и простить меня. Высокого тебе полета, Генри. Высокого тебе полета, Люкса, — произнес Викус. Он подождал ответа, но его не последовало.
Тогда Викус повернулся и с трудом забрался на свою летучую мышь.
Как ни возмущала Грегора мысль, что ему придется продолжить поход с этой ужасной крысой, в эту минуту он всем своим существом сочувствовал Викусу. Ему хотелось заорать Люксе: «Скажи же что-нибудь! Не позволяй своему деду вот так улететь! Ведь четверо из нас не вернутся обратно!»
Но слова застряли у него в горле. А в глубине души он и сам не мог простить Викусу того, что он их вот так оставляет.
— Высокого тебе полета, Наземный, — сказал Викус.
Грегор не знал, что ответить. Промолчать? Дать Викусу почувствовать, что он, Грегор, тоже осуждает его поступок? Ему казалось, что имеет право так поступить.
Но помимо воли в памяти вдруг всплыли эти последние два года, семь месяцев и теперь уже, наверно, пятнадцать дней. Было так много всего, что он хотел бы сказать папе, если бы у него появилась такая возможность. Так много всего! Например о том, как здорово сидеть с ним всю ночь на крыше и смотреть на звезды. Или как он, Грегор, любит ездить с ним в метро на стадион, смотреть бейсбольный матч. Или хотя бы вот это: как он счастлив, что среди миллиардов людей, живущих на свете, именно он оказался его папой.
Его душа была полна таких вот невысказанных слов. Летучие мыши взмыли в воздух. Через мгновение их и след простынет.
— Высокого полета, Викус! — закричал Грегор. — Высокого вам полета!
Викус оглянулся, и Грегору показалось, что он видит на его лице слезы. Викус, прощаясь, поднял руку. И они улетели.

ГЛАВА 20

Теперь их осталось только девять.
У Грегора было такое чувство, будто взрослые вдруг куда-то ушли, оставив детей на попечение няньки-крысы. В глубине души он ощущал себя слабым, маленьким и одиноким. Он оглянулся на своих спутников, понимая, что рассчитывать отныне придется только на себя.
— Нужно чуток отдохнуть, набраться сил перед походом, — сказал Живоглот, позевывая. — Через несколько часов выступаем.
Аккуратно смахнув с шерсти несколько сырных крошек, он свернулся калачиком и через минуту уже спал ровным глубоким сном.
Остальные молчали, не зная, что сказать. Грегор расстелил на полу одеяло и позвал Босоножку.
— Ететь? — спросила Босоножка, указывая в том направлении, где скрылся Викус.
— Да, они улетели, Босоножка. А нам нужно поспать. Пора баиньки.
Он лег на одеяло, и она тут же залезла к нему под мышку — без всяких капризов и уговоров. Темп и Тик расположились у них по бокам. Наверно, решили выполнять роль охраны. Смешные… Будто они могут реально помешать Живоглоту, если он решит на них напасть. Но знать, что они рядом, было почему-то приятно: хоть и не особо надежная, но защита.
Люкса не стала ложиться. Тогда Аврора подошла к ней и обняла ее своими золотистыми крыльями. Арес улегся рядом с Авророй, а Генри удобно устроился у него в ногах.
Они не предприняли никаких мер предосторожности, несмотря на то, что Живоглот в два счета мог разделаться с ними со всеми. «Сначала он нападет на Люксу и Генри — они единственные из нас вооружены, а затем легко покончит с остальными», — вертелось в голове у Грегора. Аврора и Арес еще могут улететь, остальным же никуда не деться.
С этим оставалось только смириться. И Грегор смирился. И почему-то страх его прошел.
У него не оставалось другого выбора — он должен был доверять Живоглоту, иначе ведь и глаз не сомкнуть. И Грегор стал, задремывать, отгоняя от себя видения дергающихся полосатых паучьих лап и оскаленных крысиных зубов.
Да, нелегкий выдался денек.

Он очнулся от громких, неприятных, вызывающих мурашки звуков. Еще не до конца проснувшись, схватил в охапку Босоножку, но тут же понял, что звуки издает Живоглот, щелкая по земле хвостом.
— Подъем, подъем! — ревел тот. — Пора в дорогу! Быстренько перекусите — и выдвигаемся!
Грегор нехотя поднялся с одеяла, ожидая, что Марет, как всегда, сейчас приготовит поесть. И тут же вспомнил, что Марета с ними нет.
— Как насчет того, чтобы помочь мне приготовить еду? — обратился он к Генри.
— Мы с Люксой такими пошлыми вещами не занимаемся — мы королевские особы! — заносчиво ответил Генри.
— А, ну конечно. Но ты, наверно, забыл: я — воин, а Босоножка — тараканья принцесса. И в таком случае вы просто останетесь голодными, потому что я не собираюсь вас обслуживать, — небрежно бросил Грегор. Эти королевские штучки ему уже порядком надоели.
Живоглот рассмеялся:
— Так им, пацан! И еще скажи им, не забудь, что твоя страна воевала, чтобы обходиться без всяких там королев и королей, воевала и победила.
Грегор с удивлением уставился на Живоглота:
— А откуда вы знаете?
— О, я знаю о твоем Наземье много такого, о чем твои спутники и представления не имеют. Я много времени провел среди ваших книг и газет.
— Вы и читать умеете?! — изумился Грегор.
— Ну да, многие крысы умеют читать. А вот писать, мы, к несчастью, не можем — ручку в лапе не удержать. Давай, Наземный, шевелись. Будете вы есть или не будете — плевать я хотел, но нам пора выдвигаться! — велел Живоглот.
Грегор отправился к мешкам с припасами. Там были копченое мясо, хлеб и эта штука вроде сладкого картофеля. Грегор, прикинул, что запасов еды осталось дня на три, если, конечно, особо не пировать. Хотя… Живоглот ведь жрет, как свинья, и он, разумеется, рассчитывает, что они будут делиться с ним своей едой. Так что нет — два дня, не больше.
Подошла Люкса и присела неподалеку.
— А как это… ну, готовить еду? — неожиданно спросила она.
Грегор бросил на нее недоверчивый взгляд:
— В каком смысле?
— Мы с Генри… мы просто ни разу в жизни сами ничего не готовили, честно! — смущенно ответила Люкса.
Грегор вдруг заметил, что Генри смотрит на Люксу с недовольным видом, но решил не обращать на это внимания.
— Ты хочешь сказать — вообще ничего? Даже сандвич?
Нельзя сказать, чтобы самому Грегору часто приходилось готовить, и нельзя также сказать, что он с этим отлично справлялся, но все же, если мама задерживалась, он мог пожарить яичницу или сварить макароны и посыпать их тертым сыром. Ничего особенного, но все-таки.
— Сандвич? Это блюдо такое? Его, верно, назвали в честь Бартоломью из рода Сандвичей? — удивилась она.
Грегор пожал плечами:
— Вот уж не знаю! Вообще-то сандвич — это два кусочка хлеба, между которыми кладется мясо, или сыр, или арахисовое масло, или еще что-нибудь.
— Я никогда не делала сандвичи, — призналась Люкса.
— Это совсем не трудно. Смотри: отрезаешь несколько кусочков мяса… лучше тоненьких, так вкуснее. — Грегор дал ей в руки нож, а сам занялся хлебом, отрезав от буханки восемь тонких ломтей.
Люкса очень старалась, но все же было видно, что с кухонным ножом она обращаться совсем не умеет. Грегор показал ей, как из хлеба и мяса делать сандвичи, и Люксе, кажется, даже понравилось. Она приготовила четыре сандвича: для себя, своего кузена и мышей. А Грегор остальные: было бы странно предлагать ей готовить угощение для тараканов, а уж тем более для Живоглота.
Грегор разбудил Босоножку, и малышка уплела свой сандвич со зверским аппетитом. Темп и Тик вежливыми кивками поблагодарили Грегора за еду.
Наконец Грегор протянул сандвич Живоглоту, который с мрачным видом подпирал стенку туннеля.
— Это что, мне? — жеманясь, промолвил тот. — Вот уж не ожидал! Сдается мне, остальные-то были бы безумно рады, если бы я сдох от голода!
— Если ты сдохнешь от голода, я никогда не найду своего отца, — ответил Грегор.
— Совершенно верно, — согласился Живоглот, жадно запихивая в рот сандвич. — Я рад, что мы понимаем друг друга. Обоюдный интерес очень сплачивает. Крепче, чем дружба, сильнее, чем любовь.
— А разве крысам… разве вам известно, что такое любовь? — сухо осведомился Грегор.
— О да, — ухмыльнулся Живоглот. — Мы без ума… от самих себя!
«Как мило!» — с неприязнью подумал Грегор. Он сел рядом с Босоножкой, которая уже доела сандвич.
— Исё, — сказала малышка и показала пальчиком на сандвич Грегора.
Грегору очень хотелось есть — но он не мог оставить ее голодной. Он уже собирался разломить пополам свой сандвич, но Темп деликатно положил перед Босоножкой свою порцию.
— Принцесса может есть мой, может мой, — сказал таракан.
— Темп, тебе ведь тоже нужно подкрепиться, — возразил Грегор.
— Не очень, нет, — ответил Темп. — Тик сказала делиться со мной, делиться.
Сказала? Значит, Тик — таракан-девочка.
— Я дать ему еды, дать еды, — прошелестела Тик.
Ему. Значит, Темп — таракан-мальчик.
Хорошо, хоть он теперь об этом узнал. Ведь тараканы по-прежнему казались Грегору абсолютно одинаковыми, и он даже боялся как-нибудь ненароком этим их обидеть.
Тем временем Босоножка уже почти прикончила бутерброд Темпа, и Грегору ничего не оставалось, как просто принять этот факт. В следующий раз он непременно сделает так, чтобы им досталось больше.
Буквально через пару минут с завтраком было покончено, и все стали готовиться в дорогу. Но когда путники собирались было забраться на летучих мышей, Живоглот вдруг остановил их:
— Не стоит себя утруждать. Там, куда мы направляемся, лететь они не смогут. — И он указал на туннель: тот был меньше двух метров в высоту, а шириной не больше метра.
— Как, нам туда?! А другого пути нет? — расстроился Грегор. Ему совсем не улыбалось оказаться в этой узкой темной дыре вместе с Живоглотом, несмотря на их обоюдный интерес.
— Путей несколько. Но этот самый лучший. Или ты сам поищешь дорогу? — отрезал Живоглот.
Грегор вдруг заметил, что Арес и Аврора дрожат, прижавшись друг к другу.
— Но как же летучие мыши?
— Я уверен, вы найдете приемлемое решение, — ответил Живоглот.
— Как вы относитесь к пешим прогулкам? — обратился Грегор к Аресу.
— Никак. Можем пройти несколько шагов, и все, — сказал Арес.
— Тогда мы вас понесем, — заявил Грегор.
— Повезти вас, летучие, повезти вас? — оживился Темп.
— Летучие мыши не ездят верхом на тараканах! — высокомерно вздернула голову Аврора.
— А почему, интересно? Они же на вас ездили, — вмешался Грегор.
Его порядком достало это всеобщее пренебрежение к тараканам. А ведь те никогда не жаловались. Тащили вещи, приглядывали за Босоножкой. Да что говорить — путешествовать с тараканами, оказывается, на редкость легко и приятно!
Летучие мыши по-прежнему дрожали, прижавшись друг к другу.
— Ладно, — продолжил Грегор. — Послушайте меня: я вас не понесу — мне хватает Босоножки и припасов. Люксе и Генри тоже вас не осилить. Так что лучше всего вам перестать кочевряжиться и поехать на тараканах. Думаю, это лучший вариант, чем просить Живоглота, чтобы он тащил вас на себе.
— Не надо говорить с ними в таком тоне, — недовольно заметила Люкса. — Дело не в том, что они презирают тараканов. Просто туннель очень узкий, а летучие мыши не любят такие места, где нельзя расправить крылья.
— А, ну конечно! Только знаешь, кое-кто из присутствующих — а таких здесь половина! — не особо любят летать на высоте птичьего полета, — разозлился Грегор.
Он и сам удивился тому, как резко прозвучал его голос. Но ведь Аврора и Арес не проявляли никакого сочувствия к Грегору и тараканам, видя, как те боялись летать.
— Послушайте, я все понимаю! Да, будет трудно, но я уверен, что не весь наш путь пойдет по узкому туннелю. Правда, Живоглот?
— О, разумеется, не весь, — ответил Живоглот, не снисходя до спора или объяснений. — Ну что, мы можем выступать? А не то война кончится раньше, чем мы решим наши насущные проблемы.
— Мы поедем на тараканах, — коротко бросила Аврора.
Грегор помог Люксе и Генри устроить мышей поудобнее. Им пришлось лечь лицом вниз и держаться когтями за тараканьи панцири. Грегор не мог не признать, что путешествовать так не особенно комфортно.
Он посадил Босоножку в рюкзачок и взялся за сумку с оставшимися припасами.
— Давай, веди нас… — обратился он к Живоглоту.
— Ну наконец-то, — сказал Живоглот и скользнул в черное отверстие туннеля.
Генри шел вслед за ним, с факелом в одной руке и мечом в другой. Грегор подумал, что таким образом Генри словно гарантирует безопасность мышей. За Генри следовали тараканы со своей нелегкой поклажей.
Грегор хотел пропустить Люксу вперед, но она покачала головой:
— Нет, Наземный. Я думаю, будет лучше, если последней пойду я.
— Возможно, ты права, — согласился Грегор, вспомнив, что меча ему так и не дали.
Он протянул Босоножке фонарик и вступил в темноту. Люкса шла за ними.
В туннеле было ужасно. Тесно, душно, под ногами чавкало и хлюпало, а сверху капало. Воняло же так, будто где-то поблизости валялась целая куча тухлых яиц.
Летучие мыши тихо постанывали от отвращения, зато тараканы чувствовали себя как дома.
— Фу, — сказала Босоножка, когда капля какой-то вонючей гадости упала на голову Грегора. — Бяка.
— Да, бяка, и еще какая, — согласился Грегор. Он очень надеялся, что туннель не будет слишком длинным — в такой вони и грязи можно было сойти с ума.
Обернувшись, он взглянул на Люксу. Та выглядела угрюмой, но шаг у нее был твердым.
— Что такое «бяка»? — спросила она.
— Ну… что-то грязное, отвратительное, мерзкое, гадкое, — ответил Грегор.
— А, понятно. Ты просто описал крысиные владения, — усмехнулась Люкса.
— Слушай, Люкса, — сказал он. — Объясни, почему ты так удивилась, когда появился Живоглот? Ну, то есть я имею в виду… я-то не особенно хорошо знаю пророчество, но ты-то его давно изучила. Но, похоже, ты не ожидала увидеть крысу.
— Да. Я думала, «грызун среди вас» обозначает совсем другое: что крысы будут мешать, возможно — атаковать или преследовать. Но мне и в голову не приходило, что крыса может принять участие в нашем походе, — ответила она.
— Викус убежден, что мы можем ему доверять, — произнес Грегор.
— Викус вообще много в чем убежден, — сердито сказала Люкса. В ее голосе было столько злости, что Грегор предпочел закончить эту беседу.
Дальше они шли в молчании. На голову Грегора то и дело падали капли какой-то вонючей субстанции, и он вдруг подумал, что Босоножке, наверное, тоже перепадает. Ему даже пришло на ум надеть на сестренку каску, но каска не держалась на ее маленькой голове. Тогда он кое-как извлек из мешка чистые трусики и натянул на голову Босоножки. Не хватало еще, чтобы она промокла и простудилась.
Так прошло несколько мучительных часов, и все они ужасно устали и еле держались на ногах. Наконец Живоглот привел их в небольшую пещеру. Вонючая жидкость стекала там по стенам, словно капли дождя по стеклу.
Летучие мыши лежали неподвижно, словно каменные, и Люксе с Генри пришлось стащить их с тараканов и помочь хоть как-то расправить крылья.
Между тем Живоглот поднял голову и стал принюхиваться, подергивая носом.
— Ну вот, — удовлетворенно произнес он. — Здесь вы хорошенько пропитаетесь этой вонью, и она забьет ваш собственный запах.
— Ты хочешь сказать, что завел нас сюда только затем, чтобы мы стали смердеть, как тухлые яйца?! — с негодованием воскликнул Грегор.
— Без этого никак нельзя, — важно кивнул Живоглот. — А то от вас так несло человечиной — и не захочешь, а учуешь.
У Грегора не было сил возмущаться. Они с Люксой приготовили на всех еду. Ели все в полном молчании. Живоглот наспех проглотил свою порцию и встал у выхода из пещеры.
Трапеза уже почти заканчивалась, когда летучие мыши вдруг насторожились.
— Пауки! — предупредила Аврора.
— Ну да, они идут за нами чуть ли не с самого начала. Не могу определить, сколько их, — вода мешает. Хотел бы я знать, что им нужно? — Живоглот кончиком хвоста указал Люксе и Генри их места и коротко приказал: — Вы двое, сюда. Нападаем с трех сторон.
Люкса и Генри переглянулись и не сдвинулись с места.
— С трех сторон, я сказал! И не время сейчас проверять, у кого больше прав! — взревел Живоглот, оскаливая свои ужасные зубы.
Генри и Люкса поспешно заняли отведенные им места — по бокам от Живоглота и чуть позади. Втроем они образовали нечто вроде дуги у входа в пещеру. Летучие мыши встали за Генри и Люксой, страхуя их.
Грегор прикрыл глаза, но все так же ничего не слышал, кроме шума падающей воды. А вдруг там целая армия пауков? Он снова почувствовал себя маленьким, беззащитным и беспомощным. Теперь у него не было даже жестяной банки с рутбиром.
Все замерли и затаили дыхание. Грегор увидел, что Темп и Тик тоже почуяли чужаков.
Босоножка беззаботно мусолила свое печенье, но ее тоже совсем не было слышно.
Грегор смотрел, как на холке Живоглота топорщится мех, как перекатываются бугристые мышцы на его широкой спине.
И тут появились пауки. Грегор напрягся, решив, что так просто не сдастся, и приготовился к бою.
Но произошло нечто совершенно неожиданное.
В пещеру ввалился огромный оранжевый паук и, шатаясь, скрючился на полу, а на спине у него истекал какой-то странной голубой жидкостью другой паук, коричневый и поменьше. Его дела были совсем плохи. С огромным трудом коричневый паук поднес к груди передние лапки, и Грегор услышал:
— Нас послал Викус. Грызуны напали на пауков. Многие из нас погибли. А мы… мы двое… Мы пойдем с вами.
И с этим словами он издох.

ГЛАВА 21

Грегор не мог отвести взгляда от мертвого паука. В последний миг тот скатился с оранжевого и, упав на спину, поджал лапки. Голубая жидкость все еще вытекала из раны на животе и лужицей разливалась на каменном полу.
— Теперь все в сборе, — тихо сказал Грегор.
— Что ты имеешь в виду? — спросил Генри.
Грегор вытащил из кармана пророчество.
— Сандвич… Ну, он тут перечислил… всех, кто должен быть с нами. Все в сборе. По крайней мере так было несколько секунд назад.
И он прочел:

ДВОЕ ВЕРХНИХ И ДВОЕ НИЖНИХ, ТЕХ, ЧТО ИЗ КОРОЛЕВСКИХ ОСОБ, ПО ДВОЕ КРЫЛАТЫХ, ПОЛЗУЧИХ, ПРЯДУЩИХ — ТОЛЬКО В СОГЛАСИИ ЧТОБ.
ОДИН ГРЫЗУН СРЕДИ ВАС И НЕКТО, КОТОРЫЙ ЖДЕТ ВПЕРЕДИ…

Он не смог прочитать последнюю строчку этой строфы, но за него это сделал Живоглот:

И ТОЛЬКО ВОСЕМЬ ОСТАНУТСЯ ЖИВЫ, ДОЙДЯ ДО КОНЦА ПУТИ.

— Что ж, один готов. Осталось еще трое, — произнесла крыса, кончиком хвоста коснувшись мертвого паука.
— Оставь его! — возмутился Грегор.
— Ой, а что такое? Я и не знал, что кое-кто питает трогательную привязанность к паукам. А ведь ты даже имени его не знаешь! Разве что этот нам подскажет, — обратился он к оранжевому пауку.
— Трефлекс, — ответил оранжевый. — Его звали Трефлекс. А меня зовут Гокс, я паучиха.
— Что ж, Гокс, полагаю, ты не прочь подкрепиться после долгого пути, но запасы еды у нас весьма ограничены. Однако никто не станет возражать, если ты употребишь на обед беднягу Трефлекса, — сказал Живоглот.
Гокс, не дожидаясь еще одного приглашения, в ту же секунду приступила к трапезе.
— Неужели она… — Грегор в ужасе зажал ладонью рот. — Да как же так?!
— Пауки не брезгливы и не сентиментальны, — философски заметил Живоглот. — Что, несомненно, идет им только на пользу.
Грегор отвернулся — он не хотел наблюдать, как паучиха поедает своего сородича и еще меньше ему хотелось, чтобы это видела Босоножка. С некоторым удовлетворением он отметил, что Люкса и Генри даже слегка позеленели при виде этого зрелища.
— Слушайте, если что-нибудь случится со мной или Босоножкой, прошу вас — не давайте паукам нас высосать. Лучше сбросьте наши тела со скалы в реку, ну или сожгите, да неважно — только не паукам, ладно? — попросил он.
Оба молча кивнули.
— Пообещай нам то же самое, — мрачно сказала Люкса. — И нашим летучим мышам тоже.
— И нашим тараканам. Конечно, — ответил Грегор, — я обещаю.
Сзади раздавались отвратительные сосущие и чавкающие звуки — Гокс знала толк в еде.
К счастью, она довольно скоро расправилась со своим ужином.
Живоглот принялся расспрашивать ее о том, что случилось, и Гокс поведала, что в паучье царство вторглась целая армия крыс — несколько сотен крысиных бойцов. Пауки отразили атаку, но обе стороны понесли серьезные потери. А после сражения появился Викус и на своей летучей мыши перенес к туннелю Трефлекса и Гокс.
— Почему? — спросила Гокс. — Я не понимаю, почему крысы решили на нас напасть?
— Не знаю, — ответил Живоглот. — Возможно, король Грызер решил объявить всему Подземью тотальную войну. А может быть, крысы искали у вас парочку наземных. Они случайно не упоминали о «Смутном пророчестве» или о некоем Воине? — поинтересовался Живоглот.
— Они вообще не говорили — они только убивали, — ответила Гокс.
— Это большая удача, что вам удалось нас найти. Было бы страшно утомительно освобождать двух пауков из застенков короля Грызера, к тому же нам пришлось бы их еще и уговаривать и все объяснять. А времени у нас осталось немного. — Живоглот повернулся к Грегору: — Это нападение не сулит ничего хорошего твоему отцу.
— Как это? Почему? — похолодел Грегор.
— Викусу удалось удержать твое появление в тайне. Из крыс, что тебя видели, ни одна не осталась в живых, кроме меня. Возможно, крысы вообще не в курсе, что воин уже здесь. Однако то, что люди зачем-то притащили к паукам двух наземных, наверняка вызвало у крыс подозрения, — заметил Живоглот. Видно было, как напряженно он размышлял, оставив свою обычную насмешливость. — Впрочем, они сейчас бросили все силы на войну, а значит, им не до тебя. Мы не можем терять время. Немедленно выдвигаемся!
Никто и не возражал. Быстро собравшись, они двинулись в путь и в конце концов очутились в гораздо более просторном и к тому же сухом туннеле. Здесь Аврора и Арес могли даже лететь, хотя для всадников потолок по-прежнему был низковат. Мыши были этим огорчены, но Люкса сказала:
— Ничего, мы пойдем сами. Даже если бы вы смогли взять остальных, крыса была бы вам не по плечу.
Было решено погрузить на мышей скудные съестные припасы.
Грегор смотрел на мышей с завистью.
— Да, хорошо, что я не летучая мышь, — задумчиво сказал он. — Иначе я улетел бы отсюда без оглядки.
— Аврора и Арес никогда так не поступят, — заметила Люкса. — Ведь они теперь кровно связаны со мной и Генри.
— А как это случается? — поинтересовался Грегор.
— Летучая мышь и человек клянутся до самой смерти защищать друг друга, — объяснила Люкса. — Аврора никогда не оставит меня в беде, а я не брошу ее.
— И у каждого в Регалии есть своя мышь? — спросил Грегор, думая о том, как это здорово — иметь кого-то, кто по-настоящему тебе близок и никогда не предаст. Особенно в Подземье.
— Нет, что ты! Большинство не могут подобрать себе подходящую летучую мышь, даже если ищут всю жизнь. Я связана с Авророй давно, еще с детства, но вообще-то такое случается редко.
— А как это у тебя получилось?
— Когда погибли родители, я долго не могла прийти в себя и не чувствовала себя в безопасности на земле. И почти все время проводила в воздухе, с Авророй. Мы практически не разлучались — вот почему мы так прекрасно понимаем друг друга, — просто ответила Люкса. — Викус просил Совет разрешить нам дать друг другу клятву. И тогда я наконец перестала бояться.
— А теперь? Теперь ты тоже не боишься? — спросил Грегор.
— Честно говоря, боюсь, — смущенно ответила Люкса. — Но здесь мне даже не так страшно, как бывает в Регалии. Знаешь, я настолько устала бояться, что решила: каждый день, просыпаясь, я говорю себе, что этот день — последний. Если не цепляться за время — не страшно его потерять.
Грегор подумал, что никогда не слышал ничего печальнее. И он не знал, что на это сказать.
— И тогда, ложась спать, ты можешь радоваться оттого, что отвоевала у смерти еще один день, — продолжила Люкса. — Понимаешь?
— Кажется да, — промямлил Грегор.
Его вдруг кольнула догадка: а ведь эта стратегия Люксы — не что иное, как его собственная, только возведенная в квадрат. Да, Грегор не думает о смерти каждый день, но он ведь запретил себе думать о будущем — с папой или без него. И если бы он, Грегор, случайно не провалился под землю и не узнал, что папа жив, если бы папа так никогда и не вернулся — неужели он так и не позволил бы себе быть счастливым? И неужели так могло продолжаться всю жизнь?! «Очень может быть, — подумал он. — Очень может быть, что всю жизнь».
И он поспешил продолжить беседу:
— И как же вы устанавливаете такие… родственные отношения с мышами? — спросил он.
— Это очень простой ритуал. Собираются вместе много людей и много летучих мышей. Ты встаешь лицом к лицу со своей мышью и произносишь клятву. Вот так, — Люкса вытянула руку и произнесла:

АВРОРА ЛЕТЯЩАЯ, ОТНЫНЕ МЫ НЕРАЗЛУЧНЫ С ТОБОЙ, В ЖИЗНИ И СМЕРТИ СВЯЗАНЫ ОБЩЕЙ СУДЬБОЙ.
В ТЕМНОТЕ, НА ВОЙНЕ, В ОПАСНОСТИ И ОГНЕ — Я НА ПОМОЩЬ ПРИДУ К ТЕБЕ, А ТЫ — КО МНЕ.

— Потом летучая мышь произносит ту же клятву, только уже с твоим именем. Ну а потом — праздничный пир, — улыбнулась Люкса.
— А что случится, если кто-то нарушит клятву? Ну, например, если Аврора возьмет и улетит, оставив тебя в опасности? — допытывался Грегор.
— Аврора так никогда не поступит. Но вообще-то иногда такое случалось. Наказание полагается очень суровое. Не сдержавший клятву изгоняется и обрекается на одиночество в Подземье. А в Подземье одному выжить почти невозможно. Долго не протянешь, — ответила Люкса.
— Ваши местные обряды впечатляют, — вмешался в разговор Живоглот, — а ваша беседа безумно увлекательна, однако я попросил бы продолжить путь молча. Если из-за вашей милой болтовни дозорные крысы обнаружат нас раньше времени, поверьте, это будет очень некстати.
Люкса и Грегор замолчали. Грегору хотелось еще многое обсудить с Люксой. Без Генри она показалась ему совсем другой — более доброжелательной и не такой задавакой. Но, как ни досадно, Живоглот был прав.
К счастью, Босоножка задремала, поэтому дальше они двигались в полной тишине, слыша только собственные шаги да скрежет зубов Живоглота, который гонял в пасти оставшийся у него от обеда хрящик.
Грегора одолевала тревога за отца. Из слов Живоглота следовало, что крысы могут убить его только из опасения, что Грегор сможет до него добраться. Но как же так? Ведь у них есть пророчество, и там об этом ни слова! Вряд ли кто-либо мог разрешить сейчас сомнения Грегора. А тут еще эта последняя строфа:

ПОСЛЕДНИЙ ИЗ ТЕХ, КТО ПОГИБНЕТ, РЕШИТ ОСТАЛЬНЫХ СУДЬБУ.
ХОТЬ ВЫБОР НЕЛЕГКИМ БУДЕТ, НЕЛЬЗЯ ПРЕКРАЩАТЬ БОРЬБУ.
ПОРОЙ, ЧТОБ ЛЕТАТЬ ВЫСОКО И НЕ ПАДАТЬ, ПРИХОДИТСЯ ПАДАТЬ ВНИЗ. ПОРОЙ ЖИЗНЬ СТАНОВИТСЯ СМЕРТЬЮ, А В СМЕРТИ КРОЕТСЯ ЖИЗНЬ.

Тут вообще не понятно, что к чему, и нет никакой подсказки. Единственное, что сказано совершенно определенно, — от последнего из тех четырех, которым предсказана гибель, зависит судьба оставшихся в живых. Но как это произойдет? Где? Когда? Обо всем этом ни слова. Если и есть там подсказка, ему, Грегору, до нее не добраться.
Живоглот вел их вперед до тех пор, пока они не начали валиться с ног от усталости. Тогда он приказал остановиться в пещере, по крайней мере довольно сухой и где была вода, пригодная для питья.
Грегор и Люкса раздали еду. К огорчению Грегора, съестные припасы таяли на глазах, гораздо быстрее, чем он предполагал.
Когда тараканы вновь отдали свои порции Босоножке, Грегор хотел было возразить и предложить ей свою еду, но Живоглот его опередил:
— Пусть их, — сказал он. — Ползучие могут месяц обходиться без пропитания, если, конечно, есть где напиться. И не вздумай кормить Гокс — она неплохо попировала, ей до конца похода хватит.
В пещере было холодно. Грегор переодел Босоножку в сухую одежду. Но с ней что-то было не так: она притихла, и кожа ее была какой-то влажной и холодной. Грегор укутал сестренку в одеяло. Будет ужасно, если она заболеет: он не знал, что в таких случаях следует делать. Дома болеть не страшно — там мама, она напоит соком, даст лекарства, постелит чистую постель и взобьет подушки — тогда станет легко и болеть, и выздоравливать. А он, Грегор, ничего не понимает в этих детских болезнях. Ну ничего, скоро они найдут папу, и тот непременно поможет, ведь папа, конечно, знает, что делать.
Долгий путь так всех измотал, что уснули они мгновенно.
Но что-то нарушило неспокойный и тяжелый сон Грегора. Что это было? Звук? Движение? Грегор так и не понял. Но он вдруг открыл глаза и увидел, что Генри склонился над спящим Живоглотом, и в руке у него — обнаженный меч…

ГЛАВА 22

Грегор только успел открыть рот, как в то же мгновение Живоглот проснулся. Генри стоял у него в изголовье, и поэтому первое, что увидел Живоглот, открыв глаза, — это готового заорать Грегора. Но ему хватило и этого.
С быстротой молнии он вскочил, резко обернулся и оскалил зубы. И в этот момент Генри бросился на него. Лезвие полоснуло крысу по массивной груди, и Живоглот тут же нанес ответный удар. Он хлестнул Генри своим упругим хвостом и рассек кожу у него на руках.
Тут наконец Грегор сумел крикнуть, разбудив остальных.
Живоглот покачивался на задних лапах, весь в крови, разъяренный и очень страшный. Рядом с ним Генри казался маленьким и слабым — он еле удерживал меч в своих израненных руках.
Люкса и Аврора тут же взлетели в воздух, а Арес приготовился атаковать Живоглота.
Но Грегор успел первым.
Одним прыжком очутившись между Живоглотом и Генри, он раскинул руки:
— Стойте! — кричал Грегор. — Прекратите! Прекратите немедленно!
В это трудно поверить — но они остановились. Грегор подумал, что они просто ужасно удивились — ведь, должно быть, впервые кто-то попытался остановить сражение человека и крысы. Тех нескольких мгновений, на которые они замерли, Грегору хватило, чтобы выпалить:
— Если кто-то намерен кого-то убить, ему придется начать с меня!
Получилось не очень складно, но нужного эффекта он добился. Никто из них не хотел, чтобы погиб Наземный. Они все прекрасно знали, что Наземный необходим и обойтись без него невозможно.
— Отойди, Наземный, иначе эта мерзкая крыса разделается со всеми по очереди! — воскликнула Люкса, готовясь спланировать на Живоглота.
— Эта мерзкая крыса всего лишь дрыхла без задних лап. Уж поверьте, малявки, если бы я хотел убить вас — мы не вели бы сейчас эту приятную беседу! — ответил Живоглот, слизывая с лапы свою кровь.
— Не надо нам твоего вранья, грызун! — продолжала кричать Люкса. — Или ты думаешь, мы поверим тебе — тебе, а не одному из нас!
— Но он говорит правду! — вмешался Грегор. — Без вранья. Он не нападал. Это Генри. Это он пытался убить Живоглота во сне!
Все обернулись к Генри, и тот запальчиво ответил:
— Да! И он был бы уже мертв, если бы этот придурок Наземный не влез не в свое дело!
Все остолбенели от неожиданности. По выражению лица Люксы Грегор догадался, что она не знала о планах Генри. Она не сомневалась, что Живоглот напал первым. И теперь по-настоящему растерялась.
— Люкса, прошу тебя, остановись! — взмолился Грегор. — Мы не можем себе позволить потерять кого-то из своих товарищей! Мы все заодно, и мы должны быть вместе!
Слово «товарищ» вырвалось у него само собой, но он почувствовал, что это правильное слово. Люкса медленно опустилась на землю, но не спешилась, а продолжала сидеть на спине Авроры. Арес продолжал парить над головой Живоглота. Грегор подумал, что Арес-то наверняка знал о намерениях Генри. Или все-таки не знал? Иначе чем объяснить, что они не атаковали вместе, с воздуха? А вообще — эти летучие мыши такие странные… никогда не поймешь, что у них в голове.
Только сейчас Грегор обратил внимание, что Темп и Тик неподвижно замерли возле не проснувшейся от гвалта Босоножки, охраняя и оберегая ее. Гокс же по-прежнему висела в паутине, которую выткала себе перед сном.
— Хватит! — сказал Грегор суверенностью, которой в глубине души совсем не чувствовал. — Все кончено. Генри, убери меч. Живоглот, ты… просто сядь! Все кончено, я сказал!
Но послушают ли его? Грегор совсем не был в этом уверен. Наступила долгая, напряженная пауза. И Живоглот вдруг громко расхохотался:
— Да, Наземный, должен признаться, дерзости тебе не занимать!
Генри в сердцах бросил меч на землю — скорее не потому, что так приказал Грегор, но потому, что просто не мог больше его держать израненными руками.
— Или подлости, — пробормотал он сквозь зубы.
Грегор, прищурившись, обратился к нему:
— Знаешь, у нас, наверху, вообще-то презирают тех, кто тайком подкрадывается к спящему человеку, желая его убить.
— Это крыса, не человек! — ответил Генри. — Не стоит забывать об этом — иначе можешь считать себя покойником.
Грегор смерил Генри холодным взглядом. Он знал, что потом, задним числом, ему в голову придет много удачных ответов на эту реплику, но сейчас ничего такого не придумывалось. Повернувшись к Люксе, он по-взрослому сказал:
— Нужно бы подлатать обоих.
В оказании первой помощи они были не более искусны, чем в приготовлении пищи, но Люкса по крайней мере знала, какую мазь следует применить. Очень помогла Гокс — она напряла специальной тонкой и мягкой паутины и показала, как сделать из нее повязки. Через считанные минуты кровь у того и другого удалось остановить.
Грегор обрабатывал рану Живоглота, и тот вначале молчал, а потом вдруг произнес:
— Полагаю, я должен тебя поблагодарить.
— Забудь! — отмахнулся Грегор. — Я сделал это потому, что у нас обоюдный интерес.
Ему не хотелось, чтобы Живоглот подумал, что они теперь друзья.
— Вот как? Ну что ж, это тоже приятно, — ответил Живоглот. — А мне показалось, ты проявил благородство… Подземье — не то место, где можно его проявлять, воин. Совсем не то.
Больше всего Грегору хотелось, чтобы Живоглот сейчас заткнулся. Грегор не желал слушать про опасности, которые поджидают в Подземье на каждом шагу. Все Подземье со всеми его обитателями представлялось ему сейчас чрезвычайно опасным, и это его удручало. Он не ответил на реплику Живоглота и просто продолжил бинтовать его грудь.
Тут за спиной раздался шепот Люксы:
— Генри, почему ты ничего нам не сказал?
— Не хотел подвергать вас опасности, — ответил Генри.
«Опасность… безопасность… — подумал Грегор. — Ну да, все верно».
Даже если ему удастся вернуться домой, в Наземье — вряд ли он когда-нибудь сможет почувствовать себя в безопасности.
— Но ты не должен был так поступать, Генри, — снова услышал он шепот Люксы. — Тебе придется оставить его в покое. Да и не получится у тебя…
— Получилось бы, если бы Наземный не вмешался! — зло ответил Генри.
— Но ты рисковал. И потом — он нам нужен, — увещевала Люкса. — Крыса должна остаться с нами.
— Это приказ, ваше высочество? — В голосе Генри звучала злость.
— Если это единственный способ остановить тебя — тогда да, это приказ, — с горечью сказала Люкса. — Убери меч в ножны и не доставай его без необходимости.
— Такие речи больше подошли бы этому старому глупцу Викусу. Ты говоришь в точности как он, — процедил Генри.
— Нет, я говорю как я, — резко ответила Люкса. — А еще — как человек, который хочет, чтобы мы оба остались в живых.
Наконец, спохватившись, что говорят слишком громко и их слышат другие, они прервали разговор. И в наступившей тишине стало слышно, как Живоглот гоняет в пасти мясной хрящик. Этот звук действовал Грегору на нервы.
— Не мог бы ты перестать? — попросил он Живоглота, но тот лишь качнул головой:
— Нет, уж поверь мне — не могу. У нас, у крыс, зубы растут на протяжении всей жизни. И потому приходится что-то постоянно грызть, чтобы они не так быстро росли. Если этого не делать, нижние передние зубы в конце концов прорастут в мозг — и привет. Печальный конец, согласись.
— Ладно, я понял, — сказал Грегор, закончив бинтовать рану и прислоняясь к стене пещеры. — Дальше-то что будем делать?
— Ну, судя по всему, поспать нам уже не удастся, так что я предлагаю немедленно отправиться в путь! — решительно произнес Живоглот, поднимаясь на ноги.
Грегор подошел к Босоножке. Взяв ее на руки, он всерьез встревожился — девочка была горячая, как печка.
— О нет, только не это! — простонал Грегор. — Босоножка, ау! Ау, Босоножка!
Он чуть потряс ее за плечо. Она что-то неразборчиво пробормотала, но глаз не открыла.
— Люкса, у нас беда! Босоножка заболела, — сказал Грегор.
Люкса положила руку на лоб девочки:
— Ого, да у нее жар! Видно, подхватила крысиную лихорадку.
Крысиная лихорадка? Грегор надеялся, что эта болезнь не такая страшная, как ее название. И еще он надеялся, что крысиная лихорадка не может навредить человеку.
Люкса порылась в оставленных Соловет медикаментах и достала какую-то коробочку. С сомнением встряхнув ее, неуверенно сказала:
— Кажется, вот эти таблетки помогают от жара.
Живоглот потянул носом и поморщился:
— Нет, это средство от боли! — Он сунул лапу в мешок с лекарствами и выудил оттуда голубой стеклянный пузырек: — Вам нужна вот эта микстура. Дай ей несколько капель — она еще маленькая, если дать слишком много, можно навредить.
Грегору было боязно давать сестре неизвестное лекарство, но она была страшно горячая, и ей было плохо. Он капнул несколько капель прямо ей в рот, и она послушно проглотила. Но когда он приподнял ее, чтобы посадить в рюкзачок, Босоножка жалобно застонала. Грегор сам чуть не заплакал.
— Босоножка не может ехать у меня за спиной, — сказал он как можно спокойнее.
Тогда они завернули Босоножку в одеяло и уложили на спину Темпа, а Гокс быстренько обмотала ее паутиной, чтобы в дороге она не соскользнула с гладкой спины таракана.
Грегор был не на шутку встревожен. У него из головы не шла строка пророчества:

И ТОЛЬКО ВОСЕМЬ ОСТАНУТСЯ ЖИВЫ, ДОЙДЯ ДО КОНЦА ПУТИ.

Только не это. Он не может потерять Босоножку. Только не она. Он должен вернуть ее домой. Это была ошибка, надо было оставить сестренку в Регалии. И зачем только он взял ее с собой, о чем он думал?!
Если с ней что-нибудь случится — виноват будет только он, Грегор.
Казалось, сырость туннеля проникала сквозь кожу прямо ему в кровь. Хотелось кричать от страха за Босоножку, но темнота запечатывала рот, словно сургуч.
Он отдал бы очень многое — почти все — за один только луч солнца.
Отряд медленно продвигался вперед. Все были измучены, обескуражены случившимся. Они шли молча, и никто не произносил ни звука. И даже Живоглот, шедший далеко впереди, казалось, сгорбился под гнетом навалившихся проблем.
Возможно, именно из-за этого всеобщего уныния они и не заметили засады.
А ведь крысы оказались у них прямо перед носом.
Но даже Живоглот их не почуял — ведь все это место буквально провоняло крысами. Летучие мыши ничего не услышали из-за шума бегущей поблизости подводной реки. Ну а люди — люди в темноте почти ничего не видели, а слух у них много хуже, чем у летучих мышей.
Живоглот привел их в огромную пещеру, причем они оказались на самом верху ущелья, по которому протекала довольно широкая и полноводная река. Через реку был перекинут шаткий подвесной мостик. Видно было, что в свое время в его сооружении поучаствовали многие обитатели Подземья: прочные шелковые канаты явно были изготовлены пауками, а каменные быки, на которых крепился мост, обработаны людьми. Судя по всему, здесь не обошлось и без помощи летучих мышей — иначе вряд ли бы удалось подвесить мост на этих неприступных опорах.
Грегор посветил фонариком, чтобы определить протяженность моста и предположить, какими могут быть их дальнейшие действия. И тут он увидел их. На скале, над выходом из туннеля, неподвижно сидели двадцать крыс. Прямо у них над головой. И ждали.
— Беги! — взревел Живоглот, со всей силы вытолкнув Грегора вперед.
Тот вылетел на мост и побежал, споткнувшись и чуть не упав. Бежать по мосту, который ходил ходуном, было очень трудно: Грегор с трудом удерживал равновесие, к тому же он ведь всегда панически боялся высоты, а ущелье было очень глубоким. За собой Грегор чувствовал горячее дыхание Живоглота, а Генри и Люкса летели над их головами.
Но уже почти на середине моста он вдруг вспомнил: с ним нет Босоножки! Она не сидит у него за спиной в своем рюкзачке!
За все это время он так привык, что она постоянно с ним, что почти не замечал ее присутствия. А сейчас ее с ним не было. Ведь теперь она путешествовала на спине у Темпа!
Грегор резко развернулся и хотел побежать назад, но тут же столкнулся с оскаленной мордой Живоглота, преградившего ему путь. Тот схватил Грегора и поволок, не обращая внимания на его сопротивление и отчаянные крики.
— Босоножка! — вопил Грегор. — Босоно-о-ожка!
Живоглот летел быстрее молнии. Достигнув противоположного берега, он швырнул Грегора на землю и присоединился к Люксе и Генри, отчаянно рубившим мечами канаты, на которых держался мост.
Грегор в свете фонарика видел, что Гокс очень близко, она промчалась уже примерно три четверти пути. Позади несся Темп с Босоножкой на спине.
А между Босоножкой и двадцатью крысами-убийцами, которые уже ворвались на мост, осталась одна Тик.
— Босоножка! — в отчаянии закричал Грегор, вскочив на ноги. Но не успел он добежать до моста, как хвост Живоглота хлестнул по нему, обвившись вокруг туловища, и вновь повалил наземь. Грегор почувствовал жгучую боль. С трудом восстановив дыхание, он попытался ползти, встав на колени. Он должен спасти Босоножку. И он ее спасет!
Гокс уже перебежала на эту сторону и тоже принялась перекусывать канаты своими жуткими жвалами.
— Нет! — задыхаясь, кричал Грегор. — Нет! Там моя сестра!
Он снова вскочил на ноги — и снова получил удар хвоста.
Тараканы были уже метрах в трех от берега. И в этот момент крысы их настигли. Тараканы словно этого и ожидали — видно было, что они не растерялись: возможно, они уже заранее обговорили свои действия на случай опасности. Темп прибавил скорости и продолжал бежать к противоположному берегу, а Тик резко остановилась и развернулась навстречу крысиной армии.
Когда они атаковали Тик, она внезапно взлетела и врезалась прямо в морду первой крысы, что вызвало среди крыс замешательство и заставило их приостановиться. Надо же — до этого момента Грегор и не думал о том, что у тараканов есть крылья! Крысы, похоже, тоже — потому и растерялись. Но растерянность была недолгой. Передняя крыса прыгнула вперед и ее челюсти сомкнулись на шее Тик.
Темп уже успел добраться до берега, когда обрушился мост. Двадцать крыс и с ними Тик, в зубах крысы-вожака, попадали в воду. И словно для полноты картины из воды тут же вынырнула невероятных размеров рыба, похожая на пиранью, и стала глотать вопивших и визжавших крыс.
Через минуту все было кончено. Только вода еще немного колыхалась в том месте, где разыгралась трагедия. Крысы не стало. И Тик тоже не стало. Она исчезла навсегда.

ГЛАВ 23

— Давайте, давайте, шевелитесь! — подгонял Живоглот.
Вскоре они всей гурьбой оказались в относительно сухом и, к счастью, лишенном всяких запахов туннеле.
Едва они в него зашли, как Живоглот скомандовал:
— Всем остановиться. Садитесь. Нам необходимо успокоиться.
Остальные в полном молчании растянулись на каменном полу. Грегор сел рядом с Темпом, спиной костальным. Он ощупью нашел горячую ручку Босоножки и взял ее в свою. Он едва не потерял ее. Еще чуть-чуть — и ее бы не стало. Она никогда бы не увидела папу, никогда больше не смогла бы обнять маму, и они все вместе — Босоножка, Лиззи и он — больше никогда не брызгали бы друг на друга водой, не шалили и не смеялись.
Ничего бы не было. Совсем ничего.
Ему не хотелось смотреть на остальных путешественников. Они видели, что Босоножка и тараканы в опасности, все это видели! Нет, он даже не смог бы с ними сейчас разговаривать.
А Тик… Маленькая храбрая Тик — она встала одна против целого полчища крыс, чтобы защитить его любимую сестренку. Тик — которая почти всегда молчала. Тик — которая делилась своей едой. Тик — которая была всего-навсего тараканом.
Да, просто тараканом, который пожертвовал своим временем-жизнью, чтобы его стало больше у Босоножки.
Грегор поднес пальчики Босоножки к губам и поцеловал их. Он чувствовал, как слезы текут по щекам. С тех пор как оказался здесь, он еще ни разу не заплакал, а ведь поводов было хоть отбавляй. Но поступок Тик, ее самопожертвование разбили тонкую скорлупу, в которую он все это время прятался.
С сегодняшнего дня он должник у тараканов. С сегодняшнего дня он испытывает к ним самую преданную любовь — и это навсегда! Он уже никогда не сможет лишить таракана жизни, даже если случится великое чудо и он окажется дома, в Наземье.
И Грегор затрясся в рыданиях. Возможно, с точки зрения остальных он выглядел нелепо, оплакивая таракана. Ну и пусть, ему было все равно. В эту минуту он их ненавидел. Всех до единого.
Темп, у которого от горя усики прижались к самой голове, протянул лапку и слегка дотронулся до его плеча:
— Тебе спасибо. Ты плачешь, что время, что Тик потеряла время. Ты плачешь.
— Босоножка тоже бы плакала, если бы…
Грегор не договорил — его душили рыдания. Вообще-то это хорошо, что Босоножка не видела, как погибла Тик, — сестренка бы ужасно переживала, ей трудно было бы уразуметь, что произошло. А он вряд ли сумел бы ей все объяснить, ведь она еще так мала.
Кто-то положил руку ему на плечо. Грегор дернулся. Он знал, что это Люкса, — но ему не хотелось с ней сейчас говорить.
— Грегор, — ее шепот звучал печально, — Грегор, я хочу, чтобы ты знал: если бы твоя сестра и Темп упали с моста — мы бы их подхватили. Мы бы и Тик подхватили — но когда на нее напали, это стало уже невозможно…
Он прижал к глазам кулаки, пытаясь остановить слезы, и кивнул. Ладно, это уже кое-что.
В самом деле, Люкса могла бы нырнуть под мост за Босоножкой, если бы та упала. Ведь подземные не боятся падать — у них есть летучие мыши.
— Ладно, — сказал он. — Должно быть, ты права. — Люкса села рядом, но он даже не пошевелился. — Вы, конечно, думаете, что очень глупо с моей стороны плакать о таракане.
— Ты плохо знаешь подземных, Грегор, если думаешь, что мы не умеем плакать, — мягко возразила Люкса. — Мы тоже плачем. И не только о себе.
— Но о Тик вы не плачете, — с горечью заметил Грегор.
— Я вообще разучилась плакать. Я не плачу с тех пор, как умерли мои родители, — тихо произнесла Люкса. — Но то, что сейчас плачешь ты, я ничуть не считаю глупым.
Слезы заструились по щекам Грегора с удвоенной силой, когда он представил себе, как это, должно быть, ужасно — утратить способность плакать! И он тут же простил ей все. Он даже не помнил, в чем, собственно, была ее вина.
— Грегор, — мягко сказала она, когда он начал успокаиваться. — Если ты вернешься в Регалию, а мне… мне не доведется это сделать, прошу тебя, скажи Викусу, что я поняла.
— Поняла что? — спросил Грегор.
— Поняла, почему он оставил нас с Живоглотом, — ответила Люкса. — Этот грызун в самом деле нам нужен. Я видела, как он старался защитить нас.
— Ладно, передам, — пробормотал Грегор, вытирая слезы. Помолчав минуту, он спросил: — Слушай, а как часто надо давать Босоножке лекарство? Она все еще очень горячая…
— Надо дать еще несколько капель прямо сейчас, прежде чем продолжим путь, — сказала Люкса, гладя Босоножку по голове.
Малышка что-то пролепетала, но не проснулась, зато послушно приоткрыла ротик, когда они ее об этом попросили, и проглотила лекарство.
Грегор встал, стараясь не думать о только что пережитом.
— Ну что ж, командуй, куда дальше, — сказал он, не глядя на Живоглота.
Тот наверняка участвовал во множестве сражений. И, возможно, ему не раз приходилось убивать. Он так просто велел тогда Гокс сожрать Трефлекса. Грегор не сомневался, что гибель Тик для Живоглота была из разряда таких событий… ну, как если бы кто-то из людей прихлопнул у себя дома таракана.
Но когда Живоглот заговорил, в его голосе не было обычной язвительности:
— Возьми себя в руки, Наземный. Твой отец уже совсем близко.
При этих словах Грегор резко вскинул голову:
— Насколько близко?
— Час ходу, не более, — ответил Живоглот. — Но его держат взаперти. Мы должны быть предельно осторожны и внимательны. Обмотайте ноги паутиной, идите молча, точно за мной. Там, на мосту, нам невероятно повезло. Я отнюдь не уверен, что удача нам и сейчас улыбнется.
Чем дальше, тем больше Грегор ценил паучиху Гокс. Вот и теперь, не теряя ни минуты, она быстро сплела им что-то вроде шелковых бахил. Когда Грегор посветил Люксе, чтобы ей было сподручнее надеть бахилы, свет у него внезапно погас. Грегор вытащил из кармана последнюю пару батареек.
— На сколько еще хватит вашего факела? — озабоченно спросил он Люксу. Они с Генри давно уже пользовались всего одним факелом, который едва давал тусклый свет.
— Ненадолго, — ответила Люкса. — А что, твой свет тоже кончается?
— Не знаю, — произнес Грегор. — Это последние батарейки, а на сколько их хватит — трудно сказать.
— Когда мы найдем твоего отца, свет нам уже не понадобится — Арес и Аврора доставят нас домой и в темноте, — ободрила его Люкса.
— Ну, если обратный путь будет пролегать не по узким туннелям, — вздохнул Грегор.
Отряд изменил порядок движения: теперь впереди шел Живоглот, а вслед за ним — Темп с Босоножкой на спине. Этот туннель был достаточно просторным, так что Гокс и Грегор могли идти в полный рост, а летучие мыши — плавно лететь, не цепляясь крыльями за стены. Замыкали процессию Люкса и Генри с обнаженными мечами.
Живоглот кивнул, и они двинулись вперед, все дальше углубляясь на крысиную территорию.
Они старались идти как можно тише, на цыпочках, опасаясь лишний раз вздохнуть. Всякий раз, когда под ногой у Грегора громко хрустел камушек, он вздрагивал и замирал от страха, ожидая новой атаки крыс.
Да, ему было очень страшно. Но к страху теперь примешивалось еще одно чувство, которое все росло, давая силы шагать вперед: надежда.
Надежда росла и расцветала в нем, заставляя думать о том, что ждет впереди, — в нарушение его нерушимого правила. Отец совсем близко, и Грегор скоро его увидит. Если только удастся проскользнуть незамеченными — случится то, о чем Грегор боялся мечтать.
Спустя примерно полчаса Живоглот внезапно остановился у того места, где туннель круто поворачивал, повел носом и припал к земле. Шерсть у него на загривке встала дыбом. Все замерли, боясь вдохнуть.
Из-за поворота выскочили две крысы. В ту же секунду в молниеносном прыжке Живоглот перегрыз горло одной и задними лапами распорол брюхо второй. В следующее мгновение обе крысы были мертвы — никто и пошевелиться не успел, не то что отреагировать.
Да, Грегор не ошибся, когда, глядя в глаза Живоглота, увидел в них то, что увидел: Живоглот смертельно опасен даже для крыс.
Живоглот вытер морду о дохлую крысу и прошептал:
— Это охранники — они сторожили проход. Мы сейчас окажемся на открытом пространстве. Держитесь ближе к стене, идите цепочкой, почва там ненадежная, а пропасть без дна. Имейте в виду — любое неосторожное движение может привести к гибели всего отряда.
Все молча кивнули, пораженные стремительной и свирепой расправой, которую Живоглот только что учинил над своими сородичами. Живоглот, видимо, понял их состояние, потому что он неожиданно добавил:
— Да ладно вам! Ничего не бойтесь: я на вашей стороне.
За поворотом туннель закончился. Один за другим они вышли наружу вслед за Живоглотом. Узкая, едва заметная тропинка бежала вдоль края ущелья. Грегор краем глаза глянул вниз и не увидел ничего, кроме черноты. «И любое неосторожное движение…» — всплыли у него в голове слова Живоглота.
Внезапно почва под левой ногой подалась, и вниз, в темноту, полетели мелкие камушки. Грегор слегка напрягся, ожидая услышать, как они упали на дно ущелья, но никаких звуков снизу не долетало. Если бы не Аврора с Аресом, ковылявшие за ним и готовые на лету подхватить падающего, Грегор, наверняка впал бы в панику.
Примерно через пятьдесят метров почва под ногами стала более твердой и упругой, и они вышли к каменной арке, обрамлявшей широкую дорогу, до блеска отполированную тысячами крысиных лап. По этой дороге, лишившись всякого укрытия, они и устремились вниз — Живоглот, Грегор, Гокс и Темп. Люкса с Генри летели на мышах по воздуху. Грегору мерещилось, будто изо всех щелей на них смотрят злобные крысиные глазки, и сердце его тревожно ухало и падало вниз — еще стремительнее, чем он спускался.
Но дорога внезапно оборвалась — перед глубоким круглым колодцем с гладкими и скользкими стенами, холодными как лед. Тусклый свет внутри колодца освещал сидевшее на каменной ступеньке кошмарное существо, беспрестанно что-то перебиравшее в руках.
Грегор вскинул руку, предупреждая остальных об опасности: ведь вначале он подумал, что это крыса.
Но тут существо подняло голову. И Грегор увидел, что сталось с его отцом.

ГЛАВА 24

Отец, которого помнил Грегор и который исчез из его жизни два года семь месяцев и уже непонятно сколько дней назад, был на редкость здоровым и сильным человеком. Он был высоким, живым и полным энергии, которая словно била из него ключом.
Человек же, который теперь подслеповато щурился на них из глубины колодца, был таким худым и слабым, что не мог стоять на ногах. Он упал на четвереньки и рукой поддерживал голову, чтобы смотреть наверх.
«Папа?!» — попытался произнести Грегор, но у него пересохло во рту, и он не смог выдавить из себя ни звука. Он рухнул перед колодцем на колени и протянул руки к отцу. Это был бессмысленный жест — между ними было метров пятнадцать, не меньше, и Грегор все равно не смог бы до него дотянуться. И руки Грегора повисли в пустоте.
Люкса и Генри опустились на дно, помогли жалкому существу взобраться на спину Авроры и подняли его наверх.
Все еще стоя на коленях, Грегор схватил отца за руку, когда-то такую сильную и ловкую. Трогая эти высохшие безжизненные пальцы, Грегор вспоминал, с какой легкостью отец колол в руке грецкие орехи.
— Папа, — выдавил он наконец, на этот раз вполне внятно. — Пап, это я, Грегор.
Отец нахмурился, словно что-то припоминая:
— У меня лихорадка. И я брежу…
— Нет, пап, это правда я, и я здесь! И Босоножка здесь! — сказал Грегор.
— Какая босоножка? — снова нахмурился отец, и Грегор вдруг вспомнил, что отец никогда не видел свою младшую дочь, — она родилась уже после того, как он пропал.
— Маргарет, — поправился Грегор. Когда мама была беременна, родители уже заранее придумали девочке имя — в честь бабушки отца.
— Маргарет? — Отец окончательно запутался и, смутившись, потер глаза: — Бабушка?
В пророчестве упоминался «некто, который ждет впереди». Но Грегор не ожидал найти своего отца таким потерянным и жалким.
Отец был худ как скелет и очень слаб. А что сталось с его волосами и бородой! Они сделались белы как снег.
Грегор дотронулся до плеча отца и вдруг заметил, что тот одет в плащ из крысиной шкуры. Неудивительно, что сверху он принял папу за крысу.
— Спать… только спать… — невнятно пробормотал отец.
Это было чудовищно. Грегор ожидал, что, одолев все преграды, он снова вернет себе своего папу. И снова почувствует себя мальчиком, который не должен постоянно брать на себя ответственность за себя и за окружающих, — ведь он всего-навсего ребенок. Но стоявший перед ним человек был даже более беспомощным и слабым, чем Босоножка.
Люкса приложила ладонь ко лбу отца Грегора и нахмурилась:
— Да он горит! У него жар не меньше, чем у твоей сестры. И у него совсем нет сил сопротивляться болезни. Вот почему он не может понять, что происходит.
— Может, если я с ним немного поговорю, он вспомнит? Он должен вспомнить, Люкса! — в отчаянии сказал Грегор.
— Нам нужно лететь, Грегор. Прямо сейчас, — настаивала Люкса, вливая большой глоток лекарства из голубой бутылочки в рот отца. — Мы сможем как следует заняться его лечением, когда вернемся в Регалию. Генри, помоги мне закрепить его. — И она принялась приматывать ноги отца Грегора к спине Авроры лентами паутины, которую быстро напряла Гокс. — Генри, ну же! — нетерпеливо повторила Люкса.
Но Генри стоял в стороне и даже не пошевелился. Он не помогал. Не торопился. Он даже не пытался хотя бы сделать вид, что взволнован.
— Нет, Люкса. Нам уже некуда спешить.
Это был очень странный ответ. Никто не понял, что это значит. Никто, кроме Живоглота.
На морде крысы появилось странное выражение:
— Ах вот оно что! Насколько я понимаю, наш Генри уже обо всем позаботился.
— Именно. Генри обо всем позаботился, — сказал Генри.
Он засунул пальцы в рот и громко свистнул.
— Ты что, спятил? Что ты делаешь?! — зашептал Грегор.
Он взглянул на Люксу, которая, казалось, готова была рухнуть без сознания. Шелковая паутина выпала у нее из рук и плавно опустилась на землю.
На дороге послышался топот множества крысиных лап. Но что происходит?! Зачем Генри это сделал?!
— Живоглот! — позвал Грегор.
— Кажется, я тут не единственный шпион, Наземный, — криво усмехнулся Живоглот. — Кое-кто из членов королевской семьи составил мне конкуренцию.
— Ты хочешь сказать, что Генри…
Нет, ни за что на свете Грегор не поверил бы, что Генри шпионит для крыс. Ведь крысы убили его родителей, они истребляют его народ!
— Но он не мог! — бормотал Грегор. — Он не мог! То есть… а как же Люкса?!
Ведь они были так близки, эти двое.
— Извини, кузина, — быстро сказал Генри, — у меня не было выбора. Викус вел нас к катастрофе. Он заключал союзы со слабаками, а ведь наш единственный шанс на выживание — союз с теми, у кого реальная сила. Мы должны объединиться с крысами — и править вместе. Ты и я.
Голос Люксы прозвучал удивительно спокойно — такой спокойной Грегор ее еще не видел:
— Нет, Генри. Этого не будет.
— Ты должна, Люкса! Все равно у тебя нет выбора. Ты обязана либо присоединиться к нам, либо умереть, — сказал Генри холодно, но голос его дрогнул.
— Сегодня или завтра — какая разница? — ответила Люкса. — Может, сегодня даже предпочтительнее.
Она говорила так, будто прожила уже тысячу лет и страшно от этого устала. Но испуга в ее голосе не было.
— Значит, они обещали тебе трон? Генри-Генри, неужто ты такой дурак, что веришь их обещаниям! — громко захохотал Живоглот.
— Они их выполнят. Мы сообща очистим Подземье от тараканов и пауков и разделим его между собой, — сказал Генри.
— Но зачем? Зачем ты это делаешь? — спросил Грегор.
— Я не желаю иметь в союзниках слабаков и трусов, — заявил Генри. — Крысы-то уж точно не слабаки. Мы сними будем защищать друг друга. Вместе мы будем править в Подземье. И тогда люди Подземья обретут спокойствие и безопасность. Это уже решенный вопрос.
— Ах вот как! Вместе значит, — передразнил его Живоглот. — Разбежался. Какое же тебя ждет разочарование! А, вот и твои дружки.
Крыс было не меньше пяти десятков. Они быстро рассредоточились и окружили путников. Многие радостно скалились, жадно пожирая глазами богатую добычу.
Грегор оглянулся на своих спутников. Кто будет сражаться на его стороне? Отец бормочет что-то невнятное о какой-то рыбе. Босоножка лежит в лихорадке на спине у Темпа. Генри предатель, а следовательно, на Ареса можно не рассчитывать. Значит, остаются лишь он, Грегор, Люкса, Аврора, Гокс и…
Грегор вдруг понял, что уже не так уверен в отношении Живоглота. С кем он? На чьей стороне?
Грегор глянул на Живоглота, и тот в ответ подмигнул:
— Помнишь, Грегор, в пророчестве говорится, что лишь четверо из двенадцати погибнут. Как думаешь, покажем им, где раки зимуют, ты и я?
Отлично, по крайней мере одна крыса за него, зато какая!
Кольцо между тем сужалось. В середину круга широкими шагами выступила огромная серебристая крыса. На ухе у нее болталась криво надетая золотая корона, явно предназначенная для человека. Грегор услышал, как судорожно вздохнула Люкса, и понял, что корона, по всей видимости, принадлежала ее отцу или матери.
— Король Грызер! — склонился Живоглот в низком поклоне. — Не смел надеяться, что вы почтите нас своим присутствием.
— Эти бестолковые тараканы говорили нам, что ты утонул, Живоглот, — низким голосом промолвил король.
— Ну, да, таков был план, — кивнул Живоглот в ответ. — Но планы часто меняются.
— Мы должны поблагодарить тебя за то, что ты завел воина столь далеко в наши владения. На самом деле благодарить тебя должен был Генри, но это уже не имеет значения, главное — воин здесь. Я должен удостовериться. Хочу хорошенько рассмотреть его, прежде чем с ним будет кончено. Итак, это он?
Король Грызер в упор уставился на Грегора:
— Ну… я ожидал большего.
— О, не делайте скоропалительных выводов, ваше величество, — сказал Живоглот. — За время пути ему удалось не раз меня удивить.
Он пошел по кругу, время от времени почесывая себе нос. И всякий раз, как он вскидывал лапу, очередная крыса приседала и отшатывалась от него.
— А, это ты, Коготь… И ты, Кровохлеб… и — о, какая радость! — Ты ли это, Колючка? Ты себе не представляешь, как больно мне видеть тебя здесь, в обществе его величества.
Крыса по имени Колючка опустила глаза, не выдержав взгляда Живоглота. Ей что — стыдно? Но разве крысы способны испытывать стыд?
Живоглот приблизился к Генри и подтолкнул его:
— Давай, давай, давай! Встань-ка к своим дружкам.
Генри отбежал и встал за королем Грызером, случайно наступив тому на хвост.
Крысы принялись хохотать, складываясь пополам от смеха. Только король не смеялся — он вытянул хвост из-под ног Генри и со свистом рассек им воздух, разрубив на две половинки бедную Гокс.
Смех мгновенно оборвался. Грегор смотрел, как растекается по земле голубая кровь паука. Все произошло так быстро. Доля секунды — и третий член их маленького отряда мертв.
— Отчего же вы не смеетесь? — спросил король Грызер. — Приказываю всем смеяться!
И крысы стали издавать какие-то нелепые звуки, похожие на блеяние овцы.
Король тем временем растянулся на земле в самой расслабленной позе, но Грегор видел, что его мышцы все еще напряжены от гнева.
— Итак, кто следующий? — спросил Грызер. — Давайте, не стесняйтесь. Может, начать с малявки? Все равно она выглядит так, словно одной ногой уже в могиле, — и он жадно вперился в Босоножку.
«Ну нет, только не Босоножка, — подумал Грегор. — Не Босоножка — пока я жив!»
Какая-то смутная мысль зародилась на краю сознания Грегора. Что это было? О чем-то ему вдруг вспомнилось… И вдруг его осенило. Он понял, о чем говорится в последней части пророчества.

ПОСЛЕДНИЙ ИЗ ТЕХ, КОМУ УМИРАТЬ, РЕШИТ ОСТАЛЬНЫХ СУДЬБУ.
ХОТЬ ВЫБОР БУДЕТ НЕЛЕГКИМ, НЕЛЬЗЯ ПРЕКРАЩАТЬ БОРЬБУ.

«Это я, — наконец осознал Грегор. — Я тот последний, кому суждено погибнуть».
Теперь это было очевидно. Крысам нужен он, Грегор. Ведь он — воин. От него для них исходит угроза. И это ему придется решить судьбу остальных. Решить, а не стоять истуканом и смотреть, как убивают тех, кого он любит. Он воин, а в пророчестве говорится, что именно воину выпало спасать людей.
Теперь, когда он это понял, ему стало легко. Он примерился, разбежался и перепрыгнул через серебристую спину короля Грызера. Позади него раздался оглушительный рев, но Грегор уже несся по дороге. По воплям, что доносились сзади, он догадался, что Люкса, Аврора и Живоглот вступили в бой, чтобы дать ему уйти. Но он был уверен, что большая часть самых воинственных крыс бросилась сейчас в погоню.
Отлично. Значит, у остальных есть шанс спастись. Кроме Генри и Ареса — ему наплевать, что будет с ними.
Фонарик в его руке потускнел, пятно света стало еле различимым, и он отбросил фонарик в сторону. В темноте бежать намного труднее, а ему ведь следовало увести крыс как можно дальше от остальных. Он вдруг вспомнил о фонарике на своей каске — он не включал его, берег на крайний случай. Что ж — видимо, этот случай самый крайний.
Он на ходу включил фонарик, и на дорогу упал яркий луч света.
Но что же делать?! Он совсем забыл, сколь коротка дорога! Уже около ста метров отделяло его от «пропасти без дна». Бежать по тропинке вдоль ущелья было бесполезно, там крысы бы нагнали его в два счета, а больше бежать было некуда.
Он не хотел вот так погибнуть. Не хотел доставить крысам такое удовольствие.
Он слышал, как они шумно дышат и щелкают зубами. А король Грызер хрипит от ярости.
И в этот ужасный миг ему вдруг стало понятно, о чем говорится в последних двух строчках пророчества:

ПОРОЙ, ЧТОБ ЛЕТЕТЬ ВЫСОКО И НЕ ПАДАТЬ, ПРИХОДИТСЯ ПАДАТЬ ВНИЗ. ПОРОЙ ЖИЗНЬ СТАНОВИТСЯ СМЕРТЬЮ, А В СМЕРТИ КРОЕТСЯ ЖИЗНЬ.

Вот оно! Он должен прыгнуть в пропасть! И его смерть спасет жизнь остальным.
Вот что пытался сказать Сандвич. И теперь Грегор ему верил.
Он прибавил скорости — как на соревнованиях по бегу, когда выходил на финишную прямую. Выложился на всю катушку.
В последнюю секунду на самом краю пропасти он почувствовал острую боль в ноге, но все же Грегор Наземный сумел хорошенько сгруппироваться и оттолкнуться от земли.

ГЛАВА 25

Грегор взмыл над пропастью, стараясь подпрыгнуть как можно выше.
Он чувствовал, как из раны на ноге течет горячая кровь, — одна из крыс все-таки успела полоснуть его своими острыми когтями.
«Я падаю, — думал Грегор. — Как тогда, когда провалился в Подземье».
Правда, сейчас он падал гораздо быстрее. Он падал в пустоту, падал, не ощущая никакого сопротивления воздуха, а впереди него чернела бездна.
В первый раз он так и не понял, как ему удалось столь удачно приземлиться. И у него не было ни одной спокойной минуты, чтобы спросить об этом Викуса. Теперь-то, наверное, он уже никогда и не поймет.
А вдруг это всего лишь страшный сон, и он наконец проснется в своей постели? И тогда он пойдет к маме и расскажет ей, какая ему приснилась ерунда.
Но в глубине души Грегор знал, что это не сон. Он в самом деле падает в пропасть. И достигнув дна, не проснется в своей постели.
Еще кое-что отличало это падение от того, первого. Тогда он падал в полной в тишине.
А сейчас вокруг раздавалось множество звуков — судя по всему, он падал в большой компании.
Грегору удалось развернуться в воздухе, и свет фонаря на его каске осветил удивительную картину. Крысы, что гнались за ним, — а гнались за ним почти все, — кувыркались в воздухе вокруг него и орали благим матом: тропинка, по которой они бежали, с сыпучей землей, не выдержала их тяжести и обвалилась.
Грегор с ужасом увидел, что вместе с крысами падает человек. Генри. Значит, он тоже преследовал Грегора. Но этого просто не может быть! Так не должно случиться! Получается, что сейчас они оба погибнут, в то время как в пророчестве речь идет еще об одном из них.
Шум крыльев стал ответом на этот немой вопрос. Ну конечно! Это был Арес. Арес, который породнился с предателем. Сейчас Арес спасет Генри, и пророчество исполнится. А остальные участники похода останутся целы.
Грегору никогда не доводилось так близко видеть, как пикирует летучая мышь.
Арес летел с поразительной скоростью, разметая крыльями крыс, попадавшихся на пути. Грегор даже засомневался, что Арес сумеет выйти из пике.
«Не может быть! Он промахнулся!» — поразился Грегор, когда Арес пролетел мимо Генри.
И тут же услышал отчаянный вопль:
— Аре-е-е-е-ес!
А сам в ту же секунду шлепнулся на что-то жесткое.
«Это конец! Я погиб», — подумал Грегор.
Но для мертвого он чувствовал себя довольно странно: во рту у него было полно шерсти. А нос, кажется, был сломан. Но спустя еще несколько мгновений, когда к нему вернулась способность двигаться, Грегор приподнялся и с удивлением обнаружил, что лежит на спине Ареса. Он перегнулся через крыло летучей мыши и посмотрел вниз: крысы как раз начали падать на дно ущелья. Грегор был уже почти у самого дна пропасти, когда Арес подхватил его. Смотреть на гибель крыс было невыносимо — хоть они и пытались только что его убить. А когда пришла очередь Генри, Грегор зарылся лицом в мех Ареса и зажмурил глаза.
Опомнился он уже на земле. Люкса привязывала его беспомощного отца к Авроре. Темп с Босоножкой занял место на Аресе, чуть позади Грегора.
Окровавленный Живоглот стоял в окружении трех крыс, которые, должно быть, в последний момент переметнулись на его сторону. Он горько улыбнулся Грегору:
— Многовато на сегодня сюрпризов, да, парень? Просто прелесть.
— Что нам теперь делать, Живоглот? — спросил Грегор.
— Бежать, парень. Быстрее ветра. Высокого тебе полета, Грегор Наземный! — ответил Живоглот и помчался вниз по дороге.
— И тебе высокого полета, Живоглот! Высокого полета! — крикнул Грегор, а Арес и Аврора сделали круг над головой убегавшей крысы.
Они летели над пропастью. Где-то внизу лежали тела короля Грызера и его бойцов. А еще — тело Генри. Генри, который оказался предателем.
Наконец каньон закончился, и летучие мыши влетели в извилистый большой туннель.
Теперь, когда спасение было так близко, Грегор почувствовал, как ему страшно. Его била дрожь. Он уткнулся лицом в шею Ареса, хоть это было очень больно из-за разбитого носа.
— Я не знал, Наземный. Клянусь, я ничего не знал, — услышал он шепот Ареса.
— Я верю тебе, Арес, — прошептал Грегор в ответ.
Если бы Арес был с Генри заодно, он, Грегор, был бы сейчас…
И ему вновь вспомнилась последняя строфа пророчества:

ПОСЛЕДНИЙ ИЗ ТЕХ, КОМУ УМИРАТЬ, РЕШИТ ОСТАЛЬНЫХ СУДЬБУ.
ХОТЬ ВЫБОР БУДЕТ НЕЛЕГКИМ, НЕЛЬЗЯ ПРЕКРАЩАТЬ БОРЬБУ.
ПОРОЙ, ЧТОБ ЛЕТЕТЬ ВЫСОКО И НЕ ПАДАТЬ, ПРИХОДИТСЯ ПАДАТЬ ВНИЗ. ПОРОЙ ЖИЗНЬ СТАНОВИТСЯ СМЕРТЬЮ, А В СМЕРТИ КРОЕТСЯ ЖИЗНЬ.

Что ж, оно в равной мере относилось к ним обоим — и к Грегору, и к Генри.
Генри сделал свой выбор — встал на сторону крыс. И это изменило судьбу оставшихся. Генри не думал о последствиях и рассчитывал на помощь своих новых союзников. Генри погиб из-за своей уверенности, что с ним ничего плохого не случится. Даже в последние секунды он не сомневался, что Арес придет ему на помощь. Но Арес не стал его спасать, он спас Грегора.
— Наземный, у нас проблема, — нарушил ход его мыслей шепот Ареса.
— Что такое? Что случилось?
— Ни я, ни Аврора… Мы не можем определить, в какой стороне Регалия, — ответил Арес.
— Ты хочешь сказать, что мы заблудились?! — воскликнул Грегор. — Я думал… Люкса говорила, вы можете доставить нас домой и в темноте.
— Ну конечно, мы прекрасно ориентируемся в темноте. Но нам нужно знать, куда лететь. А здесь мы никогда прежде не бывали, — сказал Арес.
— Ничего себе! А что говорит Люкса? — осведомился Грегор.
Повисла пауза. Грегор догадался, что Арес говорит с Авророй с помощью не слышных человеческого уху звуков.
Затем Арес произнес:
— Люкса не может говорить.
«Может, у нее шок, — предположил Грегор. — После того что сделал Генри».
— А у Авроры повреждено крыло. И необходимо обработать и зашить рану, иначе она не сможет лететь дальше, — добавил Арес.
Грегор внезапно осознал, что теперь он несет ответственность за всех.
— Ладно, давайте поищем, где приземлиться, — сказал он.
Извилистый туннель вскоре вывел их к широкой глубоководной реке.
Грегор увидел, что у истока реки расположен довольно большой каменный уступ, а над ним нависает каменный козырек, с которого вода падает отвесно вниз, образуя невероятно красивый водопад. Этот уступ имел несколько метров в ширину. Арес и Аврора снизились и благополучно приземлились. А те, кого они несли на спинах, буквально сползли на каменную площадку.
Грегор поспешил к Люксе, надеясь, что вместе они смогут выработать план дальнейших действий, но, увидев ее, он сразу понял: на Люксу рассчитывать не приходится. Взгляд ее был отсутствующим, она дрожала как осиновый лист.
— Люкса! Люкса! — позвал Грегор.
Но Люкса была в таком состоянии, что на самом деле не могла говорить.
Не зная, что еще может для нее сделать, Грегор хорошенько укутал ее одеялом. И направился к Авроре. На крыле мыши зияла обширная рана, из которой сочилась кровь.
— Я могу попробовать зашить тебя, — без особой уверенности предложил Грегор.
Он, конечно, умел пришивать пуговицы и даже зашивать небольшие дырки на брюках или футболке, но мысль о том, чтобы воткнуть иголку в нежное крыло летучей мыши, пугала его до дрожи.
— Сначала займись остальными, — ответила Аврора. Она подлетела к Люксе и обняла ее здоровым крылом.
Босоножка все еще спала на спине у Темпа, но лоб ее уже не обдавал жаром. Лекарство, по всей видимости, подействовало и на отца: тот спал спокойным сном, — но Грегор не мог отделаться от тревожных мыслей, таким изможденным отец выглядел. Видимо, крысы морили его голодом. Грегору хотелось бы знать, что еще они с ним делали.
Арес сидел в сторонке, и его поза выражала такую глубокую печаль и отчаяние, что Грегор предпочел оставить его пока наедине со своими мыслями. Предательство Генри стало для Ареса тяжелейшим ударом, и ему потребуется время, чтобы с этим справиться.
От встречи с королем Грызером и его армией никто не пострадал, кроме Авроры и самого Грегора.
Грегор порылся в оставленной Соловет аптечке. Раз уж ему придется зашить крыло Авроры, лучше сделать это как можно быстрее, и слишком долго раздумывать ни к чему. Он нашел упаковку стальных иголок и взял первую попавшуюся. Тут же лежали упаковки с паучьими шелковыми нитями, особо тонкими — для таких случаев. Грегор хотел было спросить у Гокс, какую нить лучше выбрать, но тут же спохватился, вспомнив, как голубая кровь толчками выливалась из ее оранжевого тельца…
Он выбрал нить, которая показалась ему наиболее прочной и тонкой. Со всей осторожностью, на какую был способен, промыл рану на крыле Авроры и наложил мазь, которая, как она объяснила, вызывает онемение и обезболивает. Затем, преодолевая внутреннюю дрожь, начал шить. Ему хотелось покончить с этим как можно скорее, но штопать порванное крыло оказалось нелегким и небыстрым делом. Аврора старалась сидеть неподвижно, но все же время от времени невольно вздрагивала от боли.
— Прости, прости меня! — говорил он всякий раз.
— Нет-нет, не беспокойся, все в порядке, — отвечала Аврора.
Но он не мог не видеть, что ей очень больно.
К тому времени, как Грегор закончил шить, пот градом струился у него по лицу. От напряжения и усталости спина и шея затекли, а руки начали неметь. Но зато крыло было зашито, и шов получился аккуратным.
— Ну, попробуй, как? — попросил он Аврору, и она осторожно взмахнула крылом.
— Отличная работа! — похвалила она Грегора. — Теперь уж мы точно дотянем до Регалии.
Грегор почувствовал огромное облегчение. А еще — совсем немножко — гордость оттого, что справился с такой трудной задачей — и без посторонней помощи.
— А теперь займись собственными ранами, — велела Аврора. — Я все равно не смогу лететь прямо сейчас, пока не пройдет заморозка.
Грегор послушался. Он тщательно промыл рану на ноге и наложил мазь, которую использовала Соловет, на кроваво-красный след крысиного когтя. С носом было куда сложнее. Кровь он вытер, однако нос распух вдвое против обычного и почти наверняка был сломан. Нельзя сказать, что это Грегора испугало. Мальчишки часто себе что-нибудь ломают, то руку, то ногу. Ну, накладывают в таких случаях гипс. Но вот что обычно делают со сломанным носом, Грегор понятия не имел. А потому решил оставить все как есть, рассудив, что неумелыми действиями, да к тому же наощупь, может сейчас только навредить.
Закончив обработку ран, Грегор не представлял, что делать дальше. Тогда он постарался, взяв себя в руки, оценить положение, в котором они оказались. Итак, они сбились с пути. Поесть они смогут еще только один раз. Факел Люксы погас, и единственным источником света для них остался фонарик на каске. Босоножка больна, папа не в себе, Люкса в шоке, Аврора ранена, а Арес в отчаянии. Остаются двое — он и Темп.
— Темп! — позвал Грегор. — Как ты думаешь, что нам делать?
— Я не знать, Наземный, — ответил Темп. — А слышать ты крыс, слышать ты?
— Когда они падали в пропасть? Ты это имеешь в виду? О да, это было ужасно!
— Нет, сейчас. Ты слышать сейчас, слышать ты? — настойчиво повторил Темп.
— Сейчас?! — Грегор почувствовал, как внутри у него все похолодело. — Где?
Он подполз к краю уступа и посмотрел вниз. Там, на берегу, были крысы. Полчища крыс. Некоторые стояли на задних лапах, отчаянно царапая отвесную стену когтями. Другие пытались взобраться по гладкой стене, но срывались и падали. И снова начинали карабкаться, в поисках точки опоры. Это был вопрос времени. Они найдут способ взобраться наверх. Грегор ничуть в этом не сомневался.
Он отполз от края и сел, обхватив руками колени. Что же теперь делать?! Да, конечно, они могут улететь. Аврора наверняка согласится лететь прямо сейчас, узнав, что крысы штурмуют скалу.
Но куда лететь? Света фонарика хватит ненадолго, а дальше они останутся в кромешной тьме, и это при том, что только Грегор с Темпом могут считаться вполне здоровыми и готовыми к новым испытаниям. Неужели они прошли через весь этот ужас только для того, чтобы сгинуть в Мертвых землях?
А может, Викус вышлет им подмогу? Но как он узнает, где они находятся? Да и потом — неизвестно, как обстоят дела в самой Регалии. Грегор и Генри исполнили последнюю строфу «Смутного пророчества». Но означало ли это, что люди победили в войне с крысами? Этого Грегор не знал.
Он зажмурился и прижал ладони к глазам. Никогда еще он не чувствовал себя таким одиноким и беспомощным. Он попытался утешить себя тем, что в «Смутном пророчестве» говорится о смерти лишь четверых и утверждается, что восемь путников останутся живы. «Не знаю, как насчет Живоглота, — он-то, скорее всего, справится, но для того чтобы выжили мы, семеро, — те, кто оказался на этом уступе, — нужно настоящее чудо», — мрачно подумал он.
И чудо произошло.
— Грегор? — услышал он растерянный голос. Такой неуверенный и тихий, что поначалу Грегор решил, что ему показалось. — Грегор, это ты?!
Очень медленно, не веря своим ушам, Грегор повернулся на голос. Отец пытался приподняться на локте. Он дрожал от слабости и тяжело, прерывисто дышал, но взгляд его был осмысленным.
— Папа! — воскликнул Грегор. — Папа!
— Что ты здесь делаешь, сынок? — спросил отец, и Грегор понял, что сознание окончательно к нему вернулось.
Грегор вдруг понял, что не может пошевелиться. Ему бы кинуться в папины объятия — а он почему-то медлил, испытывая необъяснимый страх перед человеком в крысиной шкуре. Вернулся ли к нему рассудок? А вдруг, когда Грегор подползет к нему, преодолев разделяющее их расстояние, папа, его папа, вновь станет бормотать про какую-то рыбу и вновь оставит Грегора один на один с таящей в себе гибель темнотой?
— Ге-го! — пискнул знакомый голосок. — Ге-го, вставать!
Грегор стремительно обернулся и увидел, что Босоножка пытается выпутаться из паучьих нитей, которыми ее привязали к спине Темпа. Он быстро подполз и помог ей выбраться. Здесь все гораздо проще, чем с папой.
— Попить? Ватьяк? — потребовала Босоножка, оказавшись на свободе.
Грегор рассмеялся.
Раз она хочет есть — значит, пошла на поправку!
— Петенье? — с надеждой спросила Босоножка.
— Сейчас-сейчас, — обнадежил ее Грегор. — Только сначала посмотри-ка, кто тут у нас? Это па-па, — сказа Грегор, показывая на отца.
Вдвоем с Босоножкой ему не так тяжело смотреть в папино родное и неузнаваемое лицо.
— Па-па? — в голосе Босоножки звучало любопытство. Она внимательно посмотрела на человека в крысиной шкуре, и лицо ее озарилось широкой улыбкой: — Па-па! — воскликнула сестренка, вырвалась из рук Грегора и бросилась прямо в объятия отца, который, не удержавшись, упал на спину.
— Маргарет? — отец с трудом поднялся и сел. — Ты Маргарет?
— Неть, я Босоножка! — сказала она и дернула папу за бороду.
Да, Босоножка еще не умела считать, поэтому ее храбрость была не в счет. Но ее способность любить была поразительной — и тут уж никак нельзя было сказать: не считается. Грегор смотрел на нее и чувствовал, как его недоверие тает, словно мороженое на жаре. До этого он сражался с пауками и крысами. А теперь вел битву с собственным страхом. Ведь он делал все это, чтобы быть вместе с папой! Так что же он сидит как истукан, как сторонний зритель?!
— Ах вот как! Босоножка! — воскликнул папа и раскатисто засмеялся.
Его смех был для Грегора, словно луч солнца, пронизывающий тучи.
Это он! Это их папа!
— Папа! — Грегор кинулся к отцу и обхватил его руками.
— Грегор, сынок! — По щекам отца покатились слезы. — Как ты, мой мальчик? Как ты, мой дорогой малыш?
Грегору пришлось рассмеяться — а иначе бы он расплакался.
— Что ты здесь делаешь? Как вы попали в Подземье? — спрашивал папа, и в голосе его звучала тревога.
— Да так же, как и ты, скорее всего, — ответил Грегор, когда смог наконец говорить. — Свалились в дыру в прачечной вместе с Босоножкой. Потом отправились искать тебя, и вот ты с нами! — Он похлопал отца по руке, словно желая удостовериться, что все это правда. — Да, с нами!
— А где мы? — спросил отец, напряженно вглядываясь в темноту.
И Грегор резко вернулся с небес на землю.
— Мы в Мертвых землях, возле водопада. Под нами полчища крыс, которые сейчас пытаются взобраться на скалу. Многие пострадали. И вообще — мы заблудились, — ответил он. И тут же пожалел об этом. Все же не стоило говорить папе, насколько плохи их дела. Вдруг его разум этого не выдержит?
Но тут он увидел, какими внимательными стали папины глаза.
— Так, — сказал отец. — Как далеко от нас крысы?
Грегор подполз к краю уступа и посмотрел вниз. С ужасом он увидел, что крысы уже чуть ли не на половине пути.
— Похоже, им осталось метров пятнадцать, — сказал он.
— Как у нас со светом? — спросил отец.
— Только вот это, — ответил Грегор, касаясь своей каски. — И вряд ли батареек надолго хватит.
И словно в подтверждение его слов фонарик замигал и начал тускнеть.
— Надо прорываться в Регалию! — заключил папа.
— Да, но только никто из нас не знает, где она! — в отчаянии воскликнул Грегор.
— На севере Подземья, — сказал папа.
Грегор кивнул, не очень понимая, что это может им дать. У них ведь не было солнечного света, или Полярной звезды, или компаса, или деревьев со мхом — ничего, что помогло бы сориентироваться по сторонам света. Вокруг была только бесконечная черная пустота.
Глаза отца остановились на крыле Авроры.
— Эта летучая мышь… как вы зашили ей крыло?
— Иголкой и ниткой, — ответил Грегор, с ужасом понимая, что папа, кажется, вновь погружается в безумие.
— Игла была стальная? — продолжал папа неуместный допрос. — Она у тебя?
— Да их тут полно! — сказал Грегор, протягивая папе упаковку.
Тот схватил иглу, достал из кармана какой-то маленький камушек и начал тереть иглу о камень короткими, резкими движениями.
— Дай какую-нибудь чашку, — велел папа. — Если ничего такого нет — вытряхни из упаковки лекарства и наполни ее водой.
Грегор торопливо сделал так, как он просил, все еще не понимая, зачем это нужно.
— А что мы делаем? — спросил он.
— Этот камешек — магнетит, природный магнит. Там, в моем колодце, их было полно. Я захватил один на всякий случай.
— На какой случай? — спросил Грегор с замиранием сердца.
— На тот случай, если удастся бежать. У меня там были и кусочки металла, но неподходящего размера. А эта иголка — то, что надо, — объяснил отец.
— Надо для чего? — не понял Грегор.
— Потерев иголку о камень, я ее намагнитил. Грубо говоря, я превратил ее в стрелку компаса. И если мы поместим ее сейчас в жидкость и дадим свободно поплавать… — Папа аккуратно опустил иголку в воду. Вначале та поплыла, а потом, к изумлению Грегора, повернулась примерно на сорок пять градусов вправо и остановилась. — Ну вот, — заключил папа, — север там.
— Она указывает на север?! Как компас?! — Грегор был потрясен.
— Ну, возможно, на несколько градусов отклоняется. Но нам этого достаточно, — сказал папа.
Глядя на иголку, Грегор улыбнулся. Да, все встало на свои места. Папа снова стал самим собой.
Скрежет когтей о камень стер с его лица улыбку.
— Аврора, — окликнул он, — ты уже можешь лететь?
— Думаю, что да, — ответила мышь, которая, конечно, тоже слышала эти жуткие звуки.
— Арес, если я укажу тебе направление, ты сможешь держать этот курс? — тронул он Ареса за плечо.
— Я прекрасно с этим справляюсь, если знаю, куда лететь, — ответил Арес, подымаясь.
— Тогда взлетаем! — скомандовал Грегор, как когда-то Викус, в самом начале этого похода. — Летим же скорее — мы возвращаемся домой!
Они торопливо стали занимать места на летучих мышах. Грегор усадил Темпа на Аврору рядом с Люксой — ему хотелось, чтобы кто-то приглядывал за ней. Босоножку он сунул в рюкзачок и помог отцу усесться на Ареса. Потом еще раз проверил иголку в чашке с водой и указал Аресу направление, которого следовало держаться:
— Там север. В той стороне Регалия, — сказал он.
И в эту секунду он увидел крысиный коготь, вцепившийся в край уступа.
Вскочив на спину Ареса, Грегор скомандовал взлетать, оставив на земле нетронутый завтрак.
Они летели около часа по просторному туннелю, и наконец Арес сказал Грегору:
— Теперь я знаю, где мы, и этот путь мне знаком.
Очень скоро они оказались в Регалии. Грегор со страхом смотрел на разорение, принесенное в ее земли войной. Всюду здесь были следы пожаров и даже тела погибших: людей, крыс, тараканов, пауков, летучих мышей и даже тех, о существовании которых в Подземье он не догадывался, например мышей и бабочек. Живоглот как-то упоминал о бабочках, но Грегор тогда решил, что тот видел их наверху, в Наземье.
Все тела выглядели одинаково. Одинаково безжизненно.
Сейчас он был даже рад, что фонарик на каске погас. Он и так увидел достаточно. Это была бойня. Во тьме он совершенно потерял счет времени и совсем не понимал, долго ли они летели.
Зато звуки трубящих рогов, что возвещали об их прибытии, Грегор услышал гораздо раньше, чем они подлетели к городу. Он перегнулся и посмотрел вниз: подземные радостно махали руками, приветствуя их. Ни он, ни Люкса не нашли в себе сил помахать в ответ.
Люкса все еще не пришла в себя. Когда они поднялись в воздух, Люкса обвила руками шею Авроры и закрыла глаза. Грегор не представлял себе, что творится в ее душе. Он, Грегор, смог вернуть папу. С Босоножкой тоже все в порядке. А скоро они все вместе отправятся домой, в Наземье, и их семья наконец воссоединится.
А Люкса… Из родных у нее оставались лишь Викус, Соловет и Генри, который предал ее и готов был скормить крысам. Что она может чувствовать сейчас?..
Внизу показался город. На улицах было полно людей, которые кричали, аплодировали, махали флажками. Но вот и дворец, и Арес влетел в Высокий зал.
Летучие мыши в изнеможении опустились на пол, их лапы подогнулись, и они рухнули на брюхо. Вокруг забегали подземные. Во всеобщей неразберихе Грегор видел, как Далси подхватила Босоножку и куда-то потащила, а за ними понесся неутомимый и верный Темп. Несколько подземных уложили папу на носилки и тоже куда-то понесли. Наконец очередь дошла и до летучих мышей, которых просто подняли на руки и понесли, и ни у Ареса, ни у Авроры не было ни сил, ни желания протестовать.
Грегора тоже собирались уложить на носилки, но он категорически этому воспротивился. Но холодный компресс на нос положить позволил.
Кто-то должен был все рассказать, и он не был уверен, что Люкса с этим справится. По крайней мере сейчас. Она стояла, бледная и растерянная, не замечая суеты вокруг себя. Ее прекрасные фиолетовые глаза были пусты, руки безвольно повисли.
Грегор подошел ближе, но не стал к ней прикасаться. Он просто хотел, чтобы она почувствовала, что он здесь, рядом.
— Люкса, все будет хорошо, — сказал он, прекрасно понимая, что слова сейчас ничего не значат.
Наконец зал опустел, и тут Грегор увидел поспешавшего к ним Викуса.
Не доходя двух шагов, Викус в нерешительности остановился. Лицо его было искажено болью и тревогой.
Грегор понимал, что должен поскорее рассказать, что с ними произошло. Но в первую минуту он смог лишь выдавить из себя:
— Генри был заодно с крысами. Он хотел взойти на трон.
Викус повернулся к Люксе и раскрыл объятия. Она стояла все так же неподвижно, окаменев, глядя пустыми глазами, словно видела его впервые.
— Люкса, это твой дедушка, — произнес Грегор.
Сейчас это было самым важным — единственно важным.
— Это твой дедушка, Люкса.
Люкса моргнула. В уголках ее глаз заблестели слезы. А на лице отразилась борьба — будто она старалась не дать волю чувствам, бушевавшим внутри, не позволить им выплеснуться наружу.
Но чувства победили, и Грегор с великим облегчением увидел, как она бросилась в объятия Викуса.

ГЛАВА 26

Грегор рассказал все подробности их похода Соловет, которая появилась почти сразу вслед за Викусом и, расцеловав мокрые от слез щеки Люксы, приняла в объятия и Грегора.
Он совсем было позабыл о своих ранах, но Соловет забеспокоилась и настояла на том, чтобы немедленно отвести его в дворцовую больницу и там заняться лечением.
Пока доктора обрабатывали рану на ноге и осторожно манипулировали с его сломанным носом, он, преодолевая боль, безостановочно говорил — обо всем, что случилось с тех пор как они расстались с Соловет и Викусом: о долгой дороге через смердящий туннель, о появлении пауков, о том, как Генри пытался убить спящего Живоглота, о лихорадке Босоножки, о самопожертвовании Тик, о том, как они нашли его отца, и обо всех прочих событиях, что предсказал, в своем пророчестве Сандвич.
Когда наконец замолчал, Грегор почувствовал себя совершенно пустым — и легким: словно он был воздушным шариком, который отвязался от веревочки. Теперь он хотел лишь одного: увидеть папу с Босоножкой и хорошенько поспать.
Соловет отвела его сначала к Босоножке, которая была в детском отделении, вместе с другими больными детьми. Ее уже помыли и переодели. И хотя у нее все еще держалась небольшая температура, Далси заверила Грегора, что это не страшно, и Босоножка идет на поправку.
— Мы еще не все научились лечить, — сказала она мягко, — и не от всех болезней у нас есть лекарства. Но у Босоножки, похоже, обычная лихорадка — а с этим мы давно и успешно справляемся, так что не беспокойся.
Грегор ласково взъерошил сестричкины кудряшки и пошел проведать папу. Тот тоже выглядел значительно лучше. Он спал, и лицо его было спокойным. Подземные не только помыли его, но даже успели привести в порядок волосы и бороду. Отвратительная крысиная шкура была уничтожена, и на папе была обычная шелковая пижама. И конечно, прежде чем уложить, его досыта накормили и дали необходимые лекарства.
— Когда он проснется… он ведь станет таким, как прежде, да? — спросил Грегор.
Он ждал ответа с замиранием сердца.
— Никому, кто провел несколько лет среди крыс, не удается остаться таким, как прежде, — уклончиво ответила Соловет. — Но если ты имеешь в виду его тело и разум — я уверена, с ними все будет в порядке.
Грегора это вполне устраивало. Он ведь и сам никогда уже не будет прежним, каким был до того, как попал в Подземье. Понятно, что и папа тоже.
Выйдя из больничного крыла, Грегор услышал радостный возглас:
— Наземный!
Это был Марет, который тут же заключил Грегора в свои могучие объятия. Грегор жутко обрадовался. Ведь Марет был ранен, ему довелось немало сражаться, — но, к счастью, он остался жив.
— Привет, Марет! Ну, как тут у вас?
— Как-как… довольно паршиво. Как всегда на войне. Но ты вернул нам свет! — сказал Марет значительно.
— Правда, что ли? — Грегор уже позабыл о той части пророчества, в которой говорилось о свете:

ПРИДЕТ НАЗЕМНЫЙ ВОИН, СЫН СОЛНЦА, ОН МОЖЕТ ВЕРНУТЬ ВАМ СВЕТ…

Значит, в конце концов ему это удалось — вернуть им свет? Грегор отнюдь не был в том уверен, но раз Марет так сказал, значит, подземные в это искренне верят.
— А какой свет? — спросил Грегор. Картины, встававшие у него перед глазами, были неизменно мрачными, и света в них не было никакого.
— Когда крысы узнали о гибели короля Грызера, они растерялись, и у них тут же начались внутренние раздоры. Нам удалось загнать их обратно на Мертвые земли. Без вождя они неспособны ни наступать, ни даже обороняться, — объяснил Марет.
— А, вон оно что! Надеюсь, это у них надолго, — вздохнул Грегор.
Марет привел его в ту же комнату, где его поселили с Босоножкой, когда он только здесь появился. Грегор наскоро принял ванну — просто чтобы избавиться от въевшегося в кожу запаха тухлых яиц, и рухнул в постель.
Проснулся Грегор отдохнувшим, а потому догадался, что спал довольно долго. Первые пару минут, еще в полусне, он даже не сразу все вспомнил. А потом воспоминания хлынули на него потоком — и он уже не мог больше валяться в постели.
Он торопливо помылся и проглотил еду, которая появилась на столике, пока он мылся.
Грегор совсем уже было собрался бежать в больничное крыло, как в комнату ворвалась Люкса. Глаза ее были опухшими и красными от слез, но сейчас она уже вполне владела собой.
— Грегор, скорее! Мы должны успеть! — воскликнула она, схватив его за руку, и потащила за собой.
Первой его мыслью было, что на дворец напали. Но оказалось, проблема в другом.
— Арес! — задыхаясь, рассказывала Люкса, пока они бежали по коридору. — Они собираются его изгнать! Но он же ничего не знал, Грегор! Он ничего не знал, как и я!
— Конечно не знал! — уверенно ответил Грегор.
Они вбежали в зал, в котором Грегор никогда еще не был. Он был похож на небольшую арену, где на трибунах сидело множество людей и летучих мышей. Все смотрели на небольшое возвышение в центре. Здесь были члены совета, включая Викуса и Соловет.
На возвышении, к которому были прикованы все взгляды, стоял Арес — одинокий и сгорбившийся.
Когда Грегор и Люкса выбежали на арену, с одной из трибун слетела Аврора и присоединилась к ним.
— Стойте! — закричал Грегор, стараясь восстановить дыхание. — Вы не должны этого делать!
Он не знал подробностей, однако ему было достаточно того, что он когда-то слышал от Люксы: изгнанный и обреченный на одиночество протянет совсем недолго. Конечно, кто-нибудь вроде Живоглота, может, и смог бы — но Живоглот — исключение, лишь подтверждающее правило.
При появлении Грегора все вскочили, склонившись в поклоне.
— Приветствуем тебя, воин, и позволь поблагодарить тебя за все, что ты для нас сделал, — торжественно произнес Викус. И сразу вслед за этим тепло и грустно улыбнулся — уже без пафоса, чисто дружески.
— Спасибо, я очень рад, — ответил Грегор. — Но что вы собираетесь сделать с Аресом?
— Мы как раз готовимся голосовать, — сказал Викус. — Тут много спорили и пришли к выводу, что он наверняка знал о планах Генри. Должен был знать.
— Но он как раз не знал! — вскричал Грегор. — Совершенно точно не знал! В противном случае я бы сейчас перед вами не стоял! Он спас меня и позволил Генри упасть — когда стало ясно, что тот задумал!
— Он породнился с Генри, — возразила большая рыжая летучая мышь. — Трудно в таком случае поверить в его невиновность.
— А как насчет моей невиновности? — В голосе Люксы звенели слезы. — Мы с Генри были очень близкими друзьями. Выходит, меня тоже следует изгнать?!
Присутствующие взволнованно зашумели. Все отлично знали, что Генри и Люкса были неразлучны. Но именно за спиной у Люксы Генри сплел заговор…
— Даже если мы признаем Ареса невиновным в участии в заговоре, на нем останется другое клеймо: он предал родство, — промолвила рыжая летучая мышь. — И потому все равно должен быть изгнан.
— Даже несмотря на то, что он не захотел быть в родстве с негодяем и предателем?! — воскликнул Генри. — Ну знаете, на такой случай вам следует разработать особые правила!
Несколько членов совета принялись лихорадочно рыться в куче старинных свитков, лежавших на столе, пытаясь найти ответ на его вопрос. Остальные явно жаждали крови.
— Мне не важно, был он замешан в предательстве или просто изменил родству, — резко сказала какая-то женщина. — Я просто хочу, чтобы его не было. Кто здесь отныне сможет ему доверять?!
По арене прокатился ропот. Арес еще сильнее сжался, словно пытаясь стать как можно меньше ростом и незаметнее, буквально врасти в землю — будто чужая злоба и ненависть придавливали его к земле.
Грегор не знал, что делать. Но неужели он будет просто стоять и смотреть, как Ареса приговаривают к вечному изгнанию в Мертвые земли, то есть на верную смерть?! И как уговорить их, чтобы они изменили решение?
Рыжая летучая мышь эхом повторила слова женщины с трибуны:
— В самом деле, кто из нас сможет отныне ему доверять?
— Я! — вдруг крикнул Грегор, и трибуны мгновенно стихли. — Я доверю ему свою жизнь!
Теперь он знал, что нужно делать. Он подбежал к Аресу и протянул ему руку. Арес вначале непонимающе поднял голову, но потом до него дошло:
— О, нет, Наземный, — прошептал он. — Я этого не достоин.
Грегор сам схватил Ареса за коготь на левой лапе. На трибунах стало так тихо, что можно было услышать, как падает монетка.
Грегор начал говорить:

АРЕС ЛЕТЯЩИЙ, ОТНЫНЕ МЫ НЕРАЗЛУЧНЫ С ТОБОЙ…

Дальше Грегор не помнил, но Люкса за его спиной шепотом подсказала ему слова клятвы:

В ЖИЗНИ И СМЕРТИ СВЯЗАНЫ ОБЩЕЙ СУДЬБОЙ.
В ТЕМНОТЕ, НА ВОЙНЕ, В ОПАСНОСТИ И ОГНЕ — Я НА ПОМОЩЬ ПРИДУ К ТЕБЕ, А ТЫ — КО МНЕ.

Последнюю строчку Грегор вспомнил уже сам и произнес без подсказки.
К Аресу стала возвращаться надежда. Раз воин захотел с ним породниться, это еще не означало, что его не подвергнут изгнанию, но это могло ему помочь. И все же Арес колебался.
— Ну, Арес, — мягко попросил Грегор, — теперь твоя очередь.
И Арес решился:

ГРЕГОР НАЗЕМНЫЙ, ОТНЫНЕ МЫ НЕРАЗЛУЧНЫ С ТОБОЙ.
В ЖИЗНИ И СМЕРТИ СВЯЗАНЫ ОБЩЕЙ СУДЬБОЙ.
В ТЕМНОТЕ, НА ВОЙНЕ, В ОПАСНОСТИ И ОГНЕ — Я НА ПОМОЩЬ ПРИДУ К ТЕБЕ, А ТЫ — КО МНЕ.

Грегор повернулся лицом к толпе. Он стоял рядом с Аресом, не отпуская его коготь. И вдруг заговорил властно и уверенно, так, как не говорил никогда в жизни:
— Я — Воин. Я тот, кого Он назвал. Кто из вас осмелится изгнать Ареса — с которым я только что породнился?..

ГЛАВА 27

Они долго спорили, и обсуждали, и просто говорили о законах, но в конце концов было решено оставить Ареса. И конечно то, что Арес породнился с Грегором, оказалось весомым аргументом.
Один из подземных старцев все еще рылся в древних свитках, пока Викус не сказал ему:
— Да полно вам зря терять время и силы — вы ничего там не найдете: такое случилось впервые.
Грегор повернулся к своей летучей мыши:
— Знаешь, я ведь, надолго здесь не задержусь.
— Ничего страшного, — ответил Арес. — Пока могу летать — я всегда в твоем распоряжении.
Как только судьба Ареса решилась, Грегор пулей полетел в больничное крыло. Он немного нервничал, открывая дверь палаты, в которой лежал папа, потому что не знал, что ему предстоит увидеть. Но перед ним открылась чудесная картина: папа, смеясь, полулежал в постели, а Босоножка пыталась накормить его печеньем.
— Привет, пап, — сказал Грегор с улыбкой.
— О, Грегор! — воскликнул папа, просияв и распахнув объятия, и Грегор тут же крепко прижался к отцу.
Это могло бы продолжаться целую вечность, если бы не вмешалась Босоножка:
— Нет, Ге-го, — строго сказала она, — папа кусает петенье.
— Няня сказала, что меня нужно хорошо кормить, и она отнеслась к этому очень серьезно, — объяснил отец, смеясь.
— Ты как? — спросил Грегор, не в силах от него оторваться.
— О, при такой кормежке я скоро буду совсем как новенький! — сказал папа.
Оба они понимали, что все не так просто. Жизнь никогда уже не будет, как прежде. Но ведь главное, что они живы.
Несколько часов Грегор провел в разговорах с папой, Босоножкой и Темпом, который явился проведать свою драгоценную принцессу.
Грегор не хотел тревожить отца расспросами, но тому, похоже, не терпелось поделиться своими злоключениями:
— В ту ночь, когда провалился в Подземье, я не мог уснуть. И спустился в прачечную, поиграть на саксофоне — мне не хотелось никому мешать.
— Мы тоже там провалились, — сказал Грегор, — через вентиляционную трубу.
— Точно! Металлическая решетка почему-то здорово скрипела, будто ее кто раскачивал, и я пошел посмотреть, в чем дело, — продолжил свой рассказ папа. — Ну, и меня буквально всосало сюда… Знаешь, существует такое странное явление: воздушные потоки… — И папа добрых двадцать минут объяснял этот феномен с научной точки зрения.
Грегор ничего не понял из того, о чем тот говорил, но ему было так приятно просто слушать папу и понимающе кивать.
— Несколько недель я провел в Регалии, но я безумно скучал и очень за вас волновался. А потому однажды ночью попытался бежать с парочкой фонарей и пневматическим пистолетом, который позаимствовал в музее. Крысы настигли меня раньше, чем я добрался до Водного пути. — И папа покачал головой.
— Но почему они оставили тебя в живых? — не удержался от вопроса Грегор.
— Это не моя заслуга. Это все пистолет. Когда у меня кончились пули, они взяли меня в кольцо. Один из них спросил про пистолет, и я наплел им с три короба. Убедил, что могу сделать для них такие же — и они решили оставить меня в живых. Все это время я изготавливал оружие, и у меня оно стреляло, а у них — разваливалось, стоило крысам к нему прикоснуться. Арбалет, катапульта, таран… В конце концов они убедились, что все, что я делаю, стреляет лишь один раз, — сказал папа.
— Не представляю, как ты все это выдержал, — произнес Грегор.
— Я не переставал верить, что когда-нибудь попаду домой, — ответил папа. На его лицо набежало облачко, и, кажется, ему понадобилось усилие, чтобы задать следующий вопрос: — А как… как там мама?
— Сейчас, наверно, не очень хорошо, — сказал Грегор. — Но когда мы вернемся, все вместе, все будет просто здорово.
Папа кивнул:
— А ты? Как ты, сынок?
Грегор не стал рассказывать ему о плохом, он рассказал о приятном: о соревнованиях по бегу, о школе, о том, как их оркестр выступал в Карнеги-холле. Он даже не упомянул о пауках и крысах, а о том, через что пришлось пройти с тех пор, как папа исчез, он тоже ничего не сказал.
Весь остаток дня они провели в разговорах, играх с Босоножкой, потчуя друг друга всякой едой и часто, без всякого повода, словно невзначай стараясь коснуться друг друга.
Потом появилась Далси и настойчиво дала понять, что Босоножка и папа нуждаются в отдыхе. Грегор отправился к себе таким счастливым, каким ни разу не был за эти два года, семь месяцев и уже неважно сколько дней.
Теперь можно было забыть о правиле. Навсегда. И даже если наступят плохие времена, он никогда больше не отречется от счастливого будущего, даже если настоящее будет приносить одни страдания. Отныне он не станет запрещать себе мечтать.
По дороге к спальне он проходил мимо комнаты, где собирался совет в ночь его побега из Регалии. Дверь была открыта, и Грегор увидел Викуса.
Тот сидел за столом один, а перед ним грудой лежали какие-то свитки и карты. При виде Грегора лицо его просияло, и он махнул ему рукой, приглашая войти:
— Заходи-заходи, нам с тобой не довелось поговорить после твоего возвращения, — сказал Викус взволнованно. — Как отец?
— Ему лучше. Намного лучше! — ответил Грегор, садясь напротив Викуса.
— А как принцесса? — улыбнулся Викус.
— С ней все в порядке, температуры больше нет, — ответил Грегор.
Они помолчали, будто оба не знали, с чего начать.
— Итак, воин… ты все-таки прыгнул, — произнес Викус.
— Ну, похоже, да, — ответил Грегор, улыбаясь. — Повезло, что Арес оказался рядом.
— И Аресу повезло, — сказал Викус. — И всем нам тоже. Ты слышал о том, что крысы отступили?
— Марет мне сказал.
— Надеюсь, война скоро закончится, — продолжал Викус. — Крысы уже начали борьбу за престол.
— А как там Живоглот? — спросил Грегор.
— Я получил от него весточку. Он собирает своих сторонников в Мертвых землях. Ему нелегко будет получить власть над крысиным народом. Вначале ему придется убедить их, что им нужен мир, а это совсем не просто. Но ведь он из тех, с кем приходится считаться, — ответил Викус.
— Да уж, — согласился Грегор. — С ним даже крысы боятся связываться.
— И неспроста. Против него никто не устоит, — заметил Викус. — Да, кстати, у меня кое-что для тебя есть. Ты несколько раз напоминал мне в походе, что у тебя нет меча. Совет поручил мне вручить тебе вот это.
Викус достал из-под стола какую-то вещь, завернутую в очень тонкий шелк, и протянул Грегору. Грегор развернул ткань и увидел прекрасный меч с рукоятью, инкрустированной драгоценными камнями.
— Он принадлежал самому Бартоломью из рода Сандвичей, — сказал Викус. — А теперь мой народ хочет, чтобы ты принял его от нас в подарок.
— Но я не могу его принять, — возразил Грегор. — Это слишком дорогой подарок… и потом, мама не разрешает мне обзавестись даже перочинным ножиком!
Это была правда: когда ему исполнилось десять, дядя подарил Грегору перочинный нож с пятнадцатью лезвиями, но мама отобрала его и спрятала. Она сказала, Грегор получит этот ножик, когда ему исполнится двадцать один.
— Понимаю, — Викус внимательно смотрел на Грегора. — Но возможно, если твой отец сохранит его для тебя, мама не будет возражать…
— Может быть. Но есть еще одно…
Грегор не знал, как объяснить главную причину, почему он не хочет даже прикасаться к подарку. Это было связано с Тик, и с Трефлексом, и с Гокс, — со всеми существами, которые погибли, пока он был в походе. Это относилось даже к Генри и крысам. Может, он недостаточно умен, может, еще чего-то не понимает… Но Грегору казалось, что должен быть еще какой-то способ разрешать конфликты — способ, исключающий горы трупов.
— Я делал вид, будто я воин, только ради того, чтобы спасти папу, — сказал Грегор. — Но воином я быть не хочу. Я хочу быть таким, как вы.
— Но я участвовал во многих битвах, Грегор, — осторожно поправил его Викус.
— Я знаю, но вы не рвались сражаться. Вначале вы всегда пытались использовать все пути, чтобы договориться. Даже с пауками. Даже с Живоглотом. И даже если люди считали, что это неправильно, вы не оставляли своих попыток.
— Что ж, Грегор, я знаю, какой подарок хотел бы тебе сделать, но ты должен обрести это сам, — сказал Викус.
— Какой же?
— Надежду, — сказал Викус. — Бывают времена, когда обрести ее очень трудно. Времена, когда гораздо проще заменить ее ненавистью. Но если хочешь мира — ты прежде всего должен поверить, что он возможен.
— Вы думаете, я на это неспособен?
— Напротив. Я очень надеюсь на то, что тебе это под силу, — с улыбкой произнес Викус.
Грегор подвинул к нему меч:
— Передайте им, что я очень благодарен — но принять этот дар не могу.
— Ты даже не представляешь, с каким удовольствием я им это скажу, — ответил Викус. — А теперь иди отдыхай. Завтра тебе предстоит еще одно путешествие.
— Как? Опять? Надеюсь, не в Мертвые земли? — спросил Грегор, у которого похолодело в груди.
— Нет. Думаю, пришло время отправить вас домой.
В ту ночь Грегору с Босоножкой постелили к комнате, в которой спал отец — чтобы все они были рядом. Теперь, собираясь домой, Грегор вновь позволил себе думать о Лиззи, бабушке и маме — но больше всего его мысли занимала мама. Все ли с ними в порядке? Вспоминая разговор с Викусом, Грегор старался надеяться на лучшее.
Как только Босоножка и папа проснулись, они все вместе отправились к пристани, с которой Грегор когда-то пытался уплыть на лодке. Несколько подземных стояли на мостках, чтобы помахать им на прощанье.
— Арес доставит вас к порталу над Водным путем, — сказал Викус. — Оттуда до вашего дома рукой подать.
Марет сунул Грегору в руку какие-то бумажки — оказалось, это были деньги:
— Я взял их в музее, — объяснил Марет. — Викус сказал, они могут понадобиться, чтобы путешествовать по Наземью.
— Спасибо, — сказал Грегор. Хотелось бы ему знать, как далеко этот портал от их дома. Что ж, скоро все выяснится…
— Сейчас путь безопасен, но все же не мешкайте, — предупредила Соловет. — Вам ведь известно, как быстро тут, в Подземье, все меняется.
Грегор вдруг осознал, что больше никогда не увидит этих людей. И сам удивился тому, как жалко ему с ними расставаться. Ведь им столько довелось вместе пережить! На прощание он обнял всех по очереди. Когда подошел к Люксе, вначале решил просто пожать ей руку, но все же отважился обнять и ее. И она обняла его в ответ. Пожалуй, немного неловко — но ведь как-никак она была королевой.
— Что ж, будете у нас в Наземье — милости просим, — сказал Грегор.
— Ну, может, ты еще к нам заглянешь, — ответила Люкса.
— Ох, не думаю! Боюсь, мама до конца жизни посадит меня под домашний арест, чтобы я снова куда-нибудь не запропастился.
— Что значит «домашний арест»? — спросила Люкса.
— Ну, запретит выходить из квартиры.
— В «Пророчестве Погибели» об этом не говорится, — задумчиво произнесла Люкса.
— Что? В каком еще пророчестве? — холодея, спросил Грегор.
— Разве Викус тебе не сказал? Это следующее пророчество, оно идет сразу после «Смутного», — ответила Люкса.
— Но ведь там про меня ни слова, так? Или нет? Ну то есть — ведь оно не про меня, Викус? — обратился Грегор к старику.
— Ну, вам нужно поторопиться, если вы хотите попасть в воздушный поток, — сказал Викус, усаживая Босоножку в рюкзачок и помогая Грегору его надеть. Затем он подсадил его на Ареса, где уже сидел отец.
— Вы мне чего-то не сказали? Что еще за «Пророчество Погибели»? — никак не мог успокоиться Грегор, карабкаясь на спину Ареса.
— А, ты об этом, — махнул рукой Викус. — Оно очень туманно. Никому не удалось разгадать его за все эти столетия. Высокого тебе полета, Грегор Наземный. — И Викус подал Аресу знак взлетать.
Арес расправил крылья.
— Но все-таки — о чем оно? Что в нем говорится? — кричал Грегор, уже поднявшись в воздух.
— Пока-пока, Темп! До сколой стлечи! — махала рукой Босоножка.
— Нет, Босоножка, нет! Мы сюда не вернемся! — сказал Грегор сестре.
Последнее, что он увидел, обернувшись, — как Викус машет им рукой. Грегор не был уверен, но ему показалось, будто он слышал, как старик крикнул: «До скорой встречи!»
Внизу была река, по которой он когда-то плыл с риском для жизни, но теперь она бешено бурлила сама по себе, а он сидел на надежной и крепкой спине Ареса. Очень скоро показался берег, на котором он наткнулся на Клыкастера и Лязга, — и он отчетливо увидел там, на берегу, следы бушевавшего недавно огня.
Минут через десять река превратилась в море или самое большое озеро, которое Грегор мог себе вообразить. Огромные волны перекатывались по его поверхности и разбивались о скалистый берег.
Вскоре их нагнали двое патрульных на летучих мышах, которые помогли им перебраться через озеро. Крыс не было видно, но кто знает, кто еще промышляет здесь, в этом мире, в поисках еды. Грегор видел, как в волнах мелькнул и пропал шипастый хвост какого-то огромного животного — сам хвост был чудовищным, метров семь в длину.
«Даже спрашивать не стану», — решил Грегор.
Наконец патрульные развернулись и улетели, а Арес принялся описывать круги, поднимаясь все выше и выше. Снизу подул сильный ветер, и вокруг них стали образовываться странные облака, вроде тумана.
«Это, должно быть, и есть воздушный поток», — подумал Грегор.
Видно было, что лететь Аресу становилось все труднее. Ему пришлось сложить крылья, чтобы протиснуться в отверстие наверху.
Наконец они очутились в туннеле, который показался Грегору знакомым. Он был уже не каменным, а бетонным, и Грегор вдруг понял, что они уже почти дома.
Арес подлетел к заброшенной лестнице и склонил голову:
— Дальше я лететь не могу, — сказал он. — Это ваш путь домой. Высокого тебе полета, Грегор Наземный.
— Высокого тебе полета, Арес! — откликнулся Грегор. Его рука ненадолго удержала коготь Ареса, и летучая мышь исчезла в темноте.
Грегор стал помогать отцу взобраться по лестнице.
На самом верху, в потолке, было отверстие, закрытое каменной плитой. Грегор слегка подвинул ее — и в лицо ему ударила струя свежего воздуха. Тогда он отодвинул плиту в сторону, подтянулся на руках — и его пальцы коснулись травы.
— Ох ты, — сказал он, помогая папе вылезти из туннеля, — вы только посмотрите!
— Юна, — обрадовалась Босоножка, тыча пальчиком в небо.
— Да, малышка, луна. Пап, смотри!
Папа так запыхался после подъема, что даже не смог ответить. Несколько минут они просто сидели на траве, закинув головы и любуясь ночным небом. Потом Грегор оглянулся по сторонам и понял, что они оказались в Центральном парке. Из-за деревьев доносился шум уличного движения. Грегор подвинул на место каменную плиту и помог папе подняться.
— Пошли, давайте поймаем такси. Мы идем к маме, Босоножка! — весело сказал он.
— Мама! — с восторгом ответила Босоножка. — Падём! Мама!
Было, должно быть, очень поздно — на улицах ни души, но некоторые рестораны еще работали. Это было им на руку — ведь выглядели они довольно странно в одеяниях, которыми снабдили их подземные.
Грегор остановил такси, и все втроем они уселись на заднем сиденье. Водитель то ли не заметил их необычный вид, то ли не обратил на это внимания. А может, и обратил, но не сказал ни слова.
Грегор прижался лицом к стеклу и не сводил глаз с проносившихся мимо зданий, машин, уличных фонарей. Здесь было столько света! Дорога до дома пролетела незаметно, Грегор заплатил водителю и дал ему огромные чаевые.
Когда они подошли к подъезду, папа трясущимися руками достал из кармана ключницу, которую когда-то сплел для него Грегор, и вставил в скважину ключ. Один поворот ключа — и они в подъезде. Лифт, как ни странно, работал, и они поднялись на свой этаж.
Дверь в квартиру они открывали очень тихо, стараясь никого не разбудить. На кушетке спала Лиззи. Из спальни доносилось привычное бормотание бабушки. Значит, с ними все в порядке.
На кухне горел свет. Мама сидела за столом неподвижно, словно статуя. Руки ее безвольно висели вдоль тела, а глаза смотрели в одну точку на скатерти. Грегор вспомнил, как много ночей она просидела вот так, с тех пор как пропал отец. Он не знал, что ей сказать. Он боялся напугать ее или ошеломить, боялся сделать ей больно.
Поэтому он просто прошел на кухню и сказал те единственные слова, которые, он не сомневался, мама хотела услышать больше всего на свете:
— Привет, мам. Мы дома.

Благодарности

Прежде всего я хочу поблагодарить превосходного детского писателя Джеймса Проймоса.
Без его поддержки я никогда бы не выпустила моих книг. Я в долгу перед ним за знакомство с нашим агентом Розмари Стимола. Издатели утверждают, она лучшая в своем деле, и у меня нет причин в этом сомневаться. За много лет до встречи с ней мой адвокат Джерольд Кутюр со знанием дела провел меня через терновые заросли развлекательного бизнеса, за что я всегда буду ему признательна.
Особого упоминания заслуживают Джейн и Майкл Коллинз, мои родители, и, так уж случилось, лучшая исследовательская группа на планете. Им моя любовь и благодарность за помощь в составлении карты жизненных и книжных маршрутов.
Из многих других я должна выделить двух своих друзей писателей за их особый вклад в мою работу. Один разговор с Кристофером Сантосом имел огромное значение, ибо он придал верное направление моей работе. Ричард Реджистер, я так упорно полагалась на тебя в таком множестве случаев, что просто обязана сказать тебе огромное спасибо за все, что ты сделал.
Я с трудом нахожу слова, чтобы выразить, какой удачей является то, что моим издателем стала Кейт Эган. Она обладает талантами понимания и терпения, и я не могу себе представить, что смогла бы выпустить эту книгу с кем-либо еще. Моя благодарность Лиз Цабла за ее ценные советы и поддержку, а также всей команде издательства «Схоластик пресс».
Большую часть этих страниц я написала в чужих домах. Дикси и Чарльз Прайоры, Элис Ринкер, Деб и Грег Эвансы, — не знаю, когда бы закончила писать эту книгу, если бы вообще закончила, если бы вы не распахнули передо мной двери ваших домов и не поделились со мной их уютом и покоем.
История о Грегоре — это прежде всего и по большей части история семьи. Мне посчастливилось иметь семью большую и любящую. Она состоит из кланов Коллинзов, Брейди, Прайоров, Ринкеров, Плейманов, Кармозино, Эвансов, Дэвисов и Оуэн, этаких монолитов в постоянно меняющемся мире.
И если уж говорить о семье, самая горячая благодарность моему мужу Кэпу и моим детям Чарли и Изабель, которые каждый день возвращают мне свет.

Послесловие

Как-то, размышляя о книге «Алиса в стране чудес», Сьюзен Коллинз вдруг поняла, насколько благостная картинка, что нарисована в этой книге, должна казаться чуждой и скучной современным детям, в том числе ее собственным. В современном Нью-Йорке у вас в тысячу раз больше шансов провалиться в канализационный люк, чем в кроличью нору, а то, что вы увидите внизу, вряд ли будет напоминать мирное чаепитие.
Но что же можно там увидеть? Ответ на этот вопрос и заключен в первой книге «Хроник Подземья». Грегор, подобно Алисе, бесконечно долго падает куда-то и оказывается в совсем ином, но не менее странном месте.
«Грегор и таинственное пророчество» — первая книга в серии под общим названием «Хроники Подземья». В каждой новой истории Грегори приходится искать в себе храбрость и мужество, сталкиваясь со все новыми проявлениями войны и агрессии.
Хотя «Грегор Наземный» — первый роман Сьюзен Коллинз, она отнюдь не новичок в том, что касается работы для детей. Начиная с 1991 года она успешно работает сценаристом на детском телевидении, принимая участие в подготовке таких популярных шоу, как номинированный на премию «Эмми» сериал «Кларисса знает все» и «Таинственные материалы Шелби Ву», а также «Медвежонок», «Осьминог Освальд» и «Приключения щенка Клиффорда».
Сьюзен Коллинз постоянно проживает в Коннектикуте со своей семьей.

ИЗ ИНТЕРВЬЮ СЬЮЗЕН КОЛЛИНЗ

Грегор мог отправиться куда угодно. Почему именно «Подземье»? 

Мне нравится думать, что под Нью-Йорком есть другой, особенный мир, о котором никто не знает. Вы можете быть заняты собственными мыслями и проблемами и вдруг — р-р-раз! — делаете в собственной прачечной одно неверное движение — и оказываетесь лицом к лицу с огромным тараканом. Никакого волшебства, никаких космических путешествий или путешествий во времени — вы получаете билет в совсем другой мир прямо возле своей сушилки для белья.

Что у вас общего с Грегором? 

Думаю, нас объединяет то, что мы оба хотим поступать правильно и хорошо — но не всегда можем определить, что именно это означает. А еще мы оба не любим кататься на американских горках, и нам обоим часто приходилось менять детям подгузники.
Но Грегор гораздо храбрее меня… когда я вижу на улицах Нью-Йорка крысу совершенно обычных размеров — я немедленно перебегаю на другую сторону улицы.

Многие считают, что летучие мыши, крысы, тараканы и пауки — довольно мерзкие создания. Удалось ли вам избавиться от отвращения к некоторым из них (а может, и ко всем), когда выработали над книгой? 

Мне бы очень хотелось сказать, что после того, как я теснее познакомилась с этими созданиями, я перестала их бояться… но это было бы явной ложью! Тараканов я не так уж и боюсь — просто не люблю. Летучие мыши мне даже нравятся… за исключением тех, конечно, что устраивают шумные вечеринки у нас на чердаке летом всю ночь напролет. Пауков я до сих пор очень боюсь, хотя они даже вызывают у меня восхищение, — я все же стараюсь восхищаться ими на расстоянии. А вот крысы… не маленькие, ручные — но уличные, серые крысы… Должна признать, по отношению к ним я, как и многие другие, испытываю вполне объяснимый страх.

У вас были братья или сестры, которые, подобно маленькой Босоножке, могли втравить вас в большие неприятности? 

У меня две старшие сестры и один старший брат. И боюсь, что именно я была той, кто приносил им неприятности, пока я не повзрослела… Полагаю, как самая маленькая, я имела на это право.

Сами вы когда-нибудь жили в Нью-Йорке? 

Я жила в Нью-Йорке шестнадцать лет, с 1987-го по 2003 год. Но в детстве семья все время переезжала с места на место, потому что мой отец был военным. Мы в основном жили в восточной части США и Европе. Поэтому я, как и Грегор, не понаслышке знаю, каково это — ощущать себя чужаком.

Что бы вы взяли с собой в Подземье? И кого выбрали бы себе в спутники? 

Я непременно взяла бы с собой все фонарики и батарейки, которые только смогла бы найти. Еще я взяла бы с собой плитку шоколада и бутылку воды, потому что я никогда не отправляюсь в дорогу без этих двух вещей. Постаралась бы надеть как можно более удобную одежду и обувь — на тот случай, если придется много бегать…
Было бы здорово взять в качестве спутника в Подземье моего мужа, Кэпа, потому что на него всегда можно положиться в трудный момент. Но с другой стороны — мне бы хотелось, чтобы на время моего отсутствия именно он присматривал за нашими детьми — потому что тогда я буду уверена, что они в надежных руках.
(Примечание. Кэп говорит, что ни за что не хотел бы оказаться со мной в Подземье, потому что я вечно паникую и только мешала бы ему, заставляя остановиться и все время переспрашивая, в какую сторону следует идти. И это чистая правда).
Значит, получается, что, раз муж отпадает, я бы выбрала в качестве спутника моего дорогого друга Кристофера Сантоса — он весьма дипломатичен, много путешествует и уверенно чувствует себя в незнакомом месте. А еще он никогда не создает ненужного шума и смог бы найти общий язык с любыми созданиями и решить любые проблемы.
Думаю, в Подземье моей наипервейшей задачей было бы установить хорошие отношения с парочкой летучих мышей, потому что без их помощи, будем откровенными, там очень легко стать чьим-то обедом.

Вы когда-нибудь терялись? Вам приходилось искать путь домой? 

Постоянно. Я очень плохо ориентируюсь в пространстве, поэтому теряюсь практически каждый раз, как выхожу из дома. К счастью, люди обычно очень отзывчивы и охотно помогают найти дорогу, если их вежливо об этом попросить.

Если бы вы могли пригласить кого-то из героев на ужин — кто бы это был? Что бы вы приготовили? О чем бы говорили? 

Я бы, вероятнее всего, пригласила Живоглота — думаю, у него в запасе множество интересных историй. Угощала бы я его креветками в сливочном соусе — это его любимое блюдо. Чтобы слегка поддразнить, я бы сказала, что ему придется повязать салфетку на шею, иначе он не получит десерт. И ему пришлось бы повязать салфетку, потому что на десерт я бы подала вкуснейший шоколадный торт, а он его просто обожает. Но, думаю, он весь ужин дулся бы на меня.
Я бы задала ему много вопросов о том, каково это — быть крысой, жить одному в Мертвых землях… Я спросила бы его о семье. Кроме того, он частенько бывает в Наземье — я бы поинтересовалась, что он думает о Нью-Йорке.
А после ужина мы сыграли бы в «Скраббл».

В книге вокруг Грегора разыгрываются сражения, битвы и вообще военные действия. Можете об этом немного рассказать? 

Грегор попадает в необычный мир, и ему отведена главная роль в истории про войну. Почти сразу, едва появившись в Подземье, он узнает, что является воином из пророчества и что он призван принять непосредственное участие в многочисленных военных конфликтах.
В первой книге ему приходится отправиться на территорию врага, чтобы спасти пленного, который одновременно является его отцом. Сами военные действия почти не описываются, но они все же происходят.
В следующих книгах Грегори сталкивается лицом к лицу с опасностями, которые подстерегают его в охваченном войной Подземье. Его борьба за выживание — физическое и моральное — и лежит в основе сюжета «Хроник Подземья».

Создай свое собственное Подземье

1. Для начала тебе понадобятся: 

— ноутбук или просто листы бумаги;
— письменные принадлежности по твоему выбору (это могут быть шариковые ручки, цветные или простые карандаши, фломастеры);
— подходящее местечко, где можно спокойно обо всем подумать;
— твое воображение.

2. Выбери свою «кроличью нору». 

Алиса через кроличью нору попала в Страну Чудес. Грегор оказался в Подземье, провалившись в вентиляционное отверстие в собственной прачечной. Как ты думаешь, где начнется твой путь в Подземье?
Нужно выбрать обычное место — такое, где ты бываешь каждый день. Это может быть твоя собственная спальня, твой любимый домик на дереве или супермаркет, в который ты ходишь за покупками. Возможно, как и у Грегора, входом в Подземье станет хорошо знакомое, но при это совершенно неожиданное место.
Напиши на листочке свои любимые места, затем те места, в которых ты бываешь чаще всего, — те, которые хорошо знаешь, но от которых меньше всего ожидаешь, что они могут стать порталом в какой-то неведомый мир. Посмотри на этот список и подумай: где он, твой портал в Подземье?
Нарисуй это место как можно подробнее, со всеми деталями.

3. Какое оно — твое Подземье? 

Настало время подумать, каким будет твое собственное Подземье. Там темно? Холодно? А может, там, напротив, очень мило? Или оно мерзкое? Или, возможно, это место твоей мечты? Что там есть: водопады, горы, равнины… Теперь попробуй нарисовать свое Подземье. Ты можешь даже изготовить карту и придумать названия различным частям страны.

4. Кто там живет? 

Кто населяет твое Подземье? Люди, животные, а может, и те и другие? Добрые они или не очень? Какие они: забавные, доброжелательные, грубые или любезные? Как они выглядят? Чем занимаются? Опиши несколько героев, которых встретишь в своем Подземье, как можно подробнее. И обязательно придумай им имена — вот увидишь, это очень весело!

5. Кто рядом с тобой? 

Теперь, когда ты знаешь, как выглядит твое Подземье и кто там живет, ты должен определиться: путешествуешь ли ты в одиночку или рядом с тобой надежный товарищ. Если ты выберешь второй вариант — нарисуй того, кто отправится в путь вместе с тобой, а еще нарисуй себя. И составь список причин, по которым ты выбрал этого человека (или не человека).

6. Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. 

Поздравляем, теперь у тебя есть собственное Подземье! И ты можешь сочинить любую историю о том, что происходило с тобой(или с вами) в этом мире, когда ты(вы) туда попал(и). Это очень весело и интересно — сочинять такую историю (а может, и не одну, а много историй!) И помни: время от времени обязательно нужно выходить на свежий воздух… (выныривать на поверхность).

ИНТЕРЕСНЫЕ ФАКТЫ О НЕ САМЫХ СИМПАТИЧНЫХ СОЗДАНИЯХ

Давайте признаем: летучие мыши, крысы, пауки и тараканы — довольно противные создания.
И если вы думаете, что они водятся только в Подземье (а отнюдь не под крышей вашего собственного дома), то вас ждет большой сюрприз.
Так что же мы знаем о наших соседях по планете — о летучих мышах, пауках, крысах и тараканах?

Летучие мыши 

Колония из 150 крупных коричневых летучих мышей может избавить местных фермеров от атаки 33 миллионов (или даже больше) корневых червей.
Обыкновенная коричневая летучая мышь в Северной Америке — самое долгоживущее млекопитающее для своих размеров, ее жизненный цикл составляет порядка тридцати двух лет.
Все млекопитающие могут быть носителями вируса бешенства, но среди летучих мышей таких особей всего полпроцента. Обычно они не опасны для людей и никогда не нападают первыми.
Летучие мыши находятся на грани вымирания, в первую очередь потому, что для млекопитающих такого размера они слишком медленно размножаются, принося всего один помет в год.

Пауки 

Все пауки имеют пару похожих на челюсти образований (жвал), каждое из которых заканчивается полым клыком, через него они и впрыскивают в жертву яд.
Большинство пауков имеет восемь глаз, но, что удивительно, при этом у них плохое зрение.
Гораздо лучше они ориентируются на ощупь — с помощью волосков, растущих у них на лапках.
Самки пауков могут отложить огромное количество яиц за раз — до нескольких сотен в каждой кладке.
Растущий паук выползает из своей шкурки (это называется линька), обычно он меняет ее от четырех до двенадцати раз за свою жизнь.
Яд большинства пауков не очень опасен для человека, обычно в результате укуса все ограничивается небольшим воспалением или вовсе проходит бесследно. А у многих пауков ядовитое жало вообще слишком тонкое и слабое, чтобы проткнуть человеческую кожу.

Крысы 

Крысы скрипят зубами, когда довольны жизнью. Это явление называется бруксизм, и у крыс оно означает то же, что мурлыканье у кошек.
Существует две разновидности домашних крыс: коричневые и черные. Обе они зародились в Азии и распространились по миру, в основном приплыв на кораблях.
Коричневые крысы превосходят размерами черных, они вырастают до 40 сантиметров в длину (без хвоста) и иногда достигают приличного веса — больше двух килограммов.
Самки крыс приносят от восьми до двадцати крысят в помете. Несмотря на все усилия людей по их истреблению, популяция живущих на земле крыс, по мнению ученых, превосходит по численности популяцию людей.

Тараканы 

Тараканы могут жить без еды целый месяц, но без воды — всего неделю.
Тараканы выживают при температуре до 32 градусов мороза, но если температура падает еще ниже — погибают. В экстремально холодных местах нашей планеты они живут исключительно за счет людей.
Таракан может пробежать за час два километра, при этом частота его дыхания будет составлять 40 вздохов в минуту.
Тараканы могут ползать по стенам и потолку, потому что у них на лапках есть маленькие цепкие коготки.
Тараканы пользуются своими усиками как органами обоняния. Они так хорошо умеют различать запахи, что отличают членов своей семьи и друзей по запаху.

Сьюзен Коллинз
Грегор и подземный лабиринт

ЧАСТЬ 1
МИССИЯ

ГЛАВА 1

Грегор открыл глаза, почувствовав на себе чей-то взгляд. Осторожно, не делая лишних движений, осмотрел свою спальню. На стенах и потолке никого не было. На шкафу тоже. И тут он увидел: вон, на подоконнике, совершенно неподвижный — лишь усики подергиваются, — сидит таракан.
— Слушай, ты нарываешься! — мягко сказал он таракану. — Хочешь встретиться с моей мамой?
Таракан потер усики, но не двинулся с места. Грегор вздохнул, потянулся за старой банкой из-под майонеза, в которой стояли карандаши, вытряхнул их на кровать и одним ловким движением накрыл его стаканом.
Ему даже вставать не пришлось. Спальня у него совсем крошечная, видно, предполагалось, что это будет кладовка. Узкая кровать сюда еле втиснулась, и ночью, ложась спать, он прямо от дверного проема падал на свою подушку. В стенке, в изножье кровати, была ниша, достаточно большая, чтобы вместить узкий шкаф. Правда, дверцы у шкафа открывались сантиметров на двадцать, не шире. Уроки ему приходилось делать сидя на кровати, скрестив ноги и держа на коленях доску. И двери у комнаты не было. Но Грегор не жаловался. У него зато было окно, выходившее на улицу, и довольно высокий и еще совсем белый потолок. И потом, этот уголок, несомненно, был самым укромным местом в квартире. Никто, кроме него, здесь и не бывал… если не считать тараканов.
Кстати, тараканы в последнее время вели себя необычно. Раньше они просто носились по всей квартире, но прятались, когда кто-либо появлялся, а теперь Грегору стало казаться, что их словно бы стало больше: куда ни повернись, хоть одного да увидишь. Но главное — они никуда не убегали, а будто нарочно сидели и наблюдали… за Грегором.
Это было странно.
Но дело даже не в этом. Грегору теперь приходилось совсем непросто: ведь он изо всех сил старался сохранять им жизнь.
После того как прошлым летом, глубоко-глубоко под Нью-Йорком, огромная тараканиха пожертвовала собой, чтобы спасти жизнь его двухлетней сестренки Босоножки, Грегор поклялся никогда больше не убивать этих насекомых. И свое слово он держал. Но вот встреча с его мамой не сулила тараканам ничего хорошего.
У Грегора была единственная возможность спасать тараканов, просто выдворяя из квартиры, пока их не обнаружило мамино всевидящее око. В теплую погоду он ловил их и относил на пожарную лестницу. Но сейчас стоял холодный декабрь, и он опасался, что тараканы на улице померзнут, а потому в последние дни засовывал их поглубже в мусоропровод. Ему казалось, что там для них просто рай.
Грегор, осторожно передвигая банку, вынудил таракана добежать до края подоконника и перевернул банку, накрыв ее рукой. По коридору прокрался через ванную, а затем через спальню, где спали Босоножка, Лиззи и бабушка, в гостиную. Мамы уже не было. Она, должно быть, ушла в кафе, где по выходным подрабатывала официанткой. Денег, которые мама получала в приемной у дантиста, пропадая там целыми днями с понедельника по пятницу, не хватало, и маму они теперь почти не видели.
Папа спал на раскладном диване в гостиной. Ему опять снилось что-то неприятное. Его пальцы подергивались, судорожно перебирая одеяло, и он что-то приглушенно бормотал. Бедный папа…
Проведя два с половиной года в плену у свирепых крыс очень, очень глубоко под Нью-Йорком, папа стал немощным и совсем больным. В Подземье, как называли местные жители свою страну, он недоедал и совсем не видел солнечного света. А еще крысы, похоже, жестоко мучили его, но он об этом никогда не рассказывал. Во сне ему часто снились кошмары, а иногда он, как бабушка, путал сон и явь. Особенно плохо ему становилось, когда поднималась температура, а это случалось нередко, и сколько ни обращался к врачам, папа так и не смог избавиться от странной болезни, принесенной из Подземья.
Когда Грегор просто мечтал о папином возвращении и даже потом, когда вслед за Босоножкой свалился в вентиляционное отверстие в прачечной, ему казалось, что, стоит семье воссоединиться, как все станет легко и просто. И еще радостно.
Теперь Грегор знал, что это не так. Да, с возвращением папы всем им стало в тысячу раз лучше. Лучше, но не легче. А минуты радости случались совсем редко — они теперь почти никогда не собирались вместе.
Грегор тихо пробрался на кухню и вытряхнул таракана в мусоропровод. Пустую банку он поставил на пустую тумбочку и вздохнул. В холодильнике стояли недопитые бутылки молока и яблочного сока, а еще банка горчицы. Грегор обеспокоенно открыл шкафчик. Полбатона хлеба, немного арахисового масла и упаковка овсянки. Встряхнув овсянку, облегченно выдохнул — хватит и на завтрак, и на обед. А поскольку сегодня суббота, ему, Грегору, дома есть не придется, он ведь должен помогать миссис Кормаци.
Как ни странно, за последние несколько месяцев из пронырливой и болтливой соседки миссис Кормаци превратилась чуть ли не в ангела-хранителя семьи.
Едва Грегор с папой и Босоножкой вернулся из Подземья, как на лестничной площадке он столкнулся с миссис Кормаци.
— Ну, и где это вы пропадали, мистер Нет? — спросила она. — Напугали всех до смерти!
Грегор тут же выдал ей историю, сочиненную ими сообща: они с Босоножкой бежали на детскую площадку, но по пути встретили папу, который как раз собирался проведать больного дядю в Виргинии и решил взять с собой детей. Грегор подумал, что папа предупредил маму, а папа подумал, что это сделал Грегор, и они до самого возвращения не знали, какая тут поднялась буча.
Миссис Кормаци хмыкнула, смерив его тяжелым недоверчивым взглядом:
— Я думала, твой отец живет в Калифорнии.
— Жил… одно время, — замялся Грегор. — Но теперь вот вернулся.
— Понятно, — многозначительно сказала миссис Кормаци. — Ну кто бы мог подумать…
Грегор кивнул, понимая, что его история звучит ужасно фальшиво, а миссис Кормаци снова хмыкнула:
— Что ж, на вашем месте я бы еще чего-нибудь сочинила, для убедительности, — и, не сказав больше ни слова, развернулась и ушла.
Грегор подумал было, что она рассердилась, но, видимо, ошибся, потому что через несколько дней миссис Кормаци явилась к ним с пирогом.
— Я испекла пирог в честь возвращения твоего отца, — пропыхтела миссис Кормаци. — Он дома?
Грегору не хотелось ее впускать, но тут папа крикнул из комнаты неестественно радостным голосом:
— О! Да это, никак, миссис Кормаци?! — и она важно прошествовала мимо Грегора со своим пирогом.
Вид его отца, с трудом приподнявшегося с дивана — с белым как мел лицом, поседевшего, сгорбившегося, — заставил ее вздрогнуть. Если она и собиралась устроить ему допрос, то сразу передумала. Разговор не заладился, они с папой обменялись парой вежливых фраз о погоде, и миссис Кормаци удалилась.
А через пару недель после начала школьных занятий мама позвала Грегора, чтобы сообщить ему новость:
— Миссис Кормаци хочет нанять тебя помогать ей по субботам, — сказала она.
— Помогать? — насторожился Грегор. — В чем это помогать?
Ему совсем не хотелось помогать миссис Кормаци. И потом, он был уверен, что она примется задавать ему кучу дурацких вопросов. Или уговаривать, чтобы он согласился погадать на картах Таро.
— Точно не знаю. Помогать по хозяйству. И ты не обязан это делать, если не хочешь. Но я подумала, что так ты мог бы заработать себе на карманные расходы, — сказала мама.
И Грегор понял, что он, конечно, пойдет и будет делать все, что ему скажут, а деньги, которые заработает, не пойдут ни на какие карманные расходы — он и не подумает тратить их на мороженое, кино, комиксы или что-нибудь в этом роде. Он отдаст их маме. Потому что хоть папа и вернулся, преподавать он уже больше не мог. Он из дома-то выходил всего несколько раз — к врачу. И одного они его не отпускали: папу обязательно сопровождал Грегор, в крайнем случае — Лиззи. Так что все шестеро они жили на то, что зарабатывала мама. А на папино лечение, школьные принадлежности, одежду, еду и оплату счетов необходимы были деньги. И их все время не хватало.
— Во сколько она меня ждет? — спросил Грегор.
— Она сказала, лучше в десять, — ответила мама.
В ту первую субботу, несколько месяцев назад, дома даже еды-то не было, так что Грегор просто выпил пару стаканов воды, чтобы хоть чем-то заполнить пустой желудок, и направился к миссис Кормаци.
Когда дверь в ее квартиру открылась, его ноздрей коснулся какой-то восхитительный запах. Никогда еще не доводилось ему вдыхать такой дивный аромат. Что же так чудесно пахнет?
— Значит, явился, — сказала миссис Кормаци. — Ну что ж, парень, давай за мной.
В животе у Грегора громко заурчало. Испугавшись, что услышит миссис Кормаци, ужасно смущенный, он последовал за ней на кухню. В огромной кастрюле на плите кипел соус — вот что так волнующе пахло! В другой кастрюле было тесто для лазаньи. А на столешнице громоздились груды свежих овощей.
— У нас в церкви сегодня благотворительный ужин, и я обещала принести лазанью. Не спрашивай почему. — Миссис Кормаци налила пару половников соуса в миску, покрошила туда толстый ломоть хлеба, поставила миску на стол и чуть подтолкнула к ней Грегора: — Попробуй-ка.
Грегор неуверенно глянул на нее.
— Попробуй! И поживее! Мне нужно знать, съедобно ли это, — приказала миссис Кормаци.
Он осторожно сел на стул, взял вилку и — не удержался — подхватил самый большой кусок разбухшего в соусе хлеба. Вкусно было необыкновенно, у него даже слезы навернулись на глаза.
— Вот это да! — только и смог вымолвить он.
— Ах вот как! Тебе не понравилось. Это несъедобно. Мне, видимо, имеет смысл вылить эту гадость, помыть кастрюлю и купить банку соуса в магазине! — решительно сказала миссис Кормаци.
— Нет-нет, что вы! — разволновался Грегор. — Это самый лучший соус из всех, что мне когда-либо доводилось пробовать!
Миссис Кормаци швырнула перед ним столовую ложку:
— Тогда доедай-ка, парень, мой руки с мылом и готовься резать овощи!
Грегор стремительно опустошил полную миску вкуснейшего соуса с хлебом, и миссис Кормаци тут же велела ему почистить и порезать груду овощей, которые она тут же обжаривала в оливковом масле. Потом он смешал яйца с сыром рикотта, они с миссис Кормаци раскатали тонкие лепешки теста и уложили их в три большие формы, добавив туда овощи, соус и сыр и сунув все это в духовку. Потом он помог убраться на кухне и помыть посуду. И тут миссис Кормаци возвестила, что наступило время обеда.
Пока они ели в гостиной сандвичи с тунцом и Грегор удивлялся, как все это в него вмещается, миссис Кормаци рассказывала о своих детях — у нее их было трое, они все уже выросли и жили довольно далеко, в других штатах. А еще она говорила о мистере Кормаци, своем муже, который умер несколько лет назад. Грегор даже немножко его помнил, он был неизменно приветлив, иногда давал Грегору немного денег — на сладкое, а однажды почему-то подарил ему бейсболку.
— Дня не проходит, чтобы я его не вспоминала, — со вздохом сказала миссис Кормаци, внося в комнату невероятных размеров сладкий пирог, который испекла накануне вечером.
После обеда Грегор помог ей убраться в ванной, а потом отнес несколько коробок с вещами в подвал.
Около двух часов дня миссис Кормаци сказала, что Грегор может идти домой.
И за все время, что он был у нее, она не задала ни единого вопроса — только спросила, как ему нравится в школе.
Он вышел из квартиры, унося с собой сорок баксов, зимнее пальто ее дочери, из которого та давным-давно выросла, и лазанью.
Грегор пробовал было от лазаньи отказаться, но миссис Кормаци на него рассердилась:
— Я не могу принести на благотворительный ужин три лазаньи! Понимаешь, все приносят по две, и если я заявлюсь с тремя, все подумают, что я выскочка и воображала. И что ты мне предлагаешь, съесть ее самой?! С моим-то холестерином?! Нет уж, забирай ее, парень, и ешь сам! Давай, иди! Мне пора отдохнуть после обеда. А в следующую субботу я тебя жду. — И захлопнула дверь перед самым его носом.
Все это было как-то… слишком. Но зато он мог теперь порадовать маму и удивить ее. Он купил домой продуктов и лампочек: в доме уже три перегорели, а купить было не на что. И у Лиззи теперь имелось теплое пальто. А лазанья…
Удивительно, но лазанья — это было самое лучшее.
Грегору даже захотелось тогда постучаться к миссис Кормаци и рассказать ей всю правду о Подземье и обо всем, что там с ними приключилось. И извиниться за то, что соврал. Но конечно, он не стал этого делать.

Грегор сидел на кухне, погрузившись в воспоминания о необыкновенной лазанье, когда туда вошла Лиззи. Она была в пижаме. Для своего возраста она была, пожалуй, слишком маленького роста, зато лицо у нее было по-взрослому серьезным. В ее возрасте дети бывают веселыми, румяными и беззаботными, все, но не Лиззи.
— Сегодня есть какая-нибудь еда? — спросила Лиззи.
— Да, полно! — ответил Грегор, стараясь не выдать своих грустных мыслей. — Смотри, у вас есть овсянка на завтрак! А на обед вы можете перекусить арахисовым маслом. Я как раз собирался приготовить кашу.
Лиззи не разрешалось пользоваться плитой, считалось, что она еще мала. Она открыла шкафчик с посудой. Достав четыре миски, засомневалась:
— А ты будешь завтракать или?..
— Ну… вообще-то мне с утра есть совсем не хочется, — соврал Грегор, хотя его желудок думал совсем иначе. — И потом — я же иду сегодня к миссис Кормаци.
— А мы пойдем потом кататься на горку? — с надеждой спросила Лиззи.
Грегор кивнул:
— Угу. Я отведу вас с Босоножкой в Центральный парк. Если, конечно, с папой все будет в порядке…
Они недавно нашли на помойке пластмассовую ледянку с большой трещиной. Папа заклеил трещину скотчем, и Грегор пообещал сестрам, что они покатаются с горки, — он кормил их этими обещаниями целую неделю. Но даже когда у папы не было лихорадки, кто-то все равно должен был находиться рядом с ним и с бабушкой, которая проводила все больше времени на своей ферме в Виргинии. А температура у папы поднималась обычно во второй половине дня.
— Если папе будет нехорошо, я останусь дома, а ты можешь взять покататься одну Босоножку, — сказала Лиззи.
Грегор знал, что ей до смерти хочется пойти на горку. Она ведь тоже совсем маленькая! Почему все так сложно — и разве такой должна быть жизнь у семилетнего ребенка?
Следующие несколько часов Грегор провел, помогая миссис Кормаци готовить картофельную запеканку, смахивать пыль с ее коллекции античных часов и развешивать украшения к Рождеству, вынутые из подвала.
Миссис Кормаци неожиданно спросила, что он хотел бы получить в подарок на Рождество, и он только пожал плечами. Какие уж тут подарки…
А когда Грегор уходил, то, кроме денег и огромной формы с картофельной запеканкой, миссис Кормаци сунула ему одну отличную вещь: пару ботинок ее сына.
Конечно, они были далеко не новыми и слегка не по размеру — великоваты.
Но ботинки были крепкие и не промокали, а шнуровка на них была выше щиколотки. Класс!
Единственные кроссовки Грегора здорово обтрепались и протекали — если на улице было сыро, он приходил в школу с мокрыми ногами и целый день так и ходил, с хлюпающей в кроссовках водой.
— А вы уверены, что вашему сыну они больше не нужны? — спросил Грегор, когда миссис Кормаци протянула ему ботинки.
— Моему сыну?! Ну разумеется, ему просто необходимо, чтобы они валялись в моей кладовке, а он мог приезжать раз в год и, случайно на них наткнувшись, говорить: «О, да это же мои старые ботинки!» Если я еще раз о них споткнусь, доставая утюг, мне придется снести их на помойку! Так что забирай, парень, уноси их отсюда, пока я не вышвырнула их в окно и кого-нибудь не пришибла! — сказала миссис Кормаци, всем своим видом выражая неприязнь к таким прекрасным ботинкам. — Жду тебя в следующую субботу!
Придя домой, Грегор обнаружил, что у папы опять разыгралась лихорадка.
— Дети, идите-ка вы на горку. Идите, — сказал тот, пытаясь притвориться, что с ним все в порядке. — Мне уже лучше, и мы прекрасно справимся здесь вдвоем с бабушкой.
Прозвучало все это не слишком убедительно: у него зуб на зуб не попадал, так его трясло.
Босоножка нетерпеливо приплясывала с ледянкой с руках:
— Кататься, Ге-го? Мы идем кататься?
— Я остаюсь, — прошептала Лиззи на ухо Грегору. — Ты только папе лекарство сначала принеси, ладно? А то мы вчера последнюю таблетку ему дали…
Грегор понимал, что лучше остаться с отцом. Но Босоножка — она так хотела на горку! А Лиззи была еще слишком маленькой, чтобы отпускать их туда одних.
Грегор сбегал в аптеку и купил для папы лекарство. На обратном пути он остановился у лотка уличного торговца книгами. Еще несколько дней назад, проходя мимо, он заметил на прилавке сборник головоломок в мягкой обложке. Книжка была слегка потрепанная, но, пролистав ее, Грегор обнаружил, что большинство головоломок остались неразгаданными. Торговец продал ему книжку за доллар.
Потом Грегор купил несколько апельсинов сорта навелин — дорогих, с тонкой кожурой — Лиззи их очень любила.
Лицо Лиззи просияло от радости при виде купленной книжки.
— О! О! Я только возьму карандаш! — выпалила она и умчалась на поиски.
Она обожала головоломки. Математические головоломки, головоломки со словами — любые. И хотя ей было всего семь, она легко справлялась и с головоломками для взрослых. С самого раннего детства, стоило ей увидеть на улице какую-нибудь надпись, она начинала переставлять в ней буквы, чтобы получать все новые и новые слова. Будто не могла удержаться…
Когда Грегор рассказывал ей о Подземье, она слегка задохнулась, услышав имя крысиного короля Грызера.
— Грегор, ведь это имя так похоже на твое — те же буквы!!!
А ведь никто, кроме нее, этого не заметил.
Вот теперь она не будет чувствовать себя обделенной, оставшись дома с папой и бабушкой, пока Босоножка будет кататься с горки. Бабушка спит, папа получил свое лекарство, и скоро температура пойдет на спад. А Лиззи с удовольствием уселась, поджав ноги, в кресло, посасывая оранжевые дольки апельсина и с головой погрузившись в разгадывание головоломок.
Счастливое возбуждение Босоножки было столь велико, что Грегор невольно заразился им и тоже почувствовал себя счастливым. Он надел дополнительную пару носков и набил в ботинки туалетной бумаги — теперь его ногам было сухо, удобно и тепло.
Он уходил с легким сердцем: у домашних была на ужин ароматная картофельная запеканка, которой хватит, чтобы накормить небольшую армию.
Пушистые маленькие снежинки кружили у него над головой, когда они с Босоножкой вышли из подъезда. Да, в самом деле — в такие моменты жизнь прекрасна.
Они отправились к ближайшей станции метро. Им нужно было добраться до Центрального парка — они хотели попасть на самую классную горку в городе.
Там было полно народу. Кто-то катался на навороченных санках, кто-то — на старой картонке, а один парнишка — на старом мусорном пакете.
Босоножка оглушительно визжала каждый раз, когда они ехали с горки, и, очутившись внизу, тут же начинала канючить:
— Исё, Ге-го, исё!
Так они и катались, пока не начало смеркаться. У же собравшись домой, Грегор остановился перед выходом, чтобы Босоножка вдоволь набегалась и наигралась. Прислонившись к дереву, он наблюдал, как она восторженно топчется на снегу, оставляя на нем множество маленьких следов.
Все в парке было пронизано духом Рождества: все эти горки, и наряженные елки, и смешные толстые снеговики, которых лепили дети… Разноцветные лампочки… Люди, спешащие домой с покупками, несущие большие пакеты с праздничными картинками…
Наверное, все это должно было умилять Грегора и радовать его, но вместо этого он вдруг почувствовал отчаяние. У них совсем нет денег. А все эти праздничные хлопоты для него уже не так уж и важны. Ему ведь уже одиннадцать.
Но Босоножка и Лиззи — они ведь такие маленькие! Для них Рождество должно быть счастливым, радостным, волшебным — им нужны и рождественская елка, и подарки, и носки с подарками на вешалке для верхней одежды (камина ведь у них не было), и все эти вкусности на праздничном столе.
Он так старался отложить что-нибудь для праздника из денег, что давала миссис Кормаци, — но всякий раз находились какие-то неотложные покупки: лекарство для отца, молоко или детские колготки: Босоножка была специалистом по снашиванию колготок. Дня не пройдет — у нее уже дыры на коленках…
— Босоножка! — позвал Грегор. — Нам пора!
Оглянувшись, он вдруг понял, что уже зажгли фонари, — пока он предавался грустным мыслям, наступил вечер.
— Босоножка! Пойдем скорее домой!
Грегор снова оглянулся вокруг и почувствовал, как его кольнула тревога: Босоножки нигде не было.

ГЛАВА 2

— Босоно-о-о-ожка-а-а!
Грегор запаниковал. Она только что была здесь, буквально секунду назад! Или нет? Была ли она здесь секунду назад? А может, он так крепко задумался, что потерял счет времени? Как далеко она успела уйти?
— Босоно-о-о-ожка-а-а!
Куда она могла деться? Направиться в глубь парка? Выйти на улицу? А что, если ее кто-то увел?!
— Босоно-о-о-ожка-а-а!
И спросить не у кого — с наступлением темноты парк опустел.
Стараясь успокоиться и рассуждать здраво, Грегор решил идти по маленьким следам, оставленным Босоножкой, но их было так много! И в темноте они были едва различимы.
Вдруг Грегор услышал неподалеку собачий лай.
Может, собака нашла Босоножку? Или хозяин собаки видел, куда девочка пошла?
Грегор побежал туда, откуда доносился лай, и выскочил на небольшую поляну, освещенную фонарем. Маленький разъяренный терьер бегал вокруг какой-то палки, лежавшей на земле, с остервенением бросаясь на нее и снова отскакивая. Хватая палку зубами, собака яростно рычала и трясла головой, потом бросала ее на землю, отбегала — и снова кидалась на палку с неистовой злобой.
На поляну выбежала симпатичная женщина в лыжном комбинезоне:
— Пити! Пити! Что с тобой?! Что ты делаешь?! — Она сгребла пса в охапку и пошла прочь, кивнув Грегору на прощание: — Извините, иногда он бывает просто невыносим!
Но Грегор не ответил.
Не отрываясь он смотрел на лежавшую на земле палку — точнее, на что-то, очень похожее на палку. На то, что привело собаку в такую ярость.
Оно было гладкое. Черное. И блестящее.
Грегор подошел поближе и поднял палку. Согнул — и она переломилась.
Совсем не так, как сломалась бы обычная палка.
Скорее это было похоже… на лапу. Лапу насекомого. Гигантского таракана, например.
Он завертел головой по сторонам.
Летом, когда возвращались из Подземья, они вылезли где-то в Центральном парке. Рядом с дорогой… собственно, примерно там, где он сейчас и стоял.
И — что это?
Большой камень. Его недавно передвигали — Грегор мог поклясться, что различает на снегу следы… А потом поставили обратно.
И что-то красное валялось возле камня. Холодея от своей догадки, Грегор подбежал ближе. Так и есть — это была варежка Босоножки.
Гигантские тараканы из Подземья боготворили Босоножку. Они называли ее принцессой и даже совершили в ее честь специальный магический ритуал.
А теперь они похитили ее из-под самого его носа.
— Босоножка… — тихо промолвил он, понимая, что никто его не услышит.
Грегор вытащил из кармана мобильник. Вообще-то они не могли себе позволить мобильники — это было слишком дорого. Но после загадочного исчезновения сразу трех членов семьи мама настояла на том, чтобы хотя бы один мобильник у них был. На всякий случай.
Грегор набрал домашний номер, трубку взял папа.
— Пап, это я, Грегор. Слушай, тут у нас кое-что случилось… Кое-что нехорошее. Я в Центральном парке, около того места, помнишь?.. Ну, где мы вышли летом… И тараканы… Ты помнишь тех гигантских тараканов? Так вот, похоже, они похитили Босоножку. По моей вине, это я за ней недоглядел, и я… Мне придется вернуться под землю! — Все это Грегор выпалил очень быстро: у него было слишком мало времени.
— Но… Грегор… — В папином голосе звучали страх и растерянность. — Как же ты…
— Я должен, пап. Иначе мы ее больше не увидим! Ты же знаешь, эти тараканы по ней просто с ума сходят! Да, и еще: не позволяй маме вызывать полицию — они все равно не смогут помочь. А если я в ближайшее время не вернусь — скажите соседям, что мы подхватили грипп или что-нибудь в этом роде и лежим в лежку, ладно?
— Так, Грегор, послушай: оставайся на месте! Я с тобой! Я приеду так быстро, как только смогу! — отчаянно прокричал в трубку папа.
И Грегор услышал, как он тяжело дышит, стараясь подняться на ноги.
— Нет, пап! Ты не сможешь! Даже не пытайся — тебе по лестнице-то трудно спуститься, так что… — с болью произнес Грегор.
— Но я… я не могу… не могу отпустить тебя одного… — Папин голос дрогнул.
— Не волнуйся, пап. Со мной все будет в порядке. Ну, то есть… я уже один раз оттуда выбрался, ты же знаешь… Все, мне нужно спешить, иначе я их ни за что не догоню!
И Грегор попытался сдвинуть с места огромный камень.
— Грегор… У тебя свет есть? — спросил через паузу папа.
— Нет, — ответил Грегор.
Да, это была серьезная проблема.
— А, нет, подожди, есть!
Миссис Кормаци дала ему маленький карманный фонарик, когда он спускался в подвал, — на случай если отключится электричество. Он тогда прикрепил его к своему брелку с ключами, чтобы не потерять, а вернуть забыл.
— У меня есть фонарик, пап! А теперь я должен идти.
— Я понимаю, сынок. Грегор… — Папин голос снова дрогнул. — Прошу тебя, будь осторожен, ладно?
— Буду, пап. До скорого!
— Да. До скорого, — прохрипел отец.
И Грегор полез в дыру. Убрав телефон в карман, он вынул из другого кармана брелок с ключами и включил крошечный фонарик. Луч был на удивление ярким.
Задвинув камень на место, мальчик начал спуск по длинной крутой лестнице.
Когда ступеньки кончились, он остановился, пытаясь вспомнить путь, который летом привел их сюда.
Вначале они летели на спине огромной летучей мыши. Это был Арес, с которым Грегор породнился. В Подземье это принято: когда человек и летучая мышь чувствуют друг к другу симпатию, они дают клятву защищать один другого в любой беде и опасности. И они с Аресом дали друг другу такую клятву.
Когда Арес принес их всех троих сюда и оставил у нижней ступеньки лестницы, сам он расправил крылья и улетел… ага, он улетел направо!
Грегор был уверен, что Арес повернул именно направо, — и немедленно помчался в том направлении.
Туннель был пустым, сырым и холодным. Его сделали люди — обычные люди, а не бледные, с фиолетовыми глазами, подземные, что живут глубоко под землей. Да, люди — но Грегор был абсолютно уверен, что ньюйоркцы и думать забыли о существовании туннеля.
В свет фонарика попала мышь — и в панике убежала. Здесь не бывало света. И люди сюда никогда не ходили. Что же теперь делать ему, Грегору?
— Не могу поверить, — вслух произнес Грегор, — просто не могу поверить, что мне придется вернуться туда — туда!
Неужели он снова увидит этот странный мир, полный гигантских тараканов, пауков и, что хуже всего, крыс! Одна только мысль об этих свирепых, отвратительных существах приводила его в ужас.
Да, маме все это не понравится. Летом, когда они наконец вернулись домой, она испытала серьезное потрясение: двое пропавших детей появились дома как ни в чем не бывало и привели с собой давно пропавшего отца, который почти не мог двигаться… Да к тому же все они принялись рассказывать ей какую-то жуткую, неправдоподобную историю.
Грегору даже показалось, что поначалу мама им не поверила.
Да и кто бы поверил?
Но словам Босоножки невозможно было не поверить:
— Басые зуки, мам! Я юбью басых зуков! Мы катались вейхом! — рассказывала Босоножка, нежась на маминых коленях. — И исё я каталась на летучей мишке. И Гего катался на мишке!
— И ты… видела крыс? — осторожно спросила мама.
— Кысы пахие, — нахмурилась Босоножка.
И Грегор вспомнил, что именно эту фразу он слышал от тараканов по отношению к крысам. Они действительно были плохими. Очень плохими.
Ну, большинство из них.
Им пришлось трижды рассказать все с самого начала и до конца, прежде чем мама перестала задавать вопросы. Слушая их рассказ, она задумчиво разглядывала странные одежды, которые им дали в Подземье, — одежды, сотканные и сшитые жившими там огромными пауками.
Ну, и еще перед ней сидел папа. Седой, изможденный, в лихорадке.
В конце концов, почти на рассвете, она решилась поверить.
И в ту же минуту помчалась в прачечную, замуровывая, заколачивая, заклеивая — и что там еще делают в таких случаях — вентиляционную решетку, чтобы этот вход в Подземье исчез навсегда. Вместе с Грегором она даже придвинула к стене сушилку, чтобы загородить вентиляционное отверстие. Не слишком близко, чтобы не привлекать к этому месту излишнего внимания. Но достаточно близко, чтобы никто не мог пролезть к решетке и открыть ее.
И еще она категорически запретила им ходить в эту прачечную.
Никто не должен был там появляться, ни при каких условиях, никогда!
Поэтому раз в неделю Грегор помогал ей тащить грязное белье в прачечную, расположенную в паре кварталов от дома.
Но мама совершенно позабыла о том, что существует по крайней мере еще один портал, в Центральном парке. Да Грегор и сам о нем забыл. До сегодняшнего дня.
Грегор дошел до места, где туннель раздваивался, и, немного поколебавшись, свернул налево, от всей души надеясь, что выбрал правильное направление.
По мере того как он продвигался вперед, туннель менялся: вместо бетонных теперь появились стены, изготовленные из натурального камня.
Грегор дошел до последнего лестничного пролета. Эта лестница была уже просто выдолблена в камне и выглядела по-настоящему древней. Вероятно, ее выдолбили подземные много веков назад, когда еще только начинали строить свой мир глубоко под землей.
Туннель продолжал извиваться и поворачивать, и Грегор начал терять терпение. Сколько можно? А может, он просто заблудился в бесконечном лабиринте и будет плутать здесь вечно, пока тараканы уносят Босоножку совсем в другом направлении? Может, он выбрал не тот поворот или…
Да нет, все верно!
Луч фонарика высветил маленькое красное пятнышко на полу, и Грегор поднял вторую варежку. Вечно сестренка их теряет. К счастью.
Пустившись бежать, Грегор услышал под ногами какой-то странный хруст. Посветив фонариком, он увидел, что пол, словно ковром, покрыт невероятным количеством самых разнообразных насекомых, которые в испуге неслись по туннелю в обратном движению Грегора направлении.
Он остановился, чтобы понять, что происходит, и что-то скользнуло по его ботинку.
Мышь. Десятки мышей метались вокруг, явно стараясь как можно быстрее унести ноги.
А вон там, у самой стены, — уж не крот ли это? И он тоже куда-то бежит…
Под ногами Грегора копошились сотни созданий, и все они пребывали в паническом ужасе. Они даже не пытались вредить друг другу. Не пытались друг с другом драться. Они просто убегали — как убегают все без исключения лесные животные, пытаясь спастись от безжалостного огня во время лесного пожара.
Значит, они чего-то испугались. Но чего?
Грегор направил луч фонарика вперед — и тут же получил ответ на свой вопрос. Метрах в пятнадцати от него, огромными прыжками сокращая расстояние, ему навстречу неслись две крысы.
Те крысы. Крысы из Подземья.

ГЛАВА 3

Грегор резко развернулся на пятках и побежал в обратную сторону.
Что за дела?! Этим-то что здесь нужно?
Тараканы похитили Босоножку — в этом теперь не было сомнения. Но что делают здесь, так близко к поверхности, крысы из Подземья?!
Впрочем, времени выяснять это не было — перед ним стояла другая задача: выжить.
Крысы стремительно приближались.
Он лихорадочно пытался сообразить, что делать, придумать хоть какой-то план — но в голове было пусто.
Бегают они быстрее. Они увертливы и отважны. И уж конечно, ему их не одолеть — у него нет даже палки, а у них клыки и острые как бритва когти…
Ух! Грегор с размаху ударился обо что-то твердое, и у него перехватило дыхание. Он посветил фонариком, и когда его тонкий луч прорезал темноту, Грегор вдруг узнал круглый камень, который Арес отодвигал, чтобы открыть им путь домой.
Под ним, под этим камнем, расстилался Подземный океан. Безбрежный Подземный океан. Водный путь.
Не раздумывая, Грегор ногой отодвинул камень и нырнул вниз. Брелок с ключами и фонариком выскользнул из его рук. Но поднять его он уже не мог.
Руками Грегор уцепился за край проема, а ноги его безвольно болтались в пустоте.
«А вдруг крысы меня здесь не увидят?» — без особой надежды подумал он и тут же понял, что это полная глупость.
Крысам ведь не обязательно видеть — они находят то, что им нужно, при помощи очень тонкого обоняния. Поэтому ни одно место нельзя считать надежным укрытием, когда речь идет о крысах.
А вот и они.
Он услышал, как когти перестали скрежетать по камню, услышал, как они тяжело дышат…
Они были в замешательстве.
— Что это он делает? — с недоумением спросила одна.
— Понятия не имею, — ответила другая.
Некоторое время Грегор не слышал ничего, кроме собственного бешено колотящегося сердца, потом вторая крыса прошипела:
— О… ты ведь не думаешь, что он… прячется? А?
И крысы засмеялись. Это был жуткий, скрежещущий смех.
— Выходи! Выходи, где бы ты ни был! — воззвал первый голос, и крысы снова засмеялись.
Грегор их не видел, но мог с уверенностью сказать, что они буквально катались по земле от смеха.
У него было два выхода. Он мог вылезти наверх и лицом к лицу в кромешной тьме встретиться с крысами.
А еще он мог прыгнуть вниз, в темноту — и лететь со страшной скоростью в пустоте, имея призрачную надежду — очень призрачную! — что кто-то из подземных придет ему на помощь раньше, чем он разобьется о воду или попадет в пасть какому-нибудь диковинному чудищу.
Он пытался взвесить свои шансы. Вообще, если честно, в любом из этих двух случаев они были весьма невелики. Не говоря уж о том, что ему нужно было еще и вернуть домой сестренку, а на это…
— Прыгай, Наземный! — промурлыкал чей-то голос.
Поначалу Грегор подумал, что это крыса, — но крысы катались по земле там, наверху, да и голоса у них совсем иные. А этот голос был похож на…
— Прыгай, Наземный! — повторил голос.
И крысы тоже его услышали — Грегор понял это по тому, что те перестали хохотать и истошно завопили.
— Убить его! — орала первая крыса, и Грегор почувствовал на своей руке ее горячее дыхание.
Тогда он разжал пальцы и полетел вниз.
Он слышал, как крысы в ярости скрежещут когтями по камню, по тому месту, где всего секунду назад находились его руки, и как они изрыгают ему вдогонку свои страшные крысиные проклятия.
А тем временем Грегор снова испытывал то головокружительное ощущение от свободного падения, которое уже было ему знакомо: он падал так уже дважды, один раз — когда провалился в портал, нырнув в вентиляцию вслед за Босоножкой, а второй — когда прыгнул в пропасть, пытаясь спасти папу, сестру и друзей.
«Да, — подумал Грегор, — к такому я вряд ли смогу привыкнуть!»
Но где же Арес? Ведь это его голос Грегор слышал, не так ли?
Какое-то мгновение Грегор думал, что голос летучей мыши ему почудился, но потом вспомнил, что крысы тоже его расслышали.
— Арес! — позвал Грегор. — Арес!
Но голос его потонул в густой темноте.
— О-о-о-о-о! — охнул Грегор, скорее от неожиданности, чем от удара, когда внезапно летучая мышь оказалась под ним и он оказался на ней верхом.
— Если бы ты знал, как я рад тебя видеть! — И Грегор с чувством обнял покрытую мягкой шерсткой шею.
— Я тоже рад видеть тебя, Наземный, — отозвался Арес. — Прости, что тебе пришлось падать так долго. Я знаю, ты это не любишь. Но я должен был сначала найти твою светящуюся палочку.
— Что-что? — не понял Грегор.
— Там, на спине! — ответил Арес.
Грегор пошарил рукой и обнаружил рядом с собой брелок с фонариком, который в густой шерсти Ареса трудно было различить.
— Спасибо! — с чувством поблагодарил он.
Со светом Грегор чувствовал себя значительно увереннее.
— Слушай, ты даже не представляешь себе, что произошло! Эти тараканы — они пришли в парк и забрали Босоножку! Выкрали ее прямо из-под моего носа! — вдруг по-настоящему разозлился Грегор. — То есть я хочу сказать — с чего это они удумали так поступить?! И на что они рассчитывали?!
Арес чуть отклонился вправо и полетел вдоль горной гряды с одной стороны Водного пути.
— Нет, Наземный, они…
— Они что, думали, я это просто так оставлю? Взять и похитить маленькую девочку, среди бела дня… ну или вечера… Они думали, я за ней не приду? И что они могут просто так забрать ее себе? И плясать вокруг нее эти свои танцы и играть с ней в «Ладушки»… — не мог остановиться Грегор.
— Ползучие прекрасно понимали, что ты придешь за ней, — перебил его Арес.
— Разумеется, вот я и пришел! И знаешь что? Когда я доберусь до этих жуков — клянусь, им лучше придумать какую-то уважительную причину!.. Нам до них далеко? — спросил Грегор.
— Несколько часов. Но я несу тебя в Регалию, — ответил Арес.
— В Регалию? Но я не хочу в Регалию! — воскликнул Грегор. — Неси меня к тараканам! Немедленно!
Чвак!
Грегор неожиданно оказался лежащим на спине. Арес просто сбросил его на каменный уступ. И прежде чем Грегор смог вымолвить хоть слово, Арес уже сидел у него на груди, вцепившись когтями в его дутую куртку. Его морда была совсем близко от лица Грегора, и выражение ее было угрожающим. Он даже обнажил клыки.
— Я не подчиняюсь твоим приказам, Наземный. Лучше прояснить это с самого начала. Я не подчиняюсь твоим приказам!
— Ничего себе! — промолвил Грегор, ошарашенный таким приемом. — А в чем дело?
— А дело в том, что сейчас, в этот самый момент, ты слишком напоминаешь мне Генри! — ответил Арес.
Пожалуй, впервые Грегор мог детально рассмотреть его морду: в Подземье почти всегда царил полумрак, а Арес был вообще едва различим за счет своей черной масти, черных глаз, черного носа и черного рта. Но сейчас, в свете фонарика, было прекрасно видно, что Арес вне себя от злости.
Арес спас Грегору жизнь. А Грегор спас его от изгнания, которое означало верную смерть. Они породнились и поклялись сражаться друг за друга до самой смерти. Но они между собой почти не говорили, просто не было повода.
И сейчас, когда Арес вот так нависал над ним с угрозой, Грегор вдруг понял, что совершенно ничего не знает об этой летучей мыши.
— Генри? — неловко произнес он, чтобы что-нибудь сказать.
— Да, Генри, неужели ты не помнишь? Ведь это ему я дал упасть и разбиться, спасая тебя! — Голос Ареса звучал почти саркастически. — И вот сейчас я подумал: может, стоило дать упасть обоим? Генри, как и ты, почему-то считал, что я обязан прислуживать! С какой стати?!
— Нет, что ты, вовсе нет! — горячо возразил Грегор. — Я… Я просто хотел как можно скорее вернуть свою сестру.
— Я и пытаюсь помочь тебе в этом. Но ты — как и Генри! — даже не слушаешь, что я говорю, — с горечью сказал Арес.
Грегору пришлось признать, что это правда. Он все время перебивал Ареса — каждый раз, когда тот пытался ему что-то сказать. Но ведь Грегор не хотел быть похожим на Генри. Да и не было у него ничего общего с этим предателем!
Но возможно, он кое в чем переборщил.
— Ладно, прости. Я не в себе. Я обязан был выслушать тебя. И слезь с меня, я не могу дышать.
— Ну, слезу я — а дальше?
— Слезь сейчас же! — Грегор снова начал сердиться.
— Попробуй сказать это по-человечески, — произнес Арес. — Ты вроде извинился, а сам продолжаешь мне приказывать.
Грегор стиснул зубы и подавил в себе желание просто сбросить с себя летучую мышь.
— Слезь — с — меня — пожалуйста, — процедил он сквозь зубы.
Арес раздумывал еще мгновение, но наконец решил, что удовлетворен, и отлетел в сторону.
Грегор сел и потер грудную клетку. Он был цел и невредим, но на куртке остались дыры от когтей Ареса.
— Эй! Ты не мог бы поаккуратнее со своими когтями? Смотри, что стало с моей курткой! — воскликнул он в сердцах.
— Это не важно. Ее все равно сожгут, — равнодушно ответил Арес.
В этот момент Грегор решил, что породнился с большим негодяем. Но не было никаких сомнений, что Арес придерживался такого же мнения относительно его персоны.
— Ладно, — холодно сказал Грегор. — Значит, мы летим в Регалию. Зачем?
— Именно туда ползучие доставили твою сестру, — ответил Арес, копируя тон Грегора.
— И с чего это ползучие решили доставить мою сестру в Регалию? — поинтересовался Грегор.
— А с того, — сказал Арес, — что крысы поклялись ее убить.

ГЛАВА 4

— Убить Босоножку?! Но с какой стати?! — спросил пораженный Грегор.
— Об этом говорится в «Пророчестве Погибели», — сказал Арес.
Ах вот как, в «Пророчестве Погибели». Теперь Грегор вспомнил. Когда покидал Подземье, он сказал Люксе, что никогда сюда больше не вернется, и та ответила, что в «Пророчестве Погибели» сказано иначе. Он пытался расспросить об этом Викуса, но старик увильнул от ответа и быстренько посадил их на Ареса, дав команду трогаться в путь. Грегор так и не узнал, о чем говорится в этом пророчестве, хотя предполагал, что о чем-то серьезном, ведь «Смутное пророчество» сбылось, а в нем говорилось о гибели четырех членов их отряда и о войне, которая унесла еще множество жизней.
Чувствуя нарастающий страх, Грегор спросил:
— А о чем в нем говорится, Арес?
— Лучше спроси об этом Викуса, — ответил Арес коротко. — Я уже измучился, пытаясь его истолковать.
Грегор снова взобрался на спину Ареса, и они в полном молчании полетели в Регалию.
Грегор был зол на Ареса. Но еще сильнее он злился на себя — за то, что снова по его вине у его семьи неприятности.
Да, он узнал о еще одном пророчестве в самом конце их подземных приключений. И хотя он о том совсем не думал, возможно, что именно из-за него Грегор так рьяно помогал маме заблокировать вентиляционную трубу и столь охотно согласился с тем, что им нечего больше делать в собственной прачечной, — ему хотелось выбросить из головы всякую мысль о возможности возвращения в Подземье.
«Держаться подальше от прачечной. Держаться подальше от Подземья!» — постановил он тогда.
Но как он умудрился потерять бдительность и отправиться с Босоножкой в Центральный парк? Ведь он знал о существующем там портале! И знал о втором пророчестве! Как же глупо было считать, что отныне они в безопасности!
Когда они подлетели в каменному городу, там было так тихо, что Грегор подумал — сейчас, вероятно, у них ночь. Ну, то есть условная ночь, конечно, ведь в Подземье нет ни солнца, ни луны, здесь не бывает дня и ночи, как в привычном Грегору мире. Грегор просто решил, что сейчас в Подземье как раз то время суток, когда большая часть населения спит.
Арес подлетел к дворцу и плавно опустился на пол в Высоком зале — огромном, лишенном потолка помещении, столь удобном для летучих мышей.
Их встречал Викус.
Старик выглядел точно так, каким его помнил Грегор: коротко подстриженные серебряные волосы и бородка и тонкая паутинка морщинок вокруг фиолетовых глаз, которая становилась заметнее, когда он улыбался.
Он и сейчас улыбался, глядя, как Грегор слезает с Ареса.
— Привет, Викус, — сказал Грегор.
— О, Грегор Наземный! Арес нашел тебя! Я предполагал, что тебя следует искать у портала, что расположен под вашей прачечной, но Арес настоял на том, чтобы лететь к Водному пути. И я согласился — ведь вы породнились, а значит, ваши мысли схожи.
Ни Арес, ни Грегор ничего не сказали в ответ. Они даже не разговаривали друг с другом — о какой ментальной связи могла идти речь?!
Викус перевел взгляд с одного на другого и продолжил:
— Итак… добро пожаловать! Ты отлично выглядишь. А как поживает твоя семья?
— Спасибо, все хорошо. А где Босоножка? — невежливо ответил Грегор.
Ему нравился Викус, но история с похищением Босоножки, намеки на очередное пророчество ему не нравились и отбивали у него всякое желание вести светскую беседу.
— О, ползучие с минуты на минуту ее доставят. Марет послал им навстречу отряд, и Люкса, разумеется, не преминула к нему присоединиться. Но я уверен, Арес уже рассказал тебе все о наших обстоятельствах, — сказал Викус.
— Вообще-то нет, — буркнул Грегор.
Викус снова изучающе посмотрел на обоих, но ни один из них не счел нужным что-либо объяснять.
— Что ж, тогда, видимо, стоит начать с того, чтобы нам с тобой вместе изучить «Пророчество Погибели». Ты, возможно, помнишь — я вскользь упомянул о нем, когда ты в прошлый раз покидал Подземье.
— Очень вскользь, — снова невежливо бросил Грегор.
Насколько он мог припомнить, Викус вообще ни слова ему о том не сказал: о пророчестве он услышал от Люксы.
— Тогда давай отправимся в зал пророчеств Сандвича. Арес, если нетрудно, ты не мог бы составить нам компанию?
И Викус направился в глубь дворца. Грегор шел за ним следом, слыша за собой шум крыльев Ареса.
Викус молчал, пока они не подошли к деревянной массивной двери. Викус вставил в замочную скважину ключ, сделал один оборот, и дверь со скрипом отворилась.
— Нам направо, — сказал Викус и вошел.
Грегор вынул из подставки возле двери горящий факел и тоже вошел. Он и в прошлый раз поразился, увидев это необычное помещение, пол и стены которого были сверху донизу испещрены значками-буквами. Эти письмена вырезал в начале 1600-х годов, когда создавалась Регалия, Бартоломью Сандвич, впавший в пророческий транс. Буквы складывались в слова, а слова — в пророчества, в которых описывались видения Сандвича — о жизни и смерти, о судьбе Подземья и его обитателей. В первый раз, когда Грегор попал в этот зал, стена напротив двери освещалась маленькой горящей лампадкой. Именно там Сандвич вырезал свое «Смутное пророчество». Теперь же то место было погружено во мрак, а лампадка горела у стены справа от входа.
Это, наверно, и есть оно, «Пророчество Погибели».
Грегор приблизил к стене факел, чтобы лучше видеть, и начал читать:

КОГДА ВЕРХНИЙ ВЗЛЕТИТ, КОГДА НИЖНИЙ В БЕЗДОННУЮ ПРОПАСТЬ ПАДЕТ,
КОГДА ЖИЗНЬ СТАНЕТ СМЕРТЬЮ, А СМЕРТЬ К ЖИЗНИ ЖИЗНЬ ВЕРНЕТ…
ВНОВЬ РОДИТСЯ ИЗВЕЧНОЕ ЗЛО, ВНОВЬ ВЕРНЕТСЯ ОНО ИЗ ЗАТЕНЬЯ,
ЧТОБЫ КРОВЬЮ УМЫТЬ И В КРОВИ УТОПИТЬ ВСЕ ПОДЗЕМЬЕ.

ЯВИТСЯ НЕЧТО ИЗ ЖУТКИХ КОШМАРНЫХ СНОВ,
ЯВИТСЯ КРЫС ИЗ ЗАБЫТЫХ ДАВНО ХОЛОДОВ.
ЯВИТСЯ УЖАС — В СВОИХ БЕЛОСНЕЖНЫХ ОДЕЖДАХ.
СМОЖЕТ ЛИ ВОИН ЛУЧ СВЕТА ЗАБРАТЬ И НАДЕЖДУ?

ЧТО БЕССТРАШНОГО ВОИНА РАЗОМ ЛИШИТЬ МОЖЕТ СИЛ?
ЧТО ИЩЕТ БЕЗУМНЫЙ ГРЫЗУН, КОГДА КРОВИ ВКУСИЛ?
ЩЕНОК, ЧТО ВЧЕРА ЕЩЕ МОГ ЛИШЬ ПИЩАТЬ И ДРОЖАТЬ,
ПОДЗЕМЬЕ ЕДИНСТВЕННЫЙ МОЖЕТ ОТ ГИБЕЛИ УДЕРЖАТЬ.

УМРИ ЖЕ, РЕБЕНОК, УМРИ, ЧАСТЬ ЕГО СЕРДЦА.
УМРИ, ВЫДЫХАЯ ПОСЛЕДНЮЮ ПРЕЛЕСТЬ ДЕТСТВА.
УМРИ ЖЕ, ЗАКОН, НА КОТОРОМ ЗИЖДЕТСЯ ВРЕМЯ,
В ЛАПЫ СВОИ ПОЛУЧИЛО КЛЮЧ К ВЛАСТИ КРЫСИНОЕ ПЛЕМЯ.

Грегор ничего не понял — как и в тот раз, когда впервые прочел «Смутное пророчество».
Все, что осталось у него в голове после прочтения этих строф, — фраза, от которой его затрясло: «Умри же, ребенок, умри, часть его сердца…»
Умри, ребенок… умри, ребенок…
Босоножка.
— Так, — обратился он к Викусу. — Я хочу разобраться во всем этом немедленно. Прямо здесь и сейчас.
Викус кивнул:
— Я тоже думаю, нам стоит приложить усилия, чтобы истолковать пророчество, не откладывая в долгий ящик. Оно, как и предыдущее, зашифровано, но кое-что ты поймешь и сам. Давай начнем с самого начала. — Он подвинулся поближе к стене и ткнул пальцем в первые две строчки: — У тебя свежий взгляд, Грегор, а я читал это не меньше тысячи раз. Скажи, как ты понимаешь эти две строчки?
Грегор уставился на выдолбленные в камне слова:

КОГДА ВЕРХНИЙ ВЗЛЕТИТ, А НИЖНИЙ В БЕЗДОННУЮ ПРОПАСТЬ ПАДЕТ,
КОГДА ЖИЗНЬ СТАНЕТ СМЕРТЬЮ, А СМЕРТЬ К ЖИЗНИ ЖИЗНЬ ВЕРНЕТ…

И он вдруг понял, что знает! Знает, что это значит.
— Да это же обо мне и о Генри! Я — «верхний», и я прыгнул и взлетел, а Генри — «нижний», и он упал. Я жив, а он… он мертв.
— Да, и король Грызер, который стольких лишил жизни в Подземье, — он тоже разбился, — добавил Викус.
— Слушайте, но почему вы мне раньше-то все это не объяснили? Ведь тогда я мог бы понять, что будет дальше! И все могло быть гораздо проще! — с некоторым вызовом спросил Грегор.
— Нет, Грегор, все не так просто. Мы сами не понимали этого раньше — все становится понятным только задним числом, — возразил Викус. — Этим «нижним» мог быть не обязательно Генри — это определение могло относиться к любому существу, жившему в Подземье. Или даже ко всему Подземью в целом. «Верхний» могло означать твоего отца, например. А твой прыжок и полет могли быть образами: скажем, они могли означать какой-то твой духовный взлет или ментальное прозрение. Падение Генри могло оказаться, к примеру, нравственным крахом, или просто потерей власти, или утратой боевого духа. И говоря откровенно, меньше всего было тех, кто истолковывал падение Подземного, приведшее его к гибели, в прямом смысле. Генри-то уж точно не предполагал, что его жизнь окончится вот так, — сказал Викус.
— Почему? — не понял Грегор.
Викус искоса глянул на Ареса.
— Он был уверен, что я его поймаю, — мрачно напомнил ему Арес.
— Это очевидно, — кивнул Викус. — Итак, ты сам видишь, что хотя теперь «Смутное пророчество» кажется нам таким ясным и понятным, оно не было таковым в начале всей истории. Что ж, продолжим?
Грегор прочел про себя следующие строчки:

ВНОВЬ РОДИТСЯ ИЗВЕЧНОЕ ЗЛО, ВНОВЬ ВЕРНЕТСЯ ОНО ИЗ ЗАТЕНЬЯ,
ЧТОБЫ КРОВЬЮ УМЫТЬ И В КРОВИ УТОПИТЬ ВСЕ ПОДЗЕМЬЕ.

— Ну, — сказал Грегор задумчиво, — здесь очевидно, что говорится о чем-то плохом. Случится что-то плохое. Смертельно опасное. Ужасное.
— Нет, не случится. Оно уже здесь. Крысы скрывали это ото всех, даже от своих сородичей. И ты можешь узнать об этом чуть больше, прочитав следующие четыре строчки:

ЯВИТСЯ НЕЧТО ИЗ ЖУТКИХ КОШМАРНЫХ СНОВ,
ЯВИТСЯ КРЫС ИЗ ЗАБЫТЫХ ДАВНО ХОЛОДОВ.
ЯВИТСЯ УЖАС — В СВОИХ БЕЛОСНЕЖНЫХ ОДЕЖДАХ.
СМОЖЕТ ЛИ ВОИН ЛУЧ СВЕТА ЗАБРАТЬ И НАДЕЖДУ?

Грегор долго вглядывался в строчки, словно не веря своим глазам, потом спросил с некоторой долей сомнения:
— Похоже, речь идет о крысе. О белой крысе?
— Мы здесь, в Подземье, давным-давно забыли о том, что такое снег. А ведь, насколько я могу себе это представить, снег — это очень красиво, — с неожиданной мечтательностью сказал Викус.
— Да, красиво, — подтвердил Грегор. — У нас наверху сейчас все засыпано снегом. И поэтому все выглядит значительно более привлекательным.
Именно так и бывает, когда снег только что выпал. Белый снег прикрывает грязь и мусор, город на какое-то время становится чистым и свежим. Потом, правда, снег превращается в слякоть…
— Так что там с этой белой крысой?
— Ну, существует такая легенда. Будто бы еще Сандвич рассказывал ее — легенду о белой крысе. Согласно легенде, белая крыса является раз в несколько сотен лет, собирает вокруг себя других крыс и устраивает настоящую бойню. Она отличается недюжинными размерами, храбростью и силой, — сказал Викус.
— Размерами? — удивился Грегор. — Она что — еще больше, чем ваши обычные крысы?
— Существенно больше, — кивнул Викус. — Если, конечно, верить легенде. И на данный момент единственное, что мешает ей подмять под себя все Подземье, — это ты, Грегор. Ты — Воин. Угроза для нее. Вот почему белую крысу так старательно прятали и скрывали — крысы не хотят, чтобы ты о ней знал. Но… у тебя тоже есть слабое место. Ахиллесова пята.
Викус указал на следующее четверостишие, и Грегор прочел:

ЧТО БЕССТРАШНОГО ВОИНА РАЗОМ ЛИШИТЬ МОЖЕТ СИЛ?
ЧТО ИЩЕТ БЕЗУМНЫЙ ГРЫЗУН, КОГДА КРОВИ ВКУСИЛ?
ЩЕНОК, ЧТО ВЧЕРА ЕЩЕ МОГ ЛИШЬ ПИЩАТЬ И ДРОЖАТЬ,
ПОДЗЕМЬЕ ЕДИНСТВЕННЫЙ МОЖЕТ ОТ ГИБЕЛИ УДЕРЖАТЬ.

— Ты понимаешь, что подразумевается под «щенком»? — осторожно спросил Викус.
— Ну, Живоглот как-то назвал Люксу и Генри щенками — когда они не хотели ему подчиняться, — ответил Грегор. И ему вдруг стало любопытно, что тот огромный крыс со шрамом на морде, помогавший ему спасти отца, сказал бы сейчас обо всем этом…
— Он, конечно, говорил с сарказмом, чтобы напомнить им, кто здесь главный. Для крыс «щенок» означает «ребенок». А единственный ребенок, который имеет к тебе отношение, — это Босоножка, — произнес Викус.
Грегор почувствовал, что не может отвести глаза от последней строфы пророчества:

УМРИ ЖЕ, РЕБЕНОК, УМРИ, ЧАСТЬ ЕГО СЕРДЦА.
УМРИ, ВЫДЫХАЯ ПОСЛЕДНЮЮ ПРЕЛЕСТЬ ДЕТСТВА.
УМРИ ЖЕ, ЗАКОН, НА КОТОРОМ ЗИЖДЕТСЯ ВРЕМЯ,
В ЛАПЫ СВОИ ПОЛУЧИЛО КЛЮЧ К ВЛАСТИ КРЫСИНОЕ ПЛЕМЯ.

— Значит, они думают, что если… — нелегко было выговорить это слово: — если они убьют Босоножку, со мной что-то случится? — тихо спросил Грегор.
— Тебя это может сломить, — ответил Викус. — И если так случится — уже ничто не помешает крысам перебить нас всех одного за другим.
— Не то чтобы я не верил или сомневался в ваших словах, — сказал Грегор, чувствуя, как в нем растет страх, — но… Вы уверены, что речь идет о Босоножке?
— Ну, насколько в данном случае вообще можно быть в чем-то уверенным — да, я уверен. Твоя привязанность к ней всем известна. Ты готов был пожертвовать жизнью ради нее, ты предпочел прыгнуть в пропасть, чтобы спасти ее от короля Грызера, — это произвело на всех неизгладимое впечатление. Так как ты думаешь, Грегор, — о каком еще ребенке может идти речь? — сочувственно произнес Викус.
Грегор качнул головой. Итак, речь шла о Босоножке. И не было никакой ошибки в этих словах: если крысы убьют Босоножку, он действительно сломается…
— Но зачем вы притащили ее сюда, в Подземье? Почему было не оставить ее дома, где она была в безопасности?
— Потому что на самом деле она не была в безопасности. И ты тоже. Тараканы охраняли вас день и ночь, они наблюдали за вами, — сказал Викус.
Этот таракан, которого он поймал сегодня утром в майонезную банку… Грегор отчетливо увидел его перед глазами.
— Вы имеете в виду — маленькие тараканы? Наши, наземные?
— Да, они ведь в родстве с теми, что живут в Подземье. Но крысы тоже вели наблюдение. Они не спускали глаз с вашей семьи с того времени, как вы вернулись домой, и выжидали подходящий момент, чтобы лишить твою сестру жизни, — продолжал Викус. — Пока вы были дома — это было невозможно. Но сегодня — сегодня вы оказались очень близко в выходу из Подземья…
— Да. Мы пошли кататься с горки в Центральный парк, — пробормотал Грегор.
Арес подал голос:
— Наземного в туннеле преследовали две крысы. Ему пришлось прыгнуть прямо в Водный путь, чтобы они его не поймали.
— Вот поэтому ползучие и вынуждены были срочно забрать Босоножку. Она могла прямо сегодня стать жертвой крыс, Грегор, — сказал Викус.
— А почему бы им просто не убить меня? — спросил Грегор мрачно.
— Они были бы счастливы так поступить. Но они видели твой прыжок. И они не уверены в том, что тебя вообще можно убить, — ответил Викус. — В данный момент они решили во всем следовать пророчеству. То есть — убить Босоножку, чтобы сломить и разрушить тебя.
— И все же я думаю, что в Наземье мы были бы в безопасности. Нам просто не следовало идти в Центральный парк. Можно было не выпускать Босоножку из дома… — Но сам Грегор совсем не был уверен в том, что говорил.
— Если только пожелаешь — мы немедленно доставим вас обратно. Но они достанут ее, Грегор, рано или поздно — они это сделают. Им очень нужно убить Босоножку раньше, чем будет убита белая крыса. Только один из двоих может остаться в живых. И можешь нам не верить — мы перенесли Босоножку в Подземье только для того, чтобы защитить ее, — сказал Викус негромко.
— И чтобы защитить самих себя, — добавил Грегор с деланным равнодушием.
— Да. И чтобы защитить себя тоже, — согласился Викус. — Но наши судьбы так тесно переплелись, что в данном случае это одно и то же. Итак, что будем делать? Отправить тебя домой — или ты попробуешь вступить в игру?
Грегор подумал о тех отвратительных скрежещущих звуках, которые время от времени слышал по ночам, лежа без сна в своей квартире. Они очень нервировали маму, но отец успокаивал ее, говоря, что это мыши. А если не мыши? Если в самом деле крысы? Что, если всего пара дюймов штукатурки отделяла их от Босоножки? Они подглядывали, они ждали и обо всем докладывали огромным крысам, живущим внизу…
За дверью послышалась беготня, и, выглянув наружу, Грегор увидел Босоножку, сидящую верхом на гигантском таракане со сломанным усиком.
— Ге-го! — восторженно взвизгнула она. — Я катаюсь! Темп катает Босоножка!
Она была такая счастливая… и крохотная… и беспомощная… Он не сможет приглядывать за ней двадцать четыре часа в сутки — ему надо ходить в школу… и никто другой не сможет защитить ее в случае чего… ведь даже он сегодня не смог углядеть за ней… и если это случится снова — крысы просто убьют ее, там, в Нью-Йорке, — за минуту. Даже меньше чем за минуту.
— Мы остаемся, — с тяжелым вздохом сказал Грегор. — Мы остаемся здесь, пока все это не закончится.

ГЛАВА 5

— Ге-го, давай, поехаи Ге-го! — крикнула Босоножка, пришпоривая пятками Темпа, и таракан тут же подбежал к Грегору.
Малышка сползла на пол и обхватила ручками ноги брата.
— Привет, Босоножка, — с улыбкой сказал Грегор, снимая с нее шапочку и гладя ее кудряшки. — Где ты была?
— Я катаясь! Быстя! Очень быстя катаясь! — отвечала она.
— Ты помнишь Викуса? — спросил Грегор, показывая на старика.
— Пивет! — радостно отозвалась Босоножка.
— Добро пожаловать, Босоножка, — церемонно поклонился ей Викус. — Мы скучали по тебе.
— Пивет, мишка! — Босоножка помахала Аресу, хотя Грегор упорно продолжал словно не замечать его.
— Привет, Темп! — обратился Грегор к таракану. — В следующий раз не мог бы ты предупреждать меня о своих намерениях? Вы меня порядком напугали.
— Ненавидеть нас, Наземный, ненавидеть нас? — с тревогой в голосе спросил Темп.
О, великолепно, теперь он задел чувства таракана. Они ведь такие чувствительные, тонкокожие. Ну, то есть тонкопанцирные…
— Нет, что ты! Просто я здорово испугался, когда потерял из виду Босоножку. Я же не знал, где она, понимаешь? — попытался сгладить ситуацию Грегор.
— С нами была, с нами была она, — произнес Темп, явно сбитый с толку.
— Ну да, теперь-то я знаю. Но там, в парке, я этого не знал, — объяснял Грегор. — И беспокоился.
— Ненавидеть нас, Наземный, ненавидеть нас? — повторил Темп.
— Да нет! Но я прошу, говорите мне, если собираетесь ее куда-нибудь забрать! — У Грегора заканчивалось терпение.
Усики бедного Темпа совсем поникли. Было видно, что из всего сказанного он понял одно: Грегор тараканами недоволен.
И он решил сменить тактику:
— Но знаешь что, Темп? Спасибо, что спасли Босоножку от крыс. Большое спасибо. Отличная работа, приятель!
Темп заметно воспрял духом.
— Крысы плохо, — убежденно сказал он.
— О да, — согласился Грегор. — Крысы — это очень плохо.
В этот момент в зал вошла Люкса. Ее серебристые волосы немного отросли за то время, что они не виделись, и она стала повыше ростом. Но под фиолетовыми глазами у нее лежали такие же фиолетовые тени, и Грегор не мог этого не заметить. Видимо, не только ему приходилось несладко все это время.
— Приветствую тебя, Грегор Наземный, — произнесла Люкса, подходя к нему довольно близко, но не протягивая руки.
— Привет, Люкса. Как твои дела? — ответил Грегор.
Она коснулась кончиками пальцев золотого ободка на голове — и Грегору на секунду показалось, будто она хочет сбросить свою корону.
— Отлично. У меня все просто отлично.
Ну какое там отлично! Было видно, что она плохо спала и не высыпалась. И счастливой она не выглядела. Но голова ее, как обычно, была гордо поднята, а губы кривились в высокомерной полуулыбке. Она вела себя по-королевски.
— Итак, ты все-таки вернулся.
— У меня ведь не было выбора, — пожал плечами Грегор.
— Не было, — холодно кивнула Люкса. — Ты и я — мы не из тех, у кого бывает выбор. Ты голоден?
— Я гоёдная! Я гоёдная! — заверещала Босоножка.
— Мы пропустили ужин, — ответил Грегор, стараясь, чтобы это звучало без эмоций, хотя желудок его урчал и скручивался от голода в тугой комок.
— Вам нужно принять ванну, поужинать и лечь спать, — сказала Люкса. — Соловет говорит, нам следует начать прямо с завтрашнего утра.
— Она так сказала? — Викус явно был слегка озадачен.
— Да. Разве она тебя не предупредила? — Люкса смерила Викуса насмешливым взглядом, который он проигнорировал.
Забавные у них отношения. Викус ее дед, а с тех пор как крысы убили ее родителей, он заменил ей отца. Он учил ее всему, готовя к миссии, что ожидала Люксу по достижении шестнадцати лет: стать королевой Регалии. Грегор подумал, что, должно быть, проблема именно в этом — когда люди значат друг для друга слишком много.
— Увидимся на поле, Грегор, Арес, — сказала Люкса и ушла.
Грегор и Босоножка отправились в ванную в сопровождении подземных, которых они раньше не видели. Молодая женщина отвела Босоножку в отделение для девочек, а парень проводил Грегора на мужскую сторону. Наверно, Грегор выглядел довольно нелепо, когда, совершенно мокрый, в одном полотенце, выскочил из ванной и стал убеждать своего провожатого не сжигать его одежду. Арес был прав — одежду наземных сразу же сжигали, и это не обсуждалось, но Грегор не мог позволить, чтобы это сделали с его вещами — другой одежды там, наверху, у него не было. И ботинок, таких прекрасных ботинок, он тоже лишиться не хотел.
— Но… твоя одежда может принести неприятности. Крысы учуют запах и догадаются, что ты здесь, — неуверенно возразил парень.
— О, это ерунда! То есть я хочу сказать, что они и так в курсе, что я здесь. Две из них преследовали меня до самого Водного пути, — сказал Грегор. — Слушай, ну можно хотя бы… я не знаю — может, ты отнесешь ее в музей? Ведь там же хранятся вещи из Наземья!
И парень отправился просить разрешения у Викуса.
Ужин был весьма обильным: говяжий бульон, хлеб, грибы, то, что Грегор называл про себя сладким картофелем, но что таковым, несомненно, не было, и даже пирог на десерт. Босоножка ела с таким аппетитом и даже жадностью, что Грегор вспомнил: за целый день она съела небольшую порцию овсянки и бутерброд с арахисовым маслом.
Хорошо хоть, остальные члены его семьи съедят сегодня на ужин замечательную картофельную запеканку. И смогут наесться до отвала. Если, конечно, они вообще в состоянии сегодня есть. А ведь все случилось по его вине: если бы он лучше приглядывал за Босоножкой, тараканы бы ее не утащили. С другой стороны — кто знает? — тогда крысы первыми бы до нее добрались. Он подумал, что в каком-то смысле должен испытывать благодарность к подземным за то, что они спасли его сестренку, — и в те минуты он эту благодарность испытывал. Но в глубине души ужасно злился на подземных за то, что они вновь втравили его в неприятности и вынудили вернуться в этот их чужой для него и полный опасностей мир. Как там Викус говорил: «Наши судьбы переплелись…», ля-ля тополя… Он вовсе не хотел быть частью их жизни и чтобы они были частью его жизни. А получалось, что все так и было.
Босоножка заснула в ту же секунду, как ее головка коснулась подушки, а Грегор никак не мог успокоиться и перестать нервничать. Он лежал без сна и думал, думал, думал: о нависшей над его семьей беде, об опасности, которая угрожала его маленькой сестренке, об этой жуткой белой крысе чудовищных размеров, которая затаилась где-то, поджидая его… Понимая, что уснуть не удастся, он решил больше не пытаться и лучше прогуляться по дворцу — может, это отвлечет его от навязчивых мрачных мыслей. На этот раз он не замышлял побег или что-то в этом роде, а потому прогулка не сулила никаких неприятностей.
Он прошел через двери, которые, судя по всему, вели в жилые покои. Все общие залы, такие, как Высокий Зал, а также обеденный были всегда открыты. Но теперь Грегор оказался на этаже, где вход в большинство помещений был закрыт плотными портьерами. Видимо, каменные двери были не очень практичны, а деревянную дверь он видел в Подземье всего раз — она вела в зал пророчеств Сандвича.
Грегор гулял по дворцу уже минут десять, когда вдруг услышал из-за одной из портьер негромкие голоса. Плотные портьеры приглушали звук, но все равно было понятно, что говорившие спорят. И одним из споривших был Викус.
— Ты должна была предупредить меня о тренировках! Я должен иметь право голоса в этом вопросе!
С кем это он?
— Ну да, мы должны были ходить вокруг да около до тех пор, пока ты придумал бы способ, как его защитить. Это невозможно, Викус! И не важно, как ты к этому относишься и чего хочешь!
Голос, похоже, принадлежал Соловет, жене Викуса, бабушке Люксы и главнокомандующей всем подземным войском. Обычно она говорила очень мягко и спокойно. Но Грегору уже доводилось слышать, как она отдает приказы в бою. Ее умение быть то изысканной леди, то грубым воякой слегка нервировало его, потому что он никогда не знал, чего от нее ожидать.
Сейчас голос ее звучал грубо, это был голос солдата.
Грегор не собирался подслушивать, он уже хотел было двинуться дальше, но тут вдруг услышал свое имя. Конечно, он не мог это пропустить.
— А то, что хочет Грегор, имеет значение? Или у него тоже нет права голоса? Он отказался от меча, Соловет. Он не хочет воевать, — сказал Викус.
— Никто из нас не хочет воевать, — резко ответила Соловет.
Викус издал какой-то нечленораздельный звук, похожий на «хм!», словно выражая предположение, что кое-кто в этой комнате все-таки не прочь повоевать.
— Никто из нас не хочет воевать, — с нажимом повторила Соловет. — Но мы должны. А в пророчестве говорится, что Грегор — Воин, между прочим. Там не говорится, что он миротворец!
— О, не стоит понимать пророчества так буквально. Да, его называют Воином — но, возможно, его оружие совсем не то, к какому мы привыкли. В прошлый раз он прекрасно справился вообще без оружия, — возразил Викус. — И я еще раз напоминаю тебе: он отказался от меча Сандвича!
— Да, когда ему не угрожала опасность и он был уверен, что все плохое позади. Но я очень хорошо помню, как он просил дать ему меч на время похода, — отрезала Соловет.
— И все же меч ему не понадобился. Ему было гораздо лучше без меча, — стоял на своем Викус.
— А я думаю, что если мы пошлем его туда безоружным и на этот раз — мы обречем его на верную гибель, — не сдавалась Соловет.
Последовало долгое молчание. Грегор как можно тише и как можно быстрее пошел прочь и вернулся в свою спальню. Выспаться ему так и не удалось, но в те короткие моменты, когда он все-таки засыпал, сны его были тревожны.

ГЛАВА 6

Утром Грегор чувствовал себя совершенно разбитым и пребывал в отвратительном настроении. Завтрак ему подал уже другой подземный, тоже незнакомый.
Грегор оставил Босоножку на попечение женщины, которая накануне вечером помогала ей мыться и укладываться спать, а сам собрался уходить.
Предполагалось, что сегодня он начнет тренировку. Что бы это ни означало.
Пройдя несколько залов, Грегор вдруг сообразил, что не имеет понятия, куда идти.
Люкса говорила о каком-то поле. Что она имела в виду? Может, спортивную арену? Ту, на которую их в прошлый раз притащили тараканы? Тот овальный стадион, где подземные и летучие мыши играли в странную игру с мячом?
Он знал, что это поле находится примерно в двадцати минутах ходьбы от дворца.
Двое стражей показали ему дорогу к выходу из дворца и проводили его.
Вступив на большую платформу, подвешенную на канатах, он попросил их помочь ему спуститься на землю.
Они удивились:
— Но разве твой летящий не ожидает в Высоком Зале, чтобы отнести тебя к месту тренировок?
За вчерашний вечер Арес и Грегор не сказали друг другу ни слова.
— Нет. Возможно, он забыл, — ответил Грегор.
— А, ну конечно. Это же Арес, — сказал один из стражей и обменялся с другим многозначительным взглядом.
Грегор сердился на Ареса, но ему это не понравилось.
— Вообще-то я сам виноват, — поправился он. — Надо было ему напомнить.
Стражи закивали в ответ, он взошел на платформу, и они опустили ее на землю с головокружительной высоты. Спуск — почти шестьдесят метров — был очень плавным и спокойным, но Грегор вцепился в канаты мертвой хваткой. Здесь, в Подземье, ему постоянно приходилось преодолевать свою боязнь высоты…
По улицам города спешили по делам бледные люди с фиолетовыми глазами — их было довольно много. Большинство узнавали Грегора и с любопытством разглядывали его, а когда встречались с ним взглядом — почтительно кивали. Кое-кто даже кланялся. Да, они знали Грегора — или, во всяком случае, слышали о нем. Он ведь — тот самый Воин, который спас Регалию от гибели. Такое внимание вначале ему льстило, но потом он вдруг сообразил, что они, должно быть, ожидают, что он отправится сражаться с этой огромной белой крысой… Интересно, какое войско дадут ему в подмогу, чтобы расправиться с этим чудовищем? Оно ведь огромное, как… как… да тут целая армия понадобится!
Когда наконец добрался до арены, он понял, что пришел слишком поздно. Группки подземных самых разных возрастов выполняли тут и там различные растяжки и силовые упражнения. На первый взгляд все это не особенно отличалось от обычной разминки в секции по бегу. Грегор оглянулся по сторонам в поисках Люксы, и тут его окликнул знакомый голос:
— Наземный! Ты вернулся! — И не успел он опомниться, как оказался в объятиях Марета, таких крепких, что Грегор не на шутку встревожился о судьбе своих ребер.
Этот мужественный солдат был одним из тех, кто ему здесь особенно полюбился.
— Привет, Марет! — обрадовался Грегор. — Как дела?
— Да отлично! А теперь еще и ты здесь — куда уж лучше! Пойдем, будешь тренироваться со мной, — объявил Марет, указывая ему на кучку ребят примерно его возраста.
Во время пробежки по стадиону Грегор заметил еще несколько ребят, лет шести, не больше, которые тренировались с мечами. Впрочем, в Подземье существовал неписаный закон: чем раньше начнешь готовиться к войне — тем лучше сможешь защищать себя и город.
Грегор увидел Люксу и занял место рядом с ней.
Они молча обменялись кивками, потому что занятия шли полным ходом.
Марет велел им сделать серию растяжек. Грегор вообще-то не мог похвастать особой гибкостью, зато Люкса способна была свернуться крендельком.
Потом были приседания, отжимания, силовые упражнения, махи ногами — все как обычно на любом уроке физкультуры. Потом они бегали кругами по арене. Бегать Грегор любил, ему нравились как короткие дистанции, так и длинные, и он был здесь единственным, кто выдержал темп бега, заданный Маретом. Марет его сдержанно похвалил, и Грегор был этим ужасно польщен. Но чувство довольства собой быстро улетучилось, едва они приступили к акробатике.
Вообще-то акробатика была одной из обязательных дисциплин на уроках физкультуры в школе, но Грегор ее не любил и с нетерпением ждал, когда закончится эта мутотень и начнется наконец волейбол. Он был слишком высок и нескладен, и у него не получалось ни сгруппироваться при кувырке, ни тем более пройтись колесом: он либо вообще не мог распрямиться, либо падал на спину. Что он и проделал сейчас.
Люкса наблюдала за ним, сдерживая смех.
— Когда крутишь сальто, нельзя разгибать колени, пока пятки не коснутся земли, — сказала она, помогая подняться.
— А, ну да, конечно, — пробурчал он, но позволил ей помочь ему.
Эти гимнасты… они всегда дают бессмысленные и бесполезные советы, будто и вправду можно победить земное притяжение простым усилием воли!
Марет вызвал Люксу, чтобы она продемонстрировала какой-то трюк. И она его продемонстрировала: она крутилась и изгибалась в воздухе, а потом приземлялась на носки с такой легкостью, с какой он, Грегор, мог бы разве что навернуться на бордюре! Все на стадионе наблюдали за ней, приоткрыв рот, и когда она закончила, начали аплодировать. И Люкса наградила их одной из своих редких улыбочек. А потом продолжила свои безнадежные и бесплодные попытки научить Грегора делать колесо.
Она в который уже раз объясняла ему порядок выполнения этого несложного упражнения: «Рука, рука, нога, нога, нет, не две руки вместе, а теперь две ноги», — как что-то привлекло ее внимание, и лицо Люксы потемнело.
Грегор проследил за ее взглядом и увидел у входа на стадион группу из пяти подземных. Раньше он их никогда не видел.
— Кто это?
— Это мои кузены. Должны быть, только что прибыли в Регалию, — сухо ответила Люкса.
Грегор с удивлением смотрел на пришедших:
— А я думал у тебя только один кузен — Генри, и еще кузина — та нервная девушка со странным именем.
— Нерисса, — сказала Люкса. — Да, Нерисса и… Генри. — Казалось, это имя далось ей с трудом. — Они действительно единственные мои кузены по королевской линии — наши отцы были родными братьями, сыновьями короля, членами королевской семьи.
Пришедшие заметили Люксу и направились к ней.
Люкса им кивнула с нескрываемой неприязнью.
— А эти пятеро — это мои родственники по маминой линии. В них нет королевской крови — хотя они многое отдали бы за то, чтобы она у них была.
— Похоже, ты от них не в восторге, а? — протянул Грегор.
— Они издеваются над Нериссой. Смеются над ней. Над ее даром и ее ранимостью, — ответила Люкса. — Конечно, мы… короче, я их терпеть не могу!
Грегор почему-то сразу понял, что она имела в виду под этим «мы», — себя и Генри. Они были «мы» так долго, что за те несколько месяцев, что прошли со дня гибели Генри, она не могла еще от этого отвыкнуть. И он, Генри… он предал ее, он готов был отдать ее крысам в обмен на власть, которую те ему пообещали!.. Если вспомнить все это — нет ничего удивительного в том, что ее мучает бессонница и у нее такие ужасные круги под глазами.
— Они явились сюда с визитом по дороге с Источника. Надеюсь, визит не затянется слишком надолго, — сказала Люкса.
Люкса и ее кузены обменялись короткими формальными приветствиями, затем она представила им Грегора. Самому старшему из них, Говарду, было, вероятно, около шестнадцати, и по нему было видно, что он много тренируется. Еще была необыкновенной красоты девочка, лет тринадцати, со струящимися серебристыми волосами, ее звали Стелловет. Следующими по возрасту были близнецы, девочку звали Хироу, а мальчика Кент. И последняя, совсем еще малышка, лет пяти или около того, держалась за руку Стелловет. У нее было совсем странное имя, что-то вроде Чимни, но Грегор засомневался, что правильно расслышал. Они разглядывали его в упор — видимо, он был первым наземным, которого им доводилось видеть.
— Приветствуем тебя, Грегор Наземный. Мы много слышали о твоих подвигах и благодарны тебе за то, что ты вернулся, — сказал Говард довольно учтиво.
— Да ладно, чего уж там, — махнул рукой Грегор.
С этим его возвращением было слишком много неясностей и проблем, но какое им до этого дело.
— Ах, — голос Стелловет сочился медом, — мы так счастливы, что ты был с Люксой в походе и смог защитить ее!
— Угу. Но с другой стороны, если бы не Люкса — меня бы как минимум трижды сожрали крысы, так что, думаю, мы квиты.
Глаза Стелловет сузились, но она одарила его сладкой улыбкой:
— Да уж, Люкса у нас эксперт по крысам. Независимо от того, сколько у них лап…
Что такое она говорит?! Было совершенно очевидно, что она имеет в виду Генри. О, Грегор знал таких, как эта Стелловет, людей, которые могут ударить по-больному, походя упомянув о чем-то, что случилось в твоей жизни и оставило в душе болезненный след. И тебе будет нечего им возразить. Определенно эта Стелловет вызывала у него глубокую неприязнь. К чести Говарда, он тоже смутился от ее слов. Стелловет и близнецы улыбались, а малышка Чимни, или как-ее-там, просто не знала, как на это реагировать, и только таращила глаза.
Грегор не смотрел на Люксу, но и без этого понимал, что лицо ее, должно быть, исказилось от боли. Глянув на Стелловет, Грегор спросил самым непринужденным тоном:
— Ну, а вы, ребята, откуда?
— Мы живем рядом с Источником. Наш отец заправляет там всем, — с гордостью сообщила Стелловет.
— А у вас там, рядом с Источником, много крыс? — спросил Грегор.
— Нет, не много. — Стелловет посмотрела на Грегора с некоторой настороженностью. — Они боятся с нами связываться.
— Да им это просто не нужно, — возразил Говард, бросив на сестру неодобрительный взгляд. — Чтобы попасть к нам, им нужно переплыть реку, а у нас нет ни посевов, ни ценных наземных, ради уничтожения которых они бы на это решились.
— Так вы вообще когда-нибудь крыс-то видели? — обратился Грегор к Стелловет.
Та вспыхнула, покраснев от кончиков пальцев до корней волос:
— Да! Видели! На берегу реки! Так же близко, как сейчас тебя!
— Но, Стелловет, — маленькая сестра по имени Чимни потянула ее за руку, — та крыса — она была дохлая.
Стелловет еще больше покраснела, хотя, казалось, такое в принципе невозможно.
— Заткнись! — одернула она резко сестру.
— Ну, собственно, так я и думал, — с удовлетворением сказал Грегор. — Слушай, Люкса, ты вроде собиралась еще раз показать мне то сальто?
— Надеюсь, вы нас извините, — слегка поклонилась в их сторону Люкса.
Они с Грегором повернулись и побежали прочь. Он поймал ее взгляд. Она все еще была бледнее обычного, но на лице ее светилась улыбка.
— Спасибо, Грегор, — сказала она негромко.
— Они просто идиоты, — ответил он усмехнувшись. — Давай, Люкса, крути сальто. Изобрази что-нибудь эдакое, что-нибудь такое, что и вообразить-то сложно.
Люкса пару секунд колебалась, потом сосредоточила взгляд на противоположной стороне поля, разбежалась — и изобразила. Ох, она и изобразила! Это была какая-то невероятная, невозможная цепочка прыжков, завершившаяся двумя фантастическими сальто и приземлением точно на две ноги. Снова раздались аплодисменты, но на этот раз она не обратила на них внимания и подбежала обратно к Грегору.
— А теперь твоя очередь, попробуй! — подзадорила она его.
— О да, только отойди подальше, а то зашибу! — ответил Грегор и начал комично размахивать руками, будто и впрямь разминаясь перед прыжком. Люкса засмеялась. В этот момент Марет позвал их на тренировку с мечами. Говард и Стелловет присоединились к группе, и каждый сам себе выбрал меч из повозки, которую выкатили на середину поля.
Грегор озадаченно смотрел на лежавшие перед ними мечи, не зная, какой ему взять.
— Вот, Наземный, этот тебе подойдет, — сказал Марет и вложил в руку Грегора довольно тяжелую рукоять.
Пальцы Грегора сомкнулись вокруг рукояти, и он почувствовал, как распределяется вес оружия, более тяжелый у основания. Грегор взмахнул мечом и со свистом рассек воздух.
— Ну, какие ощущения? — улыбнулся Марет.
— Как будто подходит, — неуверенно ответил Грегор.
Если говорить по совести — он ничего особенного не почувствовал. Ни радостного возбуждения, ни чего там еще. Все эти военные приготовления только заставляли его нервничать. Он совсем не любил драться. И в каком-то смысле был даже рад, что не испытал особенных чувств, взяв в руки меч.
Марет разделил группу на пары, чтобы упражняться в фехтовании. Грегора он поставил в паре с собой и преподал ему первый урок владения мечом. Марет показал ему различные способы атаки и защиты. Грегор взирал на это без особого энтузиазма — он был уверен, что такие приемы вряд ли ему пригодятся, ведь его противником будет вовсе не человек. Но все же он рассудил, что это те знания, которые должен освоить каждый, и постарался вникнуть в то, что говорил и показывал Марет.
После небольшого отдыха Марет объявил, что настало время упражняться в стрельбе из пушки.
— В стрельбе из пушки? — переспросил Грегор. — Мы будем стрелять из настоящих пушек?!
— О нет, конечно нет! — улыбнулась Люкса. — Речь идет о небольших пушках для тренировок с мечом. Они помогают отрабатывать скорость и реакцию. Да ты все сейчас сам увидишь.
На поле выкатили три маленькие пушки, и Марет поставил рядом с ними бочку, наполненную восковыми шариками размером с мячик для гольфа.
— Это «кровяные» шарики, — сказала Люкса, беря один из шариков в руку.
Грегор тоже взял один и увидел, что внутри у него плещется какая-то жидкость.
— Они что, с кровью?! — спросил он с отвращением.
— Там просто красная жидкость, которая изображает кровь. Так легче определить — попал ты куда целился, или нет, а также — попали ли в тебя.
Пушки поставили полукругом и зарядили каждую пятью шариками. Подземные встали вокруг.
— Ну, кто тут у нас самый храбрый? Кто начнет? — с улыбкой спросил Марет. — Может, ты, Говард? В прошлый раз ты неплохо справился с этим.
Говард занял позицию перед пушками. Одна стояла прямо напротив него, остальные две — чуть сбоку, с обеих сторон, на расстоянии чуть больше пяти метров. По команде Марета подземные начали стрелять из всех пушек разом, нажимая на расположенные сбоку рычаги. «Кровяные» шарики полетели из пушечных жерл со скоростью ракеты прямо в Говарда. Тот выхватил из ножен меч и начал отбиваться от шариков, яростно размахивая мечом. Семь шариков ему удалось отбить, а еще восемь валялись теперь на траве рядом с ним.
Все это заняло от силы десять секунд.
— Отличная работа, Говард! Отличная работа, — похвалил его Марет.
Говард выглядел весьма довольным собой.
— Это и вправду хороший результат? — спросил Грегор у Люксы.
Она пожала плечами:
— Ну, неплохой.
Похоже, в ее устах это заменяло наивысшую похвалу.
Один за другим все прошли через испытание с пушками. Кому-то удавалось отбить один или два шарика. Люкса повторила результат Говарда — семь, а Стелловет выступила достойно, справившись с пятью. Когда все подземные закончили сражаться с шариками, Марет велел откатить пушки на другой конец поля.
— Но разве сейчас не очередь Наземного? — спросила Стелловет с невинным выражением лица.
— Сегодня его первый день, а он никогда не держал в руках меч, — ответил Марет.
— Ну да, возможно, сначала эта задача покажется кому-то пугающе невыполнимой, — согласилась Стелловет. — Даже если его считают выдающимся…
— Очень сомневаюсь, что Грегор испугался. — В голосе Марета звучало неподдельное уважение. — Наше оружие для него незнакомо и непривычно. Но может, Грегор, ты все-таки хочешь попробовать? Просто в качестве эксперимента. И не беспокойся за результат — с первого раза ни у кого не получается.
— Почему бы и нет? — отозвался Грегор.
И вот что забавно: ему действительно захотелось попробовать. Он не мог отделаться от ощущения, что это похоже на те простые и веселые игры, в которые он играл на фермерской ярмарке в Виргинии: что-нибудь типа того, как кидают мячик в старый молочный бидон или стараются попасть монеткой в стеклянную тарелку. Выглядят такие забавы со стороны очень легкими, но на деле, когда берешься сделать это сам, оказывается, что это довольно трудная задача. Но все равно — почему бы не попытаться?
Грегор занял место напротив пушек. Он вытянул перед собой руки, держа наготове меч — так же, как делали это подземные, — и чувствуя легкое волнение, как тогда, когда играл в бейсбол и ему предстояло отбить мяч битой.
Он услышал, как Марет отдал команду стрелять. И тут случилось нечто странное. Когда первый «кровяной» шарик вылетел из пушки и полетел в сторону Грегора, все вокруг — подземные, арена, пушки — как будто исчезло. И остались только эти шарики, что неслись со страшной скоростью прямо на него. Он слышал звук, с которым они взрывались. И чувствовал, как какая-то жидкость заливает его лицо.
А потом все кончилось.
Постепенно окружающее вернулось: сначала появились трибуны стадиона, потом он увидел ошарашенные лица стоявших вокруг подземных.
По лицу и рукам Грегора стекала и капала на землю липкая красная жидкость.
Стараясь унять бешеное сердцебиение, он опустил глаза и посмотрел под ноги.
И увидел там остатки пятнадцати взорвавшихся от удара мечом шариков.

ГЛАВА 7

Грегор разжал пальцы, меч выскользнул из его рук и упал на землю.
Все вокруг, включая меч и самого Грегора, было заляпано красной жидкостью, которая действительно очень напоминала кровь. Грегор вытер руку об рубашку, и на ней остались красные пятна. Он чувствовал себя совершенно обессиленным.
Грегор развернулся и пошел прочь от этого меча, от этих шариков, от подземных, которые шепотом о чем-то взволнованно переговаривались между собой. С других сторон стадиона бежали к пушкам другие подземные, до которых уже дошли слухи о том, что произошло. Он почти физически ощущал тяжесть их взглядов, и кто-то, возможно, Марет, позвал его по имени. Грегору стало трудно дышать.
Неожиданно перед ним появился Арес.
— Я знаю место. — Он сказал только это, ни слова больше.
Грегор почти на автомате вскарабкался на его спину, и они полетели. Вслед им неслись голоса, кто-то звал Грегора, но Арес не останавливался. Летели они в сторону, противоположную от ворот Регалии.
— Тебе не помешает взять с собой свет, — указал Арес на ряд горящих возле туннеля, в который они направлялись, факелов, и Грегор захватил один из них. В свете факела его рука лоснилась и казалась окровавленной. Он отвернулся, чтобы этого не видеть.
Арес нырнул в боковой туннель, который, в свою очередь, тоже раздваивался. Наконец они оказались у небольшого подземного озера, окруженного множеством маленьких гротов. Арес протиснулся в один из них. Удивительно, но узкий вход вел в довольно широкую и высокую пещеру, свод которой сверкал и искрился от росших на нем кристаллов.
Грегор слез со спины Ареса и ступил на каменный пол пещеры. Он сел, уткнувшись головой в колени, и попытался восстановить дыхание.
— Что там было?
Как он ухитрился разбить все пятнадцать шариков? Он же до этого, когда тренировался с Маретом, никакой особой ловкости не проявил… Но когда эти «кровяные» шарики в него полетели…
— Ты видел, Арес? Ты видел, что я сделал? — спросил Грегор.
Над стадионом парило несколько летучих мышей, но Грегор не был уверен, что Арес был среди них. Арес несколько секунд молчал, не двигаясь и не глядя в сторону Грегора, а потом ответил:
— Ты разбил все кровяные шарики.
— Я их все разбил, — эхом отозвался Грегор, все еще не в силах в это поверить. — Но ведь… ведь я даже толком меч держать не умею!
— Видимо, ты быстро учишься, — сказал Арес, и Грегору это почему-то показалось смешным.
Он оглянулся по сторонам и увидел, что в пещере были запасы еды, одеяла, факелы…
— А что это за место? — спросил он. — Что-то типа убежища?
— Да, это мое убежище. Когда-то оно было общим для нас с Генри. Мы убегали сюда, когда нам надоедало быть с остальными. А теперь это больше чем убежище — это мой дом.
До Грегора не сразу дошел истинный смысл этих слов.
— Так ты… ты не живешь с другими летучими мышами? Я думал… я думал… мы же с тобой породнились, а значит, с тобой все должно быть нормально, ну, то есть — вся эта история с Генри и вообще… я думал — все улажено?
— Да, это спасло меня от изгнания. Официального изгнания. Но никто, кроме Авроры и Люксы, теперь не разговаривает со мной, — ответил Арес.
— А как же… Викус? — Грегор, пораженный, забыл на минуту о собственных проблемах.
— А, ну да, еще Викус. Но он всегда со всеми разговаривает, — сказал Арес без особого воодушевления.
Грегор и вообразить не мог, насколько плохи дела у Ареса. Тот избежал физического изгнания, но уже не был своим в Регалии, раз и навсегда став чужаком. А тут еще Грегор — вернулся и принялся командовать и помыкать им как слугой.
— Слушай, прости меня за вчерашнее, мне правда очень жаль! — сказал Грегор. — Я просто жутко испугался за Босоножку, вот на тебя и сорвался.
— Ну, я тоже был не в духе, и ты тут ни при чем, — ответил Арес.
Что ж, это было неплохое начало — напряжение между ними стало спадать.
Но Арес все еще оставался для Грегора совершенным незнакомцем.
— А как вы с Генри сошлись? — вдруг с бухты-барахты выпалил он. Может, это не слишком вежливо — спрашивать о таких вещах, но Грегору действительно хотелось знать.
— Генри выбрал меня, потому что я был диким и все знали, что я частенько нарушаю правила нашего народа. А я выбрал Генри, потому что он был королевских кровей, и мне это льстило, к тому же под его покровительством я мог чувствовать себя безнаказанным, — ответил Арес. — И знаешь, это было не так уж плохо. Мы везде летали вместе, у нас было много общего. Мы почти во всем совпадали друг с другом. Почти. Не совпали только в одном…
Значит, среди летучих мышей Арес был своего рода бунтарем. Понятно, именно такую летучую мышь и должен был выбрать Генри.
Грегор же выбрал Ареса, потому что Арес спас ему жизнь, рискуя своей. Но если бы не было этих экстраординарных обстоятельств — был бы его выбор таким же? На этот вопрос у него ответа не было.
У входа в пещеру послышался шум крыльев, и влетела Аврора, с Люксой на спине.
— Мы так и знали, что найдем вас здесь! — воскликнула Люкса, соскочив с Авроры и чуть не приплясывая на каменном полу. — Это было здорово! Вы это видели? Вы видели выражение лица Стелловет?
— Она как будто уксуса хлебнула, — промурлыкала Аврора, тоже пребывающая в отменном настроении.
— Почему? — удивился Грегор.
— Почему? И ты еще спрашиваешь почему? Да из-за того, что ты сделал с «кровяными» шариками! — Люкса говорила громко, будто он был глухим. — Она хотела выставить тебя дураком, поставить в неловкое положение, а вместо этого ты взял и разбил все! Мало кто за всю историю такое делал, Грегор! Это было просто чудесно!
Эти слова впервые вызвали в душе Грегора нечто похожее на гордость от успеха. Может, он и правда отреагировал чересчур бурно — эта кровавая краска и все такое… Может, он и в самом деле сделал нечто суперское, что-то типа того, когда одним ударом загоняют в лузы много шаров в бильярде или когда всухую выигрывают в бейсболе.
— Да? — переспросил он неуверенно.
— Ну конечно! Я не видела Стелловет в таком бешенстве со времен пикника! — воскликнула Люкса, хихикая.
Обе летучие мыши начали издавать довольно странный звук, что-то вроде «хух-хух-хух», и Грегор не сразу догадался, что это они смеются.
— О, Грегор, это надо было видеть! Викус тогда собрал нас, включая моих кузенов с Источника, ведь он считает, что мы должны держаться друг друга. И Стелловет притворилась, будто слышит крыс, чем очень напугала Нериссу. Тогда Генри хитростью заставил ее наесться куколок шелкопряда! Она плевалась потом весь день и выковыривала остатки из зубов, приговаривая: «Уф, этофо я фам никофа не забуфу!» — И Люкса очень удачно изобразила человека, который пытается говорить с набитым нитками ртом.
— Как же ему удалось заставить ее есть эту дрянь? — со смесью восторга и ужаса спросил Грегор.
— Он просто сказал, что это редкий деликатес, предназначенный исключительно для особ королевской крови — и больше ему ничего не надо было делать. Она тут же набрала полную пригоршню и запихала в рот, — сказала Люкса.
— Генри ничего не стоило кого-нибудь облапошить, — произнес Арес, сопроводив это высказывание своим странным смехом. Но, внезапно перестав смеяться, он печально добавил: — Кого угодно, даже меня.
Будто туча опустилась на морды летучих мышей и на лицо Люксы. Пожалуй, с ними Генри обошелся куда хуже, чем со Стелловет.
— Генри совершал ошибки, — сказала Люкса мрачно. — Но что до кузенов с Источника — тут он не ошибался. Особенно со Стелловет. Она спит и видит, чтобы мы с Нериссой умерли, потому что надеется, что тогда Викус станет королем, а она, его внучатая племянница, потом унаследует трон.
Последовала пауза, после которой Аврора попыталась направить разговор в более приятное русло:
— То, что сотворил сегодня Грегор, и тебе на руку, Арес, — произнесла она.
— Посмотрим, — буркнул тот.
— Увидишь. Совсем недурно быть породненным с тем, кто может разбить все шарики! — вмешалась Люкса. — Теперь никто не посмеет тебя игнорировать.
Грегор очень надеялся, что так и будет: похоже, жизнь Ареса была уж очень несладкой.
Неожиданно Арес с Авророй насторожились и вздернули головы кверху. Люкса мгновение прислушивалась, потом вскочила на спину Авроры, и они взмыли в воздух.
— Тревога, Наземный! Садись скорее на меня, — негромко сказал Арес.
Грегор, не выпуская из рук факела, запрыгнул на Ареса, и они взлетели.
— Что за тревога? Что это значит? — спросил Грегор, когда они уже летели прочь от озера.
Голос Ареса звучал спокойно, но мускулы его были напряжены как камень.
— Это значит, что крысы вторглись в Регалию, Грегор.

ГЛАВА 8

Услышав эти страшные слова, Грегор судорожно вцепился в шкуру Ареса и тут же представил себе самое худшее. Если крысы в Регалии, это может означать лишь одно: они пришли за Босоножкой!
— Скорее, Арес! Умоляю — скорее! — шептал он.
— Не волнуйся, Наземный, я сделаю все, что могу! — ответил Арес. Его мощные крылья взлетали вверх и падали вниз так быстро, что их было не разглядеть. — Люкса с Авророй тоже полетят прямо к твоей сестре.
Прошло всего несколько минут, но Грегору казалось, что обратный путь они проделывали целую вечность. И всю эту вечность Грегор отгонял от себя видения с крысами, которые рыскают по улицам Регалии в поисках единственно нужной им жертвы. А вдруг вместе с ними явилась и та, гигантская белая крыса? Вдруг она примчалась, чтобы поскорее убить его сестренку?
Пролетая над стадионом, они увидели одного из стражей. Тот махал им руками, показывая в сторону каменных городских ворот, и кричал:
— Их там всего две! Там, у ворот! Лучше не приближайтесь!
Арес слегка замедлил движение, тем более что они уже были достаточно близко, чтобы разглядеть битву, происходившую на земле. Прямо перед воротами две крысы сражались за свою жизнь с дюжиной людей и летучих мышей. Та, что поменьше, была удивительно прыгучей — но ей не давала развернуться в полную силу вторая, значительно более крупная, которая прикрывала первую, вызывая бой на себя.
Эта здоровенная крыса двигалась с такой скоростью, что поначалу Грегор не смог ее толком разглядеть. Она крутилась как волчок, прыгала с задних лап на передние и обратно, яростно бросаясь на все, до чего могли дотянуться ее когтистые лапы. Грегор видел, что люди и летучие мыши уже изранены, а на крысах не было ни единой царапинки. Это смахивало на бой, как в кино про боевые искусства: когда никто даже прикоснуться не может к сенсею-учителю, или как его там.
— Да, очень похоже… — И тут Грегора осенило: — О нет! — закричал он. — Это же он! Это может быть только…
— Живоглот! — подхватил Арес.
— Их надо остановить!
Арес уже несся вниз. Он стремительно вылетел сбоку, опрокинув сразу двух всадников на передней линии, сделал в воздухе восьмерку, чтобы слегка дезориентировать остальных, а потом совершил несколько странных движений над головой Живоглота.
— Остановитесь! — кричал Грегор. — Перестаньте! Это друг!
Подземные слегка отступили, чтобы случайно его не задеть, и принялись свирепо отгонять Ареса.
— Да нет, вы не понимаете! Он на нашей стороне! Это Живоглот! — пытался Грегор перекрыть голосом весь этот шум и гам.
Услышав имя Живоглота, подземные умолкли и отошли назад. Огромный крыс перестал крутиться на месте и лениво завалился на спину. Морда его, изуродованная шрамом, вначале скривилась в широкой ухмылке, а потом он разразился хохотом:
— Ты только глянь на них, Наземный. Какие отчаянные рубаки!
Грегор тоже с трудом удержался от смеха, потому что зрелище было в самом деле забавным: кое-кто из подземных буквально челюсть потерял в пылу боя. Но Грегор сдержался.
— Ну хватит, — примиряюще сказал он Живоглоту. — Не вижу ничего смешного.
Живоглот еще сильнее задергался от смеха.
— Да нет, это ужасно смешно! И ты это понимаешь! Ты ведь и сам готов посмеяться!
Атмосфера вокруг была столь напряженная, что ничего глупее придумать было нельзя. С одной стороны стояли, не остывшие от боя, подземные, в том числе раненые. А с другой — катался по земле от хохота огромный крыс. И Грегор действительно хихикнул. Совсем чуть-чуть. Он, конечно, тут же взял себя в руки, но было уже поздно — все это слышали.
— Просто заткнись, ладно? — сказал он Живоглоту, который не обратил на его слова никакого внимания, продолжая радостно скалиться.
— Может, кто-нибудь позовет Викуса, или Соловет, или кого там еще? — обратился Грегор к остальным. Никто даже не шевельнулся, и ответа не последовало. Он заметил, что вторая крыса стоит, прижавшись спиной к воротам, и тяжело дышит. Вид у нее был испуганный, глаза так и метались из стороны в сторону. Грегор подумал, что эта крыса, возможно, друг Живоглота.
— Эй, простите нас за все это, — сказал Грегор, обратившись к ней. — Меня зовут Грегор. Приятно познакомиться.
Вместо ответа крыса обнажила зубы и так яростно зашипела, что Грегор с Аресом инстинктивно отшатнулись.
Живоглот от восторга застучал хвостом по земле, корчась в судорогах от смеха.
— Ах-ха-ха! Ох-хо-хо! — рыдал он. — Даже не пытайся ее умаслить! — почти рыдал он. — Вертихвостка ненавидит всех и вся!
Маленькая крыса огрызнулась в сторону Живоглота, а затем выдрала из земли кусок мха и сунула в образовавшуюся ямку нос.
— Так. Ну, что поделаешь. У всех свои странности.
— Всем на землю! — услышал Грегор властный голос.
Обернувшись, он увидел Соловет во главе отряда подземных верхом на летучих мышах. Подземные опустились на землю стройной колонной в виде ромба. Не глядя на Живоглота, Соловет обошла солдат и мышей, оглядывая каждого и отсылая раненых за медицинской помощью. Тех, кто не пострадал в бою, она отпустила отдыхать.
Живоглот за это время немного успокоился, привел себя в порядок и с комфортом улегся на бок. Вертихвостка так и стояла, сунув в мох нос, — от волнения она часто дышала.
Соловет подошла наконец к крысам, сделав Аресу знак опуститься. Смерив непрошеных гостей ледяным взглядом, она произнесла:
— Я только что отправила одиннадцать моих бойцов в госпиталь.
— Ой, да я же их едва задел! Я только хотел преподать им небольшой урок, и мы с тобой оба знаем, что они в нем нуждались! — ответил Живоглот, многозначительно кивнув.
— Ты, кажется, должен завтра участвовать в большом саммите. — В голосе Соловет не было вопроса.
— Ах, завтра? А я почему-то решил, что сегодня. Просто мы ждали-ждали… и бедная Вертихвостка никак не могла дождаться, когда впервые окажется в Регалии, и я уже не мог смотреть на ее мучения — ты же знаешь, у меня мягкое сердце. Так ведь, Вертихвостка? — С этими словами Живоглот подтолкнул вторую крысу кончиком хвоста.
Вертихвостка высунула на секунду нос из мха, щелкнула зубами в направлении хвоста Живоглота и снова сунула нос обратно.
— Разве она не прелесть? По-моему, она неотразима, — умильно произнес Живоглот. — Представьте, как я позабавился, когда мы с ней вместе путешествовали по Мертвым землям. Только представьте, как это было весело.
Вертихвостка покосилась на него и слегка заворчала, но нападать не стала.
— И чем мы обязаны счастью лицезреть ее у нас? — едко спросила Соловет, не сводя с Вертихвостки глаз.
— О, я просто захотел сделать вам подарок! Она подарок — для тебя, для всех вас, для Грегора. Да, особенно для Грегора, — ответил Живоглот.
Грегор взглянул на этот подарочек с некоторой тревогой:
— Для меня?! Это подарок для меня?!
— Ну, не в буквальном смысле, конечно, — она ведь не моя собственность. Но мы заключили с ней сделку: она согласилась помочь найти Мортоса, а я взамен согласился принять ее в нашу небольшую компанию крыс в Мертвых землях — если, конечно, она справится, — сказал Живоглот. — Знаете, несколько лет назад ее изгнали из крысиного королевства, и ей довольно трудно приходится одной.
— Да потому что она чокнутая, — отрезала Соловет, как будто ей теперь все было ясно.
— О нет-нет, она совсем не чокнутая! Ну, то есть — не совсем чокнутая. У Вертихвостки есть дар. Ну-ка, милая, покажи им, что ты умеешь, — обратился Живоглот к Вертихвостке.
Та молча смотрела на него в упор.
— Ну давай же, начинай, а то я расторгну наш договор!
Вертихвостка нехотя подняла голову, счистила с морды мох и подергала носом. Она встопорщила усы, расширила ноздри, сделала глубокий вдох и поморщилась.
— Сестра мальчика находится на третьем этаже в большом круглом манеже в комнате, где много еще других щенков и двое взрослых. Сейчас она ест — печенье с молоком. У нее растет новый зуб, и на ней розовая рубашечка. — И она засунула нос обратно в мох.
Соловет вздернула брови:
— Выходит, она… нюхосенс?
— Ну да! Ее способность различать запахи столь развита, что она может чувствовать даже цвет. Таких, как она, единицы. Она совершенно аномальна. Неправильная комбинация хромосом. Она пария, изгой — потому что ее дар опасен даже для ее собственного народа. Но для вас, дорогая Соловет, я думаю, она может быть весьма, весьма небесполезна, — ответил Живоглот.
— И к тому же она неплохой боец, раз умудрилась выжить одна в Мертвых землях. — Соловет в первый раз за все это время улыбнулась. — Ты останешься обедать, Живоглот?
— Ох, меня легко уговорить! — произнес Живоглот. — Особенно если ты попросишь приготовить эту штуку с креветками. И пускай не скромничают со сливками — их много не бывает. А для Вертихвостки приготовьте как можно больше еды, но только никаких специй и как можно меньше кулинарной обработки. Ваши запахи сводят ее с ума, — добавил Живоглот.
Соловет приказала отвести Вертихвостку в одну из глубоких пещер за пределами Регалии, где запахи города не будут так сильно ее тревожить.
Перед уходом она повернулась к Грегору:
— У меня не было возможности поприветствовать тебя, Грегор. Я слышала, ты сегодня устроил суматоху на тренировке.
— Да уж, суматоха получилась что надо, — ответил Грегор.
— Он разбил все шарики, — сообщила Соловет Живоглоту.
— Вот как? — Живоглот посмотрел на Грегора с нескрываемым интересом, а потом неожиданно взмахнул хвостом и рассек воздух прямо перед его носом. В следующую секунду Грегор с удивлением обнаружил, что держит кончик хвоста в руке — он рефлекторно схватил его, защищаясь.
— Ну, этому научить нельзя! — констатировал Живоглот, осторожно вытягивая хвост из кулака Грегора.
Чтобы не вызывать лишней паники среди жителей города, Соловет увела Живоглота в город каким-то тайным путем, а Арес с Грегором на спине полетел во дворец. В Высоком Зале их встречали стражи, и после некоторого замешательства они поприветствовали Ареса как подобает. Возможно, Аврора была права. Возможно, быть породненным с тем, кто разбил все шарики, — это очень круто.
В ванной Грегор все тер и тер себя губкой, пытаясь смыть кровавую краску, но она прочно въелась в кожу. Наконец он оставил эту затею, от души надеясь, что краска сотрется прежде, чем он появится в школе… покончив с этой белой крысой, конечно.
Он отправился за Босоножкой и был ужасно рад, когда увидел там Далей, — она была отличной няней, и когда Босоножка была с ней, на душе у него было спокойно.
— Ну, как она себя вела? Что поделывала?
— О, у Босоножки был очень интересный и насыщенный день. Думаю, она довольна. А вот бедному Темпу пришлось несладко, — сказала Далей, кивком указывая Грегору на таракана.
Только сейчас Грегор его заметил. Гигантский таракан скромно стоял в углу, на нем красовались бесчисленные детские одежки, а вокруг суетились детишки. На каждой лапке Темпа были ботиночки, шея его торчала из лилового платьица в оборочках, а усики были щедро украшены розовыми бантиками. Босоножка с победным видом водрузила ему на голову меховую шапку, и дети начали прыгать, хлопать в ладоши и визжать от переполнявшего их восторга.
— У Темпа сапка! У Темпа сапка! — немедленно сообщила Босоножка брату, когда он к ней подошел.
— О-о-ох! — застонал Темп печально, явно ища сочувствия. — О-о-ох!
— Да, в самом деле — шапка, — сказал Грегор, сочувственно подмигнув таракану. — И выглядит он чудесно. Но сейчас пора идти ужинать, Босоножка. — Он наклонился и шепнул Темпу: — Не волнуйся, дружище, я тебя вытащу отсюда!
Стараясь не смеяться, он начал осторожно снимать с бедолаги многочисленные предметы туалета. Ему самому частенько приходилось нелегко, когда с ним играла Босоножка, и потому он сейчас особенно сочувствовал таракану и испытывал к нему благодарность за его терпение. Бедняга, вероятно, провел в таком виде немало времени.

Ужин с самого начала не задался. Это была не просто трапеза, но попытка объединить их — всех тех, кто участвовал в прошлом походе, точнее, тех, кто в нем уцелел. Из восьми оставшихся в живых отсутствовал только отец Грегора, а остальные — Грегор, Босоножка, Люкса, Арес, Аврора, Темп и Живоглот — сидели за столом, во главе которого находились Викус и Соловет.
Викус, вероятно, полагал, что это доставит всем удовольствие. Но даже Грегору было нестерпимо больно от нахлынувших воспоминаний о тех, кто погиб: о двух пауках, о тараканихе и — да, о Генри тоже… Какой же болью отзывались сердца остальных, тех, кто был гораздо ближе к погибшим!
К тому же именно сейчас, за столом, Босоножка вдруг вспомнила о Тик.
Когда тараканиха пожертвовала собой ради Босоножки, та была в забытьи и ничего не видела. Потом, уже дома, Грегор говорил ей, что с Тик все хорошо: во-первых, он не знал, как объяснить двухлетнему ребенку, почему его друг ушел навсегда, а во-вторых — он ведь не думал, что им придется сюда вернуться! И вот теперь тоненький голосок, без конца повторявший: «А де Тик? А де Тик?» — наводил на него тоску.
После нескольких минут этих нескончаемых «А де Тик?» никому за столом уже кусок не лез в горло. Арес, не извинившись, встал и вылетел прочь из зала. А Темп сполз под стол и издавал там какие-то странные щелкающие звуки, которые Грегор определил для себя как рыдания.
Даже Живоглот был удивлен списком приглашенных:
— Серьезно, Викус, — ты ведь не думаешь, что мы сейчас с умилением начнем вспоминать давешние подвиги? И зачем бы это нам понадобилось?!
— Я думал, это поможет кое-кому пережить потерю, — вздохнул Викус. — И даст каждому почувствовать, что он не одинок…
Люкса резко вскочила, так резко, что стул опрокинулся, и выбежала из зала. Аврора тут же помчалась за ней.
— Ну что ж, замысел явно удался, — промурлыкал Живоглот. — Впрочем, тем лучше — мне больше достанется!
Он протянул когтистую лапу к блюду с креветками в сливочном соусе, придвинув его к себе. Потом сунул в него морду и моментально выхлебал все, что в нем было. Это так впечатлило Босоножку, что, восхищенная таким способом употребления пищи, она тоже опустила личико в свою тарелку.
— М-м-м, — мечтательно закатил глаза Живоглот, поднимая от блюда перепачканную соусом морду.
— М-м-м, — повторила за ним Босоножка. Она хихикнула, снова опустила мордашку в тарелку и шумно хлюпнула.
Тем временем Живоглот своим длинным языком слизывал с морды остатки сливок.
— Очень вкусно! В Мертвых землях нет ничего подобного. Особенно сейчас — с тех пор как вы, люди, лишили крыс возможности добраться до рыбных мест.
— Ну, может быть, чуточку поголодав, крысы станут осмотрительнее и в следующий раз хорошенько подумают, стоит ли с нами связываться, — довольно прохладно сказала Соловет, накладывая себе порцию грибов.
— Неужели крысы на самом деле голодают? Ведь это неправда! — удивился Викус.
— Да что ты?! — с иронией откликнулся Живоглот. — Ты говоришь, неправда? Вы же оттеснили их до границы с муравьями. Рыба там не водится, то есть водится, но ловить ее крайне опасно, и улов невелик. И что же, по-твоему, крысы должны при этом чувствовать?
За столом воцарилась тишина. Грегор попытался представить себе, каково это — быть крысой. Голодной крысой. По собственному опыту он знал, что когда голоден, ты не можешь думать ни о чем другом, кроме еды. Ну и иногда — о том, что у кого-то еды навалом. Видимо, крысы тут не исключение.
— На самом деле это не было частью плана. Но у меня и так по горло хлопот, чтобы думать еще и об этом. Но помни, Соловет: как аукнется, так и откликнется. Посеешь ветер — пожнешь бурю.
— Так ты об этом пришел мне сообщить? — Соловет даже не смотрела в его сторону.
— Нет-нет, что ты! Ты знаешь, что делаешь. Ну, или по крайней мере думаешь, что знаешь. Я просто привел вам Вертихвостку. А еще — я должен научить Грегора искусству, которым вы не владеете. — Живоглот сунул в рот последний кусочек хлеба и отвалился от стола. — Ну что, парень, готов?
— Готов к чему? — спросил Грегор, глядя, как крыса смахивает с шерстки хлебные крошки.
— К своему первому уроку! — Живоглот шумно глотнул. — Он начнется прямо сейчас.

ГЛАВА 9

— Эхолокация?! — переспросил ничего не понимающий Грегор. — Ты собираешься учить меня эхолокации?!
Он сидел в круглой пещере где-то глубоко под Регалией, и у него при себе не было ничего, кроме маленького карманного фонарика.
Живоглот стоял, лениво прислонившись к стене. Даже для крысы у него была просто кошмарная фигура. Во время боя все его тело вытягивалось в струнку и наливалось силой и энергией. А в минуты отдыха, когда он был расслаблен, на него странно было смотреть. Грегору Живоглот с его изрядным пузцом напоминал мешок картошки. Или подающих в бейсболе. Глядя на них, думаешь, что им не под силу и круг по стадиону пешком пройти не задохнувшись. Но стоит поставить их на подачу — и ты видишь, на что они способны: мяч от их удара летит с бешеной скоростью, и не дай Бог, если он попадет в глаз отбивающему, — тот запросто может остаться и без глаза…
Живоглот сполз вниз по стене, словно стоять было для него слишком тяжело.
— Да, эхолокация. Давай-ка, поведай мне, что ты про нее знаешь.
— Я знаю, что ею владеют летучие мыши. И еще, кажется, дельфины… Это что-то вроде радара. Они посылают сигнал, который отражается от чего-нибудь, — и по этим отраженным волнам они ориентируются даже в темноте, — ответил Грегор. — Но люди так не могут. Я, например, точно не могу.
— На самом деле это всем под силу — в разной степени, конечно. И в вашем Наземье некоторые незрячие добиваются блестящих результатов, — возразил Живоглот. — У нас в Подземье люди просто не уделяют этому должного внимания, что крайне глупо с их стороны. А остальные тут, внизу, в той или иной мере пользуются своими способностями.
— Ты имеешь в виду, что и тараканы, и пауки, и… — начал Грегор.
— Решительно все! Живя в темноте, мы поколение за поколением развивали в себе эту способность. И даже если ты не станешь мастером — просто потому, что ты не родился с этим в крови, — научиться кое-чему ты вполне способен. Тем более что это тебе очень пригодится, — заключил Живоглот. — Представь, например, что ты оказался один на один с крысой и к тому же потерял фонарик.
Грегор мельком заметил мелькнувший крысиный хвост, и рука его уже приготовилась схватить его, но на этот раз Живоглот оказался проворней. Задней лапой он выбил у мальчика из руки фонарик, и тот теперь крутился на полу примерно в двадцати футах от них — луч фонарика, словно на дискотеке, покружил по пещере, а потом остановился и стал светить в стену. В пещере стало совсем темно.
Голос Живоглота раздался совсем рядом, и Грегор невольно вздрогнул.
— Вот теперь я сзади тебя, — прошипел он за спиной у Грегора. Грегор повернулся на голос, а Живоглот уже шептал откуда-то слева: — А сейчас я здесь.
Внезапно у ног Грегора оказался фонарик, который вращался, разбрасывая вокруг всполохи света.
— Ладно, давай, учи! — сдался Грегор.
Для начала Живоглот велел ему закрыть глаза и издавать щелкающие звуки, упираясь кончиком языка в верхнее нёбо. При этом нужно было очень внимательно слушать, как это звучит: звучание зависело от того, куда звук был направлен, на Живоглота или на стену пещеры. Потом Живоглот отнял у Грегора фонарик и приказал щелкать, слушать и определять, где он, то есть Живоглот, находится.
Грегор очень старался. Но он спал от силы три часа за последние пару дней, он никак не мог оправиться от потрясения, что ему вновь пришлось оказаться здесь, в Подземье, и потом все эти пророчества, и тренировки, и…
— Сосредоточься, Наземный! Это поможет тебе спасти свою жизнь! — Живоглот не хотел считаться с его усталостью, вновь и вновь заставляя Грегора упражняться.
— Да это глупость какая-то, Живоглот! — не выдержал наконец Грегор, в который раз неправильно определив местоположение крысы. — Для меня все эти звуки абсолютно одинаковы! Я не могу это сделать, понятно? Не могу — и все!
— Ну нет, не все! Ты будешь учиться. Будешь тренироваться каждый раз, как у тебя выдастся свободное время, — и здесь, и дома, если, конечно, когда-нибудь попадешь домой, — ответил Живоглот. — При малейшей возможности ты обязан тренироваться. Мастером тебе не стать, но азы, при должном упорстве, освоишь.
— Ладно. Хорошо. Я согласен. Я буду тренироваться. Но сейчас — сейчас мы, надеюсь, закончили? — В голосе Грегора звучал вызов — если честно, Живоглот его порядком утомил. А если совсем честно — Грегор был сыт по горло!
Морда Живоглота неожиданно оказалась прямо перед его лицом — глаза крысы сузились. Они пылали гневом.
— Слушай, Наземный, — прошипел Живоглот, — в один прекрасный день тебе придется понять, что никакого значения не имеет тот факт, что ты разбил все кровяные шарики — если ты не в состоянии пользоваться в темноте эхолокаций. Ты меня понял?
— Ну… — Грегор попытался отодвинуться, но Живоглот даже не пошевелился. — Ладно, буду практиковаться. Честно, — сказал он.
— Вот и чудно! — ответил Живоглот. — А теперь надо поспать — мы оба слегка подустали.
Пока они в полном молчании возвращались в город, Грегор думал про себя, будет ли Живоглот колебаться хотя бы пару секунд, прежде чем убить его. В первом походе Живоглот не трогал его потому, что они нуждались друг в друге: Грегору Живоглот был нужен, чтобы найти папу, а Живоглот рассчитывал, что Грегор поможет ему свергнуть короля Грызера, а значит, в будущем стать во главе крысиного народа.
Сейчас Грегор по-прежнему был нужен Живоглоту — из-за «Пророчества Погибели». Но если бы он стал Живоглоту бесполезен — разве тот не расправился бы с ним с великой охотой и готовностью?
Грегор еле переставлял ноги, карабкаясь по лестнице туда, где, как он думал, была его спальня. Был поздний час — примерно в это же время он прибыл в город прошлой ночью, — и все вокруг спали. Грегор заблудился и не видел никого, кто мог бы подсказать ему дорогу. Обходя дворец в поисках стражей, он вдруг очутился у деревянной двери, что вела в комнату пророчеств Бартоломью из рода Сандвичей.
Дверь была чуть приоткрыта, и это очень удивило Грегора: обычно она всегда была надежно заперта. Значит, внутри кто-то был.
Грегор приоткрыл дверь и вошел.
— Эй? Есть кто живой?
Вначале он подумал, что комната пуста. Только еле горела лампадка возле «Пророчества Погибели». Но тут в дальнем углу зала послышался тихий шорох, и на свет вышла она.
— Ох! — Грегор даже вздрогнул — не столько от неожиданности, сколько от того, как ужасно она выглядела.
Прежде Грегор видел Нериссу лишь однажды, когда она прощалась со своим братом Генри перед началом похода. Все, что помнил про нее, — это что она была очень худа и выглядела крайне нервной. Тогда она сунула ему в руки переписанное ею «Смутное пророчество», а Люкса потом рассказала Грегору, что Нерисса может предсказывать будущее или что-то в этом роде. Уже тогда она выглядела слишком худой и болезненной. А сейчас — изможденной. Ее глаза, в которых отражались факелы, казались бездонными, а под глазами у нее были не фиолетовые тени, как у Люксы, а черные круги. Волосы девушки, такие длинные и серебристые, были спутаны и всклокочены. Она куталась в плотную шаль — так, словно ее мучил озноб.
— О, извини. Я не хотел… то есть я случайно… я искал, где бы мне поспать… то есть я имею в виду, свою спальню, — совсем запутался Грегор, отступая к дверям. — Извини.
— Нет, Наземный, подожди! — с легкой дрожью в голосе произнесла Нерисса. — Постой. Побудь немного со мной.
— Ну да, конечно, — ответил Грегор, хотя больше всего на свете ему хотелось поскорее отсюда убраться. — Как твои дела, Нерисса? — спросил он и страшно разозлился на себя: а как ты думаешь, идиот, как у нее дела?!
— Я… Мне нездоровилось, — устало произнесла Нерисса.
Она вовсе не пыталась вызвать к себе жалость — и от этого было еще грустнее.
— Слушай, мне правда жаль, что так вышло с твоим братом… — с трудом выговорил Грегор.
— Я думаю, это к лучшему. То, что он умер, — отозвалась Нерисса.
— Ты так считаешь? — Грегор был обескуражен ее прямотой.
— Да, если учитывать, что могло произойти, — сказала Нерисса. — Если бы он преуспел в объединении с крысами — все мы были бы уже мертвы. Ты, твоя сестра, твой отец. Весь мой народ. Да и сам Генри. Но сам понимаешь — я по нему страшно скучаю.
Может, она и чокнутая, конечно, но зато имеет мужество смотреть правде в глаза.
— А ты знаешь, почему он это сделал? — не удержался Грегор.
— От страха. Он очень боялся. Я знаю. Думаю, что в глубине души он надеялся, объединившись с крысами, получить хоть какую-то уверенность в собственной безопасности. Он так мечтал о безопасности, — ответила Нерисса.
— Но он ошибался, — заметил Грегор.
— Разве? — Самым жутким у Нериссы была ее улыбка.
— Да… Ты же сама сказала… Если бы он добился своего — мы все были бы мертвы, — растерялся Грегор.
Все-таки она чокнутая, конечно. На всю голову.
— О да! Его способ бороться со страхом был небезупречен. — Нерисса явно потеряла всякий интерес к разговору и повернулась лицом к «Пророчеству Погибели». Ее костлявые пальцы потянулись к надписи и пробежали по ней медленными, осторожными движениями, словно она была слепой и читала по методике Брайля. — А что насчет тебя, Воин? Ты готов встретиться с Мортосом?
Что еще за Мортос? Живоглот должен был бы рассказать ему об этом хоть что-нибудь.
— Ты имеешь в виду… белую крысу? — нерешительно спросил Грегор.
— Разве Викус тебе не сказал? Мы называем белую крысу Мортосом, — ответила Нерисса. — Догадываешься, что это значит?
— Не особенно, — признался Грегор.
— Мортос — это и есть Погибель! — торжественно объявила Нерисса.
Ах вот как! Погибель. Ну а дальше-то что?..
— Все еще не очень понятно, — сказал Грегор.
— Катастрофа. Смерть. Горе, — нанизывала слова Нерисса, в упор глядя на недоумевающего Грегора. — Это все очень, очень печально, — неожиданно заключила она.
— О, теперь-то я понял! — хмыкнул Грегор. — Короче, крыса. Викус говорил, я для нее угроза или что-то в этом роде. И я что-то типа должен помочь вам ее убить.
Нерисса глянула на него с удивлением:
— Помочь нам? О нет, Грегор, ты все не так понял… И потом ты один можешь забрать у Мортоса свет. Смотри, тут ясно написано. — Ее палец быстро пробежал по строчке на стене:

СМОЖЕТ ЛИ ВОИН ЛУЧ СВЕТА ЗАБРАТЬ И НАДЕЖДУ?

Когда прошлой ночью Викус рассуждал о пророчестве, Грегор был слишком взволнован тем, что крысы охотятся за Босоножкой, и не смог как следует сосредоточиться. Да Викус особо и не распространялся.
Для подземцев слова «свет» и «жизнь» часто означают одно и то же.
Значит, когда говорится «забрать луч света» — имеется в виду кого-то убить. И его, Грегора, миссия заключается в том, чтобы убить Мортоса. Это он знал.
Но при этом он надеялся, что подземные пошлют с ним свое войско. Хорошо обученное войско.
Нерисса заставила его новыми глазами взглянуть на эту строчку:

СМОЖЕТ ЛИ ВОИН ЛУЧ СВЕТА ЗАБРАТЬ И НАДЕЖДУ?

У Грегора появилось нехорошее предчувствие.
— Что за дела? — пробормотал он. — Ты хочешь сказать, что… То есть вы ожидаете, что я… своими руками… я должен…
— Да, Грегор, ты должен его убить, — просто сказала Нерисса. — Мортос может погибнуть от твоей руки.

ЧАСТЬ 2
ОХОТА

ГЛАВА 10

А может, на самом деле спать не обязательно.
Может, это просто так считается — что всем нужно спать, и люди просто привыкают к этой мысли и потому ложатся спать, когда приходит время. А на самом деле есть такие, кому спать как раз не обязательно.
Грегор подумал, что он из таких, ведь, несмотря на жуткую усталость, он провел ночь, не сомкнув глаз. Он лежал и представлял себе гигантскую белую крысу, которую, как решил какой-то безумец, ему необходимо убить собственными руками. Крысу, которая значительно больше и соответственно сильнее Живоглота. Грегору она представлялась как минимум вдвое выше его самого и как минимум раз в девять-десять тяжелее.
И какое имеет значение, сколько он, Грегор, отбил кровяных шариков? Эта белая махина раздавит его как муху.
Викус, само собой, в детали не вдавался. Так же как в прошлый раз, он не заморачивался на том, что четверо из путешественников, согласно пророчеству, должны погибнуть. Викус вообще не говорил о вещах, которые, по его выражению, «Грегор не готов воспринять». Интересно, как долго на этот раз он собирался молчать о том, что Грегору предстоит иметь дело с Мортосом в одиночку? Да как можно дольше! В голове у Грегора пронеслось видение: вот он, Грегор, пытается в ужасе спрятаться от истекающего слюной белого монстра, а Викус трогает его за плечо и с жизнерадостной улыбкой произносит: «А, да, и кстати — если верить Сандвичу, ты должен убить ее один и голыми руками. Так что действуй!»
Грегор вспоминал, как стоял в Центральном парке и жалел себя, всего-то день назад, а ведь тогда его самой большой проблемой было — как раздобыть денег на рождественские подарки.
Да, ничто так качественно не прочищает мозги и не заставляет иными глазами взглянуть на свою жизнь, как пророчества Сандвича.
Он поменял руку, которая подпирала подушку, и попытался сосредоточиться на том, что происходило вокруг каменного стола, за которым они сидели.
Викус созвал Совет, чтобы обсудить его, Грегора, поход, в который он должен был отправиться, чтобы найти и убить Мортоса.
Все члены Совета, то есть наиболее уважаемые пожилые подземные, по-разному смотрели на поставленную перед Грегором задачу. Грегор даже подумал, скорее бы Люксе исполнилось шестнадцать и власть перешла бы от Совета к ней — по крайней мере будет понятнее, что к чему. А то сплошной гвалт и неразбериха.
Единственное, что не вызывало разногласий у членов Совета, — это то, что выступить Грегор должен как можно скорее. Ведь крысы знают, что Грегор с Босоножкой снова в Подземье, а значит, они предпримут все возможное, чтобы получше спрятать Мортоса — и чтобы уничтожить Босоножку.
К тому же шпионы Регалии сейчас располагали проверенной информацией о том месте, где, по всей вероятности, прятали Мортоса, и вели за ним наблюдение. Со стопроцентной уверенностью, конечно, никто утверждать бы не взялся, но были все основания полагать, что Мортос находится в некоем Лабиринте. Это название ничего не говорило Грегору, но Арес шепнул ему, что Лабиринт — настоящая головоломка. И перед мысленным взором Грегора тут же явилась Лиззи с ее любовью к головоломкам. Она точно нашла бы выход из любого лабиринта, даже самого запутанного!
Мысли о Лиззи привели его к мыслям о доме и остальных домашних, которые ждут и переживают за них. И думать об этом было невыносимо.
— Ну что ж, давайте начнем. Чем раньше, тем лучше! — сказал Грегор, и все с удивлением посмотрели в его сторону, потому что это были первые его слова за все сегодняшнее утро, и произнес он их как раз в тот самый момент, когда Совет приступил к обсуждению того, каким путем лучше добираться до Лабиринта.
На повестке дня было несколько вариантов, но все понимали, что пути, пролегающие через запутанную систему подземных туннелей, слишком опасны. Подземные взяли под свой контроль гораздо большую территорию, чем это было до войны, но Лабиринт располагался в крысиных владениях, правда, в очень отдаленных и труднодоступных местах. Это означало, что крыс там должно быть не слишком много. Однако если Мортос действительно там находился, его, несомненно, тщательно охраняли.
— Значит, остается Водный путь, — хмурясь, сказал Викус. — Конечно, это далеко не идеальный вариант, но он наименее опасный.
— А змеи? У них вот-вот начнется брачный сезон, — возразил Говард.
Да, кузен Люксы тоже присутствовал на Совете, и Грегор не понимал, с какой стати — ведь тот прибыл в Регалию просто с визитом вежливости.
— Правильное замечание, — кивнул Викус. — И это еще один аргумент в пользу немедленного выступления. Возможно, удастся проскользнуть до того, как змеи проснутся.
«Ух ты, змеи!» — подумал Грегор, и память услужливо подсунула ему видение шестиметрового шипастого хвоста, высунувшегося из воды, когда Арес нес их через Водный путь домой. Он тогда, помнится, подумал, какая у обладателя хвоста может быть голова.
— Теперь, Грегор, мы хотим кое-что с тобой обсудить, — обратился к нему Викус. — Дело в том, что все члены Совета едины во мнении: пока ты будешь преследовать Мортоса, Босоножка должна остаться здесь, под защитой Регалии.
Грегор этого ждал. С одной стороны, было бы безумием тащить Босоножку с собой, в еще одно жуткое путешествие по Подземью. Но и оставить ее здесь, когда он собственными глазами убедился в несостоятельности стражей, которые легко дали проникнуть в глубь страны Живоглоту и Вертихвостке, представлялось ему неправильным.
Конечно, Живоглот необычайно умен и сообразителен — но и остальные крысы не производили впечатление тупых или ленивых.
Нет, им с Босоножкой нужно держаться вместе. Мама всегда им так говорила.
— Моя сестра будет со мной — или я не выдвинусь в поход. И нечего тут обсуждать. — Грегор знал, что его слова прозвучали не слишком любезно, но это его в данный момент меньше всего волновало.
В наступившем молчании присутствующие обменивались взглядами, шокированные дерзостью его ответа. Но что они могли ему возразить?
И тогда Викус велел ему готовиться к путешествию. Грегор отправился прямиком в музей, поискать источники света. В музее хранилось множество всяких вещей, попавших в Подземье из мира Грегора. И среди них попадались реально классные и очень старые, например колесо от конного экипажа, колчан с настоящими стрелами, серебряный кубок, часы с кукушкой, цилиндр… Более современные вещи — кошельки, украшения, наручные кварцевые часы — тоже лежали рядами на полках.
И фонарики — много фонариков. Наверное, потому, что каждый, кто хоть раз бывал в туннелях под Нью-Йорком, брал с собой фонарик.
Грегор выбрал из множества фонариков четыре и подыскал к ним батарейки.
На глаза ему попалась пара спасательных жилетов — их он тоже захватил. В прошлый раз большая часть путешествия проходила по подземным каменным туннелям. А на этот раз предполагалось, что они полетят над Водным путем. Босоножка слишком маленькая — она, конечно, не умеет плавать.
Еще Грегор прихватил моток клейкой ленты и пару шоколадных батончиков, у которых не истек еще срок годности.
Выходя, он заметил, что их с Босоножкой земная одежда аккуратными стопками сложена возле двери. Значит, Викус дал добро на то, чтобы одежду не сожгли, но сохранили в музейной коллекции.
Сам Грегор совсем не переживал по поводу своего запаха — он остался в собственных ботинках, заботливо подаренных ему миссис Кормаци.
Придя за Босоножкой, он узнал, что Далей уже повела ее к причалу — именно оттуда планировалось отправиться в путь. Грегор подумал, что это имеет смысл — ведь, направляясь вниз по реке, можно скорее всего достигнуть Водного пути. Но, добравшись до причала, он с удивлением обнаружил, что подземные грузят два корабля, пришвартованные чуть выше. Это были длинные узкие лодки, они напомнили Грегору лодки, что ему доводилось видеть в Национальном музее. На таких лодках сотни лет назад плавали индейцы. Впрочем, отличий тоже было предостаточно: у этих лодок к днищу был приделан большой серый треугольный плавник — видимо, от настоящей рыбы, акулы или, может, рыбы-меча, и на боках суденышек тоже были плавники, которые могли удлиняться или принимать по необходимости горизонтальное положение, а рулем на корме служила здоровенная рыбья кость.
— Но для чего нам лодки? — спросил Грегор Викуса, который осматривал, судна, проверяя, все ли в порядке. — Разве мы не полетим на летучих мышах?
— Да, конечно, — ответил Викус. — Но Водный путь слишком длинный, и на его протяжении нет мест для отдыха. Ни одной летучей мыши не под силу одолеть его, поэтому значительная часть путешествия пройдет по воде.
Грегор почти ничего не знал про путешествия по воде — кроме того, что они занимают гораздо больше времени, чем перелет по воздуху. Неужели им придется целую вечность добираться до Мортоса на этих утлых лодчонках?!
Тут на причале появилась Вертихвостка.
«Ну вот! — подумал Грегор. — Держу пари, я буду тем счастливчиком, который поплывет в одной лодке с этой безумной крысой!»
Далей помогла ему надеть спасательный жилет на Босоножку. Конечно, тот был ей велик, но они затянули ремни так крепко, как только смогли. Сам Грегор плавал очень хорошо и потому не знал, что делать со вторым жилетом, пока не увидел на пристани дрожавшего Темпа, который с тоской смотрел на пенящуюся воду.
— Эй, Темп, ты с нами? — спросил Грегор.
— Викус сказал, я можно, он сказал, — ответил Темп обреченно.
И Грегор надел на таракана второй спасательный жилет. Тот безропотно позволил ему это сделать, во-первых, потому, что его обожаемая принцесса была в таком же, а во-вторых, потому, что Грегор его заверил: эта штука поможет ему не утонуть.
Затягивая ремешки на жилете Темпа, Грегор увидел, как Люкса, Соловет, Марет и Говард идут к пристани со стороны дворца.
На Люксе и Соловет были платья, а не дорожные костюмы, в каких они в прошлый раз отправились в поход.
— Постойте-ка… разве ты не идешь с нами? — обратился Грегор к Люксе.
— Нет, Грегор, я не могу. В прошлый раз мне было позволено присоединиться к вам исключительно потому, что об этом говорилось в пророчестве. В этот раз об этом не может быть и речи — слишком опасно для будущей королевы, и я не должна проявлять легкомыслия, — ответила Люкса, глядя при этом почему-то на Викуса.
Грегор подумал, что она могла хотя бы попытаться поспорить с этим решением. Но видимо, даже для Люксы встреча с Мортосом представлялась слишком уж опасной. Ну да, а вот он просто спит и видит, как бы поскорее увидеться с этой милашкой!
— Но кто же пойдет с нами? — спросил Грегор насмешливо.
— Ну, хочу отметить, что в добровольцах у нас недостатка не было, — произнес Викус, словно желая убедить Грегора в том, что тот отлично проведет время и на славу развлечется. — Но число мест ограниченно. Поэтому, кроме тебя, Ареса, Босоножки, Темпа и Вертихвостки, в поход отправятся Марет и Говард, а также их мыши.
— Говард? — удивился Грегор. Марет ему нравился, а вот кузен Люксы — он-то тут зачем? Говард член клана Источника — и потом не факт, что он вообще когда-нибудь видел настоящую крысу, за исключением той, дохлой, на берегу реки.
— Да, Говард. Он прекрасный боец — а кроме того, он превосходно ориентируется на воде, — вмешалась Соловет. — Нам очень повезло, что он оказался сейчас с нами.
— Угу, — кивнул Грегор. — А Живоглот, значит, тоже не с нами?
Почему-то ни с кем больше Грегор не чувствовал себя таким защищенным, как с Живоглотом. Конечно, не все время, а только когда не думал о том, что этот огромный крыс легко превратит его в свою добычу.
— Живоглот сегодня утром отбыл в Мертвые земли, — сообщил Викус. — Что ж, я вижу, лодки уже загружены. Самое время отправляться в путь!
За спиной у него зашелестели крылья, и Арес негромко произнес:
— Река слишком опасна. Мы полетим над рекой, а на корабли сядем уже на Водном пути.
— Хорошо хоть ты нас не бросил, — пробурчал Грегор, бросая обиженный взгляд на Люксу и заодно на Викуса. Затем вскарабкался на спину Ареса.
Далей с усилием подняла Босоножку и посадила ее перед Грегором.
— Босоножка, я сразу и не заметила, как здорово ты подросла! — с улыбкой сказала Далей.
— Я басяя девочка! Я буду катаца на мишке! Катаца на мишке! — заверещала Босоножка, радостно подпрыгивая на месте.
И Грегор подумал, что она бы уже и не влезла в рюкзачок-переноску, в котором он держал ее во время первого похода.
— И Темп катаца! — сообщила Босоножка.
Таракан тут же вскарабкался позади, и получилось это довольно неуклюже из-за спасательного жилета.
Вертихвостка скользнула в одну из лодок и распласталась на дне, в самой середине. Нос она высунула наружу, стараясь поймать легкий бриз, гулявший над рекой. Грегор на мгновение испытал к ней острое сочувствие и симпатию — для нее, вероятно, это путешествие будет еще более тяжким, чем для него.
Отряды летучих мышей взялись за канаты, привязанные к обеим лодкам, и полетели вниз по реке, таща их за собой. Арес летел вслед за ними. Грегор крепко обнимал Босоножку. Он смотрел вниз, и ему все казалось таким знакомым: как и в прошлый раз, сначала вдали исчезли огни Регалии, потом он увидел сияющий кристаллами берег, на котором ему впервые довелось встретить крыс, и наконец они вылетели на просторы Водного пути.
Какое-то время они летели вдоль Водного пути, потом летучие мыши, утомленные перелетом, опустились на дно лодок.
Летучая мышь Говарда села в лодку, где была Вертихвостка. Арес со своими спутниками сел в другую лодку, туда же опустилась летучая мышь Марета.
— Это Андромеда, мы с ней породнились, — сказал Марет, дотрагиваясь до крыла своей золотисто-черной летучей мыши. Грегор помнил, что Марет был на ней во время той битвы с крысами на сверкающем берегу — она очень пострадала тогда, так сильно, что не смогла принять участие в первом походе. Грегор до сих пор испытывал чувство вины за ту историю — ведь им пришлось тогда сражаться лишь потому, что Грегор попытался сбежать.
— Очень приятно, — неуверенно сказал Грегор: а вдруг мышь еще сердится на него за ту ночь?
— Для меня большая честь познакомиться с тобой, Наземный, — ответила Андромеда. Похоже, как и Марет, она его простила.
Марет представил Грегора летучей мыши Говарда Пандоре, грациозной, с красной, отливающей золотом шерстью. В ответ она промурлыкала лишь «приветствую».
Внезапно их нагнал Викус, чтобы попрощаться и напутствовать их.
— Грегор, я забыл тебе кое-что передать! — крикнул он Грегору. Его летучая мышь сделала круг над лодкой Грегора, и Викус бросил ему на палубу свиток. Грегор развернул свиток и обнаружил, что это копия «Пророчества Погибели», переписанная элегантным почерком Нериссы.
— Высокого тебе полета! — Викус уже повернул обратно в сторону Регалии, помахав им на прощание.
Грегор кивнул ему вслед.
Босоножка не могла усидеть на месте и все время вертелась, пытаясь вырваться из рук Грегора и обрести свободу. Грегор опасался выпускать ее на палубу — но и держать ее при себе целый день он был не в состоянии. Поэтому он посадил сестренку на пол и строго приказал: «Оставайся в лодке!»
К счастью, борта у лодки были высокие, и выпасть она не могла — Грегору они доходили до самых плеч. Сама лодка была сделана из какой-то звериной шкуры, натянутой на костяной каркас. Чуть в отдалении от носа Марет установил деревянную мачту и стоял теперь рядом на мостике. Мачта была еще одной деревянной вещью, которую Грегор увидел в Подземье, второй после комнаты пророчеств Сандвича.
Вдоль бортов располагались несколько кожаных сидений, а на дне были сложены припасы — главным образом еда.
— Неужели мы собираемся все это съесть?! — воскликнул Грегор.
— Да, но это не только для нас. Светляки знают толк в еде, в этом им не откажешь.
— Светляки? — переспросил Грегор.
— Викус тебе не рассказал?.. — начал Марет.
Грегор про себя прикинул, сколько еще раз ему доведется услышать эту фразу в течение ближайших дней.
— У нас нет возможности сохранять и поддерживать огонь в наших светильниках во время долгого путешествия, — объяснял Марет. — Поэтому они… они скоро будут… да вот, собственно, и они.
Грегор вгляделся в темноту и вдруг заметил два приближающихся огонька. Они вроде бы исчезли, а потом появились снова, гораздо ближе. По мере их приближения Грегор все отчетливее различал очертания летящих насекомых. К тому времени как два гигантских жука опустились на палубу лодки, Грегор уже определил, что это за жуки.
— Да это же светлячки! — обрадовался он.
На ферме дедушки в Виргинии по ночам их было видимо-невидимо в кронах деревьев. И маленькие огоньки мерцали так таинственно и даже волшебно!
Почти метровая версия этого насекомого, в данный момент ухнувшая в лодку, выглядела совсем не так очаровательно. Но приходилось смириться с их присутствием: светящиеся брюшки теперь освещали все вокруг.
— Приветствую вас, светляки, — сказал, с поклоном Марет.
— Приветствуем-приветствуем всех, — произнес один из светляков невыносимо писклявым и даже плаксивым голоском. — Я — светляк по имени Фотос Свет-Свет, а она… она Бац.
— Сегодня была моя очередь! — заныла Бац. — Фотос Свет-Свет, ты представлял нас в прошлый раз!
— Но мы же оба знаем, что поскольку я самец — я более привлекательно выгляжу в глазах людей, — возразил Фотос Свет-Свет, и его переливчатое брюшко заиграло разными цветами. — А у тебя, Бац, только один цвет — и он желтый.
— Ненавижу тебя! — завизжала Бац.
И Грегор вдруг понял, что это еще цветочки и что ради света всем им придется запастись бесконечным терпением.

ГЛАВА 11

Грегор никогда в жизни не грыз ногти. Но он начал делать это уже спустя каких-то пять минут после прилета светляков.
Они были просто невыносимы!
Они спорили о том, кто где будет сидеть, о том, кто первым будет нести вахту, и даже о том, кому будет прислуживать Темп, ибо им было очевидно, что этот ползучий ни на что больше не годится, так что Темпу даже пришлось возразить.
— Только принцесса, Темп служить только принцесса, — прошелестел он.
Марет поспешил накормить светляков, чтобы хоть как-то их задобрить, но и во время еды они ругались — по поводу того, кто как ведет себя за столом.
— Тебе обязательно разговаривать с набитым ртом, Бац? — спрашивал Фотос Свет-Свет. — Мне это портит аппетит.
— И это говорит тот, кто только что уселся прямо в собственное молоко! — восклицала Бац, и это ее высказывание, судя по всему, сильно задело Фотоса, который почти полминуты молчал, чавкая и яростно пылая ярко-красным светом.
— Они всегда такие? — спросил Грегор у Марета.
— Ну, честно говоря, эти двое — еще не самый худший вариант. Мне приходилось путешествовать и с экземплярами куда хуже, — ответил Марет. — Однажды я видел, как двое светляков чуть не убили друг друга из-за куска пирога.
— Чуть не убили? — переспросил Грегор.
— Ты прав, я не так выразился. Светляки не самые искусные бойцы, и они очень быстро устают. Поэтому те двое просто долго пищали друг на друга и на том разошлись. И дулись еще несколько дней, — шепотом рассказал Марет.
— А они нам в самом деле так уж необходимы? — с надеждой спросил Грегор.
— К сожалению, да, — вздохнул Марет.
Даже Босоножка, которая с удовольствием играла с Темпом в мяч на дне лодки, не могла без раздражения воспринимать вновь прибывших.
— Фу-фу, лиском гомко! — сказала она, тыча пальчиком в крылья Свет-Света. — Тс-с-с, Фу-фу!
— Фу-фу?! Что еще за Фу-фу?! Я же сказал… меня зовут Фотос Свет-Свет, и я не собираюсь откликаться ни на какое другое имя! — заверещал Свет-Свет, и Грегору захотелось заткнуть уши.
— Она просто маленький ребенок и не может правильно выговорить ваше имя — для нее это слишком сложно, — все-таки сказал он.
— Ну, в таком случае я ее просто не понимаю — и все! — высокомерно заявил светляк.
— Позвольте мне перевести, — неожиданно вмешалась Вертихвостка, даже не меняя позы и не двигаясь с места. — Она говорит, что если ты не прекратишь так громко и отвратительно трепаться, большая злобная крыса, сидящая с тобой в одной лодке, просто оторвет тебе башку.
И тут наступила блаженная тишина. Грегор начал испытывать к Вертихвостке даже нечто вроде дружеского расположения и решил, что не имеет ничего против того, что она плывет с ними в одной лодке.
Течение было сильным, и они уже довольно далеко продвинулись по Водному пути, факелы погасили сразу же после прибытия светляков, и теперь все вокруг освещалось только их мерцающим светом. Грегор на секунду достал фонарик и на всякий случай поводил по сторонам — он не увидел даже полоски суши, их окружала только вода.
К тому же начало слегка штормить: разыгрались волны, да и ветер был нешуточный. Марет и Говард подняли шелковые паруса и управляли лодками.
Их летучие мыши устроились рядышком и задремали. Грегор отметил, что Арес к ним не присоединился. И вспомнил, что в первом походе летучие мыши тоже всегда сбивались в кучку, когда собирались вздремнуть. Но Ареса, видимо, не позвали.
— Послушай, Арес, тебе известно, сколько времени у нас займет путь к Лабиринту? — спросил Грегор.
— Как минимум дней пять, — ответил Арес. — Если бы мы летели, мы могли бы добраться быстрее, но считается, что ни одна летучая мышь не может преодолеть такое расстояние. Никто даже не пытался это сделать.
— А мне кажется, ты бы смог, — сказал Грегор. Он действительно так думал: Генри выбрал Ареса не только потому, что тот был специалистом по доставлению неприятностей окружающим — но еще и потому, что Арес был очень сильным и выносливым.
— Я думал о том, чтобы когда-нибудь это сделать — просто чтобы проверить, на что я способен, — кивнул Арес.
— Как Чарльз Линдберг. Он был первым, кто в одиночку перелетел через Атлантический океан, — произнес Грегор. — Из Нью-Йорка в Париж, в 1927 году, — добавил он, но тут же понял, что Аресу это ни о чем не говорит.
— У него были крылья? — заинтересовался Арес.
— Ну, механические, да. Вообще-то он был обычный человек. У него был самолет — такая летательная машина Теперь-то люди сплошь и рядом летают через океан на огромных самолетах — но во времена Линдберга о таком и не мечтали.
— Он знаменит у вас в Наземье? — спросил Арес.
— Ну… вообще-то он давно умер, но когда-то да, был знаменит. Правда, люди были на него сердиты, — добавил Грегор. Он хотел еще сказать что-то про Германию, которую Линдберг поддерживал, но не был уверен, что сам все правильно помнит. Зато он хорошо помнил историю, приключившуюся с младшим сыном Линдберга: эту историю рассказывал ему отец. Мальчика похитили и потребовали за него выкуп, а когда выкуп был заплачен, его нашли мертвым. Судя по всему, похитители убили его сразу, как только похитили. Вспомнив это, Грегор поежился и вздохнул. Чтобы чем-то себя занять, он достал свиток с «Пророчеством Погибели» и развернул его. И тут же ему бросились в глаза страшные слова:

УМРИ ЖЕ, РЕБЕНОК. УМРИ, ЧАСТЬ ЕГО СЕРДЦА.
УМРИ, ВЫДЫХАЯ ПОСЛЕДНЮЮ ПРЕЛЕСТЬ ДЕТСТВА.

Свиток в его руках сам свернулся в трубочку, но Грегор не стал снова его разворачивать. Он смотрел на Босоножку, которая пела «Плыви, плыви, моя лодочка», хлопая ладошками по панцирю Темпа как по барабану. Она была такая чудесная — какими бывают только маленькие дети. Такая трогательная. Как у кого-то может подняться рука — или лапа — убить ее? И кому пришло в голову планировать это убийство в надежде, что оно решит все проблемы?!
Грегор отчетливо понимал, что в эту самую минуту отряды отборных крысиных бойцов рыскают по Подземью в поисках его сестренки, свирепо скрежеща страшными зубами.
— Крысы умеют плавать? — спросил он, не отрывая взгляда от воды.
— Да. Но до нас им не добраться — здесь они ее не достанут. — Арес как будто прочел его мысли.
Здесь они ее не достанут. Но ведь когда-то им придется ступить на землю.
И там будет Мортос.
— Тебе когда-нибудь приходилось убивать крысу? — снова обратился Грегор к Аресу.
— В одиночку нет. Только вместе с Генри. Я летал, а он махал своим мечом, — ответил Арес.
Тут Грегор вспомнил, что сам видел, как крыса по имени Клыкастер погибла от меча Генри, там, на кристальном берегу. Но воспоминание это было уже довольно смутным: столько всего пришлось ему с тех пор пережить.
— Как это делается?.. То есть я имею в виду… куда лучше всего наносить удар? — Грегору показалось, что он слышит свой голос со стороны. И голос этот звучал для него странно, будто чужой.
— Самое уязвимое место — шея. Еще сердце, но туда трудно попасть — мешают ребра. Если ударить в глаз — можно попасть в мозг. Под мышкой есть вена, которая сильно кровоточит. Если попадешь крысе в живот, это не убьет ее сразу — но скорей всего она погибнет в течение нескольких дней от инфекции, — промолвил Арес.
— Понятно.
На самом деле он даже представить себе ничего этого не мог. Он, убивающий гигантскую белую крысу… Глупость какая-то. Абсурд. Нонсенс.
— А правильно будет, если я буду сидеть у тебя на спине? Или я должен стоять на земле? — продолжал он допытываться.
— Я буду с тобой, пока это возможно, — сказал Арес.
— Спасибо. — Грегор почувствовал неловкость. — Прости, что я впутал тебя во все это.
— Ты избавил меня от кое-чего другого, — возразил Арес.
И они решили оставить эту тему.
Марет позвал всех ужинать и разложил еду на столе. Светляки ели с такой жадностью, будто это не они только что хорошенько перекусили.
Когда все наелись, Марет приспустил паруса и соединил канатами нос их лодки с кормой лодки Говарда.
— Мы с Говардом будем по очереди управлять передней лодкой, пока все спят. Но нужно, чтобы кто-нибудь нес вахту, а один из светляков светил.
— Пусть Бац будет первая, — капризно заявил Фотос Свет-Свет. — Мне и моему свету нужно побольше отдыхать.
— Какая гнусная ложь! — заверещала Бац. — Да, я могу светить только в одном цвете, но усилий я затрачиваю при этом столько же! И света мы даем одинаковое количество! А он говорит это только затем, чтобы побольше есть и поменьше работать!
— Так. Первым будет нести вахту Фотос Свет-Свет, — постановила Вертихвостка. — А иначе я порву его крылышки на узенькие ленточки! — И вопрос был моментально решен. — Кто хочет дежурить с ним?
— Нас довольно много, и мы можем менять вахтенных каждые два часа, — сказал Марет.
Грегор был без сил, но мысль о том, что через два часа его могут разбудить и заставить нести вахту, была невыносима, поэтому он вызвался быть первым вахтенным.
Говард занял место у руля передней лодки. Его летучая мышь сложила крылья и уснула неподалеку. Вертихвостка, которая практически не меняла позы с момента отплытия от причала Регалии, прикрыла глаза. Желтый свет Бац потускнел, начал гаснуть, и она довольно громко засопела.
Грегор стянул с Босоножки спасательный жилет, хорошенько укутал ее в одеяло и уложил рядом с Темпом на корме. Арес устроился чуть в стороне от них. Марет растянулся на палубе, Андромеда — рядом. Фотос Свет-Свет сменил цвет своего брюшка на ярко-оранжевый и сел примерно в полуметре от Марета, освещая пространство между лодками. Грегор присел на мешках с припасами.
Было очень тихо, легкий ветерок доносил до слуха лишь плеск воды у бортов и сопение светляка. Лодка слегка покачивалась на волнах, что оказывало несомненный усыпляющий эффект. Глаза Грегора закрывались сами собой.
Он почти не спал эти дни… У него перед глазами стояли крысы, охотящиеся за Босоножкой… Но ведь он может просто положить голову на плечо… Ему надо убить Живоглота… Нет-нет, не Живоглота, кого-то еще… Ах да, он должен убить Мортоса… Сколько ночей они уже здесь?.. Ему нужно убить… Почему ему нужно убить?..
Холодная ручка Босоножки внезапно обвилась вокруг его запястья.
— Что, Босоножка? — пробормотал он.
Она потянула его за руку. И еще раз — уже сильнее.
— Ну что? Тебе холодно под одним одеялом?
Он попытался вырвать у нее руку, но ее пальцы вцепились в его запястье очень сильно и тянули, причиняя ему боль.
Грегор резко открыл глаза. Босоножка мирно спала рядом с Темпом, в нескольких метрах от него. Тогда он повернул голову, не очень-то желая видеть, что его ожидает. Его крепко держало за руку скользкое, красное, липкое, холодное щупальце.

ГЛАВА 12

— А-а-а-а! — только и успел заорать Грегор, но щупальце дернуло его уже так сильно, что он перелетел через высокий борт и уже оказался бы в воде, если бы не зацепился за борт шнурком от ботинок.
— Арес!
Щупальце дернуло еще, и Грегор плюхнулся в воду вниз головой — он едва успел набрать в грудь побольше воздуха. Какое-то мгновение ноги его еще торчали над водой… И вдруг — раз!
Кто-то схватил его за ноги и потащил вверх! Грегор чувствовал себя участником занимательной игры под названием «перетягивание Грегора». Несколько кошмарных минут схватка происходила с переменным успехом: то чудовищное подводное существо уволакивало Грегора все глубже, то Арес вновь вытаскивал его на воздух. Грегор тоже пытался бороться с осьминогом свободной рукой, но безуспешно. Отчаявшись, он открыл рот и вцепился зубами в щупальце, стараясь вонзить зубы как можно глубже. Неизвестно, причинило ли это хоть какой-то вред чудищу, но, похоже, Грегору удалось его сильно удивить, и в результате оно слегка ослабило хватку. В эту секунду Арес резко дернул Грегора за ноги, и тот вылетел из воды на воздух, как пробка из бутылки. Некоторое время он болтался вниз головой, и Арес продолжал держать его за ноги, а потом бросил на палубу. Грегор закашлялся и изверг из себя стремительный, как океан, поток воды, ибо уже успел ее нахлебаться. Соленой воды, как отметил он краем сознания.
— Наземный! — услышал он крик Марета. — Ты можешь сражаться?
Сражаться?!
Грегор приподнялся на четвереньках и наконец смог оценить ситуацию, в которой они оказались. Со всех сторон, слева и справа, на лодку карабкались щупальце за щупальцем, извиваясь и присасываясь ко всему, что попадалось на пути. Команда сражалась как могла: они использовали мечи, зубы, когти, пытаясь отбиться от чудовищного морского создания, чья неясная тень виднелась внизу, под толщей воды.
— Лови! — услышал Грегор крик Марета и увидел летящий на него меч.
Грегор схватил рукоять — и очень вовремя: ему как раз удалось разрубить щупальце осьминога, которое обвилось вокруг лодыжки.
Фотос Свет-Свет и Бац панически освещали все вокруг, но и без них было довольно светло — вода, казалось, сама излучала свет, и в этом зеленоватом свете Грегор разглядел то, что было под водой:
— Это же кальмар! Кальмар или осьминог, я точно не знаю!
Три летучие мыши пикировали сверху и рвали когтями плоть морского животного, до которой могли дотянуться. Марет и Говард сражались с помощью мечей, а Вертихвостка вполне обходилась своими жуткими острыми зубами.
— Наземный, твоя сестра! — услышал Грегор крик Ареса.
Резко обернувшись, он увидел, что Темп, стоя перед мирно спящей Босоножкой, занял оборонительную позицию и яростно щелкает жвалами, перерезая одно щупальце за другим. Но щупалец было слишком много. Три мерзких отростка зацепили спасательный жилет Темпа и тащили таракана в воду, оставив беззащитной Босоножку. Арес бросился отбивать Темпа, а на корму вползло очередное толстое щупальце.
Грегор в ужасе смотрел, как оно подползает к одеяльцу Босоножки, как заползает на него… И тут это случилось снова: как и тогда, с кровяными шариками. Большой мир вокруг исчез, и не осталось ничего, кроме него самого и извивающихся щупальцев. Где-то далеко слышались голоса, звуки ударов, а мерцавшая зеленым светом вода превращалась в белую пену. Но для Грегора существовало сейчас только одно: враг, захватчик. Его меч начал движение — оно не было осознанным, скорее — на уровне инстинкта и самому ему неведомых внутренних сил, не подчиняющихся контролю. Он рубил, бил, резал щупальце за щупальцем, щупальце за щупальцем…
— Наземный! — пробился в его сознание голос Марета. — Наземный, хватит! Остановись!
Но он уже не мог остановиться.
— Ге-го, не надя! Не надя дьяца! — услышал он голос Босоножки. Она плакала навзрыд.
Ее слезы вернули его к реальности.
Грегор стоял посреди палубы. Вокруг извивались разрубленные щупальца — много щупалец. Очень много. А он хватал ртом воздух, словно рыба, выброшенная на сушу.
Марет положил ему руку на плечо и слегка сжал его:
— Они отступили. Все, Грегор. Все кончилось.
Рука Грегора — не та, что держала меч, а свободная, та, которую схватил спрут, — дрожала. На запястье вспухли четыре ярко-красных кольца — там, где спрут держал его. И еще он был абсолютно мокрый — от пота, от соленой воды, от слизи и крови морского чудища.
— Ге-го, не надя! Не надя! Котю домой! Босоножка домой! — вновь услышал Грегор.
Он оглянулся: сестренка сидела, все еще завернутая в одеяло, и плакала навзрыд, но зато она была целой и невредимой! То, что заменяет кальмару кровь, запачкало и ее тоже. Рядом с ней сидел верный Темп — он лишился двух лап.
Грегор отбросил меч, кинулся к Босоножке и крепко ее обнял:
— Ну-ну, все в порядке. Все хорошо, малышка. Не плачь.
— Ге-го, пасли домой. Я котю к ма-а-ами! — рыдала Босоножка. — К ма-а-а-ами!
Это был крик отчаяния — так она плакала, когда была очень-очень расстроена и ничто не могло ее отвлечь и успокоить.
Грегор стал гладить ее по спинке и баюкать, говоря какие-то смешные и жалкие слова.
Давно ли она проснулась? И что именно видела? Она видела… его?!
Грегор посадил сестренку к себе на колени, Говард принес воды и попытался умыть ее. Удивительно, но ему даже удалось отвлечь ее каким-то забавным детским стишком-считалкой.
Босоножка смеялась сквозь слезы и вскоре, совсем успокоившись, начала повторять за ним незатейливые строчки.
Грегору частенько приходилось развлекать Босоножку подобным образом. Но надо признать, что у Говарда это получилось просто блестяще.
— Где это ты так наловчился разговаривать с маленькими девчонками? — спросил его немного задетый Грегор.
— Да с Чимни. Она такая рева! Чуть что не по ней — в слезы, — ответил Говард, не глядя ему в глаза.
Грегор вдруг понял, что был не особенно приветлив с этим парнем. Он ведь воспринимал его как единое целое со Стелловет и другими кузенами и кузинами Люксы, а ведь Говард тогда одернул сестру, ему тоже не понравилась ее шуточка по поводу Генри. И он никогда не хвастал тем, что его отец на Источнике самый главный.
Они переодели Босоножку в сухую одежду, дали ей печенье, и она тут же принялась учить новому стишку покалеченного Темпа.
— Темп, может быть, тебе нужна повязка или какие-нибудь лекарства? — спохватился Грегор.
— Нет. Новые ноги, выращу новые ноги, много, — ответил Темп. Он и вправду не выглядел особенно расстроенным из-за потерянных конечностей.
Фотос Свет-Свет и Бац не получили никаких повреждений во время схватки с морским чудовищем и сейчас радостно расхаживали среди обрубков щупальцев. Видимо, щупальца для светляков — особенно вкусное угощение, поэтому они даже не ругались между собой, а просто накинулись на лакомые кусочки, соревнуясь, кто больше съест.
Андромеда и Вертихвостка были легко ранены, но сильнее всех пострадал Грегор, ведь кальмар дольше всех держал его в своих щупальцах, причем его кожа не была защищена ни одеждой, ни шкуркой с мехом. Пока все приводили себя в порядок и обрабатывали раны, Грегор заметил, что вспухшие красные кольца на руке начали гноиться. А тело горело огнем и ломило, как при гриппе.
— Кажется, он меня отравил или что-то в этом роде, — с трудом выговорил Грегор, и в этот момент колени его подломились и он рухнул на палубу, словно срубленное дерево.
Перед глазами все поплыло. Он почувствовал, как кто-то пытается влить ему что-то в рот и заставить глотнуть. Из последних сил Грегор глотнул — и вырубился.
У него начался бред. Он находился в вязкой, мерцающей зеленоватым светом воде и сражался врукопашную с извивающимся кальмаром, а какие-то рыбы вонзали ему в руку острые зубы, и это было больно, очень больно. Бой продолжался очень долго. Вся его семья была в лодке и наблюдала; мама, папа и Лиззи тянули к нему руки, пытались вытянуть его из воды. Он кричал Босоножке, чтобы отошла от края лодки, но она в ответ читала «Ладушки-ладушки» и хлопала в ладоши. В воде вдруг возник Темп в надувшемся спасательном жилете и кружил вокруг. А потом стал отрывать одну за другой свои лапки и протягивать их Грегору.
И тут, к счастью для Грегора, он провалился в небытие. А когда пришел в себя, сразу понял, что прошло довольно много времени. Рука была перевязана и по-прежнему пульсировала болью. Он долго пытался открыть глаза, а когда это наконец удалось и он их разлепил, то подумал, что бред продолжается: прямо над ним сидела Люкса собственной персоной и радостно улыбалась.

ГЛАВА 13

— Стоило мне отлучиться на денек — и ты тут же ввязался в неприятности, — весело сказала Люкса.
— Я знаю кое-кого, у кого неприятности еще впереди, — отозвался Грегор, пытаясь изобразить улыбку.
— И еще какие неприятности! — Это сказал Марет, которого Грегор видеть не мог, потому что тот стоял сзади.
Но Грегору не нужно было поворачиваться и смотреть на Марета, чтобы понять, какие чувства его обуревают. Марет злился.
— Подумаешь! Я не вернусь, — заявила довольная Люкса. — Я просто не смогу вернуться. Мы с Авророй оказались слишком далеко от дома, нам не одолеть обратный путь.
— Да уж, ты все прекрасно рассчитала! — буркнул Марет.
— Ну да! — кивнула Люкса.
— И все непременно узнают об этом — если, конечно, тебе доведется вернуться домой, — продолжал ворчать Марет.
Грегор никогда особо не задумывался об отношениях Люксы и Марета. Она была его королевой — то есть станет королевой, когда ей исполнится шестнадцать. Но была и другая сторона их отношений, которая стала очевидна Грегору после совместной тренировки: Марет был учителем Люксы — и он имел право устроить ей разнос.
— Ох, Марет, ну сколько ты еще собираешься злиться? — спросила Люкса. — Уже прошел как минимум день. И не волнуйся — тебя в моем неповиновении никто не обвинит.
— Да разве в этом дело! — рявкнул Марет. — Это путешествие крайне опасно, а что, если ты погибнешь?! Ты оставишь Регалию на Нериссу — конечно, по достижении соответствующего возраста. Ты только представь, что тогда начнется! И что будет с Регалией! А с Нериссой!
— У нее будет выход: она может отречься от престола! — донесся с другой лодки голос Говарда.
— Она ни за что этого не сделает. Она, и только она, будет править Регалией в случае моей гибели, а не Викус и не кто-то из вашей семейки, и уж точно не ты и не твоя дорогая сестра! — выпалила Люкса.
Наступило неловкое молчание, наконец Говард его прервал:
— Так вот что тебя беспокоит? Ты решила, что я хочу стать королем? Сдается мне, ты перепутала меня с другим своим кузеном!
Опять намек на Генри! Но на этот раз Грегору казалось, что Люкса это заслужила.
— И пожалуйста, не равняй меня со Стелловет. Она и правда бывает… мерзка. Я это признаю. Но я не могу отвечать за нее и не могу ее контролировать, как ты не могла контролировать Генри! — горячился Говард.
— Пытаешься убедить меня? Не старайся — не получится. Я видела собственными глазами, как ты дразнил Нериссу! — заявила Люкса.
— Когда? Когда я это делал? Я и видел ее от силы пять минут за всю мою жизнь! — возразил Говард.
— На фестивале. Когда вы натравливали на нее эту ящерицу! — запальчиво отвечала Люкса.
— Натравливали?! Что за ерунда! Та ящерица была необычной окраски — вот я и хотел, чтобы Нерисса взглянула на нее!
— Но Генри сказал, что видел, как ты… — начала Люкса.
— Ах, ГЕНРИ сказал? Я просто не могу поверить — неужели ты и сейчас не сомневаешься в том, что говорил Генри?! Люкса, — в голосе Говарда звучало отчаяние, — значит, Генри убедил тебя, что я охочусь за твоей короной? ГЕНРИ сказал…
— Тс-с. Слиском гомко. Ты как Фу-Фу, — вмешалась Босоножка.
— Меня зовут Фотос Свет-Свет! — раздался возмущенный голос с другой лодки.
— Ох, потише, Фу-Фу, не надо нервничать, — протяжно сказала Вертихвостка, и Грегор чуть было не засмеялся, несмотря на жгучую боль в руке и ломоту в теле.
У себя над головой он услышал топот маленьких ножек. Босоножка наклонилась к самому его лицу:
— Пивет!
— Привет, Босоножка! — ответил Грегор. — Что новенького?
— Я умею деять ядуски. И я кусала завтьяк. Два яза. — И она показала Грегору четыре пальчика. Потом присела на корточки и заглянула ему прямо в глаза. — А я тебя визу, — сообщила она.
— И я тебя, — отозвался Грегор.
— Пока! — И она ускакала на другой конец лодки.
Грегору с трудом удалось принять сидячее положение. Все его тело болело, будто его долго и жестоко били. Он оперся спиной о борт лодки и посмотрел на свою перевязанную руку:
— Ну, а что там под повязкой? Как оно выглядит?
— Это, знаешь, зрелище не для слабонервных, — ответил Марет. — И ты должен быть благодарен Говарду — это он спас тебе руку.
— Спас? Вы что же, хотели мне ее отрезать?! — воскликнул Грегор, невольно пряча руку за спину.
— У нас не было бы другого выхода, если бы не удалось избавиться от нагноения. Но Говард смог отсосать яд из твоей раны, — объяснил Марет.
— Ух! Ну, спасибо, Говард, — сказал Грегор, слегка пошевелив пальцами на руке.
Люкса посмотрела на него с негодованием.
— Ну, в чем дело? Он отсосал яд из раны на моей руке! Я что, не могу его поблагодарить?!
— Меня учили оказывать первую помощь. Я поклялся помогать каждому, кто пострадает на воде и от воды, в меру своих возможностей, — сказал Говард.
— Да, это все здорово. Но если бы мой дорогой кузен не уснул на вахте — его не за что было бы благодарить! — ядовито произнесла Люкса.
Грегор вспомнил, как очнулся от дремоты и увидел эти щупальца…
— Вообще-то это моя вина. Это я должен был стоять на вахте. И я… я уснул.
Ему было невыносимо стыдно признаться в этом. Но еще невыносимее было бы свалить вину на Говарда.
— Нас все равно бы атаковали, в любом случае, — возразил Марет. — Но разумеется, спать в карауле не стоит. Это очень важно. Не только ради нас самих — от этого путешествия зависит судьба очень многих.
Грегор был убежден, что если бы сейчас был на суше, он точно бы провалился сквозь землю от стыда.
— Простите. Я так устал… но был уверен, что справлюсь… Я не рассчитал свои силы…
— На самом деле стоять на страже тоже нужно уметь. Существует много способов, как сохранить ум ясным и не дать себе уснуть. Я потом покажу тебе, — пообещал Говард.
Но Люкса и Марет не сказали ни слова, и Грегор понял, что для них его поступок не имел оправданий. Говард ведь был с Источника, а там все иначе, там не существует такой реальной опасности, как здесь. Марету и Люксе слишком часто приходилось сражаться с крысами, чтобы оправдывать подобные вещи.
Марет позвал всех перекусить. Грегор чувствовал зверский голод. Он набил рот едой, но, кажется, перестарался: подавился, и ему пришлось выплюнуть кусок хлеба обратно.
— Прошу прощения. Кажется, я ничего не ел со вчерашнего дня.
— Вообще-то прошло уже два дня, — негромко сказал Говард. — Ты был без сознания почти два дня.
— Два дня! — воскликнул пораженный Грегор.
Значит, два дня и плюс первый день путешествия. Они, стало быть, уже как минимум на полпути к Мортосу, а он чувствует себя еще менее готовым к встрече с ним, чем когда они только отплывали из Регалии… Он хотел попросить Марета дать ему хотя бы несколько уроков владения мечом, но сейчас был так слаб, что вряд ли смог бы вообще держать в руках меч.
И еще… Его пугало то, что происходило с ним, когда он брал в руки меч. Его пугало, что, начав размахивать им, он уже не мог остановиться. Будто кто-то внутри его овладевал всем его существом — кто-то другой, не он.
Он вспомнил об эхолокации и решил немного потренироваться. Но мысли его все время возвращались к тому моменту, когда он не мог остановиться и все рубил, рубил, рубил… Он ведь даже не отдавал себе отчета, что это настоящий бой — все было так, будто на него летели кровяные шарики. Щелк! Наверное, примерно так же человек сходит с ума… Просто провал в памяти — и он не может вспомнить, где был и что делал… Щелк! А еще в том фильме, с парнем-оборотнем — с ним происходило нечто похожее. Он просто просыпался весь в крови и не мог сообразить, что случилось с его одеждой. Щелк! Грегор, конечно, понимал, что никакой он не оборотень. Оборотней ведь не бывает. А с другой стороны — как он может быть в этом уверен? Ведь всего полгода назад он был абсолютно уверен, что гигантских крыс, да еще и говорящих, на свете нет и быть не может!
Щелк! Щелк! Щелк!
Ничего у него не получается с эхолокацией. Возможно, прав Живоглот — ему нужно сосредоточиться. Но трудно сосредоточиться, когда в тебе полно еще яда и ты плывешь по огромному подземному морю, чтобы сразиться с чудовищной белой крысой. Кому-то, по-видимому, это бы удалось, но только не ему.
— Как ты себя чувствуешь? — спросила Люкса, сидевшая неподалеку.
— Вот поел — получше стало, — ответил Грегор.
Люкса тем временем достала свой меч и разрубила им моток веревки, подбросив его вверх.
— У тебя очень острый меч, и ты здорово с ним управляешься, — искренне восхитился Грегор.
— Этого недостаточно для того, что ожидает нас впереди, — возразила Люкса. — Я сомневаюсь, что всем нам удастся уцелеть.
— Тогда… зачем же ты к нам присоединилась? — спросил Грегор.
— Тебе потребуется моя помощь, — просто ответила Люкса. — А еще мы с Авророй не можем оставить Ареса.
Все это было правдой. И все же Грегор не мог отделаться от ощущения, что Люкса чего-то недоговаривает.
— И все?
— Разве этого не достаточно? — Люкса прятала от него взгляд.
— Ну, я просто подумал, что скорее всего это как-то связано с… — Грегор остановился.
— Связано с чем? Или с кем?
— Ни с чем, — махнул рукой Грегор. — Забудь!
— Теперь мне уже трудно будет забыть, — настаивала Люкса. — Так с чем, по-твоему, это может быть связано?
— С Генри. Я думаю, это связано с Генри. Ну, то есть я имею в виду, что если бы я был тобой — я бы хотел доказать людям, что я не такой, как он. Я бы пошел в этот поход, чтобы заставить Стелловет заткнуться, — проговорил Грегор.
Люкса не признала его правоту — но она и не стала возражать.
— А как обстоит дело с тем, кто станет королем или королевой, или как там еще? — спросил Грегор через некоторое время.
— Семья моего отца всегда владела троном. Как его единственный ребенок, я должна стать следующей правительницей. И если у меня будут дети, то старший из них унаследует трон после меня, — сказала Люкса.
— Даже если это будет девочка и у нее будут младшие братья? — Грегор всегда думал, что девочки только тогда наследуют власть, когда в семье нет наследника-мальчика.
— Конечно. Девочки имеют абсолютно такие же права на трон, — ответила Люкса. — Если у меня детей не будет, после меня корону получит Нерисса. А если и она умрет и после нее не останется детей, тогда Регалия будет выбирать новую королевскую семью, потому что в нашем роду Нерисса — последняя.
— И Стелловет считает, что это будет ее семья, — подвел итог Грегор.
— На самом деле она, видимо, права. Потому что первыми приходят на ум, конечно, Викус и Соловет. А от них власть перейдет к их старшей дочери, моей тете Сюзанне. Ну а после нее уже наследниками станут ее дети, мои кузены с Источника, старшим из которых является Говард.
— Но все это означает, что Стелловет пришлось бы пройти ого какой долгий путь, чтобы стать королевой, — полушутливо заметил Грегор.
— Не такой уж долгий, как может показаться на первый взгляд, — без улыбки ответила Люкса. — По крайней мере не у нас в Подземье.
Летучие мыши, которые до этого парили в вышине, спустились на ночлег. Марет поставил красную мышь Говарда, Пандору, на вахту. У Грегора снова мелькнула мысль, что ему, вероятно, не скоро доведется встать в караул.
Тут он заметил, то Вертихвостка явно чем-то встревожена.
— Что-то не так, — сказала она, дергая носом и слегка склонив голову набок.
— Опять спрут? — спросил Грегор, напряженно вглядываясь в толщу воды.
— Нет. Это не животное. Но что-то не так, — повторила крыса.
— С чем не так? — спросил Арес.
— С водой, — ответила она.
— Она цветет? Она грязная? Может, она вот-вот замерзнет или что-то в этом роде? — попытался помочь ей сформулировать Говард.
— Нет, — сказала Вертихвостка. — Я бы поняла, если бы дело было в этом. Но это что-то такое, чего я не могу объяснить, и у меня нет для этого подходящего слова.
Поскольку никто не знал, о чем она говорит, решено было все-таки лечь спать, хотя спали все очень беспокойно. А через несколько часов Грегор проснулся от грохота и рева воды и отчаянного вопля Говарда, выкрикивающего слово, которого не нашлось у Вертихвостки:

ГЛАВА 14

— Водоворот!
Единственное, что пришло на ум Грегору, — это игра, в которую они играли с двоюродными братьями: у них был старый круглый надувной бассейн, и все дети вставали друг за другом, а потом бежали как можно быстрее в одном направлении — и тогда вода начинала закручиваться и в центре бассейна образовывалось что-то вроде воронки.
Конечно, Грегор знал, что в океанах и морях бывают настоящие водовороты, но никогда не видел их даже на картинке.
Грегор быстро вскочил и попытался оценить ситуацию. Никто уже не спал, и все были в растерянности. Вообще-то подземные то и дело сталкиваются с опасностью, поэтому обычно они действуют очень слаженно и четко — у них это уже на уровне рефлексов. Но сейчас… Грегору пришло в голову, что, видимо, никто из них не имел еще дела с водоворотом, а потому наготове не оказалось, как обычно, детально разработанного плана действий.
Фотос Свет-Свет и Бац давали свет максимальной яркости, но этого было недостаточно. Грегор включил самый большой фонарик из тех, что были у него с собой, и направил луч вперед. От того, что он увидел, у него перехватило дыхание.
Обе лодки стремительно приближались к краю огромной воронки. В ширину она была как минимум метров сто. Вода со страшной скоростью неслась и неслась, закручиваясь по спирали, вспениваясь ближе к черной зияющей дыре в центре.
Говард и Марет, каждый со своей стороны, перекрикивались, стоя рядом с соединяющим лодки канатом.
— Я рублю канат! — кричал Говард, доставая меч.
— Нет! — кричал в ответ Марет. — Нет! Летящие нас вытянут!
— Им хватит сил только на одну лодку! Давай же, Марет! — Говард рубил канат, который трещал и рвался под его мечом.
Едва он успел закончить, как лодку зацепило внешней стороной воронки и завертело, стремительно унося вниз. В лодке оставались Вертихвостка, светляки, Говард и Пандора.
Через мгновение вторую лодку ожидала та же участь.
Грегор кинулся к полусонной Босоножке и начал лихорадочно упаковывать ее в спасательный жилет — он снял его, чтобы ей было удобно спать, но теперь сильно жалел о своем решении, путаясь в ремешках жилета.
Лодку дернуло и повело в сторону.
— Нас уносит! — закричал Грегор.
Но затем последовал резкий рывок, Грегор повалился вперед всем телом, чуть не раздавив Босоножку, и понял, что они поднялись над водой. Летучие мыши! Летучие мыши держали лодку за стропы по бокам. Аврора и Андромеда — впереди, Арес и Пандора сзади.
— Вперед, Пандора. Лети! Арес справится и один! — услышал Грегор приказ Марета.
Арес перехватил стропы, зацепив когтями одной лапы ту стропу, что была с его стороны, а другой — ту, что была со стороны Пандоры. Лодка слегка накренилась, но Арес тут же выровнял ее.
«Ого, вот это силища!» — с невольным уважением подумал Грегор.
Пандора в ту же секунду взмыла в воздух и, убедившись, что Арес справляется, нырнула в водоворот. Грегор слегка перегнулся через борт, чтобы видеть, что происходит.
Они теперь были футах в пятидесяти над водой, в безопасности, ревущий водоворот не мог причинить им никакого вреда. А вот вторая лодка… ее, вместе с находившимися в ней Говардом и Вертихвосткой, неудержимо несло к центру воронки: она уже лежала мачтой на воде, беспомощно и обреченно, разваливаясь на ходу. Не считая света от фонарика Грегора, лодка была погружена в темноту.
— Да уж, неприятность так неприятность, — услышал Грегор у себя над ухом плаксивый голос. Повернувшись, он обнаружил Бац, сидевшую в их лодке на канатах. — И надо же — во время моего отдыха! Надеюсь, Фотос Свет-Свет не думает, что я заступлю на дежурство в его смену!
— Бац! Ты что здесь делаешь?! Немедленно спустись к ним, чтобы они могли хоть что-нибудь видеть! — воскликнул Грегор.
— Ну уж нет. Мы не подписывались участвовать в опасных ситуациях. Нас для этого не так уж хорошо кормят, — вмешался сидевший тут же Фотос Свет-Свет. И зевнул!
Грегор повернулся к тонущей лодке и увидел, как Говард выпрыгнул из воды, разбросав руки в стороны. Пандора подхватила его под мышки и понесла в безопасное место: она усадила его на мокрые мешки на палубе и снова взялась за стропы рядом с Аресом.
Там, в воде, Вертихвостка все еще отчаянно цеплялась за обломки мачты. А лодка была уже в самом низу, почти у черной дыры в центре.
— Подождите! — воскликнул Грегор. — Вы что, не собираетесь вернуться за Вертихвосткой?!
Ответа не последовало. Он посмотрел на Марета и Люксу, на Говарда, насквозь мокрого и тяжело дышащего, распластавшегося на палубе. Что-то в их лицах заставило его содрогнуться.
— Она же утонет, вы что, не понимаете?! Вы должны спасти ее!
— Это невозможно, Наземный, — отвел глаза Марет. — Мы не сможем подобраться к лодке. И одному летящему не под силу тащить ее. Это просто невозможно, — уже твердо повторил он.
— Люкса! — Грегор с надеждой повернулся к ней. Она королева — она может заставить их выполнить свой приказ!
— Думаю, Марет прав, Грегор. Мы не можем так рисковать, тем более когда так мало шансов на успех, — ответила она.
— Но… Она же с нами! И она вызвалась провести нас по Лабиринту! — Грегор был в отчаянии: как они могут просто стоять и смотреть, как Вертихвостка гибнет?
— Летучие мыши тоже могут стать проводниками, — сказал Марет. — И им можно доверять.
Ах вот оно что! Теперь Грегор понял.
— Значит, вы не хотите ее спасти только потому, что она крыса, — произнес он. — Вы готовы стоять и смотреть, как она тонет, только поэтому, да? Если бы это был Говард, или Андромеда, или даже Темп — вы бы все сделали, чтобы спасти их. Но не ради крысы. А может, вы и сами готовы убить ее, не так ли?
Лодка, в которой находилась обреченная Вертихвостка, развалилась надвое.
Крыса некоторое время держалась за обломки, но стремительный поток воды вырвал их из ее лап. Она что есть сил гребла против течения, но было очевидно, что долго она не продержится.
Грегор очень быстро снял с Босоножки спасательный жилет и судорожно завязывал дрожащими руками ремешки на спине и боках. Маленький фонарик, который дала ему миссис Кормаци, был при нем, в кармане, — он вытащил его и решил, что будет держать его в зубах.
Кто-то схватил его и потянул назад, когда он начал карабкаться на борт лодки, чтобы прыгнуть. Это был Говард.
— Не сходи с ума, Наземный! — крикнул Говард. — Ты же не сможешь ей помочь!
— Ты хуже всех их! — закричал Грегор, глотая слезы. — Ты сам был там еще минуту назад, на волосок от смерти! Ты мог погибнуть! Что ты говорил насчет своей клятвы? О спасении любого гибнущего на воде или от воды! В любой опасности! А? Что ты говорил?
Лицо Говарда вспыхнуло — слова Грегора явно задели его за живое.
Люкса схватила Грегора за руку:
— Грегор! Я запрещаю тебе! Ты погибнешь!
— Разумеется, погибну — ведь вы не станете мне помогать! — Грегор был так взбешен, что готов был швырнуть ее за борт. И посмотреть, каково ей там придется. — Живоглот привел Вертихвостку, чтобы помочь мне спасти ваше разнесчастное королевство. Тогда почему вы так поступаете?! — кричал он.
Он взобрался на одно из кожаных сидений и посветил фонариком вниз, на воду.
Но неужели он и правда прыгнет туда?! Подземные правы — он просто спятил.
Даже если бы он был олимпийским чемпионом, он никогда не смог бы выплыть, тем более таща на себе здоровенную крысу. Но он знал кое-что еще.
Он знал, что подземным он нужен живым. И что если он прыгнет — они последуют за ним. И если с ним будет Вертихвостка — им придется спасти и ее.
Говард уже привязывал что-то к его поясу.
— Не трогай меня! — оттолкнул его Грегор.
— Это страховка! — заорал Говард, уворачиваясь от удара. — Мы будем держать тебя за этот ремень.
— Ах, вы будете держать?!
— Не пытайся преодолеть течение — попробуй использовать его в своих целях. Просто оседлай его, — посоветовал Говард, проигнорировав сарказм в голосе Грегора.
Грегор слегка побалансировал на краю лодки, держа фонарик в зубах, затем собрался с силами, постарался забыть, как сильно он ненавидит падать с высоты, и прыгнул.
В первую секунду он задохнулся и потерял способность соображать — такой холодной оказалась вода, но потом попытался сосредоточиться и оседлать течение.
Он был ничем: щепкой, фантиком, букашкой, отданной на милость безжалостной и мощной силы. Что-то дернуло его и потащило назад — это подземные тащили его из воды.
Теперь он болтался в воздухе у самой черной дыры в центре воронки. На секунду у него мелькнула мысль, что они собираются просто бросить его туда, но потом он сообразил: Вертихвостка была уже в одном из последних внутренних колец, еще пару оборотов — и все будет кончено.
Подземные раскачивали его ей навстречу, а он пытался придумать, как ее ухватить. Но времени на обдумывание у него не было. Поэтому, когда приблизился к ней вплотную, он сделал единственное, что показалось ему в тот момент возможным: просто раскрыл объятия.
Они впечатались друг в друга, лицом к лицу, точнее, к морде. Он обхватил руками ее шею, а ногами — туловище. Вертихвостка вцепилась когтями в спасательный жилет. Теперь они вдвоем кружились в водовороте — течение не отпускало их и засасывало все глубже.
«У них не получится! — пронеслось в голове у Грегора. — Мы утонем!»
И он зажмурился, готовясь к неминуемой смерти. Но тут последовал резкий рывок, от которого ребра Грегора хрустнули, — и внезапно они оба оказались в воздухе. Крыса повисла на нем всей своей тяжестью; если бы она не зацепилась когтем еще и за канат — он бы непременно уронил ее.
— Не от-пус-кай! — прохрипела она.
Грегор не мог говорить из-за фонарика, который держал в зубах, поэтому просто кивнул и все-таки, не разлепляя губ, с трудом выдавил что-то вроде «угу».
Они поболтались в воздухе еще немного, а потом их понесло прочь от водоворота. Частично путь к лодке они проделали по воздуху, частично — по воде (если бы не спасательный жилет, им бы пришлось очень туго!), и наконец подземные втянули их в лодку.
Только почувствовав под ногами твердую палубу, Грегор разжал руки и выпустил Вертихвостку.
Они лежали друг против друга, отплевываясь и тяжело дыша. Ребра у Грегора ныли — тот резкий рывок не прошел для него даром, но он надеялся, что это всего-навсего ушиб, а не перелом. Тем более что эта боль была просто детской игрушкой по сравнению с той, которую он все еще испытывал в раненой руке и о которой забыл в ледяной воде. Повязку сорвало течением, и теперь Грегор мог видеть свою руку во всей красе. Предплечье страшно распухло, следы от присосок кальмара приобрели неприятный фиолетово-бурый оттенок, сочились каким-то флуоресцентным гноем и пульсировали, будто внутри горел огонь.
Говард присел рядом с Грегором. Он помог ему осторожно вытащить изо рта фонарик. Грегор вдруг вспомнил забавную деталь: когда миссис Кормаци давала ему фонарик, она сказала, что он водонепроницаемый. Что, мол, это даже на наклейке написано. И Грегор тогда подумал: какая глупость, ну зачем ему в подвале водонепроницаемый фонарик?!
Теперь-то он знал зачем. Грегор стиснул зубы покрепче, когда Говард принялся обрабатывать ему рану, нанося на нее какую-то прохладную мазь и перевязывая ее чистой тканью.
— Понимаю, что немного припоздал с этим сообщением, — произнес Говард, — но все-таки лучше ее какое-то время не мочить!
В его глазах мелькнуло что-то такое, что напомнило Грегору Викуса. Какая-то веселая искорка — хотя лицо сохраняло серьезное выражение.
Грегор и сам не удержался от смеха.
— Да уж, спасибо, очень вовремя! Я постараюсь.
Теперь Говард обратил свое внимание на Вертихвостку и завернул ее в одеяло. Она была слишком обессилена, чтобы возражать, когда он разжал ей зубы и влил прямо в пасть какое-то лекарство. После этих манипуляций она мгновенно провалилась в сон.
— С ней все будет нормально? — спросил Грегор.
— Да. Просто нужно ее согреть. У нее шок от ледяной воды. Но она боец, — произнес Говард с уважением.
Притопала Босоножка и начала совать печенье в рот Грегора:
— Ты мокий.
— Да уж, — согласился он, стряхивая с себя крошки.
— А Босоножка купаца? Мы купаца? — с надеждой спросила малышка.
Грегор в этот момент порадовался, что она не дотягивается до бортов лодки.
— Нет, Босоножка. Вода холодная, — покачал головой Грегор. — Я попробовал — слишком холодная.
Босоножка отломила еще кусочек печенья и старательно засунула его в рот Грегора.
— А вчея? Вчея будем купаца? — Она все еще путала вчера и завтра. Вчера, завтра, сегодня, позже, раньше — все это означало для нее одно и то же: другое время, не сейчас.
— Может быть, когда вернемся домой, Босоножка. Когда будет тепло. Я свожу тебя в бассейн, ладно? — сказал Грегор.
— Дя-я-я-я! — Босоножка потрогала его: — Ты мокий.
Грегор переоделся в сухое и завернулся в одеяло. Ему пришлось снять даже столь полюбившиеся ботинки: они хоть и были непромокаемыми, но все же не предназначались для купания в ледяной воде.
В лодке теперь стало тесновато — все тринадцать членов экспедиции разместились в ней. И хотя места хватило, свободного пространства оставалось совсем немного.
Люкса присела рядом с Грегором и что-то ему протянула:
— Вот. Я приготовила себе сандвич.
Он посмотрел на корявую версию сандвича с ростбифом и вспомнил, как в прошлый раз учил ее делать сандвичи. Вспомнил и улыбнулся.
— Спасибо.
Но есть ему совсем не хотелось.
— Не сердись на нас, Грегор. Мы с Маретом… крысы забрали у нас слишком много, понимаешь? Нам трудно было рисковать жизнью из-за… крысы. Даже ради успеха экспедиции, — сказала она негромко.
— Вертихвостке тоже пришлось нелегко, Люкса. Ведь крысы изгнали ее — только за то, что она обладает особым даром, — и она жила одна в Мертвых землях, — глухо произнес Грегор.
— Вот как? — приподняла брови Люкса. — Я и не знала.
— Конечно, не знала — ведь никто ее ни о чем не спрашивал! — Грегор почувствовал укол совести: ведь он тоже не разговаривал с Вертихвосткой. Он не хотел плыть с ней в одной лодке. Но зато он спас ее. — А она необыкновенная. Тебе стоило увидеть ее в деле. Да, она не знала, что такое водоворот. Но зато, стоя на стадионе, она знала, что происходит во дворце, знала даже, в какого цвета платьице одета Босоножка. Она единственная, от кого в Лабиринте будет реальная польза. — Слова вылетали из него как бы не по его воле — он уже не мог остановиться, не мог привести мысли в порядок. — И… и… это Живоглот привел ее. А Викус сказал однажды, что Живоглот — мудрый… необыкновенно мудрый… может быть, самый мудрых из… из всех! И вообще, Люкса, помимо всего прочего это было… это нехорошо, Люкса! — Он немного помолчал, потом продолжил: — Это было неправильно — просто сидеть в лодке и смотреть, как она тонет.
Грегор откусил маленький кусочек сандвича и начал жевать — скорее чтобы закончить разговор, а не потому, что проголодался.
Все это было так… так непонятно и запутанно — все эти отношения между людьми и крысами. И просто между людьми.
Крысы убили родителей Люксы и, возможно — он ведь не знал, — еще многих, кого она любила.
Тут еще одна догадка вдруг пронеслась у него в голове:
— И знаешь, если ты помогаешь крысе — это не делает тебя похожей на… Генри.
— Это ты так думаешь, — устало сказала Люкса. — А другие могут думать иначе.
Они сидели в молчании, он нехотя жевал свой сандвич. Ему нечего было ей возразить.

ГЛАВА 15

Грегор нашел на носу свободное местечко и устроил себе из одеял некое подобие гнезда. Но только он собрался вздремнуть, как рядом приземлился Арес.
— Привет, Арес, — сказал Грегор. — Ты чего?
— Я не могу найти себе места… из-за того, что ты бросился спасать крысу, — ответил Арес.
«Снова здорово, — устало подумал Грегор. — Начинается!»
Но дело было в другом.
— Я не мог оставить лодку. Я должен был нырнуть за тобой — но не мог оставить лодку, ведь ее некому было держать! — Крылья Ареса совсем поникли, он был расстроен.
— Да ладно, я все понимаю, — сказал Грегор. — Конечно, не мог. Я и не ждал, что ты это сделаешь.
— Я не хочу, чтобы ты подумал… я ведь твой должник, и мы породнились — и я обязан был быть с тобой. Я не хочу, чтобы ты подумал, будто я… бросил тебя. Как Генри, — промолвил Арес.
— Я так и не подумал. И сейчас не думаю. И вообще — ты делаешь для меня куда больше, чем я для тебя, — успокоил его Грегор. — И ты поступил так, как должен был поступить.
Грегор уселся на свою самодельную кровать. Босоножка тут же вскарабкалась к нему на колени и широко зевнула.
— Пать.
— О да, я тоже очень хочу спать. Давай-ка закрывай глазки, ладно?
Он прилег, устроив голову сестренки на своей здоровой руке и укрыв ее одеялом.
— Газки скоее сомкни, спи моя ядость, усни, — пробормотала Босоножка сонным голоском и тут же засопела.
Грегор решил не надевать на нее спасательный жилет — он сомневался, что в нем удобно спать. Но все же его волновала возможность нападения каких-нибудь еще чудищ… и вообще — мало ли что могло случиться!
— Слушай, Арес, — сказал он задумчиво. — Ты можешь мне кое-что пообещать? Если опять случится что-то плохое — можешь?
— Пообещать что? — спросил Арес.
— Пообещай мне спасать Босоножку. Сначала ее — а потом меня. Я знаю, мы породнились и все такое. Но прошу тебя — сначала ее.
Арес с минуту раздумывал, потом произнес:
— Хорошо. Я буду спасать вас обоих.
— Это конечно. Но если тебе придется выбирать — выбирай ее, ладно? — настаивал Грегор.
Ответа не последовало.
— Прошу тебя, Арес, обещай мне!
Арес вздохнул:
— Ладно. Сначала ее, раз ты так хочешь.
— Да, именно так я и хочу, — сказал Грегор, позволяя сну наконец вступить в свои права.
Он чувствовал себя гораздо спокойнее, зная, что Арес рядом и что он присмотрит за Босоножкой в случае чего. Может, все вместе — он, Грегор, Арес и, конечно, верный Темп — они смогут ее защитить.
Проснувшись через несколько часов, Грегор почувствовал, чье-то тепло у своих ног. Он осторожно высвободил затекшую руку из-под головы Босоножки и сел. В свете Фотоса Свет-Света он увидел, что Вертихвостка лежит, прижавшись к нему. От удивления он слегка дернулся и охнул — и она открыла глаза.
Выглядела она крайне смущенной и тут же отползла подальше в сторону. И такая ее реакция навела его на мысль, что она не случайно оказалась сейчас у его ног — видимо, крыса намеренно подползла ближе и прижалась к нему.
И вслед за этим пришла другая мысль: как же она соскучилась по физическим прикосновениям, если прижалась к нему, человеку. Ведь для нее нестерпимы его запахи!
Да, она смертельно изголодалась по прикосновениям. Все эти годы, что Вертихвостка провела в одиночестве в Мертвых землях, она отчаянно тосковала, страдая от невозможности прижаться к кому-нибудь и ощутить ответное тепло.
Он сделал вид, что ничего не понял:
— Эй, прости! Наверно, я во сне перекатился к тебе под бочок.
— Неудивительно, — проворчала Вертихвостка. — В лодке так мало места.
— О да, — согласился Грегор.
Он огляделся по сторонам.
Марет управлял лодкой, стоя у руля. Андромеда сидела прямо за его спиной. Фотос Свет-Свет восседал на бортике, время от времени от скуки меняя цвет брюшка. А остальные спали.
Грегор решил было еще поспать, но почувствовал, что уже выспался. И потом — это был самый подходящий момент поговорить с крысой. Он лихорадочно думал, с чего начать разговор, но Вертихвостка начала его первой:
— Я знаю, это ты заставил их спасти меня, — сказала она.
— Ну, типа того, — уклончиво ответил Грегор, которому не хотелось, чтобы она узнала, как ее спутники хотели бросить ее в беде.
Но она и так все знала, конечно.
— Живоглот был прав насчет тебя, — задумчиво сказала она. — Он сказал, что ты не похож на других людей. И что нельзя судить о тебе по тому, что я знаю о людях вообще.
— Интересно. Практически то же самое Викус сказал мне о самом Живоглоте, — усмехнулся Грегор. Эта тема смущала его. — Скажи, как долго тебе пришлось прожить в одиночестве?
— Три или четыре года.
— А почему они изгнали тебя? Другие крысы. То есть я хочу сказать — запахи ведь очень много значат для крыс, и ты должна была бы стать у них знаменитостью, — сказал Грегор.
— Я и стала. В некотором смысле. А потом они поняли, что я могу унюхать все их секреты — и никто не захотел, чтобы я оставалась рядом, — ответила Вертихвостка. — Я и твои секреты могу унюхать.
— Мои секреты? Какие же, например? — удивился Грегор, пытаясь сообразить, какие у него секреты.
Самым большим его секретом был секрет исчезновения его отца — по крайней мере он очень не любил говорить об этом. Но это в прошлом. Теперь его секрет — Подземье. Но они тут! Так о каких секретах она говорит?
Вертихвостка заговорила так тихо, что он едва расслышал ее слова:
— Я знаю, что происходит, когда ты сражаешься.
Грегор отшатнулся. Однако она была права, когда говорила про секреты. Он ведь ни с кем об этом не разговаривал — о том, что теряет связь с реальностью, едва берет в руки меч, и что потом не может ничего вспомнить. Он и наедине с собой старался об этом не думать.
Но все же он постарался не выдать себя.
— И что же происходит, когда я сражаюсь? — спросил он холодно.
— Ты не можешь остановиться. И ты — пахнешь. Я слышала подобный запах всего один или два раза в жизни. У нас, крыс, есть название для таких, как ты. Ты — яростник, — ответила Вертихвостка.
— Яростник? Что еще за яростник? — Грегору не нравилось, как звучит это слово: оно явно не означало ничего хорошего.
— Это такой особый вид бойца. Он появляется на свет с особыми способностями. И если остальным нужно много тренироваться, чтобы добиться мастерства в бою, то яростник — прирожденный убийца, — сказала Вертихвостка.
Все это не имело к нему ни малейшего отношения! Это было самое худшее, что он когда-либо слышал о себе.
— Но я не убийца! Тем более прирожденный! — выдохнул он.
И вспомнил пророчества Сандвича, где он назывался Воином и где говорилось, что ему суждено убить Мортоса.
— Это что же — все остальные тоже так думают?
— Никто пока не говорил о тебе ничего подобного, иначе я бы слышала об этом, — возразила Вертихвостка. — Быть яростником — это не из области морали. Ты не можешь с этим ничего поделать — как я ничего не могу поделать со своим даром нюхознания. И это не значит, что ты должен убивать — это значит только, что ты можешь. Лучше, чем кто-либо еще. И что, вступая в бой, ты уже не остановишься.
Сердце Грегора бешено колотилось. А что, если она права?! Да нет, не может быть. Он ведь не любил драться! Да что там — ему не нравилось спорить и даже присутствовать при споре!
Да, но все эти кровяные шарики и щупальца… Он действительно не контролировал себя. Он даже ничего не помнил.
— И все-таки я думаю, что ты ошибаешься. Ты, видимо, спутала меня с кем-то еще, — только и смог он сказать.
— Нет, не спутала. Можешь отрицать это сколько угодно, в глубине души ты прекрасно знаешь, что я права. Если будет возможность — я попрошу Живоглота поговорить с тобой об этом, — добавила Вертихвостка.
— Живоглота? А при чем тут Живоглот? — спросил Грегор, сгорая от стыда.
— Потому что он тоже яростник, — просто ответила Вертихвостка. — Но в отличие от тебя он научился себя контролировать.
Ах вот как! Значит, Живоглот. Что ж, если говорить о машине для убийства — никто лучше Живоглота не подходит на эту роль. Грегор вдруг вспомнил, как Живоглот взмахнул перед ним своим хвостом и, когда он, Грегор, Неожиданно для себя этот хвост поймал — в сантиметре от своего лица, — сказал: «Ну, этому научить нельзя». Значит, он к тому времени уже знал, что Грегор — яростник? А Соловет?
— Пожалуй, я попытаюсь поспать, — сказал Грегор и лег. Он уложил Босоножку поудобнее и уставился в темноту. Поймал себя на том, что кусает губы, чтобы не расплакаться. Да. Если ему удастся остаться в живых — надо будет поговорить с Живоглотом.
Прошло несколько часов, и один за другим все начали просыпаться — начиналось то время суток, которое в Подземье именуется «день».
Грегор уже потерял счет дням и не знал, как долго они плывут. Он хотел было спросить Люксу, но потом задумался: а хочет ли он это знать на самом деле? Каждый день, проведенный здесь, означал день тревоги и страха для его семьи наверху. Мысль о том, как напряженно они ожидают от него хоть каких-то вестей, заставляло сердце сжиматься: наверняка папе стало хуже от этих волнений, мама не спит по ночам, бабушка не понимает, что происходит, а Лиззи просто боится. Как они там? Ходит ли мама по-прежнему каждый день на работу? Лиззи наверняка ухаживает за отцом и бабушкой, а ей ведь надо ходить в школу и врать миссис Кормаци, что они с Босоножкой заболели и потому их не видно. Рождество уже, наверно, совсем близко. Все плохое в праздники становится еще хуже — он помнил это еще с тех времен, когда пропал папа. Все люди вокруг веселятся — и это делает твою боль еще пронзительнее. В этом году, когда папа вернулся, Грегор надеялся, что у них наконец будет настоящее веселое Рождество — самое лучшее, пусть даже у них нет денег на подарки.
И вот теперь он здесь, далеко-далеко от дома, собирается убить гигантскую белую крысу, чтобы спасти свою сестренку, а члены его семьи там, наверху, не сводят глаз со стрелки часов и ждут, ждут, ждут…
О-хо-хо. И потом — они все тут, в лодке, уже начали сходить с ума. Очень трудно ужиться всем вместе, таким разным — людям, летучим мышам, крысам, тараканам, светлякам, — и найти общий язык. Им и в двух лодках было трудно. А в одной просто невыносимо.
То и дело вспыхивали ссоры между пассажирами — особенно по поводу еды.
Большая часть припасов осталась на той лодке, что попала в водоворот. Марет распределял теперь еду между всеми особенно скрупулезно, и каждый получал довольно скудную порцию. Фотос Свет-Свет и Бац были недовольны и требовали таких же порций, какие получали вначале. Услышав, что так не получится, они просто принялись беспрестанно ныть и ныли до тех пор, пока Вертихвостка не заявила, что вполне может пообедать светляками. Тогда они надулись и стали светить только по собственному усмотрению.
Грегор слышал, как Бац шептала на ухо Фотосу:
— Почему эта девчонка и ее летучая мышь едят нашу еду? Они же просто нахлебники! На них не рассчитывали!
И разумеется, Грегор не мог отказать в еде Босоножке. Когда пришло время обеда, она в мгновение ока проглотила свой хлеб с сыром и ткнула в направлении порции Грегора пухлым пальчиком:
— Исё! Я гоёдная!
Ему ничего не оставалось, как разделить свою порцию пополам и отдать ей половину. Но, съев и ее, и половину порции Темпа, она все еще не наелась.
— На, возьми, — вдруг сказала Вертихвостка, протягивая ломтик сыра Босоножке, и та со счастливым видом впилась в него зубками.
Все вытаращили на крысу глаза, а Вертихвостка смущенно отвернулась и пробормотала:
— Он все равно слишком воняет людьми — я бы и так и так не смогла его съесть!
Но Грегор был уверен, что стал свидетелем поистине невероятного события: крыса поделилась едой с человеком.
Кто совсем не волновался о еде — так это Говард.
— Вокруг нас еды — целое море, ребята, — сказал он. — Просто нужно немного потрудиться. — И отправил летучих мышей рыбачить с рыболовной сетью.
Говард знал, что делал: довольно скоро мыши принесли им сеть, полную рыбы.
Только вот готовить ее было не на чем. Правда, полакомиться добычей не смогли только люди — остальные с удовольствием утоляли голод сырой рыбой. Бр-р-р!
Грегор смотрел на холодную, бледную рыбью плоть с отвращением.
Возможности развести огонь и приготовить рыбу у них не было. Правда, у него мелькнула было шальная мысль соорудить на быструю руку жаровню с помощью светляков, но он тут же отогнал ее.
— Тебе стоит попробовать. Это не так ужасно, как кажется, — сказал Говард, для которого сырая рыба, как оказалось, тоже не была проблемой. — Мы на Источнике иногда едим ее вот так, как говорится, без термической обработки, хотя в Регалии это не принято.
Грегор осторожно откусил малюсенький кусочек и, пожевав, решил, что это, пожалуй, съедобно. Потом вспомнил, что там, наверху, многие люди едят суши с большим удовольствием — а ведь туда тоже кладут сырую рыбу! Проходя мимо ресторанов японской кухни, он частенько видел рекламу, на которой были изображены рыба, рис и морепродукты, завернутые в водоросли. И это было дорогое удовольствие, между прочим! Сам он никогда не пробовал суши, а вот его друг Ларри попробовал и говорил потом, что это вполне съедобно, особенно если налить побольше соевого соуса.
Грегор прикрыл глаза, представляя себя в шикарном ресторане, и разом засунул в рот весь кусок. Да, соевый соус тут не помешал бы!
Люкса тоже присоединилась к общей трапезе. Грегор видел, что ей это доставляет не большее удовольствие, чем ему, но ведь она сама решила присоединиться к ним — а значит, жаловаться не имела права. К тому же — разве могла она признать, что есть на свете что-то такое, что могут делать ее кузены и чего не может делать она?!
Босоножка откусила кусочек и тут же, не церемонясь, выплюнула обратно, а потом начала тереть язычок рукой:
— Некусьно! Некусьно!
Она и дома-то рыбу не особо жаловала — с трудом удавалось уговорить ее съесть маленький кусочек, обильно сдобрив его кетчупом, так что ничего удивительного в ее реакции не было.
Вертихвостка, которая накинулась на еду и проглотила чуть не полдюжины рыбешек за раз, вдруг подняла голову и задергала носом:
— Земля. Мы приближаемся к земле.
Марет бросился к карте.
— Но этого не может быть! Нам плыть еще несколько дней!.. Надеюсь, мы не сбились с курса из-за водоворота…
Говард сверился с компасом:
— Нисколько, мы плывем в правильном направлении. — Он повернулся к Вертихвостке: — Ты можешь определить, что это за земля? Какова ее природа?
— Что-то круглое… примерно миля в диаметре… — Вертихвостка продолжала дергать носом.
— Круглое? Так это остров?! — поразился Говард. Он уставился в карту: — Хм… думаю, мы сейчас вот здесь! — Он ткнул в карту пальцем. — Но на карте в этом месте нет никаких островов. Впрочем, она составлялась много лет назад — с тех пор все могло измениться…
— Похоже, он недавно появился, — произнесла Вертихвостка. — Я чую запах свежей лавы.
— А он обитаемый? — спросил Марет.
Вертихвостка прикрыла глаза и сосредоточилась.
— Да, там есть жизнь. Но не теплокровная. Это… насекомые. Но я не могу подобрать им название.
Грегор на всякий случай принялся упаковывать Босоножку в спасательный жилет: в прошлый раз, когда Вертихвостка не могла подобрать названия для своих ощущений, они все чуть не утонули. Остров насекомых без названия. Звучит как-то не особенно приятно.
Они плыли еще с полчаса, и к тому времени летучие мыши тоже начали поднимать головы и прислушиваться — теперь и они чуяли остров благодаря своему внутреннему радару.
— А эти жуки… ну, насекомые — они большие? Вы можете определить? — спросил Грегор.
— У них тут все каких-то нереальных размеров.
— Нет, вовсе нет, — ответил Арес. — Даже очень маленькие.
Звучало обнадеживающе.
Но тут подала голос Аврора:
— Но их просто тьма-тьмущая.
— Ты можешь их опознать, Пандора? — спросил Говард.
Летучая мышь покачала головой:
— Нет. Больше всего они похожи на клещей, что водятся на Острове Ракушек. Но звучат они иначе.
— А те клещи… они какие? — спросил Грегор.
— О, довольно безобидные. Величиной с булавочную головку. И хотя они кусаются — укусы у них безболезненные и безвредные, — сказал Говард.
— И они хороши на вкус, — добавила Пандора. — Не хуже, чем синезубки.
Этот комментарий вызвал неподдельный интерес у остальных летучих мышей.
Кем бы ни были эти синезубки, для мышей они, похоже, были предпочтительнее сырой рыбы.
— Я, пожалуй, полечу на разведку. Если и эти похожи на синезубок — мы устроим настоящий пир, — предложила Пандора.
Марет не хотел отпускать ее, но Говард решил, что это неплохая мысль.
— Если речь идет об обычных клещах — какую опасность они могут представлять?
— Идти, я бы не стал, идти, — прошелестел Темп, но его, как обычно, никто не слушал. Никто, кроме Грегора.
— А почему, Темп? — спросил Грегор. — Ты что-то знаешь об этих жуках-клещах, или кто они там?
Темп не знал. Или, может, не мог объяснить то, что знал.
— Жуки плохо, — только и смог он сказать.
— Вот он! — воскликнула Люкса, и уже все увидели, как из темноты к ним приближается остров.
Он был виден благодаря неостывшему кратеру вулкана в центре. Кое-где лава стекла в море, а там, куда она не распространилась, все было покрыто переплетающимися растениями, что создавало впечатление джунглей. Грегор решил, что растения живы за счет света, исходящего от вулкана, — ведь другого источника света здесь не было. Или, может, свет им не нужен, и они нуждаются только в тепле? Отец как-то рассказывал ему о таких растениях — которые могут расти без света, если будет достаточно тепло. Ну, что бы там ни было — здесь, на острове, растениям было вольготно.
А еще остров гудел. Он гудел и вибрировал, полный невидимой жизни.
Грегору это не понравилось. И он чувствовал, что Темпу тоже.
Но остальные подземные смотрели на остров с любопытством.
— Будет глупо, если мы проплывем мимо, даже не поинтересовавшись, что здесь и как, — сказал Говард. — Нужно попытаться обследовать остров и оставить сведения о нем для тех, кто будет путешествовать после нас.
Пандору было не удержать:
— Да это наш долг! Остров может стать прекрасным местом отдыха. Некоторые из лучших летунов могли бы, пожалуй, долететь до него — если бы знали, что здесь можно сделать передышку.
Все согласились, что ничего страшного не случится, если Пандора произведет разведку с воздуха. Она мягко взлетела и вскоре была уже совсем рядом с островом. Стремительно облетев остров, она сообщила другим летучим мышам, что он безопасен — сделав это, должно быть, с помощью ультразвука, который воспринимают только уши летучих мышей.
— Она говорит, он безопасен, — передал ее сообщение остальным Арес. — И еще — что эти клещи гораздо, гораздо вкуснее, чем синезубки.
— Что ж, можете устроить себе праздник живота, — улыбнулся Марет. — Но только по двое. Я не хотел бы, чтобы кто-то из вас поодиночке удалялся от лодки. Ты можешь составить компанию Пандоре, Арес, а Аврора и Андромеда будут следующими.
Грегор поднял на руки Босоножку, чтобы ей было видно остров, — не каждый день можно встретить остров посреди океана, да еще и с действующим вулканом.
«Если он безопасен — и нам можно было бы по нему погулять», — подумал Грегор.
Но гулять по нему совсем не стоило. Арес был уже рядом с островом, когда это случилось. Из джунглей вылетело черное облако и кинулось на Пандору. У нее не было времени даже отреагировать. Секунду назад она летала, поедая клещей, — а в следующее мгновение клещи пожрали ее. Меньше чем за десять секунд от нее остался лишь скелет. И ее белые, начисто обглоданные кости рассыпались в воздухе и упали в самые заросли.
Растерянный голосок Босоножки произнес над ухом Грегора:
— А де мишка?

ГЛАВА 16

— Пандо-о-о-ора! — в ужасе закричал Говард. — Не-е-е-ет!
Он вскочил на борт лодки и собирался прыгнуть в воду, когда Марет схватил его и сдернул вниз, на палубу.
— Отпусти меня, Марет! Отпусти! Я должен ее спасти! — бился у него в руках Говард.
— Ее больше нет, Говард. Ты не можешь ей помочь! — пытался убедить его Марет.
Но Говард не в силах был смириться с произошедшим. Он вывернулся из рук Марета и снова вскочил на борт.
Тогда Марет схватил его за руку, дернул, а потом резко развернул и вырубил одним ударом. Люкса подхватила падающего Говарда, чуть не упав при этом сама, но все-таки смягчив его падение на палубу.
В это время Арес, первым порывом которого было кинуться на помощь Пандоре, развернулся на сто восемьдесят градусов и изо всех сил замахал крыльями, улетая в открытое море и уводя за собой черное облако клещей. Оно было совсем рядом и почти настигло его, хотя он летел очень быстро, — можно сказать, что они уже сидели у него на хвосте.
Грегор почувствовал, что сам близок к тому паническому состоянию, которое охватило Говарда.
— Арес! — завопил он отчаянно. — Скорее! Они тебя настигают!
Он чувствовал себя совершенно беспомощным. Он не мог спасти свою летучую мышь, над которой нависла смертельная угроза, — да Марет и не дал бы ему выпрыгнуть из лодки. Но даже если бы ему удалось каким-то чудом добраться до Ареса — какой был бы от этого толк? Как он смог бы остановить это плотоядное черное облако?
«Думай, Грегор! Думай! — подгонял он себя. — Что ты можешь сделать?!»
Облако нагоняло Ареса. Они добрались до его хвоста. Они сейчас сожрут его! Облепят с ног до головы — и от него останется только белый скелет, который упадет в воду и… минуточку! Вот оно!
— Ныряй, Арес! — отчаянно заорал Грегор. — Ныряй скорее в воду!
Ему показалось, что тот его не слышит, и он заорал еще сильнее — насколько это было в его силах:
— Ныря-а-а-а-ай!
И в тот момент, когда клещи окутывали облаком его хвост, Арес ушел под воду.
Грегор совсем не был уверен, что это сработает, но он вспомнил, что когда людей преследуют насекомые — пчелы или осы, например, — им рекомендовано спасаться под водой. Пока Арес в воде — они его не тронут. Вот и весь план. Надо признать, не лишенный недостатков, потому что ведь Аресу все же придется вынырнуть, чтобы вдохнуть.
Но оказалось, что план Грегора очень хорош: было одно обстоятельство, которого он не учел, — рыбы! Множество разных прекраснейших рыб! Они тут же появились на поверхности воды и принялись уничтожать насекомых со страшной скоростью, а те бросились в контратаку, забыв про Ареса, который, вынырнув, смог беспрепятственно взлететь.
— Летящие! Стропы! — скомандовал Марет. Аврора и Андромеда вцепились когтями в канаты и бешено погнали лодку, а когда подлетевший Арес кинулся им на подмогу на корме, остров остался далеко позади. Но Марет заставил их тащить лодку еще несколько километров, чтобы удостовериться в том, что опасность миновала.
Арес отпустил канат, но не присоединился к остальным. Он снова и снова нырял в воду, и только минут через двадцать наконец приземлился на палубу, совершенно мокрый. Он был измучен, и его била крупная дрожь.
— Клещи, — объяснил он. — Несколько клещей успели зацепиться. Но сейчас я, похоже, от них избавился.
— Ты в порядке? — спросил Грегор, неловко хлопая его по плечу.
— Да, все хорошо, — ответил Арес. — Так, несколько пустяковых ран. Я почти не пострадал в отличие от… — Он не договорил, но все поняли, кого он имел в виду.
Грегор насухо вытер Ареса, и Люкса помогла сантиметр за сантиметром осмотреть черную шкурку летучей мыши и обработать поврежденные места. И хотя ранок было довольно много, следы укусов были незначительные, а насекомых на летучей мыши в самом деле не осталось.
— Это было здорово, Наземный. Твоя подсказка, — сказал Арес.
— Да это было просто гениально! Ты классно придумал: накормить рыбу клещами, — добавила Люкса.
— Ну, вообще-то так далеко я не загадывал, — смущенно признался Грегор. — Но это просто здорово, что рыбы вовремя подоспели.
Когда Ареса привели в порядок, Аврора и Андромеда опустились на палубу рядом с ним, и все трое погрузились в сон.
Грегор был доволен, что Андромеда больше не бойкотирует Ареса. Возможно, она наконец поняла, что Аврора предпочитает ей Ареса, и не хотела остаться в одиночестве. Но что бы там ни было — Арес теперь тоже был не один, и Грегор этому радовался от души.
Марет взял управление лодкой на себя, а Грегор и Люкса решили заняться Говардом. Он уже пришел в себя, но был очень слаб.
Они постелили ему постель, укрыли одеялом и по очереди прикладывали компресс с холодной водой к месту удара. Ушиб у Марета был недюжинный.
— Как ты думаешь — может, стоит сейчас поговорить с ним? — спросил Грегор.
Люкса покачала головой:
— У него небось голова раскалывается, да и ему нужно время, чтобы смириться с потерей. Вряд ли он сейчас станет кого-то слушать.
В этот день все были какими-то притихшими.
Летучие мыши спали на палубе, прижавшись друг к другу, Вертихвостка глазела на воду, Марет стоял у руля, Босоножка с Темпом играли в свои маленькие игры, а светляки шептались о чем-то на корме и даже на этот раз не ссорились.
Грегор с Люксой сидели рядом и молча смотрели на Босоножку и Темпа.
Грегор безуспешно пытался выкинуть из головы картину гибели Пандоры, и ему казалось, что Люкса тоже.
Они очень долго молчали, и наконец, видимо, не справляясь со своими эмоциями, Люкса обратилась к Грегору.
— Расскажи мне о Наземье, — попросила она.
— Ладно, — кивнул Грегор, радуясь возможности немного отвлечься. — Что тебе хочется узнать?
— Расскажи мне… Опиши один день в Наземье — любой, с самого утра и до ночи.
— Ну, вообще-то дни там очень разные, все зависит от того, кто ты, — ответил Грегор.
— Тогда расскажи именно про свой день, — попросила Люкса.
И он рассказал. Он рассказал ей о том дне, когда они вновь попали в Подземье, — ведь он помнил его так отчетливо. Он рассказал, что это была суббота, в школе не было занятий и он пошел помогать миссис Кормаци. Рассказал, как они с миссис Кормаци готовили картофельную запеканку, как он купил на заработанные деньги книжку головоломок для Лиззи и как они с Босоножкой отправились на горку. Он не упоминал о том, как бедно они жили, и о болезни отца он тоже умолчал, потому что говорить об этом ему было слишком больно и обсуждать свои проблемы с кем-либо совсем не хотелось, тем более что сейчас у них и так было о чем переживать. И потому он сосредоточился на том, о чем было приятно вспоминать.
Люкса иногда задавала вопросы, если он, например, употреблял незнакомое ей слово, — но в основном внимательно слушала. Когда он закончил рассказ, она еще немного помолчала, а потом мечтательно произнесла:
— Я бы очень хотела увидеть снег.
— Для этого надо как-нибудь выйти на поверхность, — сказал Грегор.
Люкса рассмеялась, а он продолжил:
— Нет, правда! Ты можешь попробовать провести наверху хотя бы день. Ну или несколько часов. Там, где я живу, очень прикольно. Конечно, мой дом — далеко не дворец… но Нью-Йорк — это нечто особенное.
— А ты не думаешь, что наземные сочтут, что я несколько… странная? — спросила Люкса.
Да, об этом он не подумал. Почти прозрачная кожа, яркие фиолетовые глаза…
— А мы наденем на тебя одежду с длинными рукавами и шляпу. И солнечные очки! — воскликнул Грегор. — И ты будешь выглядеть не более странной, чем половина жителей нашего города. — Неожиданно для самого себя он очень воодушевился этой идеей. — И мы можем отправиться туда, когда стемнеет и солнце не причинит тебе вреда. И даже если мы просто пройдем пару кварталов и съедим по кусочку пиццы — все равно это будет нечто такое, чего ты никогда не видела!
Они оба были счастливы целую минуту. Думая о Нью-Йорке. Думая о чем-то столь непохожем на здесь и сейчас.
Потом Люкса вздохнула и словно поправила корону на голове:
— Эх… но ведь Совет никогда не разрешит мне…
— О да. И тебя это, несомненно, остановит, — насмешливо кивнул Грегор.
Она состроила ему рожицу и собралась было ответить, но тут Говард застонал.
— Пандора!
Он вдруг вскочил — так быстро, что ему пришлось ухватиться за Темпа, чтобы не упасть. Глаза его метались по сторонам, пока не остановились наконец на трех спящих летучих мышах. Вскинув голову вверх, он искал глазами Пандору, словно надеясь, что весь тот ужас ему привиделся и она просто парит сейчас над их лодкой. Но Пандоры он нигде не нашел.
— Пандора, — упавшим голосом позвал он.
Затем потрогал место удара и повернулся к Марету.
— Ты не мог спасти ее, Говард. Никто из нас не мог, — мягко сказал Марет.
Грегор смотрел, как необратимость потери доходит до Говарда и как груз этого понимания прижимает его к земле, не давая дышать. Говард закрыл лицо руками и зарыдал. Смотреть на это было невыносимо больно.
К нему подошла Босоножка и обняла за шею:
— Не пачь. Сё хаясё. Сё хаясё, малые, — сказала она нежно.
Это были слова, которые ей всегда говорили, чтобы утешить. Но сейчас Говард заплакал еще горше. Босоножка беспомощно глянула на брата:
— Ге-го, он пачет.
Грегор понимал, что она ждет от него подсказки, как все исправить. Но он понятия не имел, что делать. И тут произошло такое, чего никто не ожидал…
Люкса поднялась на ноги. Ее лицо было бледнее обычного. Она подошла к своему кузену, села рядом и обняла его. Уткнувшись лицом в его плечо, она глухо произнесла:
— Она будет с тобой всегда. Ты же знаешь. Она будет с тобой всегда.
Говард спрятал лицо в ее коленях. Она прижалась щекой к его затылку.
И они еще долго вместе плакали.

ГЛАВА 17

Ужин Грегора состоял исключительно из сырой рыбы, потому что скудную пайку хлеба и мяса он, разумеется, отдал голодной Босоножке. Темп, Говард и Арес сделали то же самое, и она наконец выглядела довольной и сытой.
Широко зевнув, она сказала сонно:
— Ядось, усни? Баю-бай?
— Да-да, мы ложимся спать, Босоножка, — подтвердил Грегор, и она свернулась подле него калачиком.
Говард, смертельно бледный, если не считать лилово-красного следа от кулака Марета, что горел у него на челюсти, занял место рулевого: Марету пора было передохнуть. Темп тоже заступил на дежурство, а Бац светила.
Остальные собирались уже ложиться, но вдруг Вертихвостка заговорила:
— Мы уже близко. Я чую — пахнет крысами.
— Как насчет змей? — быстро спросил Марет. — Они еще спят?
— Да, но это, судя по всему, ненадолго. И они смертельно опасны, — промолвила Вертихвостка.
Грегору совсем не хотелось слушать подобные беседы перед сном. Крысы, змеи… смертельная опасность… Особенно теперь, когда он знал всякие новые слова — вроде «яростника»…
Он никак не мог привести в порядок мысли, которые стремительными птицами кружили в его голове. Через некоторое время он мучительно провалился в тревожный сон, неглубокий и мучительный, а потому Грегор был первым, кто услышал, как Темп поднял тревогу.
— Ушли, светляки ушли! — прошелестел таракан.
Грегор рывком сел, открыл глаза и… ничего не увидел. Было абсолютно темно — хоть глаз выколи. Он слышал, как за спиной ругался Говард, пытавшийся сориентироваться в темноте:
— Вот же твари! Вероломные твари!
Грегор держал один фонарик постоянно наготове, а потому тут же нажал на кнопочку.
Все зашевелились.
— Что такое? Что случилось? — спросил Марет, вскакивая.
— Светляки сбежали! — ответил Говард, зажигая факел.
— Сбежали?! Но они же обещали… обещали, что будут в нами до конца похода!
— И что могло помешать им нарушить обещание? Честь? Так у них ее нет. Они дали слово? Для них это ничего не значит! Светляки заботятся исключительно о своих желудках, а мы не смогли удовлетворить их потребности в еде — вот они нас и бросили! — выпалил Говард.
— И куда же они направились? — спросил удивленный Грегор. Он понимал, что место, где к ним присоединились светляки, было в нескольких днях пути.
— К крысам. Они полетели к крысам! — уверенно заявила Вертихвостка. — Там они получат еду и защиту по дороге домой в обмен на информацию о том, где мы находимся. — Она обвела глазами их вытянувшиеся лица и добавила: — Но есть и хорошая сторона: зато нам не придется слушать их нытье.
Поначалу никто даже не понял, что она пошутила, — настолько все были потрясены услышанным. Но спустя минуту люди, летучие мыши, таракан, крыса — все вместе расхохотались. Случилась удивительная вещь: Вертихвостка пошутила!
Если их всех что-то и объединяло — так это ненависть к нытью светляков.
— Да уж, — согласилась Люкса. — Нам крупно повезло. — Она встретилась глазами с Вертихвосткой и сказала: — Хотя жаль, конечно, что тебе не пришлось их слопать!
— О, светляки отвратительные на вкус! — откликнулась Вертихвостка. — Я их просто пугала, чтобы заставить заткнуться.
— Ну что ж, скучать по ним никто не будет. Но все же их уход создал нам массу проблем, — вмешался Марет. — Как у нас с горючим, Говард?
— Да не очень, — покачал головой тот. — До Лабиринта доберемся, а там останется еще на несколько часов света.
Свет… жизнь… для тех, кто живет здесь, внизу, эти слова означали одно и то же.
— У меня тоже есть свет! — воскликнул Грегор.
— Перед тобой слишком сложная задача, Наземный, — сказал Говард. — Тебе лучше свой свет поберечь.
— Ну, я и поберегу. Но вот только… Погодите-ка!
Грегор вытряхнул содержимое сумки на пол. Там было четыре фонарика, считая тот, который дала миссис Кормаци, и много годных батареек. Он почти не пользовался фонариками с тех пор, как прибыли светляки. И еще у него был моток скотча.
— Эй, Люкса, дай-ка мне руку! Ту, в которой не держишь меч, — велел Грегор.
Люкса протянула ему руку, Грегор приложил один из фонариков к ее предплечью, так чтобы свет падал ей на руки, потом примотал фонарик к рукаву таким образом, чтобы она могла его быстро включить.
— Смотри! Ты можешь включить его, когда тебе нужно, — и он не потеряется!
Люкса щелкнула выключателем и посветила вокруг.
— Ого! Отлично работает!
Так же Грегор примотал фонарики к рукавам Марета и Говарда, а потом они примотали фонарик к его руке. Правда, фонарик пришлось приматывать к правой, в которой он держал меч, — левая все еще не зажила.
Тут маленькая ручка похлопала его по спине:
— И мне! Ге-го, и мне!
Он уже хотел было сказать: «Прости, Босоножка, у меня больше нет фонариков!» — как вспомнил о маленьком фонарике миссис Кормаци и аккуратно примотал его к рукаву сестренки.
Очень довольная, Босоножка похвасталась перед тараканом:
— У Босоножки тозе есть свет!
— Это здорово, Босоножка, но ты его сейчас не включай, хорошо? Побереги, он нам еще пригодится, ладно? — сказал Грегор, выключая ее фонарик.
Все остальные тоже поспешно выключили фонарики: у них был факел Говарда, и его света пока было вполне достаточно.
Запасных батареек у них оставалось всего шесть, и все решили, что они должны быть у Грегора. Он не стал с ними спорить. Говард был прав — именно ему, Грегору, предстояло сразиться с Мортосом, и в темноте шансов у него было еще меньше, чем при свете, — при его-то скромных способностях к эхолокации.
Грегор собрался было выключить и свой фонарик, как вдруг его внимание привлекло одно обстоятельство. Они много дней плыли в открытом море, вокруг была вода, и ничего, кроме воды, если, конечно, не считать того острова с клещами. А сейчас — сейчас в свете фонарика он увидел высящиеся по сторонам каменные скалы. Видимо, они находились теперь в каком-то ущелье или канале.
Нос Вертихвостки постоянно дергался.
— Осталось несколько минут… Фотос и Бац выполнили свою задачу на отлично — крысы нас ждут.
— Ты можешь определить, сколько их? — спросила Люкса.
— Сорок семь, — тут же ответила Вертихвостка. — Они ждут нас в туннелях за Кружкой.
— Что еще за Кружка? — буркнул Грегор.
— Это круглая, очень глубокая впадина, наполовину наполненная водой. И на дне ее живут змеи, — объяснила Вертихвостка.
— А, так змеи — они вроде рыб? — поинтересовался Грегор.
— Нет, им нужен воздух, чтобы дышать. Но они могут долгое время находиться под водой, в период спячки, — ответил Говард.
Грегор вспомнил про крокодилов, которые тоже могут спать под водой. Может, здесь и крокодилы водятся? Если да, то тут уже не важно какие: обычные или гигантские, потому что и обычные крокодилы, во-первых, огромны, а во-вторых, чрезвычайно опасны.
— Я чувствую его! — возбужденно сказала Вертихвостка. Она напряглась и вытянулась в струнку. — Я чувствую Мортоса!
До самого этого момента Грегор в глубине души надеялся, что все рассказы про ужасающую крысу — простое недоразумение. Что этот Мортос — всего лишь выдумка, миф, который поддерживается крысами и намеренно разносится ими по Подземью ради устрашения его обитателей.
Но Вертихвостка говорит, что унюхала его…
— Ты уверена? — упавшим голосом спросил он. — Ну, то есть — как ты можешь знать, что это именно Мортос, а не какая-то другая крыса?
— Я чувствую его белизну, — ответила Вертихвостка. — Довольно слабо, то тут, то там. Он очень глубоко в Лабиринте, и между нами много камня, поэтому запах слабый и неустойчивый. Но он здесь, это точно.
От волнения Грегор не мог стоять на месте, он вскочил и начал мерить шагами палубу вдоль и поперек.
— Так, ладно. И какой у нас план? Я имею в виду — что мы будем делать дальше, когда проникнем в этот Кружок?
— В Кружку, — поправил Говард. — За Кружкой и вокруг нее расположены несколько входов в Лабиринт. Но вообще-то наш план состоял в том, чтобы тайно пробраться к ним и захватить крыс и Мортоса врасплох. Теперь по милости наших славных светляков это невозможно.
— Это что касается плана А. Каков план Б? — спросил Грегор.
Последовала долгая смущенная пауза.
— Да ладно! У всех всегда есть в запасе план Б!
— При всей мудрости и дальновидности Совета, Наземный, согласись, они не могли предвидеть многих обстоятельств нашего путешествия, — мягко возразил Марет. — В Подземье, если не срабатывает имеющийся план, остается только два выхода: сражаться или убегать.
— Убегать?
Впереди туннель, битком набитый крысами. Позади Водный путь, в котором нет клочка суши, чтобы отдохнуть, зато есть жуткие плотоядные насекомые — чудища со щупальцами.
— Но ведь бежать некуда! — сказал Грегор.
— Это облегчает нам выбор, — усмехнулся Говард, вытаскивая из ножен меч.
— Вертихвостка, какой вход наименее опасен? — спросил Марет.
— Самый дальний. Он расположен над водой. Крыс там не было многие годы — может, они о нем забыли, а может, там водится что-то такое, чего они боятся. Хотя я ничего не чувствую, — ответила Вертихвостка.
— А ты сможешь показать нам направление, когда мы окажемся в Кружке?
— Мы уже в ней, — произнесла Вертихвостка.
Грегор поспешно включил фонарик, и остальные последовали его примеру.
Они плыли по чему-то похожему на огромный круглый бассейн. Поверхность воды была абсолютной ровной и неподвижной — словно зеркало. Берегов не было — вода доходила прямо до каменных стен, а туннели располагались чуть выше, кое-где наполовину уходя под воду. Правда, до нескольких туннелей было не дотянуться — они располагались на высоте 10-этажного дома.
И в этих туннелях Грегор увидел огромных крыс.
Никто не шевелился и не двигался — ни крысы, ни путешественники. Царила полная, абсолютная, зловещая тишина. И в этой тишине наверху раздался слабый скрежещущий звук. Плюх! Что-то упало в воду справа от лодки, подняв в воздух фонтан брызг. Плюх! Плюх!
Это крысы подкатывали к выходам из туннелей огромные валуны и скидывали их в воду.
— Ну, это как-то слабо. Ни один из этих камней даже рядом не упал, — сказал Грегор.
И правда: валуны падали на приличном расстоянии от лодки. Грегор почувствовал некоторое облегчение, видя, что крысы выбрали настолько беспомощный и бестолковый вид атаки. Плюх! Плюх! Плюх! Плюх! Плюх!
Люкса нахмурилась:
— Тут какой-то подвох.
Марет согласно кивнул:
— Да, это не похоже на грызунов — тратить силы и время на столь бесполезные и лишенные смысла действия.
Глаза Грегора расширились, и он отчаянно замахал руками:
— Надо немедленно поднять лодку! Немедленно! Нужно поднять лодку!
Одновременно с ним закричала и Вертихвостка:
— Они просыпаются! Просыпаются! Надо взлетать!
И тогда до всех дошло: крысы и не пытались попасть камнями в лодку — они просто хотели разбудить спящих на дне змей.
Аврора и Андромеда подхватили передние стропы, Арес зацепил задние, все вместе они рывком подняли лодку над водой и закружились в воздухе.
— Куда лететь? — спросили разом все три летучие мыши.
— Вертихвостка, где тот туннель? — крикнул Марет.
— Если лодка не будет так сильно крутиться — я скажу! — отчаянно воскликнула крыса.
Летучие мыши замедлили вращение, и Вертихвостка указала на туннель прямо напротив того, из которого они выплыли.
— Вот он! Тот, что в виде арки!
Грегор посветил фонариком. Туннель был метров пятнадцать в высоту и наполовину уходил под воду — в него можно было вплыть прямо на лодке.
— Но дно-то там есть? — спросил он без особой надежды.
— Дальше есть. Слушайте, нет времени на разговоры, — сказала Вертихвостка. — Змеи… А-а-а-а-а!
Бум! Что-то со страшной силой ударило в бок лодки, вышибая кусок обшивки. Еще удар и еще… Летучие мыши с трудом удерживали лодку. Грегор понял, что крысы добились своей цели. Теперь он их увидел. Змеи проснулись.
— Ого! — только и смог он выговорить.
В голове у него пронеслось: «И все-таки они не вымерли!»
Он имел в виду динозавров, хоть это были и не динозавры. Динозавры передвигались по суше, а эти существа имели плавники. Какие-то подводные рептилии, такие же древние, как динозавры. По величине они не уступали самому большому скелету динозавра, который Грегор видел в нью-йоркском музее. По форме тело змеи напоминало вытянутый овал, а узкий и длинный хвост бил по воде, поднимая волны на зеркальной поверхности. Изогнутая шея метров пять длиной вся была покрыта розовой чешуей, а венчала ее маленькая, похожая на пулю голова. Там, где должны быть глаза, красовались слепые впадины — видимо, в процессе эволюции глаза были утрачены: на что им было смотреть тут, в кромешной темноте? Змея открыла рот и издала протяжный низкий вой, от которого у Грегора затряслись поджилки, — казалось, этот вой пронзает его насквозь. Вдруг свет его фонарика упал на зубы этого создания. Сотни и сотни зубов, расположенных в три ряда.
Хрясь! Еще кусок обшивки упал в воду.
— Всем покинуть лодку! — взревел Марет.
Грегор поразился тому, что Марету удалось составить связное предложение и произнести его вслух. Он подхватил в охапку Босоножку и сумку и стал озираться в поисках Ареса.
— На счет три — прыгаем! — крикнул Марет.
И Грегор понял, что тот имеет в виду: прыгаем за борт. Только так летучие мыши могли поймать их. Он вскарабкался на борт.
— Раз-два-три-и-и-и!
Грегор оттолкнулся ногами и начал падать, но Арес почти мгновенно подхватил его, а потом стремительно ушел куда-то вбок — и вот уже Темп сидел позади Грегора, дрожа как осиновый лист. Ну, а кто бы на его месте не дрожал?
Темп зачем-то тыкался головой в спину Грегора. Грегор обернулся и увидел, что таракан держит жвалами его меч.
— Ничего себе! Спасибо, Темп! — поблагодарил Грегор, беря меч здоровой рукой.
Он ведь даже не вспомнил о нем, когда прыгал. Воин называется.
Все включили фонарики на рукавах, и очень вовремя, потому что последний факел, который у них был, с шипением догорал в воде. А перед ними возник доисторический кошмар.
Полдюжины змей теперь высились над поверхностью воды, и у Грегора возникло неприятное чувство, что скоро их станет еще больше. Они били по воде шеями и хвостами, пытаясь утопить все, до чего могли дотянуться. И хотя у ник не было глаз, Грегор чувствовал, что они прекрасно ориентируются в пространстве при помощи какого-то другого чувства.
Сражаться с ними было бессмысленно. Все, что мог делать Грегор, — это держаться на спине Ареса, пока тот храбро лавировал между головами и хвостами чудовищ, стараясь не попасть под удар. Грегор выхватил взглядом Марета и Говарда на Андромеде, Люксу на Авроре… секундочку! А где Вертихвостка?
Грегор услышал визг и увидел, что бедная Вертихвостка болтается возле пасти одного из морских чудищ, которое держит ее зубами за хвост.
— Вперед, Арес! — закричал он, и Арес ринулся к крысе.
Грегор выхватил меч, чтобы атаковать змею, но в этот момент гигантский змеиный хвост обрушился на летучую мышь. Грегор потерял равновесие и сорвался вниз, а Босоножка выпала из его рук.
— Босоно-о-о-ожка! Нет! — взвыл Грегор. — Арес, поймай ее! Спаси ее, Арес!
Но тот сначала все же поймал его.
— Она у Люксы! — поспешил сказать Арес, прежде чем Грегор открыл рот. — Люкса поймала и ее, и Темпа!
— Быстро в туннель! — кричал Говард с пролетавшей мимо Андромеды. — В туннель!
Он с трудом удерживал равновесие, стараясь не уронить бесчувственного, истекавшего кровью Марета.
Волна высотой с десятиэтажный дом поднялась и ударила в каменные стены.
Крысы, не успевшие спрятаться в туннелях, визжали, извиваясь в пастях змей. Воздух был пронизан влагой от брызг, что разлетались в разные стороны от змеиных хвостов — казалось, его можно было пить.
Грегор почувствовал, что Арес снижается.
Они нырнули прямо в волны, и он на секунду задохнулся. Когда они вынырнули, Грегор закашлялся и начал отплевываться. Он чувствовал, как тяжело летит Арес. Они поднялись повыше и летели, то и дело меняя направление, по пути уворачиваясь от лязгавших зубами тут и там челюстей.
Потом Арес взял курс прямо на скалу, нырнул резко вниз — и они оказались в туннеле.
Только тут Арес наконец рухнул как подкошенный. Грегор сполз с его спины и без сил, с глухим стуком, упал на камни. За ними в туннеле был виден свет: там Говард оказывал помощь раненому Марету, а рядом была Андромеда. Одна из штанин Марета насквозь пропиталась кровью.
Вдруг прямо перед собой Грегор увидел вздрагивающий комок шерсти — это была Вертихвостка. Кровь рекой лилась из ее носа, который был, судя по всему сломан, а на месте хвоста виднелся окровавленный обрубок.
Где-то впереди раздался странный звук, и Грегор направил туда свет фонарика, надеясь увидеть Аврору, которая взлетает, неся на спине Люксу, Босоножку и Темпа. Но вместо этого он увидел стремительно приближавшиеся к ним по туннелю три ряда острых зубов.

ГЛАВА 18

Меч, который дал ему Темп, все еще был у Грегора в руке. Когда чудовищные челюсти уже готовы были сомкнуться на беспомощной Вертихвостке, Грегор перескочил через ее распластанное тело и вонзил острое лезвие глубоко в глотку змеи, туда, где начинался ее раздвоенный язык. В лицо ему брызнула липкая змеиная кровь.
Грегор отступил и поскользнулся в луже крови Вертихвостки. Ноги его разъехались, и он растянулся прямо перед крысой.
Чудовище взревело от боли, поднялось на дыбы и замотало головой, ударяясь ею о свод пещеры. Сверху посыпались камни. Грегор чувствовал, как кошмарный вой этого существа пронизывает его насквозь, заставляя кровь стынуть в жилах.
Змея, продолжая крушить все на своем пути, яростно ревя от боли, уползла обратно, унося в глотке меч Грегора.
— Мне нужен другой меч! — крикнул Грегор, и Говард кинул ему свое оружие.
Не ощущая себя, Грегор стоял перед Вертихвосткой, готовясь к новой схватке.
Он почувствовал, как в нем закипает ярость, которой он так боялся, и постарался заглушить ее в себе в ожидании нового раунда боя.
Но бой был окончен.
Возможно, среди змей разнесся слух, что, если сунешь голову в этот туннель, получишь меч в глотку. А может, змеи нашли более интересное занятие и более вкусную еду. Что бы там ни было, снаружи наступила тишина: вой прекратился, и даже плеска воды уже не было слышно.
Тогда Грегор опустил руку с мечом и обернулся. Арес был прямо за ним, прикрывая его спину. Вертихвостка обеими лапами зажимала нос, пытаясь остановить кровотечение. А Говард бил кулаком в грудь Марета, чтобы заставить биться его сердце.
— Марет! — Грегор кинулся к лежавшему на камнях воину. — Марет, давай же! Ну!
Говард ударил еще пару раз и приложил ухо к груди Марета.
— Сердце бьется! Что у тебя в сумке, Наземный? — крикнул он.
Грегор вывалил содержимое на землю. Так, запасные батарейки, одежка для Босоножки, скотч, два шоколадных батончика… А, вот она: аптечка Соловет!
Говард рывком содрал остатки пропитавшейся кровью штанины с ноги Марета, и все увидели зиявшую рану, из которой хлестала кровь.
— Змея укусила его, когда мы летели на помощь Вертихвостке, — сказал Говард.
Он обработал рану и начал перебинтовывать ее, попросив Грегора: — Подержи!
Грегор придерживал бинт, а Говард аккуратно бинтовал рану на ноге Марета. Потом сел на корточки и сокрушенно покачал головой:
— Мы должны доставить его домой как можно скорее, если хотим, чтобы он остался жив. Грей его, Андромеда, а я займусь крысой.
Андромеда легла рядом с Маретом, накрыв его свои крылом.
— Я должна отнести его домой. Я должна отнести его домой.
Говард схватил бинты и подошел к Вертихвостке. Ловко наложил тугую повязку на хвост крысы.
— Прости, что пришлось рубануть, — у меня не было другого выхода, иначе я не смог бы тебя освободить, — произнес он, сокрушенно качая головой.
— Да я и сама готова была его отгрызть, просто у меня не было такой возможности, — ответила Вертихвостка.
Говард тем временем аккуратно обрабатывал рану на носу.
— Тебе придется некоторое время дышать ртом — пока кровь не остановится, — предупредил он.
Крыса кивнула.
— А что случилось с твоим носом? — спросил Грегор.
— Как раз за секунду до того, как Говард отрубил мне хвост, хвост этой гадины, в пасти которой я болталась, сломал мне нос, — ответила Вертихвостка. — И… и я больше не различаю запахи!
— Ты не различаешь запахи?! — Грегор был в отчаянии.
Значит, Вертихвостка теперь не сможет учуять Мортоса — а это делает их положение еще хуже. Но была и еще одна проблема, даже более насущная.
— Значит, ты теперь не можешь учуять, где моя сестра?!
— Наземный, не стоит так волноваться! — вмешался Говард. — Моя кузина и Аврора — отличная команда. Уверен, они спрятались в другом туннеле, в безопасном месте.
Но Говард и сам выглядел обеспокоенным.
— Да, думаю, так они и собирались сделать, — сказала Вертихвостка, не глядя на Грегора.
Грегору показалось, что сердце у него перестало биться.
— Что значит — собирались? Что ты имеешь в виду?
Вертихвостка помялась, потом продолжила:
— Все это очень… очень смутно и запутанно. Понимаешь, змея крутила меня туда-сюда, и вокруг было столько движения и криков… было трудно сосредоточиться на запахах.
— Люкса и Аврора подхватили Босоножку. Они подхватили и Темпа. Аврора мне успела сообщить, — произнес Арес.
— Да, это так! Я это знаю, потому что они пахли… вместе, у них были общие запахи. Но потом… потом… потом между нами была вода, — закончила Вертихвостка.
— Что это значит? Что значит — между вами была вода?! — завопил, не в состоянии контролировать себя, Грегор.
— Это значит — я все еще чувствовала их. Но между нами была вода. Много-много воды… очень глубоко. И потом их запах стал слабеть. А еще потом змея сломала мне нос… — сказала Вертихвостка.
— Ты думаешь… их затянуло вниз, под воду? — спросил Грегор, дрожа.
— Я не могу это утверждать. Это только мои предположения. Но если бы меня спросили о моих предположениях — я бы сказала именно так, — наконец подняла она глаза. — Прости. Мне очень жаль, Наземный.
— Нет, это невозможно! Этого не может быть! Я позову. Я сейчас позову Аврору — прямо сейчас! — вскричал Арес и вылетел прочь из туннеля.
Никто не тронулся с места и не пошевелился. Грегор чувствовал, как его тело сковал ледяной холод. Это обледенение началось в районе лодыжек и распространилось постепенно вверх, перешло на бедра и подобралось к животу. К моменту появления Ареса льдом была покрыта уже и грудная клетка Грегора.
— Она не отвечает. Ответа нет, — сказал Арес.
И лед проник в сердце Грегора.

УМРИ ЖЕ, РЕБЕНОК. УМРИ, ЧАСТЬ ЕГО СЕРДЦА.
УМРИ, ВЫДЫХАЯ ПОСЛЕДНЮЮ ПРЕЛЕСТЬ ДЕТСТВА.

Они убили Босоножку. Хуже этого ничего не могло случиться.
Он представил себе, как возвращается домой, в Нью-Йорк, как входит в дверь… один. Без Босоножки.
— Что будешь делать, Грегор? — негромко спросил Говард.

УМРИ ЖЕ, РЕБЕНОК. УМРИ, ЧАСТЬ ЕГО СЕРДЦА.
УМРИ, ВЫДЫХАЯ ПОСЛЕДНЮЮ ПРЕЛЕСТЬ ДЕТСТВА.
УМРИ ЖЕ, ЗАКОН, НА КОТОРОМ ДЕРЖИТСЯ ВРЕМЯ,
В ЛАПЫ СВОИ ПОЛУЧИЛО КЛЮЧ К ВЛАСТИ КРЫСИНОЕ ПЛЕМЯ.

Они там наверняка сейчас празднуют, эти крысы. Скрипят своими отвратительными зубами и смеются. И поздравляют друг друга с тем, как прекрасно сработал их план. Как легко удалось им погубить его маленькую сестренку и разбить ему сердце.
И это случилось именно сейчас, когда впервые Грегор сам точно знал, что делать дальше.
— Грегор! — позвал Говард.
Холод проник в каждую клеточку его тела, он уже достиг глотки, поэтому и голос его был спокойным и холодным:
— Я хочу, чтобы вы все отправились обратно. Доставили Марета. И Вертихвостку, если можно, — сказал Грегор.
— А ты что будешь делать, Наземный? — спросила Вертихвостка.
Грегор чувствовал, как последнее тепло уходит из него, вот уже лед сковал и лоб, поднялся выше, к самому темечку. Ему больше никто не мог помочь. Ему больше нечего было бояться.
— Я? — спокойно переспросил он. — Я пойду и убью Мортоса.

ЧАСТЬ 3
ЛАБИРИНТ

ГЛАВА 19

— Ты не сможешь, Наземный. Ты не сможешь это сделать в одиночку, — возразил Говард, качая головой.
— О нет, я смогу, — ответил Грегор. — Вертихвостка, скажи им.
Вертихвостка испытующе глянула на Грегора, желая убедиться, что он уверен в том, о чем просит. Он кивнул.
— Ладно… — Она сделала паузу, потом сказала: — У него есть неплохие шансы. Он яростник.
Эти слова произвели необычайный эффект. Арес и Андромеда синхронно взмахнули крыльями, а Говард в изумлении открыл рот.
— Яростник?! — переспросил он. — А откуда ты знаешь?
— Яростники издают специфический запах, когда сражаются, — ответила Вертихвостка. — Еле уловимый, даже для меня, но все же я могу его различить. Я почувствовала его сразу, как увидела Наземного, но поначалу перепутала его с запахом Живоглота — он ведь тоже был там и сражался.
— Это было в тот день, когда я отбил все шарики, — вмешался Грегор. — Я тогда в первый раз сам что-то понял про себя.
— Вот, а потом был этот спрут, или как так его. И тогда я уже окончательно убедилась, — продолжала Вертихвостка. — Несколько дней спустя я ему сказала, что он яростник, но он это отрицал.
Последовала долгая пауза, во время которой Грегор ощущал на себе взгляды остальных.
— Да, потому что я не хотел, чтобы это было правдой. Но никакого значения не имеет, чего я сейчас хочу или не хочу. Со мной что-то происходит, когда я вступаю в бой — я не знаю, как это называется. Что-то необычное, странное. И если Вертихвостка говорит, что я яростник, — значит, вероятнее всего, так оно и есть.
— Ладно, Грегор, предположим, это все так и ты действительно яростник. Но это не делает тебя бессмертным! Это не означает, что ты можешь один прогуляться в полном крыс Лабиринте, — сказал Говард.
— Не один, — проронил Арес. — С ним буду я.
— А я могу проводить его — в меру моих возможностей, — сказала Вертихвостка. — Пока я нюх не потеряла, я чувствовала, где прячется белая крыса. И даже если я не смогу привести его прямо к Мортосу — я по крайней мере доведу его на максимально близкое расстояние.
— Тогда и мы с Андромедой тебя не оставим, — упрямо заявил Говард.
— Вас никто не приглашает остаться, — жестко возразил Грегор.
— Что? Как ты сказал? — растерялся Говард.
— Я не хочу, чтобы вы шли в Лабиринт, Говард. Я хочу, чтобы вы доставили Марета домой и рассказали людям, что произошло. Кто-то должен это сделать. И если я не вернусь, нужно, чтобы кто-то все объяснил моей семье, — ответил Грегор.
— Ты воин, Грегор, — произнес Говард. — Но это не ты возглавляешь миссию. У меня есть приказ.
— Понятно. Но если ты попытаешься следовать за мной — я буду с тобой драться, — предупредил Грегор.
— И у тебя не будет ни единого шанса в драке против яростника и его летящего, — сказал Арес.
— Особенно если на его стороне будет крыса, — добавила Вертихвостка.
Говард растерялся.
— Ну, может, я все же смогу устоять! Может, мы с Андромедой с этим справимся!
— Пожалуйста, не надо, Говард. Прошу тебя — возвращайся домой. Я не хочу, чтобы мои мама и папа напрасно ждали, когда мы с Босоножкой войдем в дверь нашего дома, поскольку этого уже не случится. А если мы не явимся, наши родители непременно спустятся под землю, чтобы нас найти, — сказал Грегор. — И я не хочу, чтобы им пришлось это делать. И потом, люди в Регалии тоже должны все узнать. Про Люксу. Ведь теперь им придется определиться с тем, кто у них будет править, так ведь? Ведь что бы ни говорила Люкса — Нерисса вряд ли на это способна. Значит, это будет Викус, потом твоя мама, а потом ты. Но если ты погибнешь, трон перейдет к…
— Стелловет! Ох, об этом я не подумал, — сник Говард.
— Ведь ты не хотел бы, чтобы власть в Регалии перешла в ее руки? — спросил Грегор.
— Нет, конечно, нет. Я… — Говард обхватил руками голову.
Во время путешествия он потерял Пандору, а теперь и Люксу, которую, по сути, только обрел — как друга и сестру. И эта неразбериха с троном в Регалии… Он был совершенно сбит с толку и растерян.
— Я не знаю, что делать. Андромеда, ты что скажешь?
— Я не буду драться с Наземным и подвергать его жизнь опасности. Я доставлю Марета домой, — сказала Андромеда. — И тебе лучше отправиться со мной.
— Ох… — Решение давалось Говарду нелегко. — Я тоже не могу с тобой драться, — признался он.
Говард посидел несколько минут, склонив голову к земле. Затем вскочил и предпринял еще одну попытку:
— Так, ладно, на счету каждая секунда, если мы хотим, чтобы Марет остался в живых. Но ведь Андромеда не может лететь на такое расстояние без остановки — а по пути нет суши, где она сможет отдохнуть.
Это было правдой.
Некоторое время все молчали, затем заговорил Арес:
— В Кружке на поверхности воды плавают обломки нашей лодки. Они не так велики, но все еще на плаву.
— Возможно, вам удастся сделать из них нечто вроде спасательного плотика, — подхватил Грегор.
— А что это такое — плотик? — спросил Говард.
— У нас в Наземье большие суда, лайнеры и вроде того, всегда имеют на палубе спасательные лодки, — объяснил Грегор. — Это такие маленькие плотики, которые можно использовать, если вдруг корабль потерпит крушение или случится что-то непредвиденное.
— Если этот плотик будет не слишком тяжелый, я смогу нести его в когтях и время от времени отдыхать на нем, когда потребуется. И тогда я долечу, — произнесла Андромеда.
Арес вызвался поискать подходящие обломки.
— Я с тобой, — сказал Грегор. Ему нужно было остаться с летучей мышью наедине.
До Кружки они летели молча, потом Грегор заговорил:
— Ты не обязан, Арес. Идти со мной к Мортосу. Я пойду один.
— Нет. Мы пойдем вместе, — возразил Арес. — Крысы уничтожили все, ради чего я мог бы желать возвращения в Регалию. Если даже мы чудом останемся в живых и вернемся — меня в Регалии никто не ждет.
И это было правдой. Люкса и Аврора погибли, и теперь Арес остался в полном одиночестве. Он, наверно, обречен отныне сидеть в своем убежище годами, потому что никто не захочет с ним общаться. Грегор отправится со своим остывшим сердцем домой — а Арес останется и превратится в изгнанника.
— Ладно, — сказал Грегор. — Мы пойдем вместе.
Он понимал, что они больше никогда не будут говорит об этом: идти ли одному за другим в случае опасности. Он и не подумал поблагодарить Ареса — это было все равно что благодарить самого себя. Грегор понял, что этот поход — со всеми его спрутами, клещами и водоворотами, змеями, но, главное, с невозвратными потерями — изменил их обоих. Теперь они действительно породнились, теперь, а не тогда, когда произнесли свою клятву перед толпой народа.
Он вспомнил, как держал коготь Ареса в своей руке, вспомнил слова клятвы, которые подсказывала ему Люкса:

В ТЕМНОТЕ И В БОЮ, В ОПАСНОСТИ И В ОГНЕ
Я НА ПОМОЩЬ ПРИДУ К ТЕБЕ, ТЫ — КО МНЕ.

Тогда это были только слова. Теперь Арес по-настоящему стал его летучей мышью, а он, Грегор, стал человеком Ареса. Они породнились навсегда.
Улов получился неплохой: Арес достал из воды три обломка, и Говард сумел соорудить из них нечто вроде лодки для рафтинга, используя оставшийся скотч. Конечно, пересечь на этом жалком суденышке Водный путь было бы невозможно, но, опробовав его, они выяснили, что оно выдерживает вес Ареса, Грегора и Говарда, вместе взятых.
— Он продержится на воде несколько часов, — сказал Говард. — И этого вполне достаточно для того, чтобы Андромеда могла выспаться и лететь дальше.
Не менее важной находкой была сумка с провизией, которую они обнаружили в одном из туннелей, — ее забросило туда во время прилива.
Говард поменял Марету и Вертихвостке повязки, предварительно обработав раны специальными мазями, перевязал руку Грегору, что было, прямо скажем, совсем не лишним, и обработал ранки, оставшиеся на спине и хвосте Ареса.
Говард настоял на том, чтобы Грегор забрал себе оставшиеся продукты, поскольку Марету было совсем не до еды, а им с Андромедой вполне хватил сырой рыбы, которую они сами и поймают.
— Кто знает, сколько времени вы пробудете в Лабиринте! — сказал Говард.
Грегор также взял меч Марета, оставив Говарду его собственный меч.
У них было два работающих фонарика: Говард потерял свой во время атаки змей, а еще два фонарика канули в небытие вместе с Люксой и Босоножкой. Оставалось по одному фонарику на каждого, и Говард отказался брать у Грегора запасные батарейки.
— Даже если мы останемся без света — Андромеда сможет найти путь домой. А тебя ожидает много трудностей, и свет тебе не помешает, — решил он.
Грегор с ним согласился. Он положил шоколадки, еду и батарейки в одну из сумок, а меч Марета сунул между лямками. Фонарик так и оставался примотанным к его здоровой руке.
Андромеда подставила спину, и они бережно уложили на нее Марета. Говард осторожно укрыл Марета непромокаемым одеялом, подоткнув его со всех сторон. Потом взобрался на Андромеду и дрогнувшим голосом произнес:
— Высокого тебе полета, Грегор Наземный.
— Высокого тебе полета, Говард, — ответил Грегор.
Оба в тот миг подумали, что, скорее всего, никогда уже больше не увидятся, но вслух об этом говорить не стали.
Андромеда взлетела, держа в когтях импровизированную лодку, и направилась в туннель. Почти в ту же секунду они исчезли из виду.
Грегор, Арес и Вертихвостка развернулись и, не говоря ни слова, двинулись в глубь туннеля.

ГЛАВА 20

Ориентируясь по тому, что помнила из своих ощущений с того времени, когда нос ее был в порядке, Вертихвостка вела Ареса и Грегора вперед.
Почти сразу туннель начал разветвляться, в некоторых местах таких ответвлений вправо и влево было по четыре или даже по пять. Некоторые словно существовали для того, чтобы сбить с пути: они словно закручивались по спирали, — и по такому туннелю можно было плутать, положим, минут десять, а пройти ровно столько, сколько за минуту в обычном прямом туннеле, а то и вернуться к месту, откуда ушел. По мере продвижения в глубь Лабиринта туннели становились все более непредсказуемыми и запутанными. Случалось так, что они еле протискивались в узкую щель, сомневаясь, что за ней вообще что-то есть, — а оказывались в огромной пещере, которая, в свою очередь, вела к полосе препятствий с завалом из камней.
Сложнее всего было Аресу — ему приходилось большую часть пути идти пешком. Он семенил довольно неловко, маленькими шажками, и при первой же возможности старался расправить крылья и взлететь — но такая возможность выдавалась не часто.
Крыс не было.
— Они, вероятно, видели, как погибла твоя сестра, — сказала Вертихвостка. — И потому полагают, что ты обезврежен и Мортосу теперь ничто не грозит. Но если хотя бы одна из крыс учует твой запах — они будут сражаться не на жизнь, а на смерть.
Они шли так вперед довольно долго, а потом остановились перевести дух.
— Ты действительно помнишь все это? Ну, то есть свои ощущения, которые у тебя были? Как ты находишь дорогу — по памяти? — спросил Грегор у Вертихвостки.
— Да, я помню. Но есть еще кое-что: на самом деле я, пожалуй, знакома с Лабиринтом немного лучше, чем большинство крыс. Я жила здесь около года — когда меня изгнали, — сказала Вертихвостка.
Вид у нее был не очень: повязки на носу и хвосте набухли от крови, а глаза горели лихорадочным огнем и выглядели совсем больными.
— Но я думал, ты жила в Мертвых землях, — удивился Грегор.
— Да, но не сразу. Поначалу я пряталась в пещере возле Кружки. Крысы туда не ходят — из-за змей. Нельзя сказать, что это было идеальное убежище — но все же это лучше, чем Мертвые земли. Однажды я собирала грибы и задремала — и меня увидел патруль. Тогда мне пришлось бежать, и единственным местом, где я могла отныне скрываться, стали Мертвые земли, — сказала Вертихвостка. — За несколько лет я не видела там ни одной живой души. А потом обнаружила, что там есть и другая крыса.
— Живоглот, — кивнул Грегор.
— Он позволял мне иногда оставаться в его гнезде — когда сам уходил. Ты бывал там, недалеко от его гнезда, во время вашего первого разговора, — продолжала Вертихвостка. — Теперь у него набралась целая стая крыс. Но я смогу остаться с ними только в том случае, если помогу тебе справиться с Мортосом, — а если нет, я снова останусь в одиночестве. — Грегору показалось, что, говоря это, Вертихвостка поежилась. — Нам нужно идти дальше.
По пути Грегор поймал себя на том, что думает о Живоглоте.
Тот позволял Вертихвостке оставаться в своем гнезде, позволял быть рядом в Мертвых землях… он отправил ее в это путешествие, чтобы она смогла вступить в его стаю, — все это как будто свидетельствовало о том, что он добр… Но так ли это на самом деле?
Ведь все это Живоглот делал с условием, что получит что-то взамен. Он знал, что сможет использовать потрясающий дар Вертихвостки в своих интересах. А Вертихвостка отчаянно нуждалась в том, чтобы хоть к кому-то прибиться и не оставаться больше в одиночестве. Они были, по выражению Живоглота, «взаимовыгодны» друг другу. Как когда-то Живоглот и Грегор. И оставался открытым вопрос: что ждет Вертихвостку в случае, если она перестанет быть нужной Живоглоту? Тот же вопрос, что задавал себе Грегор, когда размышлял об отношении к нему Живоглота.
А может, Грегор к нему несправедлив? Их дружба с Викусом и Соловет казалась искренней. И бывали моменты, когда Грегор чувствовал, что Живоглот относится к нему с истинной симпатией, а в его сарказме и ворчбе ему слышалось сопереживание. Может, у яростников все еще сложнее и запутаннее, чем у остальных? По крайней мере у него, Грегора, это именно так.
Вертихвостка начала отставать, и Грегор видел, что она бредет из последних сил. Крыса еле волочила лапы, а потом и вовсе упала навзничь и не могла подняться. Дыхание ее стало частым и поверхностным.
— Я больше не могу, — проговорила она, задыхаясь. — Но это уже не важно — все равно моя внутренняя карта заканчивается где-то здесь, дальше я пути не знаю. Впереди три дороги — и ты сам выберешь, по какой идти. И у тебя получится не хуже, чем у меня.
— Ты думаешь, мы вот так оставим тебя здесь?! — возмутился Грегор.
— Мне нужна небольшая передышка. Если крысы не найдут меня раньше, я слегка отдохну и, возможно, доползу до своего прежнего убежища, в пещере. А ты… тебе нужно идти дальше. Ты уже близко — Мортос совсем рядом, я чую. А крысы скоро учуют тебя. Поэтому иди, Грегор, иди! — выдохнула она.
Грегор положил перед ней остатки мяса и черствого хлеба. Что сказать на прощание? Что положено в таких случаях говорить?
— Высокого тебе полета, Вертихвостка, — промолвил он.
Она засмеялась, и кровь струйкой потекла у нее из-под повязки на носу.
— Так не говорят крысам, Грегор.
— А что в таких ситуациях им говорят? — спросил Грегор.
— Вот в таких? Мы говорим: беги как река, — сказала Вертихвостка.
— Тогда — беги как река, Вертихвостка, — произнес Грегор.
— И ты тоже, — отозвалась она.
И Грегор с Аресом пошли дальше, оставив ее одну на холодных камнях.
Дойдя до того места, где туннель разветвлялся на три части, они остановились.
Грегор все не мог отделаться от мысли о Вертихвостке, лежащей сейчас в темноте и одиночестве и истекающей кровью.
Арес словно прочел его мысли.
— Она сильная. Сильная и сообразительная — ей удалось выжить в Мертвых землях в одиночку. И здесь много мест, где можно спрятаться.
— Я знаю, — ответил Грегор.
— Она устала жить одна. Ее единственная надежда — на то, что ты убьешь Мортоса. И если бы я был Вертихвосткой, я бы не хотел, чтобы ты вернулся за мной, Грегор, — сказал Арес убежденно.
Грегор кивнул. Он оставил мысль о Вертихвостке и смотрел теперь на три туннеля.
— Ну, какой из них тебе больше нравится? — спросил он.
— Тот, что слева, — ответил Арес.
Они отправились по левому туннелю и прошли совсем немного, как вдруг обнаружили, что оказались там же, откуда начали путь.
— Чтобы не повторяться, на этот раз я бы выбрал правый, — сказал Арес.
Но Грегор на мгновение замер, а потом качнул головой.
— Знаешь, я думаю, теперь моя очередь! — вздохнул он. — Пойдем-ка мы прямо.
Они направились в средний туннель и минут через двадцать оказались в большой круглой пещере. Она представляла собой почти правильный конус — стены ее были скошены и сходились вверху в одной точке. А у основания конуса было не меньше десятка туннелей, расположенных по кругу поэтому пещера чем-то напоминала велосипедное колесо.
— Чудесно! — вздохнул Грегор. — И куда дальше?
Арес тоже был растерян.
— Слушай, Наземный, мы не ели уже, должно быть, много часов. Если хотим идти дальше, нам необходимо поесть.
В самом деле — когда они ели в последний раз?
Грегор попытался мысленно вернуться назад: вот они прощаются с Вертихвосткой, а до этого идут с ней по туннелям, а еще до этого — бой со змеями, а еще раньше — они плывут по Кружке, а до этого его будит голос Темпа… Грегор вернулся назад, в то время когда они все еще были вместе. Он ел тогда сырую рыбу — потому что отдал свою порцию мяса и хлеба Босоножке.
«Спи, моя ядось, усни…» — услышал он ее нежный, чистый голосок — и горячая волна боли заставила его задохнуться. Он попытался вдохнуть поглубже, стараясь на время избавиться от мыслей о Босоножке и сосредоточиться на мысли о празднующих победу крысах. Холод вновь сковал его грудь.
— Ты прав. Нам нужно поесть, — сказал Грегор и открыл сумку.
Они сидели на камнях, жуя сухое печенье и запивая его водой из кожаного мешка, похожего на бурдюк для вина.
— Что-то неправильное есть в том, что я еще жив, — задумчиво произнес Арес.
— Что ты имеешь в виду? — спросил Грегор.
— Я жив — а Генри, и Люкса, и Аврора… их больше нет. Сколько времени прошло с тех пор, как ты упал сюда в первый раз?
— Примерно полгода, — сказал Грегор.
— Был матч. Мы с Генри набрали семь очков. А на вечер планировался праздник в честь дня рождения Нериссы. И крысы, казалось, были так далеко. А потом на стадионе со своей сестрой и с тараканами появился ты — и все стало совсем другим. Что случилось, Грегор? Почему мир изменился так сильно — и так быстро? — спросил Арес.
Грегор понимал, что тот имеет в виду. Его мир тоже неузнаваемо изменился и стал совсем другим в ночь, когда исчез папа. И жизнь уже никогда не будет такой, как прежде.
— Не знаю, Арес. Не знаю. Но могу сказать одно: тот мир — он уже никогда не вернется.
— Я позволил Генри умереть. И стал изгнанником. Люкса и Аврора погибли. С моей стороны остаться в живых — преступление, — сказал Арес.
— Но это не твоя вина, Арес. Не твоя! — возразил Грегор. — Викус мне как-то сказал: мы все заложники пророчеств Сандвича.
Это не слишком утешило Ареса. Он еще немного помолчал, потом поднял свои черные глаза и посмотрел на Грегора:
— Как ты думаешь… если ты убьешь Мортоса, нам станет легче?
— Не знаю, — ответил Грегор. — Но очень надеюсь, что хотя бы хуже нам не станет.
Арес вдруг вскинул голову уже знакомым Грегору жестом.
— Крысы? — коротко спросил Грегор.
— Да. Их двое. И они бегут сюда.
В ту же секунду Грегор уже сидел на спине Ареса. Тот взлетел и начал кружить в воздухе, когда вбежали крысы. Их было двое, как и говорил Арес, обе грязно-серые, и они зловеще скрежетали зубами.
— Он здесь! Вот он! — крикнула одна из крыс.
— Было глупо рассчитывать на Золотце, — ответила другая.
— Но мы исправим эту ошибку, когда они умрут! — проревела первая.
Хотя Грегор был сейчас вне досягаемости, они начали подпрыгивать, пытаясь его до стать. Дотянуться до него они не могли, но мешали Аресу снизиться и лишали его возможности влететь в один из туннелей.
Выход был лишь один — сражаться, и лучше было сделать это сейчас, пока Арес не устал или пока к крысам не подошла подмога.
Едва в руках у него оказался меч, Грегор почувствовал, как возвращается состояние ярости, которое он так хорошо запомнил. И на этот раз Грегор не стал ему сопротивляться. Крысы словно разбились на маленькие осколки — как отражения в разбитом зеркале, однако зрение выхватывало лишь отдельные их части. Он натыкался взглядом то на глаз, то на переднюю лапу, то на загривок… и краем сознания отмечал, что это и есть его цели.
— Давай! — сказал он тихо.
И Арес начал снижаться.

ГЛАВА 21

Грегор уже готовился нанести удар, как что-то заставило Ареса резко набрать высоту. Еще одна, третья крыса, в необычной, отливающей золотом шкуре, выскочила из туннеля прямо под ними.
«Прекрасно, теперь придется драться сразу с тремя», — обреченно подумал Грегор, но, посмотрев вниз, неожиданно для себя увидел, что «золотая» крыса вцепилась в глотку одной из атаковавших его крыс. Через мгновение «золотая» крыса резко обернулась и, обдав вторую крысу фонтаном кровавых брызг, оказалась с ней морда к морде.
Грегор с трудом справился с желанием протереть глаза, не понимая, что происходит.
— Не сходи с ума, Золотце! Он пришел убить Мортоса! — заревела вторая крыса.
— Я скорее позволю ему убить Мортоса, чем доверю его вам, — прошипела «золотая» крыса.
Голос у нее был чуть выше обычного, такой же, как у Вертихвостки, и Грегор решил, что она, несомненно, относится к женскому полу.
— Но ведь ты обрекаешь себя на верную смерть! — Серая крыса пригнулась, готовясь к атаке.
— Да, кто-то из нас должен умереть, Капкан, вопрос только в том — кто? — ответила Золотце.
И когда Капкан прыгнул, она тоже бросилась на него.
Грегору никогда не приходилось видеть крысиный бой. Живоглот однажды убил двух крыс в туннеле, когда они шли вызволять отца Грегора, но это произошло молниеносно, и у крыс даже не было времени среагировать. А когда случилось большое побоище с солдатами короля Грызера, Грегору не удалось на это посмотреть, ведь он как раз бежал к пропасти, чтобы прыгнуть, как он тогда думал, навстречу собственной смерти.
Теперь же он мог наблюдать за боем с высоты птичьего полета.
Первую крысу Золотце убила легко — поскольку это произошло неожиданно. Но второй ее противник не собирался уступать, больше того — он напал первым. При этом Капкан явно был самцом и значительно превосходил Золотце в размерах.
Бой был жестоким. Крысы без всякой жалости бросались друг на друга, кружили, выбирая подходящий момент для атаки, а потом одна из них подпрыгивала и обрушивалась на противника, не жалея зубов и когтей. И каждый раз, когда они отскакивали друг от друга, чтобы совершить новый круг, на их шкурках зияли все новые раны. Капкан лишился глаза — ухо Золотца болталось на честном слове, и из него хлестала кровь. Из плеча Капкана торчала кость — передняя правая лапа Золотца была перекушена и беспомощно болталась.
Наконец «золотая» крыса совершила отчаянный прыжок и вцепилась зубами в глотку серой. Уже издыхая, в агонии, Капкан извернулся и вспорол своими задними лапами живот Золотца. Та ослабила хватку, завалилась на бок и задергалась. Внутренности ее вывалились на камни.
Крысы лежали друг против друга, тела их были неподвижны и беспомощны, но глаза все еще горели взаимной ненавистью и злобой. Наконец с отвратительным булькающим звуком Капкан захлебнулся собственной кровью.
Золотце с трудом обратила свой взгляд к Грегору.
Ее глаза смотрели… с мольбой?! И он был уверен, она хотела что-то сказать ему.
— Не делай… — прошептала она.
Но не смогла закончить — глаза ее закатились, и она перестала дышать.
— Что это было?! — пробормотал растерянный Грегор.
— Не понимаю, — ответил Арес.
— Они мертвы?
— Определенно мертвы. Все трое.
Арес осторожно приземлился, стараясь не вляпаться в лужи крысиной крови. — Ты знаешь, кто это? — спросил Грегор. — Ты когда-нибудь раньше слышал эти имена? Золотце… Капкан…
— О ней я ничего не слышал, — сказал Арес. — А вот про Капкана — да. Это один из генералов Грызера. Когда Грызер пал, ему пришлось прекратить боевые действия. Значит, он ушел сюда, к Мортосу. В этом есть определенный смысл. Совсем неплохо быть приближенным будущего короля — можно рассчитывать на то, что тебе перепадет от него потом немало милостей.
Грегору не хотелось тратить время и силы на обдумывание крысиных интриг, но то, что сейчас произошло, его очень занимало.
— Почему же они до сих пор не признали Мортоса своим королем? Ведь если эта крыса действительно столь огромна и сильна — что мешает им объявить его королем прямо сейчас? — озадаченно спросил он. — Чего они ждут?
— Лаже Мортосу нужны союзники, нужна армия, — сказал Арес. — И у него хватает врагов и среди крыс. Живоглот, например. Он ведь никогда не признает Мортоса королем.
Да, это было правдой. Частью плана прихода к власти Живоглота было убийство Мортоса. Капкан — тот жаждал, чтобы Мортос остался жив. А Золотце почему-то готова была позволить Грегору убить Мортоса.
Было еще кое-что странное в этой крысе: взгляд, которым она смотрела на Грегора перед смертью. Она ведь просила его о чем-то, даже не просила — умоляла.
Что хотела сказать «золотая» крыса? «Не делай…» Не делать что?
Арес снова резко вздернул голову и повернул ее в сторону входа в один из туннелей.
— Сколько? — спросил Грегор.
— Одна. Всего одна, — ответил Арес. — Трудно сказать. Туннель очень извилист.
Он слегка дернул челюстью — на этот раз Грегор даже услышал щелчок. Никакого ответа — звук не вернулся из туннеля. И Грегор вдруг понял почему.
— Это Мортос, — прошептал он Аресу, и тот кивнул, соглашаясь.
Другие крысы могли бы просто броситься в атаку. Но не Мортос. Мортос знал, что на него идет охота. Что на него охотится человек. Наземный. Воин.
В памяти Грегора всплыли слова пророчества:

ЯВИТСЯ НЕЧТО ИЗ ЖУТКИХ КОШМАРНЫХ СНОВ,
ЯВИТСЯ КРЫС ИЗ ЗАБЫТЫХ ДАВНО ХОЛОДОВ.
ЯВИТСЯ УЖАС — В СВОИХ БЕЛОСНЕЖНЫХ ОДЕЖДАХ.
СМОЖЕТ ЛИ ВОИН ЛУЧ СВЕТА ЗАБРАТЬ И НАДЕЖДУ?

Да, Воину это по плечу. И он это сделает.
В туннеле раздался шорох. Итак, он там. В нескольких метрах от них. Ждет.
Вход в туннель был невелик, метра полтора в высоту и метр в ширину. О том, чтобы лететь туда на Аресе, не могло быть и речи. Значит, Грегору придется идти одному. Ну что ж. Они будут сражаться один на один. Это по-честному.
Грегор скинул с плеча сумку и положил на камни — он не хотел, чтобы что-то стесняло его движения. Проверил, работает ли фонарик — его луч был еще довольно сильным. Сжимая меч, он подошел к входу в туннель.
— Ты не сможешь там драться с ним, Наземный, — крылом остановил его Арес.
— Ну, ты же видишь — он не собирается оттуда выходить! — ответил Грегор.
— Так подожди!
— Чего ждать? Чтобы набежала еще куча крыс? — возразил Грегор.
Арес опустил крыло.
— Послушай, я чувствую, что должен идти. Один, — сказал Грегор. — Но ты будь готов, потому что как только я убью эту тварь, мы улетим отсюда как можно скорее. Ладно?
— Я буду готов, — ответил Арес.
Он протянул свой коготь, и Грегор крепко сжал его. А потом вошел в туннель.
Всего десять шагов — и он уже чувствовал, что погружается с головой в то состояние ярости, в котором у него обострялись все чувства, адреналин переполнял кровь, а зрение становилось избирательным. Каждая молекула его тела была готова убивать.
Почти сразу же он обнаружил, что Арес прав, — туннель был очень извилист. Один резкий поворот, за ним другой… он держался рукой за стену, другой крепко вцепился в меч… еще поворот, и еще, и еще…
И вот наконец он очутился в странной пещере квадратной формы.
Он пытался спрятаться от Грегора, этот Мортос.
Грегор лишь краем глаза увидел, как мелькнула в одном из углов белая шерсть и розовый хвост, когда эта гадина убегала в потайную пещеру.
Грегор вспомнил о Люксе, которой никогда не стать королевой… о Вертихвостке, истекавшей кровью на каменном полу… о славной, милой, доверчивой Босоножке…
С бешено колотящимся сердцем, ничего перед собой не видя, кроме этой покрытой белой шерстью плоти, Грегор ринулся к пещере.
Он уже поднял руку с мечом, перехватывая рукоять так, чтобы удар был наиболее сокрушительным, он уже придерживал больную руку здоровой, чтобы ни в коем случае не дрогнул меч, наносящий смертельный удар, он уже готов был одним эти ударом отплатить Мортосу за все, что произошло с ним и с его миром…
Но прежде чем его карающий меч обрушился на врага, существо, которое он собирался убить, вдруг издало звук, отбросивший Грегора назад, словно в него попало пушечное ядро:
— Ма-ма-а-а-а-а-а!

ГЛАВА 22

В последнюю секунду Грегор успел отвести руку, и меч ударился о каменную стену с такой чудовищной силой, что обломки камня дождем посыпались на пол. Зубы Грегора лязгнули от этого удара.
Он отступил назад.
— Босоножка?.. — проговорил он хрипло.
Он понимал, что это не может быть голос Босоножки.
Там, в пещере, было нечто, и оно издавало тот же звук, который издавала Босоножка, когда была напугана, или расстроена, или падала и ударялась. И оно, это нечто, точно так же как Босоножка, протяжно тянуло два слога: «Ма-ма-а-а-а!»
Голова у Грегора закружилась.
Но где же Мортос? И что это за комок белой пушистой шерсти там, в нескольких шагах от Грегора?
Уж конечно, он не может быть той гигантской крысой, что держит в страхе все Подземье! Грегор заставил себя двинуться вперед и посветить фонариком.
Вжавшись в угол, дрожала от страха маленькая белая крыса.
Внезапно Грегору все стало ясно. Он понял, почему никто ничего точно не знал о Мортосе, почему его до сих пор не провозгласили крысиным королем, почему он не атаковал Грегора.
Да потому что он был… ребенком!
Итак, это и был Мортос.
И это его свет должен был забрать Грегор.
Вот этим оружием, которое держал в руке, — мечом, у которого теперь был сломан кончик лезвия и появились зазубрины от удара по камню.
Убить создание, что находилось перед ним, было просто. Но… но…
— Ма-ма-а-а-а!
Оно так же звало маму, как его маленькая сестренка.
— Ну и дела. Ну и дела, — проговорил Грегор, отбросив в сторону меч.
Он опустился на колени и протянул руку, чтобы погладить крысеныша.
— Все хорошо. Все хорошо, малыш.
Крысеныш от ужаса затрясся еще сильнее, вжавшись в стену и продолжая кричать:
— Ма-ма-а-а-а-а!
— Ш-ш-ш! Ш-ш-ш! Все хорошо. Я не причиню тебе вреда, — произнес Грегор как можно мягче и позвал: — Арес!
Ему не следовало говорить так громко — он напугал это существо еще сильнее, и крысеныш принялся плакать. Арес появился почти мгновенно и, семеня, подбежал к Грегору:
— Что? Что тут? Где… где Мортос?
— Он здесь, — ответил Грегор, показывая в угол, туда, где сидел крысеныш. — И у нас проблема.
— Что? — Арес, который готов был биться на смерть, совершенно растерялся. — Какая проблема?
— Вот наша проблема, — сказал Грегор.
Он нагнулся и осторожно взял крысеныша на руки. Малыш весил примерно столько же, сколько четырехмесячный щенок кокер-спаниеля. Когда-нибудь он, возможно, достигнет трех метров в высоту. Но сейчас он был так мал, что его без труда можно было взять на руки и хорошенько рассмотреть.
Грегор повернулся к Аресу.
— Что это? Что это такое? Это… разве это Мортос?! — воскликнул Арес.
— Мне кажется, это он и есть. Ну, или по крайней мере детеныш Мортоса.
— Не могу поверить! Нет, это бессмыслица! Это какая-то хитрость — крысы заманили нас обманом, заманили, чтобы уничтожить!
— Не думаю… Арес, взгляни на его шерстку. Как много крыс с белой шерсткой тебе доводилось встречать? — спросил Грегор.
— Ни одной. Ну, кроме этой, — ответил Арес. — Но может, это не крыса? Может, это мышь, которую они поймали и теперь пытаются нас одурачить! Белых мышей я видел на своем веку предостаточно!
Грегор осмотрел детеныша внимательно — но он не был специалистом по крысам. Поэтому протянул малыша Аресу:
— Вот, смотри. Разве это мышь?
— Нет, — сказал Арес после небольшой паузы. — Это крыса. Сомнений быть не может.
— То есть ты думаешь, что здесь сейчас скрываются две белые крысы? — уточнил Грегор.
— Да. Нет. Не знаю! Конечно, две белые крысы — это слишком. Значит, это Мортос. Ох, Наземный… И что ты собираешься с ним делать? — спросил в полной растерянности Арес.
— Ну, убить его я точно не могу, понимаешь? Ведь это ребенок, всего-навсего ребенок, — ответил Грегор.
— Ну да, но я сомневаюсь, что этот аргумент вызовет бурю восторга в Регалии! — возразил Арес ядовито.
Грегор еще никогда не видел его таким нервным. Арес метался по пещере в таком волнении, что даже пару раз натыкался на стены.
— Эй, ты там во что-то врезался! — заметил Грегор.
Летучие мыши вообще-то никогда ни во что не врезаются.
— И меня можно понять! Я… мы… а может, есть какое-то другое объяснение? Может, это у тебя сейчас в руках нечто иное? — произнес Арес.
— Это Мортос, я уверен, — стоял на своем Грегор.
— Да! Да! Мортос! Страшная угроза Подземью! Существо, которое несет гибель летящим, людям и всем остальным! Ты понимаешь, что сейчас держишь в своих руках судьбу каждого, кто называет Подземье своим домом?! — с отчаянием прокричал Арес.
— И что я должен сделать? Отрубить ему голову? Да ты посмотри на него!
В этот момент Мортос вывернулся из рук Грегора и рванулся к туннелю.
— Эй! Постой! Подожди минутку! Лови его!
Грегор помчался за крысенышем. Когда же он нагнал малыша, его взору предстала душераздирающая картина: маленький белый крысеныш пытался свернуться калачиком возле мертвой «золотой» крысы.
— Ма-ма-а-а-а! — хныкал он. — Ма-ма-а-а-а!
И, не слыша ответа, с отчаянным плачем ткнулся в ее мертвую морду.
Сзади раздался шум крыльев Ареса.
— Вот оно что!.. Она была его мамой. И когда она сказала «Не делай…» — Грегор остановился на секунду, потом продолжил: — Она хотела сказать: «Не делай этого». Не убивай моего ребенка.
— Она пыталась защитить своего ребенка от Капкана. Он, видимо, намеревался забрать его и использовать в своих целях, — произнес Арес негромко.
Белая шерстка малыша перепачкалась в крови. Плач его бередил душу. И словно всего этого было мало, голова Ареса дернулась до боли знакомым образом.
— Сколько на этот раз? — спросил Грегор.
— Как минимум дюжина, — ответил Арес. — Ты должен как можно скорее решить, что делать.
Грегор закусил губу. Он не мог решить! Все происходило слишком быстро, а ему нужно было время, чтобы все обдумать.
— Ладно-ладно, — сказал он, потом нагнулся и подхватил малыша. — Мы забираем его с собой.
— Забираем с собой?! — переспросил Арес, словно полагал, что ослышался.
— Да, убить я его не могу, но и оставлять его крысам нельзя, — объяснил Грегор.
Арес покачал головой, всем своим видом выражая несогласие и даже злость, но все же подставил спину.
Грегор одной рукой подхватил свою сумку, которую принес Арес, вскочил на его спину и посадил Мортоса перед собой.
— Ладно, — сказал он. — Давай, беги быстро, как река.
Как только Арес взмыл в воздух, в пещеру ворвались крысы — дюжина, как и говорил Арес. Они окинули взглядом трупы на полу, летучую мышь, малыша на руках у Грегора…
— Наземный похитил Мортоса! — крикнула одна из крыс, и, вызверившись, они начали подпрыгивать в воздух, реветь, махать когтистыми лапами, пытаясь остановить Ареса.
— Держись! — скомандовал он.
Из десяти туннелей, расположенных по диаметру пещеры, по меньшей мере четыре подходили для того, чтобы Арес мог там пролететь. В один из них он и нырнул, и они понеслись вперед с бешеной скоростью.
Это было похоже на самые кошмарные американские горки в парке аттракционов, на которых когда-либо приходилось кататься Грегору. Да нет, ни один аттракцион в мире не мог бы сравниться с этим полетом: закладывали крутые виражи, переворачивались вверх ногами — и все это в темноте, которую прорезал одинокий луч фонарика, а внизу, под ними, бесновались разъяренные крысы, пытаясь их достать.
Грегор крепко держался за Ареса ногами и рукой, второй рукой обнимая крысеныша. Когда они в очередной раз чудом увернулись от щелкающих крысиных челюстей, Арес закричал:
— Где твой меч?! Защищайся!
— У меня его нет! Он сломался, и я бросил его в пещере! — ответил Грегор. Его уже порядком подташнивало от всех этих воздушных трюков, но выхода не было — приходилось терпеть.
Арес чуть ли не боком проскользнул в очередной туннель, крысы уже висели у него на хвосте.
Крысеныш, который до этого непрерывно плакал и звал маму, теперь вдруг начал издавать какие-то громкие звуки, похожие на икоту: «Ик! Ик! Ик!»
— Заткни его, Наземный! Заставь замолчать! Его голос слишком хорошо и отчетливо слышен — каждая крыса в Лабиринте в курсе, где мы находимся благодаря этим воплям! — прокричал Арес.
Грегор вспомнил, как обычно ревела Босоножка. Ее рев было слышно на лестничной площадке, его можно было слышать даже в лифте, поднимаясь на свой этаж. Наверное, так задумано природой — чтобы мать услышала плач своего ребенка. С крысиными детенышами, видимо, все обстоит точно так же.
Сначала он попытался успокоить Мортоса с помощью голоса. Это могло бы сработать в спокойной обстановке на земле — но не сейчас, посреди этого бесконечного ночного кошмара.
Тогда Грегор начал гладить спинку и голову малыша — но и это не принесло желаемого эффекта: Грегор был человеком, его голос, запах и прикосновения — все это было незнакомо крысенышу и только пугало его еще сильнее;
В конце концов Грегор, отчаявшись, сунул руку в сумку и достал оттуда шоколадный батончик. Развернув, отломил кусочек и запихал его прямо в рот крысенка.
Раздалось удивленное «Ик!», потом — чмокающие звуки. Так состоялась первая в жизни Мортоса встреча с шоколадом.
— Исё!
Все-таки дико было слышать, что крысеныш разговаривает.
— Исё! — произнес малыш снова — точно как Босоножка, когда она чего-то хотела.
Грегор отломил еще кусочек шоколада и сунул его в маленький ротик, который с жадностью начал причмокивать.
Кажется, Мортос стал думать о Грегоре намного лучше после того, как получил шоколад. Он слегка расслабился и даже прижался к Грегору, и теперь держать его стало проще.
— Как ты думаешь, далеко еще? — спросил мальчик, когда они вылетели из туннеля.
— Сам посмотри, — буркнул Арес.
Грегор осветил фонариком помещение, в котором они оказались. Он увидел лежавшие на полу тела Золотца, Капкана и третьей крысы, имени которой не знал.
О нет!
— Но как мы очутились снова здесь?! — воскликнул он.
— Возможно, ты бы сориентировался лучше, чем я, — отозвался Арес.
Он явно был очень зол: из-за того, что они взяли с собой Мортоса, из-за того, что Грегор потерял меч, вообще из-за всего.
— Ну ладно-ладно, прости, — примирительно пробормотал Грегор.
— Проблема в том, что мы пахнем, Наземный, — сказал Арес. — Они с легкостью вычисляют нас по запаху. И я не могу от них оторваться. А в таких условиях не могу и определить, куда лететь дальше.
— Стой! Я придумал! — воскликнул Грегор. — Давай-ка попробуем их перехитрить!
Он вспомнил один фильм, в котором парню удалось убежать от вампиров, идущих на запах крови.
— Мы должны их запутать.
Но как это сделать? Грегор решительно сорвал повязку с раненой руки — она была насквозь пропитана кровью и гноем.
— Ну-ка, Арес, лети по кругу! Мне нужно дотронуться до входа в каждый туннель!
Арес незамедлительно выполнил его приказ, хоть и не понимал, в чем состоит план Грегора.
— Зачем мы это делаем?!
Грегор держал повязку и прикладывал ее к камням у входа в каждый туннель, мимо которого они пролетали.
— Я хочу, чтобы наш запах был повсюду. Хочу сбить их с толку.
Они совершили полный круг, пометив каждый вход. Затем Грегор бросил повязку в последний туннель — как можно дальше.
— Крысы! — крикнул Арес.
— Все, улетаем! — скомандовал Грегор.
Арес нырнул в туннель, в котором они еще не были. Они успели услышать, как крысы ворвались в пещеру.
И да, крысы были сбиты с толку.
Они спорили между собой, в какой туннель бежать, и каждая крыса настаивала на своем варианте. Потом в ход пошли аргументы посерьезнее — послышались звуки драки. По мере того как путешественники летели все дальше, звуки становились все тише, а потом стали вовсе не слышны.
Арес зигзагом спустился ниже, и они вылетели к прекрасному, довольно большому источнику.
— Нужно ненадолго остановиться… Мне бы попить…
Арес припал к источнику, сунув голову под струю, он весь дрожал и с жадностью пил воду большими глотками.
Грегор тоже подошел к источнику и набрал воды в ладони — для себя и для Мортоса.
Источник не был глубок, но камни вокруг оказались мокрыми и скользкими, а спуск к нему довольно крутым, и Грегору не хотелось, чтобы малыш упал в воду.
Арес поднял мокрое лицо.
— Кажется, я кое-что понял, — сказал Арес. — Этот источник… Куда он ведет?
— Ну, трудно сказать. Он довольно большой. Может, тут где-то рядом река или… — Грегор наконец понял, куда клонит Арес.
В свою первую ночь в Регалии, когда решил бежать, он следовал за водой, что текла под дворцом. Она должна была привести его к реке, а река — к Водному пути.
— Нужно посмотреть.
Грегор снова влез на спину Ареса, держа в руках Мортоса, и они взмыли вверх.
Полет был довольно продолжительный. Источник оказался длинным и извилистым, со множеством поворотов и излучин — такой же, как все туннели в Лабиринте. Грегор чувствовал, как наливаются тяжестью крылья Ареса — ему и в самом деле необходима была передышка, причем настоящая, не пятиминутная. Но оставаться в Лабиринте нельзя — это равносильно самоубийству, крысы рано или поздно возьмут их след, а у Грегора нет меча, да и крысеныш в любой момент может снова заголосить, и тогда…
— Река! — выдохнул Арес. — Река близко.
В следующую минуту они вылетели из туннеля и оказались в огромной пещере. Река перерезала ее пополам.
Неужели они выбрались из Лабиринта?!
Арес набрал высоту — по берегам реки высились скалы.
— Ты чувствуешь крыс? — спросил Грегор.
— Только одну — у себя на спине, — ответил Арес.
— Хочешь, спустимся — и ты отдохнешь? — Грегор и правда считал, что Аресу нужно передохнуть.
— Чуть позже. Я хочу увеличить расстояние между нами и крысами. Они все равно будут преследовать нас, Наземный. Ведь Мортос у нас, — ответил Арес.
— О да. Думаю, они в бешенстве, — произнес Грегор и погладил крысеныша по голове.
Мортос уже привык к нему и, похоже, ему доверял. Он свернулся калачиком рядом с Грегором и широко зевнул.
— У тебя был длинный день, малыш, да? Очень длинный…
Мортос почти мгновенно уснул. Они летели некоторое время молча. Потом Арес заговорил — голос его звучал необычно и взволнованно:
— Наземный, мне кажется, я знаю это место. Больше того — мне кажется, мы оба его знаем!
— Неужели? — Грегор не на шутку удивился: откуда ему-то знать?
— А ты посвети вниз, — посоветовал Арес.
Грегор послушно направил луч фонарика вниз. Они летели сейчас над рекой, очень широкой и очень бурной. Берега у нее были почти отвесные. И на одном из берегов болтались останки сломанного моста.
— О! — только и смог выговорить Грегор.
Перед его глазами встал тот день — словно это было вчера. Он бежал по мосту, пытаясь вернуться за Босоножкой. Живоглот схватил его сзади и не пускал, а потом отбросил своим чудовищным хвостом на берег… Люкса, Генри и Гокс рубили канаты, на которых держался мост… а крысы следовали по пятам за тараканами и его маленькой сестрой и уже почти настигли их…
Да. Это было то место, где погибла Тик.
— Ты прав, — ответил он негромко. — Но как мы здесь оказались?
— Кружка, Лабиринт и этот мост — точнее, то, что от него осталось, конечно, — во владениях крыс. Но теперь по крайней мере мы имеем представление о том, где находимся.
Арес плавно снизился и приземлился на том берегу, где не оставалось и следа от моста.
— Здесь безопаснее. Крысы ведь неплохо плавают — они даже умеют нырять, когда ловят рыбу.
Грегор сполз со спины Ареса и, стараясь не разбудить мирно спящего Мортоса, взял малыша на руки. Они были у самого входа в туннель.
Он осветил фонариком скалы вокруг, вспоминая, как в прошлый раз там было полно крыс, которые сидели в полной тишине, поджидая путешественников. Сейчас скалы были пусты.
— В туннеле кто-нибудь есть? — спросил он Ареса.
Тот покачал головой:
— По крайней мере в радиусе, на котором я что-то могу учуять, — никого. Я думаю, Наземный, сейчас мы в безопасности. И мне действительно нужно отдохнуть.
Грегор видел, что Арес едва держится на ногах, глаза его слипались.
— Давай-ка ложись и спи. А я подежурю, — сказал Грегор. — И знаешь что, Арес? Ведь это просто чудо, что мы снова оказались именно тут. Ты молодец.
— Да, я не ударил в грязь лицом, — пробормотал Арес.
Через секунду он спал, привалившись всем телом к стене.
Грегор направил свет фонарика в глубину туннеля. Если кто-нибудь появится, он сразу увидит и успеет подготовиться.
Он сидел, скрестив ноги, на земле, а Мортос тихо спал у него на коленях. Маленькое тельце крысеныша подергивалось во сне — должно быть, малыш заново переживал страшные события последних нескольких часов своей короткой жизни.
Грегор погладил Мортоса по спинке, чтобы успокоить. Белая шерстка была в пятнах запекшейся крови — крови его матери, «золотой» крысы.
Во сне детеныш прижался к Грегору посильнее.
Это было так похоже на то, как он держал на коленях Босоножку!
Почему он не плачет о ней? Он плакал о таракане — там, в пещере у реки. А о своей маленькой сестренке он не проронил ни единой слезинки.
Он вспомнил, как Люкса говорила ему в той же самой пещере, что не может плакать с тех пор, как погибли ее родители. Теперь он ее понимал. Должно быть, она испытывала то же самое, что сейчас Грегор.
Пальцы его теребили мягкое ушко крысеныша. Итак, пророчество Сандвича опять оказалось верным. Крысы убили Босоножку, а он не смог убить Мортоса.
Впрочем, Грегор понимал, что вряд ли смог бы убить Мортоса и в том случае, если бы с Босоножкой ничего плохого не случилось. Или смог бы?
Если бы он думал, что только один из них двоих может остаться в живых? Вопрос оставался без ответа. Но это и не имело теперь никакого значения.
«И что теперь? — спрашивал он себя. — Что теперь?»
Ему нужно все обдумать. Он должен четко представлять себе, как поступить с Мортосом. Его ни в коем случае нельзя оставлять в крысиных владениях.
Золотце жизни не пожалела ради того, чтобы защитить малыша от ужасных крыс.
Но если он привезет его в Регалию, очень велик риск, что люди примут решение убить его. А если даже решат оставить его в живых — что само по себе маловероятно, — тогда крысы непременно нападут на город, чтобы отбить Мортоса.
В какой-то момент Грегор даже подумал, чтобы взять его наверх, домой, но потом сообразил, что мама вряд ли придет в восторг от появления в квартире будущей гигантской крысы, тем более если Босоножка…
Так, ладно. Что тогда остается?
А… ничего.
Он смотрел на воду. Какое все-таки печальное место! Не только из-за Тик.
Но и потому, что, когда он был здесь в прошлый раз, их было десятеро. И сколько же из этих десятерых остались в живых? Он попытался посчитать: трое. Всего трое. Тик погибла здесь, на мосту. Генри и Гокс — позже. Люкса, Аврора, Темп и… да, и Босоножка — утонули в Кружке. Получалось, что из всей компании в живых остались лишь Грегор, Арес и Живоглот.
Живоглот. Он наверняка с ума сойдет от злости, когда узнает, что Грегор не смог убить Мортоса. Он так хотел, чтобы Мортос умер! Именно ради этого он привел к ним Вертихвостку и учил Грегора эхолокации.
Хотя Живоглот ведь не знал, что Мортос — всего-навсего беспомощный ребенок. Или для крыс это не имеет значения?
Нет, все-таки имеет. Наверно. Может быть.
Грегор почувствовал, что у него в голове начал вырисовываться некий план.
Арес проснулся часа через три, полный сил. Он нырнул в реку и вернулся с большой рыбиной — одной из тех, что сырыми людям есть не рекомендуется.
Мортос тоже проснулся и с большим аппетитом набросился на пойманную Аресом рыбу, разделив ее с летучей мышью. А Грегор догрыз оставшийся кусочек сыра и еле-еле смог одолеть совсем черствый, самый последний кусок хлеба.
Пока они ели, Грегор решил изложить свой план Аресу.
— Знаешь, у меня возникла идея относительно того, что делать с Мортосом, — сказал он.
— Слушаю тебя, — отозвался Арес.
— Этот туннель… он ведет прямо к гнезду Живоглота, — осторожно начал Грегор.
— Да?
— Ты что, не помнишь? Вертихвостка говорила, что его гнездо рядом с тем местом, где мы впервые встретились. А мы впервые встретились с ним как раз в конце этого туннеля, — продолжал Грегор.
— А, точно, после сражения с пауками, — вспомнил Арес.
— Правильно. Вот я и говорю: мы найдем Живоглота, отдадим ему Мортоса — и пусть он о нем заботится, — произнес Грегор.
Арес открыл было рот для протеста, но Грегор поднял руку, призывая его молчать:
— Подожди! Подумай сначала. А потом скажи, почему мы не должны так поступать, и предложи план получше.
Последовала долгая, очень долгая пауза.
— У меня нет плана получше, — сказал наконец Арес. — Но все это добром не кончится.
— Возможно, — согласился Грегор. — Но ведь попытаться хотя бы стоит?

ГЛАВА 23

Арес заставил Грегора тоже немного поспать. А когда Грегор проснулся, они начали свой путь по туннелю. Поначалу туннель был очень узкий, но потом в нем стало достаточно места для того, чтобы Арес мог лететь. И это было большим облегчением для всех, потому что руки Грегора уже отваливались от тяжеленького Мортоса.
Они сделали остановку у небольшого источника в одной из пещер.
— Ты помнишь это место? — спросил Арес.
— Нет, — ответил Грегор. — Хотя… подожди-ка…
Да, они делали здесь привал, когда Живоглот был их проводником.
— Это ведь здесь Генри пытался убить Живоглота, пока тот спал?
— Да. И ты встал между ними, — сказал Арес.
— И я еще не мог понять, знал ли ты о намерениях Генри, — произнес Грегор.
— Это был один из тех вопросов, которые Генри не считал нужным со мной обсуждать, — помрачнел Арес, и Грегор понял, что тот не хочет продолжать разговор.
Когда они взлетели, бедный Мортос снова начал плакать и звать маму. Каким же пугающим все это должно было казаться малышу-крысенку: сидеть на спине летучей мыши, в руках человека, зная, что что-то очень плохое случилось с его мамой…
Грегор попытался утешить его, скормив ему остатки шоколадного батончика.
У него оставался еще один, но он решил сохранить его на случай опасности.
Запах тухлых яиц начал заполнять туннель, и Грегор понял, что они приближаются к месту, где в прошлый раз появились пауки, Трефлекс и Гокс. Арес снизился, и они влетели в пещеру, где им пришлось спешиться. Зловонная жидкость все так же текла по стенам пещеры, а на полу еще лежали частицы панциря Трефлекса — все, что оставила голодная Гокс, когда высасывала из него внутренности.
— Хочешь передохнуть? — спросил Грегор.
— Только не здесь, — ответил Арес.
— Хорошо, — согласился Грегор, хотя прекрасно помнил, что впереди ничуть не лучше.
Туннель был полузатоплен отвратительной вонючей жидкостью. Живоглот вел их тогда сквозь него с той целью, чтобы они как следует пропитались запахом, чтобы отбить их натуральный запах и обмануть крыс.
В этот раз идти было еще менее приятно — если такое, конечно, возможно.
Тогда у Грегора была на голове каска, и это давало хоть какую-то защиту. И потом — тогда он был в предвкушении того, что вот-вот найдет папу, и мысли о предстоящей встрече отвлекали его от происходившего вокруг. А еще — у него за спиной сидела Босоножка. Сейчас он нес на руках не сестренку, а крысиного детеныша.
Бедный Арес в прошлый раз путешествовал на спине Темпа, потому что туннель был слишком узким и низким для него. А сейчас он семенил, царапая крылья о каменные выступы стен и пытаясь хоть как-то защитить глаза от брызг ядовито-вонючей жидкости.
Уже через несколько минут они были мокрыми насквозь.
Крысеныш жалобно мякал. Грегор шел вперед, механически переставляя ноги. Они с Аресом не разговаривали с того момента, как вошли в туннель, — а с тех пор прошло уже много времени.
Когда они наконец добрались до выхода, колени Грегора подогнулись и он рухнул на землю.
Он думал, что крысеныш, который вырывался из его рук на протяжении почти всего пути, попытается убежать. Но тот, наоборот, забрался к нему под рубашку и покрепче прижался к его груди.
Арес тяжело опустился на камень напротив.
— Крысы поблизости есть? — устало спросил Грегор.
— Порядка десяти. Направляются к нам, — ответил Арес. — Но мы ведь этого и хотели, не так ли?
— Мы этого и хотели, — эхом отозвался Грегор.
Ни один из них даже не пошевелился, когда крысы их окружили.
И тут Грегор увидел широкий шрам, проходивший через всю морду Живоглота.
— Если бы я знал, что вы придете, я устроил бы торжественную встречу, — приветствовал их Живоглот.
— Не беспокойся. Мы ненадолго. Я просто принес тебе подарок, — устало проговорил Грегор.
— Мне? Подарок? О, тебе не стоило трудиться! — произнес Живоглот.
— Ты же привел мне Вертихвостку, — возразил Грегор.
— Ну, это не потому, что я ждал от тебя ответного подарка. Я бескорыстен!
Нос Живоглота тревожно дергался, а глаза не отрывались от бугорка под рубашкой Грегора.
— И все же ты получишь кое-что, — сообщил Грегор и задрал рубашку.
Мортос сполз с его колен на землю. Все крысы, кроме Живоглота, ахнули.
Увидев их, малыш-крысенок побежал было к Живоглоту, но тут же в страхе отскочил, ибо тот грозно зашипел, и спрятался за Ареса.
— А, вспомнил, ты не любишь маленьких детей! — сказал Грегор.
Живоглот и на Босоножку ведь тоже зашипел.
— Да. А этот мне особенно не нравится! — гнусаво заявил Живоглот. — Что он здесь делает?
— Я не знал, куда его девать, — сказал Грегор.
— Вообще-то предполагалось, что ты его убьешь! — воскликнул Живоглот.
— Но я этого не сделал. Я принес его тебе, — ответил Грегор.
— А что заставляет тебя думать, что я оставлю его в живых? — спросил крыс.
— Я не думаю, что ты можешь убить щенка, — с уверенностью произнес Грегор.
— Ха! — сказал Живоглот сердито и принялся ходить по кругу.
Грегор не мог определить, означало ли это согласие или отрицание.
— Знаешь, почему я думаю, что ты не станешь убивать Мортоса? Потому что, если ты это сделаешь, крысы никогда за тобой не пойдут, — добавил он.
Было большой удачей, что он сидел. Потому что Грегор полетел вниз с такой скоростью, что, если бы стоял, точно размозжил бы себе голову. А так он отделался лишь чувствительным ушибом. Живоглот повалил его на землю и прижимал одной лапой, а второй держал за горло.
— А ты не думал, умник, что в таком случае я вполне могу убить тебя?!
Грегор сглотнул. У него был ответ на этот вопрос. И ответ был утвердительный. Но вместо того чтобы испугаться, он посмотрел Живоглоту прямо в глаза, в которых читалась смерть, и сказал:
— Ну что ж. Думаю, я должен тебя предупредить: в случае драки у нас с тобой примерно равные шансы — пятьдесят на пятьдесят.
— Вот как? — Слова Грегора на несколько мгновений озадачили его. — И почему же?
— Потому что я тоже яростник, — ответил Грегор.
Живоглот принялся хохотать. Он так смеялся, что даже упал на спину. И другие крысы тоже начали смеяться.
У Грегора не было сил даже подняться и сесть. Он сказал, глядя в потолок:
— Это правда. Вертихвостка знает, что говорит. Спросите Ареса.
Никто не стал спрашивать Ареса — они ревели от хохота. Вот чего у крыс не отнять: у них просто невероятное чувство юмора.
Наконец Живоглот успокоился и махнул хвостом по кругу, давая остальным крысам знак отойти.
— Уходите! — сказал он. — Оставьте их мне.
— Ну что же, яростник, — обратился он к Грегору, когда остальные крысы ушли. — Расскажи, что произошло, и не упускай ни одной, даже самой маленькой детали. Я оставил тебя после твоего сокрушительного провала с эхолокацией и…
— И потом я столкнулся с Нериссой, — начал Грегор.
Он рассказал Живоглоту все: о светляках и щупальцах морского чудища, о спасении Вертихвостки из водоворота, о том, как погибла Пандора на острове клещей, о змеях в Кружке и о том, как им удалось спрятаться в пещере.
А потом понял, что не может продолжать.
— Итак, вы шестеро оказались в пещере — а что случилось с остальными? — спросил Живоглот.
— Они… они пропали. Мы потеряли их, — ответил Арес, заметив, что Грегор отвечать не собирается.
И Арес закончил рассказ, описав дальнейшие события. Как Вертихвостка вела их, пока не упала без сил. Как Золотце и Капкан сражались друг с другом. И как Грегор нашел Мортоса.
— И вот мы здесь.
Живоглот в задумчивости смотрел на них.
— И вот вы здесь. То, что от вас осталось, — сказал он. — Мне жаль. Я сочувствую вашим потерям.
Это было очень по-живоглотски: еще минуту назад он готов был тебя убить, а в следующий момент он выглядит самым понимающим и близким существом на свете…
— Просто из любопытства, Грегор, — а что я, по-твоему, должен был бы сделать с этим щенком, если не убить? — спросил Живоглот.
— Я думал, ты мог бы его вырастить. Ведь все боятся не его настоящего, а того, во что он превратится, когда станет взрослым. И если бы он попал в лапы Капкана, из него, несомненно, вырастили бы монстра. Но может, если ты возьмешься воспитывать и учить его, из него получится что-то совсем другое, — сказал Грегор.
— То есть ты думал, что я стану его… папочкой? — спросил Живоглот, притворяясь, будто плохо расслышал.
— Ну, по крайней мере учителем. А какие-то из твоих крыс могли бы стать ему родителями, — ответил мальчик. — Ну, до тех пор пока ему не исполнится восемнадцать или сколько там положено по вашим законам.
— О, дело в том, что есть одна вещь, которую ты точно не знаешь о крысах, — возразил Живоглот. — Этот комок шерсти превратится во взрослую особь уже к следующей зиме.
— Но… он ведь еще ребенок, — опешил Грегор.
— Только люди взрослеют так долго, — объяснил Арес. — И это одна из ваших самых больших слабостей. Большинство из тех, кто живет в Подземье, взрослеет так же быстро, как крысы. А некоторые даже быстрее.
— Но как вы успеваете научить детей тому, что они должны знать? — поразился Грегор.
— Крысы учатся быстрее, чем люди. Да и потом — чему особо учиться? Есть, драться, находить пару и ненавидеть любого, кто не крыса. Не так уж много времени нужно, чтобы этому научиться, — мрачно заметил Живоглот.
— Ты знаешь много, — возразил Грегор. — Например, о том, что происходит наверху, в Наземье.
— Ну, я проводил немало времени в ваших библиотеках по ночам, — сказал Живоглот.
— Ты поднимался и читал книги? — спросил Грегор.
— Читал и ел, в зависимости от настроения. — Живоглот сменил тему. — Ладно, Наземный, можешь оставить щенка со мной. Я не буду убивать его, но не могу обещать, что смогу многому его научить. И ты должен понимать, что в Регалии тебя за это по головке не погладят.
— Меня это не волнует, — ответил Грегор. — Если они думают, что я способен делать такую грязную работу, им следует подумать еще и еще.
— Вот это правильно, парень. Ты же яростник. Не позволяй им помыкать тобой, — произнес Живоглот.
— Да, я яростник. — Грегор сказал это неуверенно, словно пробуя слово на вкус.
— Я знаю. Просто есть яростники новенькие, только-только осознавшие свое предназначение, и есть яростники ветераны, те, кто принимал участие во множестве драк. Стало быть, ты…
— Да, я новенький. И у меня даже нет меча, — пробормотал Грегор. — Опять нет меча.
— А как у тебя с эхолокацией? — неожиданно спросил Живоглот.
— Никак, — признался Грегор. — Ничего не получается.
— Но тебе следует практиковаться — и ты непременно убедишься в моей правоте, — сказал Живоглот.
— Ладно, Живоглот! — Грегор слишком устал, чтобы спорить об эхолокации.
Он поднялся.
— Так ты о нем позаботишься? Я имею в виду Мортоса.
— Если ты имеешь в виду заменить ему мать — то это вряд ли, — сказал Живоглот. — Но я сделаю все, что смогу.
Грегор подошел и погладил малыша по голове.
— О тебе позаботятся, ты слышал?
Мортос лизнул его руку.
— Дай ему вот это, когда мы уйдем. — Грегор протянул Живоглоту оставшийся шоколадный батончик. — Да, и еще. Что касается Вертихвостки… Позволь ей остаться с вами, если она вернется, хорошо?
— О нет! Что я слышу! Уж не привязался ли ты к Вертихвостке, а?! — усмехнулся Живоглот.
— Если говорить о крысах — то она, несомненно, среди наших фаворитов, — ответил Арес.
Живоглот неожиданно широко улыбнулся:
— Она может остаться — если, конечно, доберется сюда. Чудом. Высокого вам полета, обоим!
— Беги как река, Живоглот, — пожелал ему Грегор.
Когда они уже летели вперед, Грегор оглянулся через плечо.
Мортос сидел подле Живоглота и ел шоколадку — прямо вместе с оберткой.
Возможно, в конце концов это сработает.

ГЛАВА 24

Только пролетев некоторое расстояние, Грегор вдруг сообразил, что Арес не успел отдохнуть после тяжкого путешествия по туннелю.
— Не хочешь поискать местечко для отдыха? — спросил он. — Я бы мог подежурить.
Но, произнося это, он сам широко зевнул.
— Я неплохо выспался, — ответил Арес. — А вот почему бы тебе не поспать у меня на спине, пока мы летим? Я разбужу тебя, когда мне потребуется отдых.
— Ладно, спасибо.
И Грегор вытянулся у него на спине.
Шкура летучей мыши была влажной и пахла тухлыми яйцами, но одежда Грегора была не в лучшем состоянии. Зато от Ареса исходило приятное успокаивающее тепло. Грегор закрыл глаза и позволил сну вступить в свои права.
Спустя какое-то время Арес его разбудил. Они расположились на вершине скалы, и Арес тут же наловил свежей рыбы.
Грегор взял одну из рыбин, оторвал зубами порядочный кусок кожи с чешуей и выплюнул, затем откусил. Говард сначала чистил рыбу ножом и вынимал наиболее крупные кости. Но у Грегора сейчас не было ни ножа, ни даже меча. Да и какая, в сущности, разница? Все равно сейчас, в этом каменном мешке, вгрызаясь в сырую рыбину, Грегор чувствовал себя так, будто превратился в неандертальца. Тяжелая, похоже, была жизнь у неандертальцев. Хотя и его собственная не сахар.
Он подумал о вкусной, жирной пище — и рот наполнился слюной. Лазанья миссис Кормаци, в которой так много сыра и соуса… шоколадный пирог с тоненьким слоем сахарной пудры сверху… Картофельная запеканка с подливкой…
И снова впился зубами в рыбину. Не много же времени понадобилось, подумал он, чтобы цивилизованному человеку превратиться в неандертальца. Для этого процесса не понадобятся сотни тысяч лет, если ты по-настоящему голоден.
Грегор вытер руки о штаны и сел, опираясь спиной о каменную скалу. Он смотрел на луч своего фонарика, единственный источник света в этом мрачном, темном месте. Последние батарейки были на исходе. Когда совсем сядут, Грегор окажется в полной зависимости от Ареса. Впрочем, кого он обманывает?! Он и сейчас зависит от Ареса.
По сути, они уже недалеко от цели, и Арес сумеет доставить их на место живыми. Но Грегор не был уверен, что хочет поскорее вернуться в Регалию.
«Так, хватит пялиться на фонарик и жалеть себя!» — скомандовал он мысленно.
Чувствуя отвращение к себе, обвел фонариком скалы вокруг. Ничего подозрительного. Но он должен отстоять свою вахту.
Говард говорил, существуют специальные средства, чтобы держать разум в боевой готовности. Грегор некоторое время повторял в уме таблицу умножения — пусть ненадолго, но это помогло.
Потом стал вспоминать названия всех пятидесяти штатов США и их столицы, но это у него получилось значительно хуже.
Потом он попытался заставить себя сосчитать то, что принципиально считать не хотел: количество дней, проведенных в Подземье.
Это было не так уж сложно: он пробыл в Регалии как минимум два дня, прежде чем отправиться в поход по Водному пути, — это он знал точно. Путь до Лабиринта занял, по его подсчетам, около пяти дней. Потом еще день или два они провели в самом Лабиринте. Потом отправились к Живоглоту. Итак, сколько получается? Девять дней? Или десять?
Его семья никогда уже не будет такой, как прежде. Он вернется домой к Рождеству. Без Босоножки. Навсегда — без Босоножки. И Грегор поспешил вернуться к таблице умножения.
Когда проснулся Арес, они еще поели рыбы и снова двинулись в путь. Так они летели день или два: Грегор спал на спине Ареса, Арес спал, пока Грегор караулил его сон, потом снова Грегор спал на спине Ареса…
И так до тех пор, пока Арес не разбудил Грегора словами:
— Мы вернулись, Наземный…
Они больше не летели — вообще не двигались. Грегор сел и протер глаза.
Свет был очень яркий — непривычно яркий, они успели отвыкнуть от такого яркого света за эти дни. Грегор сполз со спины Ареса на гладкий каменный пол и осмотрелся: они были в Высоком зале.
Зал был абсолютно пуст, но где-то недалеко играла музыка.
— А где все? — недоуменно спросил Грегор.
— Не знаю. Судя по тому, что играет музыка, должно быть, на каком-то празднике, — ответил Арес. — Скорее всего в Тронном зале.
Они прошли несколько коридоров и оказались у дверей огромного помещения, которое Грегор никогда прежде не видел. Пол в нем плавно уходил вниз, как в кинотеатре, и везде стояли ряды каменных скамей. Зал был битком набит летучими мышами и людьми, одетыми гораздо более нарядно, чем обычно. Многие держали в руках свертки и коробочки, упакованные в красивые обертки и перевязанные бантиками. Подарки, что ли? Внимание всех было приковано к большому каменному трону в конце зала.
На троне сидела Нерисса.
Вообще-то им следовало ее помыть при случае. Волосы, свободно падающие на плечи, были нечесаны и торчали во все стороны. Расшитая золотыми нитями и драгоценными камнями мантия на костлявых плечах смотрелась нелепо.
Позади стоял Викус. Он произносил речь, держа над ее головой большую золотую корону.
Трудно определить, чье лицо в этот момент было печальнее, — лицо Нериссы или лицо Викуса.
— Что тут происходит?! — прошептал Грегор.
— Ты же видишь, коронация. Нерисса теперь будет королевой, — тихо ответил Арес.
Люкса была права: после ее гибели на трон взойдет Нерисса, а не Викус и не члены его семьи. По крайней мере — пока.
— Значит, Говард и остальные вернулись, — сказал Грегор.
Иначе как они могли узнать?..
— Похоже на то, — согласился Арес.
Если Марет выжил, он, вероятно, сейчас в больнице. Но Говард и Андромеда — они должны быть здесь!
Грегор обвел глазами зал, но не нашел их. Викус закончил речь, опустил корону на голову Нериссы и поправил ее.
Тонкая шея девушки как будто прогнулась под тяжестью короны, и Грегор подумал, как невыносимо трудно будет ей царствовать в этом ужасном, полном опасностей и войн мире. Она настолько ранима и психологически неустойчива, что даже дар предвидения вряд ли ей поможет. Эта девушка была слишком слабой, корона была ей не по силам.
Перед глазами Грегора встала Люкса, поправляющая золотую ленту на голове.
Хотела она быть королевой или нет — несомненно одно: она, как никто другой, подходила для такой работы. Но ее больше не было.
Говард прав: им следовало сделать королем Викуса. Викус мог стать отличным правителем: он был умен и хорошо разбирался в дипломатии. И он не выглядел бы так, будто готов упасть в обморок от свалившейся на него власти.
Нерисса оперлась руками на подлокотники трона и попыталась поднять голову. И в этот момент увидела Грегора.
Лицо ее исказилось ужасом, и она повалилась на пол, потеряв сознание. Корона со стуком упала с ее головы и покатилась по полу. Поднялась страшная суматоха.
Немедленно появились носилки, и Нериссу унесли. Те из подземных, кто был против коронования, обменивались многозначительными кивками и что-то бормотали друг другу, остальные просто бурно обсуждали происшествие.
Но наконец кто-то заметил Грегора и Ареса.
До этого они так и стояли в дверях, и никто не обращал на них внимания — все были заняты происходящим. Теперь же сотни лиц повернулись к ним, отовсюду слышались вопросы, возгласы, восклицания.
Грегор увидел, как Викус машет им снизу, призывая спуститься.
Совсем не таким Грегор представлял свое возвращение: он не хотел рассказывать перед этой толпой про Мортоса… Он намеревался тихонько переговорить с Викусом и отправиться домой. Но вышло иначе.
Пока Грегор и Арес спускались к Викусу, толпа расступалась перед ними. В зале воцарилась тишина. К тому моменту когда они подошли к трону, тишина была такая, что можно было слышать, как муха пролетит.
— Приветствую вас, Грегор Наземный, Арес. Мы счастливы видеть вас живыми. Какие вести вы принесли? — спросил Викус. — Вы нашли Мортоса?
— Да, — ответил Грегор. — Мы его нашли.
По толпе пробежал шум. Викус поднял руку, призывая к тишине.
— И ты… забрал его свет? — спросил он Грегора.
— Нет. Я отдал его Живоглоту, — ответил Грегор.
Сначала по толпе пронесся вздох недоверия, затем началось истинное сумасшествие. Грегор видел вокруг себя сотни перекошенных от ярости лиц. Что-то стукнуло его по затылку, он дотронулся до ушибленного места и увидел на руке кровь. К ногам его упал, неприятно вибрируя, кристалл необыкновенной красоты, весь в узорах. Видимо, один из подарков, приготовленных для новой королевы. Рядом падали все новые предметы: чернильница, медальон, кубок… Единственное, что объединяло их, — они все были из камня. И Грегор вдруг осознал, что никакого значения не имело, насколько эти предметы прекрасны. Да, их можно было назвать произведениями искусства — но это не меняло того факта, что его и Ареса хотели до смерти забить камнями.
Арес попытался защитить Грегора своим телом, но это не помогло. Атака все усиливалась, камней становилось все больше, Арес и Грегор вынуждены были отступить и прижаться к стене. Голоса все громче и настойчивее требовали их смерти.
Грегор вспомнил слова Живоглота: «В Регалии тебя за это по головке не погладят». Вообще-то крыс мог высказаться и точнее!
В этом хаосе послышался звук рога, и толпа слегка расступилась. Отряд гвардейцев полукругом встал вокруг пленников, и их вывели из зала.
— Следуйте за мной, — велела женщина, возглавлявшая отряд, и Грегор с удовольствием последовал за ней, счастливый тем, что им удалось вырваться из рук разъяренной толпы.
Кажется, она что-то говорила, но Грегор ее не слушал. Они спускались ступенька за ступенькой и наконец оказались в самом низу — в подвале дворца.
Женщина открыла перед ними каменную дверь, и Грегор почувствовал, что происходит что-то из ряда вон. Они с Аресом вошли в комнату без факелов, и дверь за ними с неприятным звуком захлопнулась.
— Где это мы? — спросил Грегор. — Это специальная комната, чтобы защитить нас от толпы?
— Скорее чтобы защитить от нас, Наземный, — горько сказал Арес. — Это тюрьма. Мы находимся под арестом за государственную измену.
— Что такое?! — спросил пораженный его словами Грегор. — За какую еще измену?
— За тяжелейшее преступление против государства Регалия, — произнес Арес. — Ты что, не слышал обвинения?
Грегор не слышал ничего — толпа ревела слишком громко.
— Ну уж нет! — Он принялся барабанить по двери кулаками. — Выпустите меня отсюда! Я должен поговорить с Викусом!
Ответа не последовало. Он понял, что может барабанить сколько угодно, хоть в кровь разбить руки о каменную дверь, — все равно никто не услышит и не откликнется.
Грегор повернулся к Аресу.
— Значит, измена, да? Замечательно! И что будет, если нас признают виновными? Нас изгонят или что еще?
— Нет, Наземный. — Арес говорил тихо, но твердо. — За измену полагается лишь одно наказание: смертная казнь.

ГЛАВА 25

— Смертная казнь? — Грегору понадобилось некоторое время, чтобы осознать услышанное. — То есть ты хочешь сказать… Они собираются убить нас за то, что мы не убили Мортоса?
— Если они решат, что это был акт государственной измены — то да, — ответил Арес.
— И кто будет решать? — У Грегора теплилась надежда, что решать будет Викус.
— Высокий трибунал. А последнее слово принадлежит королеве.
— Ну, тогда все в порядке, Люкса ни за что не позволит… — начал было Грегор, но тут же споткнулся на полуслове.
Он вспомнил, что королевой стала Нерисса. И никто не может предсказать, каким будет ее решение.
— А Нерисса… Как ты думаешь — она позволит им казнить нас?
— Я не знаю. Я не видел ее с тех пор, как унес ее брата навстречу его гибели, — проговорил Арес. — Я просто не мог смотреть ей в глаза.
Грегор сполз по стене на пол, совершенно потерянный. Он рисковал жизнью, он так много потерял ради этих людей — и теперь они собираются его убить?!
— Прости меня, Наземный. Мне не следовало приносить тебя обратно в Регалию. Я должен был предвидеть, что все будет именно так, — с горечью сказал Арес.
— Здесь нет твоей вины, — возразил Грегор.
— Я думал, что они просто изгонят нас обоих, и тогда я отнес бы тебя домой. Я и так живу практически в изгнании, поэтому для меня не было бы никакой разницы. Но измена… Я и представить себе не мог, что реакция будет такой яростной. У нас никогда еще не обвиняли в измене Наземного… — Арес принялся раскачиваться взад и вперед. Казалось, он разговаривает скорее с самим собой, а не с Грегором. — Как я мог это допустить?! Я уже потерял одного друга-брата — каким бы негодяем он ни был, это не меняет того факта, что я дал ему умереть. Я не могу потерять Наземного, я не могу позволить им… Стоп! У меня есть план!
Арес повернулся к Грегору, глаза его горели лихорадочным огнем.
— Я скажу им, что это была моя идея! Что это я не дал тебе убить Мортоса… я… я… я сломал твой меч и… да! Это должно сработать — ты ведь вернулся домой без меча! А потом я заставил тебя передать Мортоса Живоглоту, потому что я… я вступил в заговор с крысами! Они в это поверят, непременно — меня многие здесь ненавидят и считают способным на что угодно, вплоть до предательства!
Грегор уставился на Ареса с недоверием. Он что, действительно думает, что Грегор на это согласится?!
— Даже не думай! Я тебе не позволю так поступить! Наоборот, это я, я один решил не убивать Мортоса, и только я принял решение передать его Живоглоту. Если кто-то из нас двоих невиновен и кого-то следует освободить — так это ты, Арес.
— Мне это не поможет, Наземный. Я все равно должен умереть, виноват я или нет — они слишком этого хотят. Нам надо попытаться спасти хотя бы тебя. Подумай о своей семье, — взмолился Арес.
Грегор подумал. И это было ужасно. Сначала Босоножка, теперь он. Но он не мог, не мог бросить Ареса, предать его, обречь на погибель. Да и его семья никогда не одобрила бы такого поступка — солгать и позволить Аресу умереть за то, чего он не совершал.
— Нет, — твердо сказал Грегор. — Даже ради моей семьи я никогда не смогу так поступить, Арес.
— Но… — начал Арес.
— Нет.
— Но тогда мы умрем оба! — отчаянно воскликнул Арес.
— Значит, так тому и быть.
Они сидели друг против друга, пытаясь успокоиться.
Потом Грегор спросил:
— А… как они это сделают?
— Тебе не понравится мой ответ, — буркнул Арес.
— Скорее всего. Но я хотел бы знать.
— Они свяжут мои крылья и твои руки и сбросят нас с очень большой высоты на камни, — сказал Арес.
Это был самый страшный и самый частый кошмар Грегора. Сколько он себя помнил — ему порой снились такие сны, в которых он падал вниз… летел беспомощно с огромной высоты… и вот-вот должен был разбиться о землю…
Как Генри. И король Грызер. Он слышал их жуткие предсмертные крики, когда они падали, видел их распластанные тела внизу, на камнях…
На секунду его охватила паника, сердце бешено билось в груди, в ушах звенело. Но даже теперь, зная, что его ожидает, принять предложение Ареса он не мог.
Маленькое окошечко внизу двери внезапно со скрипом распахнулось, и появились две миски с едой. Окошечко захлопнулось снова.
Было странно и невозможно даже думать о еде в такой момент, но неожиданно для себя Грегор понял, что страшно голоден — от запаха еды под ложечкой засосало.
— Не хочешь перекусить? — спросил он Ареса.
— Я думаю, нам это не помешает, надо поддерживать силы, — ответил тот. — Всегда может подвернуться возможность бежать.
В мисках были какая-то каша типа овсянки и ломоть хлеба.
Это была не самая изысканная еда на свете, но после множества дней строгой диеты на сырой рыбе она показалась просто восхитительной. Грегор набросился на еду и проглотил все в мгновение ока. И ему стало немного легче.
Ведь то, что их в чем-то обвиняют, не означает, что их непременно признают виновными. Возможно, когда Трибунал выслушает их объяснения и версию того, что произошло, их оправдают и поймут. И потом Нерисса… остается еще Нерисса!
— Так, значит, что бы ни решил Трибунал, если Нерисса захочет, она может оставить нас в живых? — спросил он у Ареса.
— Да, она может избавить нас от казни. Но, Наземный… ведь я позволил ее брату умереть, — напомнил Арес.
— Да. Но знаешь, что она мне сказала? Что это справедливо. Потому что если бы Генри не умер — умерли бы все остальные, — постарался утешить его Грегор.
— Да? Она так сказала? — удивился Арес. — Представляю, сколько долгих ночей она провела без сна, прежде чем пришла к такому заключению.
— А она правда что-то такое видит? Ну, я имею в виду — будущее?
— Да, правда. Я был свидетелем. Но она еще слишком юная, и этот дар для нее скорее мучение. Она видит много такого, что не может объяснить, и много такого, что ее пугает. И временами ей кажется, что она сходит с ума, — сказал Арес с сочувствием.
Грегор промолчал — он сам не был уверен в том, что она не помешанная.
Дверь открылась, и в помещение вошли гвардейцы.
— Настало время слушаний по вашему делу, — сказал один из них.
Надежды на то, что удастся сбежать, сразу улетучились — руки Грегора завели назад и связали, а крылья Ареса примотали веревками к телу. Вообще все выглядело так, будто их готовят к скорой казни.
Гвардейцы взвалили обездвиженного Ареса на плечи и довольно бодро понесли вверх по ступенькам — Грегор едва за ними поспевал.
Так они оказались в другой части дворца и вошли в зал заседаний. Здесь Грегору еще бывать не приходилось. Когда судили Ареса, намереваясь приговорить его к изгнанию, суд проходил в каком-то другом зале, обстановка в котором была не такой официозной.
Здесь же стоял большой каменный стол, возле него три кресла.
«Это для судей», — понял Грегор.
Прямо за центральным креслом возвышалась платформа, на ней — трон.
Справа, если стоять лицом к столу, была трибуна для свидетелей: большой каменный куб, к которому вели три ступеньки. Он был установлен таким образом, что не только судьи, но и все, кто присутствовал в зале и сидел на скамьях, идущих от пола до самого потолка, могли видеть того, кто стоял за ней.
Свободных мест не было — все скамьи были заняты людьми и летучими мышами. И хотя все смотрели на Грегора и Ареса с нескрываемой злобой, в зале царила удивительная тишина. Грегор подумал, что ему было бы легче, если бы они кричали.
Грегора повели на площадку перед судейским столом. Ареса опустили на пол прямо за ним. Услышав шаги за спиной, Грегор повернулся и увидел Говарда и Андромеду. Они тоже были связаны и выглядели подавленными.
— А вы-то что здесь делаете? — воскликнул Грегор.
— Мы тоже обвиняемся в измене, — с горечью сказал Говард.
— Но как же так?! — Грегор ничего не понимал. — Вы ведь Мортоса и в глаза не видели!
— В том-то и дело, — ответил Говард.
Грегор догадался, что тот имеет в виду. Говард и Андромеда обвинялись в измене потому, что не выполнили до конца свою миссию, а вернулись в Регалию с раненым Маретом.
— Но ведь это я заставил тебя вернуться! — возразил Грегор.
— Никто не может заставить меня что-либо сделать, — спокойно произнес Говард. — Я вернулся потому, что это было и мое решение.
— Ну, ты же понимаешь, я говорю о другом, — сказал Грегор.
Он был потрясен тем, как принятые им решения исковеркали жизни тех, кто сражался на его стороне. Разве мог он подумать, что такое случится?
Входная дверь распахнулась — и в зал вошли старик и очень дряхлая, совершенно седая летучая мышь. А минутой позже появилась пожилая дама с несколькими свитками в руках. Все трое заняли места за столом. Дама, видимо, верховный судья, села в центре. Она искоса глянула на пустой трон и обратилась к страже:
— Почтит ли нас своим присутствием королева Нерисса?
— Сейчас как раз пошли проверить, пришла ли она в сознание, — почтительно ответил один из гвардейцев.
Дама кивнула, а Грегор услышал, как все вокруг зашушукались, должно быть, обсуждая новую королеву.
Один взгляд исподлобья верховного судьи — и шушуканье мгновенно стихло, в зале воцарилась абсолютная тишина. И Грегор осознал, что, кем бы ни была эта дама, его жизнь находится сейчас именно в ее руках.
В течение нескольких минут ничего не происходило. Судьи, казалось, были с головой погружены в изучение свитков.
Грегор переступал с ноги на ногу. Веревка довольно сильно впивалась ему в руки, причиняя ощутимую боль, и он думал, уместно ли просить развязать их или хотя бы ослабить веревку — или это будет расценено как наглость и неуважение к суду.
Что ж, попытаться стоило.
— Простите меня, ваша честь, — обратился он к судьям, которые воззрились на него с удивлением.
— Да, Наземный, — ответила дама.
— Вы не могли бы велеть развязать нас? У меня уже пальцы ничего не чувствуют, — сказал Грегор. — Тем более что веревка впивается прямо в рану, что осталась у меня от щупалец спрута. А еще — вы не можете это видеть — вся спина Ареса в ранах от плотоядных клещей, что убили Пандору. Да и Говарду с Андромедой порядком досталось.
Даже если они сейчас откажут в его просьбе, Грегор все равно был доволен, что заговорил и что голос его прозвучал спокойно и уверенно.
Он хотел, чтобы они знали: все эти люди и мыши, рассевшиеся на скамьях и в нетерпении ожидавшие смертного приговора — они с Аресом, а также Говард и Андромеда, — рисковали своими жизнями ради них.
— Развяжите обвиняемых! — велела верховный судья и снова уткнулась в свитки.
Никто в толпе не осмелился возражать. Стражи развязали пленников.
Грегор потряс затекшими кистями рук и краем глаза заметил, что Говард делает то же самое.
— Как Марет? Он выжил? — спросил Грегор.
На лице Говарда появилась слабая улыбка:
— Да, он поправится.
— Не могу поверить, что вам удалось спасти его после той жуткой атаки змей!
На словах «атака змей» Грегор максимально повысил голос, чтобы быть уверенным, что все в зале его слышат.
В зал заседаний быстрым шагом вошел гвардеец и что-то прошептал на ухо верховному судье.
— Очень хорошо, — сказала та. — Начнем.
После чего она прочистила горло и зачитала обвинение. Обвинение было написано очень путано и многословно, но смысл его сводился к тому, что Грегор не убил Мортоса. И никто не убил.
Судья закончила чтение документа и обвела глазами зал:
— Итак, перед нами дело о государственной измене.
— Можно, я скажу несколько слов? — Грегор выпалил это неожиданно для себя. Но тут же понял, что обязан был это сделать.
Он чувствовал, что Говард, Арес и даже Андромеда — все они начинают верить в свою виновность. А ведь считая себя преступниками, они не смогут защищаться! Он же был совершенно уверен в бессмысленности и абсурдности происходящего.
— Наземный, — в голосе судьи слышались нотки гнева, — у нас не принято кричать во время чтения обвинения, тем более когда речь идет о таком серьезном преступлении, как государственная измена.
— О, простите, — сказал Грегор, но не опустил виновато голову, а продолжил: — Что мне нужно сделать, чтобы задать вопрос, — поднять руку? Ну, то есть — у меня же нет адвоката, верно?
— Поднять руку будет достаточно, — сказала судья, игнорируя слова об адвокате.
Он как раз собрался поднять руку и спросить, можно ли ему начать. Но подумал, что вновь вызовет раздражение у судей.
Однако — по той ли причине, что он вызвался быть первым, или так было задумано с самого начала — его вызвали к трибуне для дачи показаний.
Он поднялся на ступени каменного куба. Отсюда сотни глаз смогут видеть каждое его движение, малейшее колебание, дрожь или сомнение.
Грегор чувствовал себя так, словно стоял голым перед всей этой толпой.
Он ожидал, что его забросают вопросами — как он видел в специальных телепередачах. Но судьи продолжали молча смотреть на него. И в зале по-прежнему стояла тишина.
— Итак… — наконец сказала судья. — Расскажи нам о вашем путешествии, Наземный.
Он вдруг растерялся.
— С чего… С какого момента мне начать? — спросил он.
— Начни с того дня, как вы покинули Регалию.
И он рассказал. Он рассказал им все, от начала до конца. Он постарался сделать упор на храбрости и самоотверженности каждого из обвиняемых. Когда дошел до той части рассказа, где говорилось о Кружке, он произнес:
— Я заставил Говарда вернуться. У него не было выбора. Я собирался драться с ним, если он захочет оспорить мое решение. И с Андромедой я собирался драться — и она это знала. Вот почему они отправились домой. Они не могли сражаться со мной и подвергать меня риску — ведь я должен был убить Мортоса…
— А почему, собственно, ты не захотел, чтобы они тебя сопровождали? — спросила дряхлая летучая мышь.
Грегор на минуту смешался.
— Потому что… потому что надо было доставить Марета домой… Иначе он мог погибнуть. Это во-первых. И я не хотел тащить с собой всех, всю толпу, в Лабиринт. Я хотел, чтобы моя семья узнала, что случилось с моей сестрой… и со мной, если я не вернусь. И еще потому что… потому что…
Он мысленно вернулся назад, в пещеру, к тому льду, который сковал его с ног до головы.
— Потому что Мортос был мой.
По толпе пробежал вздох удивления.
— Что ты имеешь в виду, говоря, что Мортос был твой? — спросила летучая мышь.
— Это просто: согласно пророчеству, именно я должен был его убить. В конце концов, это был мой долг перед всеми вами, — ответил Грегор. — И я имел право выбрать, кого хочу взять с собой в Лабиринт, а кого — нет. Это был мой выбор. — Он помолчал. — Короче, если вы казните Говарда и Андромеду за то, что они вернулись, вы все окажетесь обыкновенными убийцами. Никто другой не мог сделать больше, чем сделали они.
Он посмотрел в ту сторону, где стояли обвиняемые. По Андромеде трудно было судить, как она восприняла его речь, но Грегору показалось, что ее крылья слегка дрожат. Губы Говарда беззвучно произнесли какое-то слово, и Грегор был почти уверен, что это было «спасибо».
Грегору очень хотелось верить, что ему удалось привести достаточно убедительные аргументы для того, чтобы сохранить им жизнь.
— Продолжай рассказ, Наземный. Что случилось потом, когда ваши пути разделились? — спросила судья.
Грегор глубоко вздохнул. Эта часть истории была самой трудной. Он рассказал, как они вошли в Лабиринт, как оставили Вертихвостку, как наткнулись на конусообразную пещеру и стали свидетелями кровавого боя между Золотцем и Капканом.
По толпе снова пробежал гул — и Грегор решил, что они довольны тем, что Капкан мертв.
Внезапно гул затих, и все повернули головы: в дверях появилась Нерисса, которую поддерживал под руку Викус. Королевская мантия нелепо смотрелась на ее костлявых плечах. На голове не было ни короны, ни тиары, ни даже золотого ободка — никакого символа королевской власти. Нерисса щурилась, будто свет был слишком ярок для ее глаз.
Викус и двое гвардейцев помогли ей занять место на троне. Она села на самый краешек, и видно было, что сидеть ей на нем неудобно, совсем неудобно.
— Королева Нерисса, хорошо ли вы себя чувствуете, чтобы принимать участие в судебном заседании? — спросила дама-судья нейтральным тоном.
— О да, — ответила Нерисса. — Я уже бывала здесь раньше, хотя и не помню когда.
Вот из-за таких высказываний многие и считают ее чокнутой, подумал Грегор.
— А о чем идет речь? О государственной измене? — с сомнением произнесла Нерисса.
И Грегор понял, что она понятия не имеет о том, что происходит. Женщина-судья сказала очень медленно, стараясь, чтобы ее слова звучали отчетливо:
— Да, им всем предъявлено обвинение в государственной измене.
Нерисса некоторое время смотрела куда-то на стену, потом покачала головой:
— Забудьте обо мне, не обращайте на меня внимания. Я только что проснулась.
— Вы хотите, чтобы мы начали с самого начала? — спросила судья.
— Нет-нет, продолжайте! — торопливо произнесла Нерисса.
Растрепанные волосы закрывали теперь половину лица, а все ее тело сотрясалось от дрожи.
Судья глянула на Викуса, но тот отвел глаза и принялся разглаживать складки на рукаве Нериссы.
Королева ему улыбнулась:
— Я бы съела немного супу.
«Ужас какой!» — подумал Грегор. Ждать от нее помощи было глупо.
Судья повернулась к Грегору:
— Итак, мы остановились на драке между крысами, Золотцем и Капканом. Что было дальше?
Грегор попытался сосредоточиться.
— Ну, мы услышали шорох в одном из туннелей и поняли, что там Мортос. Но туннель был слишком узкий, Арес бы не смог там передвигаться, поэтому я велел ему оставаться в пещере. А сам пошел в туннель. Я был готов убить Мортоса… А потом нашел его, он плакал и звал маму… он так жалобно кричал… Да поймите, вы говорили, что это будет страшная трехметровая крыса! Конечно, никто не мог этого знать наверняка… Но я никак не ожидал, что Мортос — это ребенок.
Нерисса вскочила на ноги:
— Ребенок!
— Да, это был крысиный детеныш, — сказал Грегор, удивленный тем, что она реагирует на его слова.
Она, спотыкаясь, спустилась по ступенькам трона и, шатаясь, пошла вокруг стола, комкая юбку одной рукой, а другой размахивая в воздухе:
— О, Воин! О, Воин! — кричала она отчаянно.
Когда она шатнулась в его сторону, он не знал, что делать: то ли поддержать ее, то ли бежать от нее прочь. Но в конце концов спустился с трибуны и подхватил ее. Ледяные пальцы вцепились в воротничок его рубашки.
— Ты ведь не убил его, не убил? — бормотала она.
— Нет, Нерисса, я его не убил, — сказал Грегор, совершенно сбитый с толку. — Я не смог!
Она издала громкий вопль — и тут же засмеялась.
— Не может быть… Не может быть… — приговаривала она, все еще смеясь. А потом глубоко вздохнула и изрекла. — Значит, мы спасены!

ГЛАВА 26

В этот момент она точно была похожа на умалишенную.
«Неужели никто ей не поможет?!» — с ужасом подумал Грегор.
Словно услышав его мысли, подошел Викус:
— Нерисса, дорогая, возможно, тебе нужно было подольше отдохнуть. Ты плохо себя чувствуешь?
— О нет, я в полном порядке! Мы все теперь в полном порядке! — снова засмеялась Нерисса. — Ведь Воин исполнил пророчество!
— Нет, Нерисса, нет. Он не смог убить Мортоса, — мягко возразил Викус.
— Викус, — сказала Нерисса, — ребенок жив. Значит, живо сердце Воина. И крысы не получили ключ к власти!
Викус выглядел так, будто до него только сейчас начало доходить нечто важное. Сначала вид у него был растерянный, потом он пробормотал:
— Так вот о чем говорится в пророчестве Сандвича! Такой вариант мы никогда не обсуждали…
— Какой? — спросил Грегор, который отказывался что-либо понимать.
— Ребенок. Ребенок из пророчества — это не твоя сестра, Грегор! Это Мортос! — сказал Викус.
— Мортос? Но почему часть моего сердца должна была умереть вместе с Мортосом? — недоумевал Грегор.
— Почему ты не забрал его свет? — вопросом на вопрос ответил Викус.
— Потому что он ребенок. И это неправильно, — промолвил Грегор. — Да это… это самое ужасное, что только может быть… то есть… я имею в виду… Если человек может убить ребенка — разве есть тогда на свете какое-то зло, на которое он окажется не способен?
— Это говорит твое сердце, самая чувствительная его часть, — сказала Нерисса.
Грегор сделал несколько шагов и присел на ступени каменного куба.
До него стало доходить, что имеет в виду Нерисса.

УМРИ ЖЕ, РЕБЕНОК. УМРИ, ЧАСТЬ ЕГО СЕРДЦА.
УМРИ, ВЫДЫХАЯ ПОСЛЕДНЮЮ ПРЕЛЕСТЬ ДЕТСТВА.

Значит, часть его сердца… самая чувствительная часть его сердца — та, в которой живет жалость и сострадание. Если бы убил Мортоса, он бы навсегда изменился. Потерял бы самого себя.
— Знаешь, — Викус обращался к одной Нериссе, будто они были в комнате одни, — я постоянно поражаюсь, насколько неверно мы толкуем пророчества Сандвича. А потом наступает момент прозрения…
— И все становится прозрачным, как вода, — согласилась Нерисса.
Викус процитировал следующую строфу пророчества:

ЧТО БЕССТРАШНОГО ВОИНА РАЗОМ ЛИШИТЬ МОЖЕТ СИЛ?
ЧТО ИЩЕТ БЕЗУМНЫЙ ГРЫЗУН, КОГДА КРОВИ ВКУСИЛ?
ЩЕНОК, ЧТО ВЧЕРА ЕЩЕ МОГ ЛИШЬ ПИЩАТЬ И ДРОЖАТЬ,
ЕДИНСТВЕННЫЙ МОЖЕТ ПОДЗЕМЬЕ ОТ ГИБЕЛИ УДЕРЖАТЬ.

— Крысы уже знали, что Мортос родился, — сказал он задумчиво.
— Но он был едва научившимся говорить щенком. Сандвич не случайно использовал это слово — «щенок». Ведь так называют детей крысы, — подхватила Нерисса.
— И именно Мортос мог спасти от гибели Подземье, — кивнул Викус.
— Потому что если бы Грегор убил его… — продолжила Нерисса, а Викус закончил:
— …последовала бы тотальная война. Смерть Мортоса стала бы катализатором. Поэтому мысль о том, чтобы отдать Мортоса Живоглоту, просто гениальная. О, трудно представить себе, какие могут быть последствия у этого события!
— Королева Нерисса, мы можем продолжить слушание дела? — раздался голос судьи.
Нерисса огляделась, словно удивляясь тому, где находится.
— Слушание дела? Процесс? Суд? Над Воином?! Да нет, конечно, ни о каком суде и речи быть не может! Он спас Подземье!
Она подняла голову и стояла, поддерживаемая Викусом, глядя на остальных обвиняемых. Улыбнувшись им, она обратилась к Аресу:
— И те, кто ему помогал, тоже достойны самой высокой награды!
Арес слегка склонил голову. Возможно, это был поклон. А может, он по-прежнему не мог смотреть ей в глаза.
— Вы окажете мне честь со мной отобедать? Вы все, четверо? Вы выглядите так, будто умираете с голоду, — произнесла Нерисса совсем просто, не по-королевски.
Они, конечно, приняли приглашение. Ошеломленные неожиданным поворотом событий, Грегор, Арес, Говард и Андромеда вышли из зала суда следом за Нериссой. Она привела их в небольшой уютный зал — за столом здесь могли уместиться максимум восемь человек. В углу журчал фонтан, на стенах висели старинные гобелены — Грегор решил, что они изготовлены руками наземных, потому что на них были изображены сцены из жизни там, наверху, а не в этом темном мире.
В зале было очень тихо и спокойно.
— Как здесь красиво! — заметил Грегор.
— Да, — ответила Нерисса, — я очень люблю этот зал и предпочитаю его всем остальным.
Они заняли места за столом.
Слуги принесли тарелки с изысканной едой: крупная рыба, фаршированная овощами, мини-овощи, уложенные в геометрически правильные фигуры, теплый хлеб в виде косички с кусочками фруктов, тонкие, как папиросная бумага, куски жареного мяса и любимое блюдо Живоглота — креветки в сливочном соусе.
— Не думайте, что я всегда так шикую, — улыбнулась Нерисса. — Это все приготовлено в честь коронации. Прошу вас, угощайтесь.
Грегор тут же взял ломоть хлеба, окунул его в сливочный соус и откусил изрядный кусок.
Некоторое время все сосредоточенно ели. Кроме Нериссы, которая, похоже, опять где-то витала.
— Боюсь, я не очень-то хороший собеседник, — сказала она. — Даже в лучшие дни. А сейчас я так подавлена тем, что случилось с кузиной, что вообще не испытываю потребности говорить.
— То же самое можно сказать про всех нас, — печально отозвался Грегор.
Воспоминание о Босоножке сразу лишило его аппетита.
— Да, горе не пощадило никого из присутствующих, — задумчиво произнесла Нерисса.
Это была чистая правда. Путешествие к Лабиринту каждому дало повод для слез и отчаяния. Грегор был рад, что Нерисса почувствовала это, а потому дальше обед продолжался в молчании.
После обеда Нерисса отправила их в больницу. Андромеда и Говард по возвращении не получили медицинской помощи — им даже помыться не позволили.
— Когда же вы вернулись? — спросил их Грегор.
— Часов за двенадцать до тебя. Андромеда выбилась из сил — она ведь почти не отдыхала по дороге. Когда мы приземлились, Марета тут же отправили в больницу, а нас посадили в тюрьму… Но знаю кое-кого из стражей, через них-то я получил информацию о том, что Марет пришел в себя, — ответил Говард.
В больнице всем прежде всего предложили вымыться и переодеться.
Грегор наконец сообразил, что отпугивает людей исходящим от него ужасным запахом. Сам он уже принюхался и совершенно его не замечал.
Он скользнул в горячую воду бассейна — и вдруг почувствовал боль чуть ли не во всем теле: в раненой руке, в ушибленных ребрах, даже в затылке, которым он ударился, когда на него набросился Живоглот. Болели ушибы от ударов камнями и запястья — от связывавшей их веревки… Морщась, он тер себя мочалкой.
Какая удача, что вода в ванной была проточной — иначе после него она стала бы грязно-серого цвета.
Врач обработал раны. Грегор сдержанно отвечал на его расспросы.
Когда врач закончил, оказалось, что остальные его уже ждут.
— Думаю, мы все заслужили отдых, — сказал Говард.
— Разве мы можем себе это позволить? — спросил Грегор.
Никто ему не ответил. Их положение в Регалии оставалось весьма шатким.
Нерисса освободила их, но Грегор почти не сомневался, что остальные считают их виновными. Вот только в чем?..
— У меня здесь есть зал, в котором мы можем разместиться, — сказал Говард. — Он зарезервирован за моей семьей на все времена. В любом случае вместе мы будем чувствовать себя увереннее.
И все отправились вслед за Говардом.
Грегор очень обрадовался его предложению. Ему совсем не хотелось сейчас возвращаться в комнату, которую он совсем недавно делил с Босоножкой.
— А кстати — где твоя семья? — спросил он Говарда.
— Они вернулись на Источник за несколько дней до нашего возвращения. Думаю, что они бы тут же примчались, если бы… если бы меня приговорили к казни, — ответил Говард.
Оказалось, что за семьей Говарда закреплен не один зал, а целые покои — несколько комнат, соединенных между собой.
Но они решили лечь в одной комнате — той, что принадлежала детям.
Говард и Грегор — на соседних кроватях, а Арес и Андромеда расположились между ними.
Летучие мыши заснули почти мгновенно. Говард долго ворочался, но наконец и его дыхание стало ровным и глубоким. А Грегор лежал в постели и мечтал о том, чтобы сон наконец пришел к нему. Но сон не шел. Что теперь будет?
Он полагал, что может отправиться домой. Возможно, довольно скоро. Ему придется встретиться с семьей. И жить без Босоножки. Это было невозможно представить.
Как это — он придет в квартиру, увидит ее постельку, игрушки, ее книжки с картинками…
Грегор вспомнил об одежде Босоножки, которая хранилась в музее. Ему не хотелось оставлять ее здесь — людям, которые чуть его не убили. Он вскочил, взял со стены факел и вышел из комнаты.
Несколько стражей видели, как он шел по коридорам, но никто даже не пытался его остановить. И никто не сказал ему ни слова. У Грегора сложилось ощущение, что они просто пока не знают, как к нему относиться.
Он сам сумел найти музей.
Прямо у дверей лежала стопка вещичек Босоножки. Он взял в руки ее платьице и поднес его к лицу, вдыхая сладкую смесь шампуня, орехового масла и чего-то невообразимо родного и теплого — запах его маленькой сестренки. И тут впервые за все это время на его глаза навернулись слезы.
— Грегор! — окликнул его знакомый голос.
Он сунул платьице в сумку, что взял с собой, и поспешно вытер глаза. Перед ним стоял Викус.
— Привет, Викус, — сказал он. — Что новенького?
— Только что проходило заседание Совета — первое из предстоящих нам многочисленных заседаний, посвященных «Пророчеству Погибели». Я пытался доказать им, что интерпретация пророчества Нериссой — единственно верная, но воспринимались мои слова очень трудно. Это слишком новая мысль — а все новое дается с трудом. Пока в Совете думают и решают, слово Нериссы — закон. Но если они придут к другому выводу — твое пребывание здесь станет смертельно опасным, а потому, думаю, для тебя будет лучше как можно скорее отправиться домой.
— Для меня — да, — ответил Грегор. — Но что будет с остальными?
— Уверен, для Говарда и Андромеды никакой опасности не существует — твои доказательства их невиновности были весьма убедительными, — улыбнулся Викус.
— А Арес? — спросил Грегор.
Викус вздохнул.
— Да, вот с ним все непросто. Большой риск. Но если вдруг его признают виновным — обещаю, я устрою ему побег. Тогда он по крайней мере избежит казни.
Грегор кивнул. Это было больше того, на что он смел надеяться.
— Это все, что ты хотел бы взять с собой? — спросил Викус и обвел рукой полки музея. — Можешь захватить все, что захочешь.
— Мне ничего не нужно — только наши вещи, — ответил Грегор.
— Ну, может, не для тебя, для родителей, — настаивал Викус. — Кстати, как твой отец? Он снова начал преподавать?
— Нет. Он очень болен, — сказал Грегор.
— Чем? — нахмурился Викус.
Грегор с трудом заставил себя рассказать о симптомах болезни отца — это была тема, которую он не любил обсуждать. Викус пытался уточнить кое-какие детали, но безуспешно.
— Знаете, я, пожалуй, возьму эти часы, — сказал Грегор, показывая на часы с кукушкой, которые приметил, когда искал запасные батарейки.
Он сказал это просто для того, чтобы сменить тему, и в то же время он знал кое-кого наверху, кому часы придутся по вкусу.
— Я могу упаковать их для тебя, — произнес Викус.
— Здорово. Значит, тогда я сейчас отправлюсь к Аресу и попрошу унести меня отсюда, — сказал Грегор.
Он сгреб в кучу свою и Босоножкину одежду и вышел из музея.
Викусу следовало бы кое-чему поучиться у Нериссы. Иногда люди просто не хотят разговаривать.
Грегор шел по извилистым коридорам обратно к покоям Говарда. Путь был ему плохо знаком, к тому же по его щекам не останавливаясь струились слезы — с того самого момента, как он вышел из музея. Пожалуй, в каком-то смысле ему было бы легче, если бы его казнили. Легче, чем смотреть в глаза родителям.
Он повернул направо, потом налево — и встал как вкопанный.
Где он? И где его сестра? Она должна быть здесь! Вот и ее одежда. Ему показалось, что он почувствовал тепло ее ручки в своей руке…
Босоножка! Он бросился вперед и уткнулся лицом в каменную стену, содрогаясь в рыданиях. В голове проносились картинки: вот Босоножка на горке… вот она показывает ему, как умеет прыгать на одной ножке… хитрые глазки, которые искоса смотрят на него… а вот они бодаются лбами…
Он как будто слышал ее звонкий голосок — как она напевает смешную песенку, которой научил ее Говард, когда пытался отвлечь и развлечь.
Она путала слова — они были слишком сложными для нее. И когда путалась, она начинала хихикать. Вот как сейчас.
Грегор оглянулся. Нет, этого не может быть.
Но ему вновь послышалось хихиканье! И на этот раз оно было не воображаемым — Грегор отчетливо слышал смех Босоножки и ее голосок.
И тогда он побежал. Он летел по коридорам, спотыкаясь, врезаясь в стены. Он снес по пути парочку стражей, тщетно пытавшихся его остановить.
Он не мог остановиться!
Наконец Грегор ворвался в комнату почти в самом дальнем углу дворца.
Она сидела на полу в окружении шести больших тараканов.
Грегор кинулся к ней через комнату, схватил в охапку и прижал к себе как можно крепче, а радостный голосок прочирикал ему прямо в ухо:
— Ге-го! Пивет!

ГЛАВА 27

— Привет, Босоножка, — произнес Грегор то, что уже не надеялся когда-либо произнести. — Привет, сестренка! Где же ты была? Где?
— Я пьявая. И катаясь. И исё летала на бабоське, — ответила Босоножка.
— Ладно-ладно, — засмеялся Грегор, — все это здорово звучит! Просто классно!
Он решил, что потом спросит у других, что произошло на самом деле.
— Привет, Темп! — обернулся он к тараканам.
И вдруг понял, что что-то не так: среди них все были с целыми усиками, и у каждого было по шесть ног. Видимо, он наконец научился различать тараканов между собой, потому что в эту минуту он точно знал, что среди тараканов не было Темпа.
— А где Темп? — спросил он, и шесть пар усиков печально опустились.
— Мы не знать, не знать мы, — ответил один из тараканов. — Я быть Пенд, я быть.
Грегор на всякий случай еще раз огляделся по сторонам, чтобы убедиться: эта комната расположена рядом с платформой, на которой люди спускались вниз, на землю. И Темпа здесь не было. Люксы с Авророй — тоже.
Грегор еще крепче прижал к себе Босоножку.
Тут в комнату ворвался Викус в сопровождении нескольких стражей. Лицо его сияло.
— Они вернулись! Вернулись! — закричал он Грегору.
— Только Босоножка, Викус. Прости, — сказал Грегор, глядя, как кровь отливает от лица старика.
Викус повернулся к тараканам.
— Добро пожаловать, Пенд. Огромное спасибо за то, что вы спасли принцессу. Расскажите нам о судьбе остальных, расскажите нам.
Пенд попытался выполнить его просьбу, но оказалось, что тараканы ничего не знали. Только то, что Босоножка прилетела в их земли на мотыльке. Судя по всему, мотылек обнаружил их в Мертвых землях, где они с Темпом прятались в скалах, и Темп попросил мотылька отнести малышку к его собратьям. И хотя тараканы с мотыльками не очень дружили, этот мотылек согласился. Тараканы отправили экспедицию за Темпом, но не смогли его найти.
— А что-нибудь известно о моей внучке, королеве Люксе? — дрогнувшим голосом спросил Викус.
— Бежать, сказала королева Люкса, бежать, — произнес Пенд. — Много крыс, они вокруг. Это все.
Викус протянул руку и погладил Босоножку по голове.
— Темп пать, — сказала малышка. — Пать. А я летая на бабоське. — Потом оглянулась и спросила: — А де Темп?
— Он все еще спит, Босоножка, — произнес Грегор.
Да. Спит. Вечным сном, так же как и Тик, наверно.
— Ш-ш-ш, — поднесла пальчик к губам Босоножка.
В комнате появилась Далей. Когда она попыталась взять Босоножку из рук Грегора, он не захотел разжимать объятий.
— Все нормально, Грегор. Я только помою ее и сразу принесу обратно, — сказала девушка мягко.
Не сразу, но он наконец позволил ей унести сестру.
Грегор вслед за Викусом пошел в столовую, где когда-то они обедали с Живоглотом, и они оба сели за стол.
Грегор все пытался уместить происшедшее в голове.
— Похоже… — сказал Викус после долгого молчания, — они не погибли там, в Кружке.
— Да, возможно, — согласился Грегор. — Но Вертихвостка говорила, что между ними была вода… много воды… И они не откликнулись, когда там кружил, ища их, Арес.
Тут вошла Далей с чистой и веселой Босоножкой на руках.
Викус велел накрыть на стол. Грегор держал сестренку на коленях, и она ела за десятерых.
— Босоножка, — начал Грегор. — Помнишь, мы видели больших…
Ему не хотелось произносить слово «змеи» — ему не хотелось ее снова пугать.
— Больших динозавров…
— Не нлавяца, — насупилась Босоножка. — Мне не нлавяца динозавлы.
— Мне тоже, — согласился Грегор. — Но вспомни, вот мы их увидели, помнишь, да? Потом они смахнули нас с Ареса. А Люкса поймала тебя и Темпа. Куда вы полетели?
— Ой, я пьявая! Хоёдно. И я — бах! — сказала Босоножка, ощупывая затылок.
Грегор разгреб ее кудряшки и увидел небольшую ранку, уже затянувшуюся корочкой, на ее нежной коже.
Где же она была? Точно не в Кружке…
— Это был большой бассейн, Босоножка?
— Маленький. И я — бах! — ответила малышка.
Грегор вспомнил туннель, в который их вела Вертихвостка. Он был наполовину под водой. Если Люкса нырнула туда, в отверстие туннеля могла хлынуть вода, когда поднялась волна от ударов змеиных хвостов.
Может, это та вода, о которой говорила Вертихвостка?
С другой стороны — все они могли выплыть, все, кроме Босоножки, которая не умеет плавать. Но на ней же был спасательный жилет!
Он вспомнил: он сам надел его на нее, когда они оказались в Кружке!
Грегор изложил свою теорию Викусу.
— Да, что-то вроде этого вполне могло произойти. Но тогда велика вероятность, что на них напали в Лабиринте, — сказал Викус. — Босоножка, ты видела крыс?
Босоножка подергала носиком.
— Бо-бо, — сказала она.
Сначала Грегор решил, что она ушибла нос, но она вдруг добавила:
— Повяска. Не тогать. Я не тогая. Бо-бо.
И он понял.
— Вертихвостка их нашла! Или они нашли ее! — воскликнул он. — Это ведь была Вертихвостка, да, Босоножка? С повязкой на носу?
— Не тогать. Я не тогая. Бо-бо, — снова сказал Босоножка, морща носик.
— А потом — что случилось потом, Босоножка? — спросил Грегор. — Куда подевалась Вертихвостка? И вы видели других крыс?
— Темп повез Босоножка катаца. Быста-быста! — сообщила Босоножка.
Похоже было, что больше им от нее ничего не удастся добиться.
— Видимо, их атаковали крысы. И Люкса приказала Темпу бежать вместе с Босоножкой, а сама вместе с Авророй и, возможно, Вертихвосткой осталась сражаться с грызунами, — сказал Викус. — Думаю, шансов у них было не много.
Грегор подумал, что шансов у них не было совсем. Но он старался верить в лучшее.
— Ну, у них ведь была Вертихвостка, она могла вывести их из Лабиринта, Викус. Или, возможно, крысы оставили их в живых и держат в плену. Как моего отца. Ну, то есть — Люкса ведь королева, она может им пригодиться…
Наверно, этого не стоило говорить, потому что мысль о том, что Люкса оказалась в плену у крыс, была еще невыносимее, чем мысль о ее гибели.
Грегор вспомнил об отце, все еще вскрикивающем во сне…
Викус кивнул, но глаза его были полны слез.
— Короче… короче… мы не знаем, — сказал Грегор. — Столько всего случилось… И вы помните подарок, который хотели мне когда-то сделать… в прошлый раз?
— Надежда, — прошептал Викус.
— Ага. Не теряйте ее, ладно? — попросил Грегор.
— Я всё, — заявила Босоножка, смахивая тарелку со стола и с удовольствием наблюдая за тем, как та падает. — Я всё.
— Это неправильно, девочка, — мягко сказал Викус. — Тарелка тут ни при чем. Ну, а если ты наелась, Босоножка, как ты смотришь на то, чтобы отправиться домой?
— Мама! — завопила Босоножка. — Котю к мами!
— Я могу остаться, Викус. Или отвезти Босоножку и вернуться, чтобы помочь вам искать Люксу… — начал было Грегор, но Викус его остановил.
— Нет, Грегор. Если они погибли, ты ничего не сможешь для них сделать. А если они в плену, пройдут, вероятно, месяцы, прежде чем мы найдем их. А тем временем — кто знает, как все обернется? Совет может отменить вердикт Нериссы и приговорить тебя к казни. — Викус помолчал, потом продолжил: — Если ты мне понадобишься, я найду способ дать тебе знать, уж поверь. А сейчас — сейчас тебе пора домой. Не забывай, что у тебя самого здесь могут возникнуть большие проблемы.
Ну конечно. У Грегора здесь всегда были большие проблемы.
Примерно через полчаса они стояли на пристани, одетые в свою обычную одежду. Арес подставил спину, и Грегор привычно забрался на него, держа в руках Босоножку.
Проводить их пришли только Викус, Андромеда, Говард и Нерисса.
— Передай от меня огромный привет Марету, — попросил Грегор Андромеду.
— Хорошо, Наземный, обязательно передам. Он тоже просил передать тебе привет, — сказала летучая мышь.
Грегор повернулся к Говарду.
— Если станет что-либо известно о Люксе и остальных — пожалуйста, дай мне знать. Один из порталов расположен прямо в моей прачечной. Арес знает, где он. Пришли мне записку или еще что-нибудь, ладно?
— Я пришлю тебе весточку, — пообещал Говард.
А Нерисса, к удивлению Грегора, сунула ему в карман куртки свиток.
— Это пророчество. Может, почитаешь на досуге.
Грегор покачал головой:
— Не думаю, что смогу когда-нибудь забыть его, Нерисса. Но спасибо.
Что она себе вообразила — что он принесет его домой и повесит в рамочке на стену?!
Викус подал ему фонарик, большой пакет, в котором лежали часы с кукушкой, и шелковую сумку с какой-то бутылочкой.
— Это лекарство, — сказал он. — Для твоего отца. Инструкция в сумке.
— О, вот это здорово! — обрадовался Грегор.
Может, здесь, внизу, лучше знают, как бороться с этой проклятой лихорадкой?
Он обнял Викуса:
— Держитесь тут, хорошо, Викус?
— Хорошо. Высокого тебе полета, Грегор Наземный, — сказал Викус.
— Высокого полета вам всем, — отозвался Грегор.
— До сколой стлечи! — крикнула Босоножка, когда они взлетели и понеслись прочь от пристани, но ответа не последовало.
В прошлый раз, улетая, Грегор был уверен, что никогда уже сюда не вернется, и радовался этому. А сейчас Люкса и остальные никак не выходили у него из головы. И ему было грустно.
— Дайте мне знать! — снова крикнул он.
Но если даже кто и ответил, он не услышал.
Арес нес их вдоль реки, потом над Водным путем, потом через туннели, и наконец они оказались у ступенек уже знакомой лестницы, ведущей в Центральный парк.
Грегор слез со спины Ареса и снял Босоножку.
— С тобой все будет в порядке? — спросил он.
— Так же, как и с тобой, — ответил тот. — Высокого тебе полета, Грегор Наземный.
Грегор взялся рукой за коготь Ареса:
— Высокого тебе полета, Арес Летящий.
Арес скрылся в темноте туннеля, а Грегор и Босоножка полезли вверх по ступенькам. Подниматься было трудно, будто они взбирались на крутую скалу. Но все же настал момент, когда Грегор наконец вылез наружу.
Была ночь. Парк опустел. Фонари освещали пушистые сугробы, сплошь покрывшие землю. Это было очень красиво.
— Катаца? Мы пойдем катаца? — спросила Босоножка.
— Не сейчас, Босоножка, — ответил Грегор. — Может, в другой раз.
Если, конечно, они найдут подходящее место. Сюда он ее больше никогда не поведет. Грегор поймал такси.
Нью-Йорк искрился и сверкал новогодними украшениями и лампочками.
— Вы не знаете, какое сегодня число? — спросил Грегор водителя, который молча ткнул пальцем в календарь на приборной панели.
Двадцать третье декабря. Они его не пропустили. Они будут дома на Рождество. Все вместе. И эта мысль, абсолютно невозможная еще несколько часов назад, сделала Грегора самым счастливым человеком на свете.
Босоножка свернулась калачиком у него на коленях и широко зевнула.
Босоножка… Мортос…
Сейчас он даже не мог себе представить — как можно было так ошибаться в трактовке пророчества, ведь все в нем предельно ясно. Но что произойдет через год или около того, когда Мортос вырастет и станет взрослой крысой? Превратится ли он в монстра, о котором говорится в пророчестве, или останется таким же смирным и добродушным? Грегор очень надеялся, что Живоглот этим займется. Но даже если Живоглот все сделает правильно — ведь есть вещи, которые ему не подвластны.
Родители Грегора очень хорошие люди — а вот он, как выяснилось, яростник. И ему надо быть очень, очень осторожным и ни в коем случае не вступать ни в какие драки здесь, дома. Хотелось бы ему как следует обсудить с Живоглотом это их «яростничество». «В следующий раз…» — подумал Грегор. И вздрогнул.
Потому что вдруг понял, что следующий раз обязательно случится.
Сейчас он слишком устал от Подземья, но очень много там осталось такого, о чем он обязан позаботиться: поиски Люксы, Авроры, Темпа и Вертихвостки — если они, конечно, живы… — защита Ареса… Он должен помочь друзьям, которые помогали ему.
Грегор отдал водителю остатки денег миссис Кормаци.
Лифт, конечно, не работал, и он потащил Босоножку на руках по лестнице.
Войдя в дверь, они не сделали и трех шагов, как оказались в папиных объятиях.
Через минуту поднялась страшная суматоха: мама без конца целовала их, Лиззи повисла на руке Грегора, бабушка что-то кричала из своей комнаты. Посыпались вопросы — миллион вопросов, но он, должно быть, выглядел не лучшим образом, потому что мама взяла его лицо в ладони и произнесла, вглядываясь ему в глаза:
— Грегор, мальчик мой, тебе нужно как следует отдохнуть.
И это действительно было ему необходимо.
Наутро он рассказал им все. Ну, не совсем все. Они выглядели такими испуганными… и он смягчал наиболее страшные моменты.
— Но теперь-то все в порядке. Босоножка оказалась не тем ребенком. Ребенок из пророчества — Мортос. А значит, никаких причин у крыс охотиться за Босоножкой нет, — сказал он.
— Я не лебенок. Я басая, — сказала Босоножка, сидящая на папиных коленях и сующая ему в руки своих игрушечных зверушек. — Я катаясь на мишке. Я пьявая. И я летая.
— А как насчет тебя, Грегор? — спросила мама.
— Ну, у меня был шанс убить Мортоса — но я этого не сделал, поэтому, надеюсь, крысы оставят меня в покое, — легкомысленно сказал Грегор.
Он не стал рассказывать им о том, как его встретили в Регалии.
— О, кстати, смотрите, что я принес в подарок миссис Кормаци. Она была так добра ко мне и вообще… вы же знаете, как она любит старые часы…
Грегор раскрыл сумку, и из нее вылетела огромная куча денег.
Смущенный, он вытряхнул содержимое на диван. Да, вот и часы. Но Викус упаковал их в… деньги. Кошельки и бумажники в подземном музее явно стали гораздо легче — потому что на диване перед ними сейчас лежало не меньше тысячи долларов.
— Что же это такое? — пробормотала вернувшаяся из своих воспоминаний бабушка. — Что нам со всем этим делать?!
— Мы сможем оплатить счета, — мрачно произнесла мама. А потом лицо ее просветлело. — И еще можем весело отпраздновать Рождество!
И они отпраздновали. Конечно, пришлось как следует потрудиться, потому что времени оставалось совсем немного. Грегор и Лиззи с мамой отправились за покупками. Бабушка с Босоножкой смотрели по телевизору рождественские передачи, а папа чистил и чинил для миссис Кормаци часы с кукушкой.
После оплаты всех счетов у них осталось достаточно денег, чтобы хорошенько подготовиться к празднику. Но прежде всего они доверху загрузили тележку в супермаркете продуктами — их должно было хватить на несколько недель.
Затем парень, что продавал елки, сделал им скидку в пятьдесят процентов, потому что уже сворачивал торговлю.
Лиззи осталась дома наряжать елку, а Грегор с мамой отправился покупать подарки. Он хотел купить маме что-нибудь незаметно, чтобы она не узнала, но мама ни на шаг не отпускала его от себя.
— Мам, — сказал он наконец. — Ни одна даже самая гигантская крыса не полезет ко мне здесь, ведь вокруг полно народу.
— И все-таки стой так, чтобы я могла тебя видеть, — настаивала мама.
И все же он исхитрился купить ей пару сережек, пока она покупала всем новые носки.
Вечером, когда в дверь постучала миссис Кормаци, державшая в руках гору подарков, ей открыл Грегор.
— А, да вы, мистер Нет, наконец оправились после гриппа! — приветливо сказала она.
Сначала он не понял, о чем речь, потом вспомнил, что так ей объяснили, почему они с Босоножкой так долго не появляются.
— Да уж, и я страшно рад, что снова на ногах, — ответил он.
— Ты худой как палка, — сказа миссис Кормаци и сунула ему тарелку с рождественским печеньем.
Грегору не терпелось поскорее увидеть выражение ее лица, когда она откроет его подарок. Он был уверен, что подарок ей понравится. И не ошибся.
— Какая прелесть! — воскликнула миссис Кормаци. — Где же вы их достали?
После долгой паузы Лиззи произнесла:
— В одном месте, где много старинных вещиц.
— В антикварном магазине? — уточнила миссис Кормаци.
— О нет, в секонд-хенде, — вмешался отец.
В каком-то смысле это было правдой. Когда она уходила, Грегор вызвался помочь ей отнести часы домой. Миссис Кормаци рассказывала о своих детях, которые должны были приехать к ней на следующий день, и о билетах на бродвейский мюзикл, которые она купила.
А потом она вдруг резко остановилась и уставилась на ноги Грегора.
Грегор тоже опустил взгляд. Его ботинки были, конечно, в плачевном состоянии. Он не успел их хотя бы хорошенечко помыть и почистить.
Грегор замер, соображая, что бы сказать, но миссис Кормаци его опередила:
— О, да они выглядят так, словно побывали не в одной переделке!
Грегор не ответил. Он не мог снова врать ей — ведь она была к нему так добра.
— Знаешь, однажды ты все-таки поймешь, что мне можно доверять, Грегор, — негромко произнесла миссис Кормаци.
— Я и так доверяю вам, миссис Кормаци, — пробормотал он.
— Да? Ну разумеется. Грипп, ага, — сказала она. — Увидимся в следующую субботу. — С этими словами она покачала головой и закрыла за собой дверь.
Елка была украшена, холодильник забит под завязку. Все уже легли, кроме мамы и Грегора.
Они упаковывали в его комнате подарки, чтобы положить их под елку.
Когда оставалась последняя коробка, Грегор попросил маму закончить, а сам на цыпочках прокрался в гостиную.
Отец мирно сопел на раскладном диване — возможно, это уже подействовало лекарство.
Грегор на цыпочках прошел в прихожую и добрался до своей куртки. Ему вдруг пришло в голову проверить, на месте ли мобильный телефон. Он все опасался, что тот может выпасть у него из кармана.
И когда он шарил в карманах куртки, рука его вдруг наткнулась на свиток, что дала Нерисса. Он был там весь этот длинный день — но Грегор о нем забыл.
Что она сказала? Почитать на досуге? Грегор не знал, что Нерисса имела в виду. Он развернул свиток и подошел ближе к елке, которая горела разноцветными огнями.
Что-то с пророчеством было не так. И Грегор даже не сразу понял, что именно.
Он несколько раз перечел название и даже потрогал его, словно кончики пальцев должны были помочь ему расшифровать слова.
Это было другое пророчество! Услышав за спиной шаги, он быстро свернул свиток и спрятал его за спину, потому что в комнату вошла мама с ворохом подарков в руках.
— Ты готов? — с улыбкой спросила она.
Грегор поспешно сунул свиток в карман и улыбнулся в ответ:
— Ну конечно! Как никогда.

Сьюзен Коллинз
ГРЕГОР И ПРОКЛЯТИЕ ТЕПЛОКРОВНЫХ

ЧАСТЬ 1
ЧУМА

ГЛАВА 1

Грегор минуту стоял, уставившись на свое отражение в зеркале и чувствуя, как наливается тяжестью все тело. Затем медленно развернул свиток с пророчеством и приложил написанный от руки текст к гладкому стеклу. В отражении он прочел первые строки стихотворения, озаглавленного «Пророчество крови».
Как всегда бывало, когда он отваживался с помощью пророчества заглянуть в будущее, от волнения у него засосало под ложечкой.
В дверь постучали.
— Босоножке нужно войти! — услышал он голос своей восьмилетней сестры Лиззи.
Грегор отпустил один из концов свитка, и тот моментально свернулся в трубочку. Сунув пророчество в задний карман джинсов, он быстро одернул толстовку. Ему не хотелось никому показывать пророчество, тем более что он сам еще не разобрался, что к чему.
Несколько месяцев назад, незадолго до Рождества, он вернулся домой из Подземья — темного, раздираемого войной мира, расположенного на многокилометровой глубине под Нью-Йорком. Там обитали огромные говорящие крысы, летучие мыши, пауки, тараканы и множество других подобных существ невероятных размеров.
Жили там и люди — с тонкой, почти прозрачной кожей и фиолетовыми глазами. Они спустились под землю в семнадцатом веке и построили там каменный город Регалию.
Должно быть, жители Регалии до сих пор спорят, кем на самом деле является Грегор: героем или предателем? Во время своего последнего путешествия он не стал убивать белого крысеныша по имени Мортос. И многие подземные расценили такой поступок как тяжкое преступление, ведь они полагали, что когда Мортос вырастет, из-за него может погибнуть их подземный мир.
Нынешняя королева Регалии Нерисса была болезненной девушкой, которую мучили смутные видения о будущем. Когда Грегор направлялся домой, она сунула в карман его куртки свиток с пророчеством. Он-то вначале решил, что это «Пророчество погибели» и что она вручила его ему на память — но дома обнаружилось, что это еще не известное ему пророчество — «Пророчество крови».
— Можешь изучить на досуге, — сказала тогда Нерисса.
Теперь он понял, что она имела в виду: пророчество невозможно было прочитать, не имея под рукой зеркала.
— Грегор, ну давай же! — снова постучала Лиззи, и в голосе ее послышалось нетерпение.
Грегор открыл и увидел на пороге Лиззи и двухлетнюю Босоножку.
Обе были в пальто и шапках, хотя он точно знал, что на улицу ни та ни другая не выходили.
— Котю пи-пи! — прочирикала Босоножка, стягивая штанишки, и, спотыкаясь, направилась к унитазу.
— Сначала нужно войти, а уж потом снимать штаны, — в который раз наставительно сказала Лиззи.
Босоножка влезла на сиденье:
— Я узе басая деечка. Я могу сяма пи-пи.
— Какая ты молодчина! — похвалил ее Грегор.
Она просияла.
— На кухне папа готовит бисквитное печенье, он включил духовку, и там теплее, — сказала Лиззи, потирая руки, чтобы хоть чуточку согреться.
Дома было очень холодно. Зима выдалась морозной, последние пару недель температура все опускалась, и старые батареи плохо прогревали их квартиру.
— Хватит, Босоножка! Пора угоститься печеньем, — сказал Грегор.
Сестренка отмотала с километр туалетной бумаги — при желании ее можно было бы завернуть в эту ленту целиком. Но если бы кому-нибудь пришло в голову ей помочь — он получил бы в ответ: «Не надя, я сяма».
Грегор проследил, чтобы она вымыла и вытерла ручки, и потянулся за увлажняющим лосьоном. Лиззи схватила его за рукав, когда он уже собирался выдавить содержимое себе на ладонь.
— Это же шампунь! — тревожно сказала она.
В последнее время Лиззи постоянно тревожилась из-за всяких пустяков.
— Точно! — сказал Грегор и тут же поменял бутылочку.
— А у нас есть зеле, Гре-го? — спросила Босоножка, пока он втирал лосьон в ее нежную кожицу.
Грегор улыбнулся — ему нравилось, как она теперь произносила его имя. Раньше у нее получалось «Ге-го», потому что она не выговаривала «эр», а недавно звук у нее получился, и она нарочно раскатывала его во рту, так что получалось довольно длинно: «Грррре-го».
— Виноградное желе, — понял Грегор. — Ну да, я купил его специально для тебя. Ты голодная?
— Дя-а-а! — закричала Босоножка, и он подхватил ее на руки.
В кухне было тепло и уютно. Папа как раз доставал из духовки противень с печеньем.
Грегор не уставал радоваться, видя его на ногах, пусть даже выполняющим столь нехитрое дело, как приготовление завтрака для детей. Два с половиной года папа провел в плену у жутких, безжалостных крыс, и этот плен превратил его в больного, немощного человека. Из последнего своего путешествия накануне Рождества Грегор привез папе лекарство, которое использовали жители Подземья. И кажется, оно помогло. Горячка теперь редко возвращалась, и папа даже немного набрал в весе. Конечно, до полного выздоровления было еще далеко, но в глубине души Грегор надеялся, что со временем под действием лекарства папа наконец сможет вернуться на свою работу в колледж.
Грегор посадил Босоножку в потрескавшийся красный пластиковый стульчик, в котором она сидела с самого младенчества. Сестренка нетерпеливо постукивала туфельками по подножке, не в силах дождаться завтрака.
А завтрак выглядел весьма аппетитным, несмотря на то что был конец месяца, а значит — денег в семье почти не оставалось. Маме платили на основной работе в начале месяца, и к концу им приходилось довольно туго.
Папа положил каждому на тарелочку по два печенья и по яйцу, сваренному вкрутую. Босоножке он налил яблочного сока, который они разбавляли водой, чтобы подольше хватило, остальные пили горячий чай.
Папа велел начинать, а сам понес еду бабушке. Она проводила много времени в спальне даже в хорошую погоду, а уж этой зимой почти не выходила из комнаты. Они включали бабушке обогреватель и укрывали ее множеством одеял, и все равно, когда Грегор приходил ее проведать, руки у нее были холодны как лед.
— Зе-ле, зе-ле, зе-ле! — напевала Босоножка.
Грегор разломил ее печенье, пополам и на каждую из половинок положил по чайной ложечке желе. Она тут же впилась зубками в угощение и откусила большой кусок, измазав щеки.
— Эй, это нужно есть, а не намазывать на лицо! — шутливо сказал Грегор, и она звонко засмеялась.
Когда Босоножка смеялась, невозможно было не засмеяться в ответ. Лица остальных членов семьи осветили улыбки.
Грегор и Лиззи ели торопливо — чтобы не опоздать на уроки.
— Не забудьте почистить зубы! — сказал папа, когда они встали из-за стола.
— Конечно, пап. Если только мне удастся попасть в ванную, — произнесла Лиззи, искоса глянув на Грегора.
Это теперь была семейная шутка — о том, сколько времени он проводит в ванной.
У них была только одна ванная, и то, что Грегор теперь запирался в ней, конечно, не укрылось от внимания домашних. Мама предположила, что он прихорашивается для какой-нибудь девочки из класса, и он предпочитал, чтобы она думала именно так, потому что не хотел лишний раз ее тревожить.
К тому же он и в самом деле думал об одной девочке. Но не из класса.
И если честно, его совсем не волновало, что эта девочка думает о его прическе.
Его волновало, жива ли она.
Люкса. Они ведь одного возраста — ей тоже одиннадцать. И она была королевой Регалии.
Ну, то есть должна была ею стать по исполнении шестнадцати лет. Но несколько месяцев назад она, не считаясь с запретом Совета, тайно отправилась с Грегором в поход, чтобы помочь ему убить Мортоса. Люкса спасла жизнь Босоножке там, в Лабиринте, но сама бесследно пропала.
Где она? Блуждает в Мертвых землях? Ее взяли в плен крысы? Или она умерла?
А может, каким-то чудом она все-таки добралась до дома?
Вместе с Люксой пропала ее летучая мышь Аврора.
И Темп, таракан, который нес на спине Босоножку и не раз выручал ее из беды.
И Вертихвостка, крыса, чей нос был таким чувствительным, что она могла по запаху различать цвета.
Все они были его друзьями. С ними он шел навстречу опасности. И теперь они приходили к нему во сне и занимали все его мысли, когда он бодрствовал.
Грегор просил подземных сообщить ему, если они хоть что-нибудь узнают о судьбе его пропавших друзей. Они должны были послать ему весточку через портал в прачечной — ведь именно там был вход в Подземье.
Но почему-то до сих пор этого не сделали.
Что там сейчас происходит? Он ничего не знал о Люксе и остальных… Он бился над расшифровкой нового пророчества, пытаясь самостоятельно понять его смысл… Сколько раз, думая об этом, он приходил в отчаяние. Ему стоило невероятных усилий сидеть на уроках и делать домашние задания, как ни в чем не бывало общаться со школьными приятелями и скрывать свою тревогу от домашних, ведь любой намек на его возможное возвращение в Подземье вызывал у них панику. Он был рассеян, не слышал, когда к нему обращались, и постоянно все забывал.
Вот как сейчас.
— Грегор, твой рюкзак! — Папин голос догнал его уже на самом пороге. — Думаю, он тебе может понадобиться!
— Спасибо, пап, — поблагодарил Грегор, стараясь не встречаться с ним взглядом, чтобы не выдать своего состояния.
Они с Лиззи спустились в холл и остановились, набираясь духу перед тем, как выйти наружу. Ветер проникал даже сквозь плотно закрытую дверь подъезда. Грегор увидел в глазах Лиззи слезы — этот ветер, и снег, и холод казались ей непереносимы.
— Ну, Лиз, давай уже сделаем это. Зато в школе будет тепло, — сказал Грегор.
Они стремглав перебежали улицу, а ледяной ветер подталкивал их в спину. К счастью, начальная школа Лиззи была недалеко — всего в паре домов отсюда. Для своего возраста Лиззи была маленькая, мама называла ее «изящной», а бабушка, обнимая, говорила, что ее «соплей перешибешь». И сегодня Грегор думал, что бабушка, пожалуй, права.
— Ты ведь встретишь меня после школы, правда? Ты ведь не забудешь? — спросила Лиззи уже у дверей.
— Разумеется, — ответил Грегор.
Она бросила на него недоверчивый взгляд — за этот месяц он дважды забывал забрать ее из школы и ей приходилось сидеть и ждать, пока кто-нибудь за ней придет.
— Я не забуду, Лиззи!
Грегор почти с облегчением повернулся лицом к ветру. Да, зубы у него стучали от холода, но зато наконец было время, пусть всего несколько минут, чтобы побыть совсем одному, не боясь, что кто-то нарушит ход его мыслей.
А мысли немедленно вернулись к Подземью и к тому, что сейчас творится где-то у него под ногами. Его возвращение туда было лишь вопросом времени — и Грегор это прекрасно знал. Вот почему он запирался в ванной так надолго, изучая пророчество, пытаясь понять смысл зашифрованных строчек — чтобы хоть как-то подготовиться к тому, что его там ожидало.
Ведь судьба Подземья вновь зависела от него.
Но эти подземные!
Поначалу он злился на них за молчание, но теперь — теперь он буквально сходил с ума от беспокойства. И не только за Люксу и других пропавших друзей — его в не меньшей степени беспокоила судьба Ареса, его летучей мыши, которой он доверял больше, чем кому-либо из людей.
Арес и Грегор поклялись защищать друг друга и помогать друг другу до самой смерти. Та экспедиция в поисках Мортоса — она была ужасна, но кое-что хорошее тогда все же произошло: отношения между Грегором и Аресом стали доверительными и близкими. Как это ни ужасно, Арес был изгоем среди людей и летучих мышей: он позволил Генри, с которым породнился, погибнуть, но при этом спас жизнь Грегору. И хотя Генри был предателем, а выбор Ареса оказался единственно верным, подземные возненавидели его. Теперь они ставили ему в вину то, что он не убил Мортоса, — хотя это был долг Грегора и только Грегор мог ответить за свое решение.
Грегора не покидала мысль, что где бы ни был сейчас Арес — в любом случае ему приходится нелегко.
Переступая порог своей школы, Грегор постарался сосредоточиться на насущных вещах. Как всегда по пятницам, на первом уроке у них была контрольная, а потом — баскетбол в спортивном зале, опыты с кристаллами сахара на занятиях по химии и, наконец, обед.
Желудок Грегора свело от голода задолго до того, как он оказался в школьной столовой. Он постоянно мерз, а еще он старался есть дома как можно меньше, чтобы больше досталось остальным, и потому его не покидало чувство голода. Бесплатный школьный завтрак он съедал до последней крошки, даже если ему не нравилась еда. К счастью, по пятницам давали пиццу, а пиццу он очень любил.
— Слушай, возьми мою тоже, — сказала Грегору Анжелина, кладя свой кусочек пиццы ему на тарелку. — Я слишком нервничаю сегодня и есть вообще не в состоянии.
Сегодня вечером было представление в школьном театре, и ей досталась одна из главных ролей.
— Хочешь, еще порепетируем? — предложил Грегор.
И она тут же протянула ему листки.
— Если тебе не трудно. И лучше прямо сейчас!
Как будто он не мог обойтись без этих листочков. Грегор и его друг Ларри каждый день уже месяца два репетировали с ней эту роль. В основном этим занимался Грегор — у Ларри обострилась астма, и ему трудно было читать этот текст вслух. А на прошлой неделе он загремел с приступом в больницу и теперь выглядел бледным и осунувшимся.
— Ничего страшного не случится, если даже что-то забудешь, — сказал Ларри, рисуя на салфетке что-то похожее на глаз мухи и не глядя на Анжелину.
— Как ты можешь так говорить! — возмутилась она.
— Да чего напрягаться, когда это полная дрянь, как и предыдущий спектакль! — все так же не глядя на нее, сказал Ларри.
— Знаешь, мы еле высидели его до конца, — вздохнул Грегор.
Анжелина была в том спектакле просто неотразима — и все об этом знали. Но им хотелось ее позлить.
— Ты теперь кто? Жук какой-то, да? — спросил Грегор.
— Кое-кто с крылышками, — добавил Ларри.
Вообще-то ей досталась роль феи-крестной в спектакле про Золушку.
— Может, начнем? — нетерпеливо спросила Анжелина. — У меня нет никакого желания терпеть ваши дурацкие шуточки.
Грегор еще раз вместе с ней повторил роль. Ему это даже понравилось — он ненадолго отвлекся от мрачных мыслей.
«Ты в Наземье, парень, не забывай, — сказал он себе мысленно. — Сосредоточься на здешних делах и событиях».
И весь оставшийся день он много раз повторял себе эту фразу.
Сначала на занятиях, потом — когда забирал Лиззи из школы и вел ее домой, а потом — когда отправился в гости к Ларри. Мама Ларри заказала на дом китайскую еду, которая всем очень нравилась, и все вместе они пошли смотреть спектакль. Спектакль получился веселым, смотреть его было интересно, но особенно блистала Анжелина.
Дома Грегор угостил сестер пакетиком с печеньками-предсказаниями, который сохранил с обеда. Босоножка еще никогда не видела таких печенек и вначале хотела съесть их целиком, с бумажкой внутри.
В этот вечер все они легли спать раньше обычного, потому что было слишком холодно для чего-нибудь еще. Грегор укрылся одеялом, а сверху набросил на себя пальто и кучу полотенец.
Мама с папой пришли пожелать ему спокойной ночи.
Это так его согревало! Ведь папы сначала долго не было, а потом он тяжко болел. И теперь видеть в своей комнате и папу, и маму было для него невыразимым счастьем.
Итак, ему удалось целый день провести в Наземье, не думая о том, другом мире. Целый день.
Пока папа не обнял его и не прошептал в самое ухо, чтобы не услышала мама:
— Никаких известий.
Они с папой втихую нарушали правило. Ведь мама запретила кому-либо из них заходить в прачечную. Ее можно понять: ей пришлось столько пережить! Сначала пропал ее муж, затем в ту же дыру в вентиляционной решетке провалились Грегор с Босоножкой. Разве можно забыть о таком? На маме у них все держалось, и когда думал об этом, Грегор поражался, как она все выдерживает. Он знал, что мама у них замечательная. И ему не хотелось снова расстраивать ее, а потому сам он никогда не проверял портал в прачечной.
Но папа, видя, как отчаянно он ждет новостей о Люксе и остальных, однажды все-таки спустился в прачечную, чтобы проверить, нет ли там весточки для сына. И стал делать это регулярно. Маме они о том не говорили, конечно. В ее представлении все, кто жил в Подземье, представляли для ее мужа и детей смертельную угрозу.
Но у папы с Грегором внизу остались друзья.
Значит, никаких известий. То есть ни слова, ни привета.
Родители ушли, а Грегор долго пялился в темноту, и когда наконец ему удалось уснуть — сон его был весьма беспокойным.
На следующий день он проснулся поздно, и ему следовало поторопиться, чтобы успеть к миссис Кормаци. Он по-прежнему приходил к ней каждую субботу. Иногда ему казалось, что она выдумывает для него какие-то дела и задания, потому что его семья нуждается. Но сейчас, в такую холодную погоду, миссис Кормаци действительно нужна была помощь. От мороза у нее обострился артрит, усилились боли, и по обледенелым тротуарам она ходить не могла. Она часто говорила Грегору, что ужасно боится упасть и сломать ногу. И Грегору было приятно, что, во всяком случае, теперь он на самом деле зарабатывает деньги, которые она ему дает.
У миссис Кормаци его ожидал длинный список дел: сбегать в химчистку, в овощной магазин, в кондитерскую, на почту и в хозяйственный. Как и всегда, сначала она его накормила.
— Ты поел? — спросила миссис Кормаци и, не давая ему времени ответить, продолжила: — Впрочем, это совершенно не важно, даже если поел, — значит, поешь еще разок.
И поставила на стол большую миску с дымящейся овсянкой, посыпанной изюмом и коричневым сахаром, потом налила ему апельсинового сока и отрезала несколько ломтей хлеба.
Насытившись, Грегор готов был встретиться лицом к лицу с любой, пусть даже самой ужасной погодой, и ему были нипочем ни мороз, ни сбивающий с ног ветер. Следуя списку, он перебегал из одного пункта назначения в другой, радуясь возможности постоять в очереди и погреться. Когда выгрузил покупки на кухонном столе, в награду он тут же получил большую чашку горячего шоколада. Потом они вдвоем отправились по тем двум адресам, где присутствие миссис Кормаци было совершенно необходимо и где Грегор не мог ее заменить, — в банк и в винный магазин.
На улице миссис Кормаци вцепилась в руку Грегора, и так они вместе преодолевали покрытые льдом тротуары, уворачиваясь и от машин, и от плотно замотанных в шарфы и ничего перед собой не видящих прохожих. В банке у них была возможность погреться, потому что миссис Кормаци не доверяла банкоматам и им пришлось постоять в очереди к консультанту. А из банка они направились в винный магазин, где миссис Кормаци купила бутылку красного вина для своей подруги Айлин.
Но руки у миссис Кормаци так замерзли и одеревенели, что она выронила бутылку прямо у дверей в квартиру, пока Грегор доставал ключи. Бутылка вдребезги разбилась, а вино разлилось на коврике у двери.
— Что уж тут поделать, — спокойно сказала миссис Кормаци. — Значит, Айлин получит на день рождения конфеты! У меня есть коробка вкуснейших конфет — кто-то подарил мне на Рождество. — На мгновение она задумалась, а потом добавила: — Надеюсь, это была не Айлин…
Миссис Кормаци заставила Грегора стоять на месте, пока она убирала осколки стекла, а потом подняла залитый вином коврик и протянула ему:
— Давай-ка сходим в прачечную! Его нужно сразу же застирать, не то пятна останутся.
В прачечную! Пока миссис Кормаци ходила в кладовку за стиральным порошком, Грегор лихорадочно придумывал причину, по которой он не может ее туда сопровождать. Можно, конечно, сказать что-нибудь вроде: «Мне очень жаль, но я не могу спускаться в прачечную, потому что моя мама боится, что из вентиляционной решетки выскочит огромная крыса и утащит меня глубоко под землю… а там сожрет!» Интересно было бы увидеть, какими глазами смотрела бы на него при этом миссис Кормаци.
Если хорошенько подумать, никаких реальных причин для того, чтобы человек не мог спуститься в прачечную, не существует. А потому Грегору пришлось нарушить мамин запрет.
Миссис Кормаци сначала прополоскала коврик, а потом засыпала порошок в стиральную машину и сунула в нее коврик. Ее замерзшие пальцы дрожали, когда она опускала монетки в щель стиральной машины. Одна из них упала, покатилась, позвякивая, по цементному полу, и закатилась под самую дальнюю сушилку. А Грегор полез ее доставать и наклонился к вентиляционной решетке, он увидел нечто такое, от чего на мгновение потерял равновесие и стукнулся об сушилку головой.
Он поморгал, чтобы убедиться, что ему это показалось.
Нет, не показалось.
Из щели между решеткой и стеной торчал свиток.

ГЛАВА 2

— Ты там в порядке? — спросила миссис Кормаци, засыпая в стиральную машину порошок.
— Да-да, в порядке, — поспешно ответил Грегор, потирая ушибленное место.
Он поднял упавшую монету и едва справился с порывом немедленно извлечь из щели свиток. Стараясь принять беспечный вид, он вернулся к миссис Кормаци.
Он не мог достать при ней свиток. И ему оставалось только ждать. Он нисколько не сомневался, что в противном случае миссис Кормаци начнет выпытывать, что у него такое. И хотя она явно догадывалась, что история, которую Грегор рассказал ей перед Рождеством, мягко говоря, не совсем правдива — ему не хотелось ни рассказывать ей правду, ни нагромождать новую ложь. Да и вообще — какой из него врун, ведь он даже не смог придумать что-то сносное про то, почему ему нельзя спускаться в прачечную! Тот еще врун…
Дома миссис Кормаци налила в две большие миски куриного супа собственного приготовления. Грегор ел с удовольствием и изо всех сил старался не упустить нить разговора, но слушал вполуха.
Когда они закончили трапезу добрым куском пирога, миссис Кормаци взглянула на часы и сказала:
— Думаю, коврик уже отстирался и готов отправиться в сушку.
— Позвольте, я сам! — подскочил Грегор так стремительно, что опрокинул на пол стул. Он тут же исправил оплошность и постарался принять непринужденный вид. — Ох, простите! То есть… миссис Кормаци, вам не о чем волноваться, я сам могу просушить коврик.
— Ну что ж, пожалуй, — сказала миссис Кормаци, бросив на него странный взгляд.
— Просто я подумал, к чему нам обоим идти вниз, чтобы вытащить коврик… — произнес Грегор и пожал плечами.
— Ты прав. — Она вложила ему в руку несколько монет и посмотрела на него испытующе, прямо в глаза: — Слушай, а почему ваша семья перестала пользоваться прачечной в нашем доме?
— Что вы сказали? — Надо же, он никак не ожидал, что она об этом спросит! Тем более сейчас.
— Я говорю, почему ваша семья ходит в прачечную в паре кварталов отсюда? — упорствовала миссис Кормаци. — Расценки там такие же. Я проверяла.
— Потому что… потому что… здесь машины слишком большие! — выпалил Грегор первое, что пришло в голову.
Они и правда были здоровенные. Так что это была не совсем ложь. Хотя, конечно, и не правда.
Миссис Кормаци некоторое время не сводила с него взгляда, потом покачала головой:
— Ладно. Иди, займись ковриком.
Лифт никогда еще не казался ему таким медленным.
Люди входили и выходили, какая-то женщина целую вечность придерживала дверь, пока ее ребенок бегал домой за шапкой. Когда же наконец Грегор оказался в прачечной, ему пришлось ждать, пока какой-то парень распихает свою одежду по шести машинам — должно быть, тот копил ее месяц, не меньше.
Грегор сунул коврик в сушилку рядом с вентиляционной решеткой и ошивался поблизости, пока парень наконец не ушел. Как только тот скрылся из виду, Грегор лег на пол, вытянул из щели свиток, сунул его в рукав и быстро вышел из прачечной. Проскочив мимо лифта, он скользнул на заднюю лестницу и прикрыл за собой дверь. Пробежав один пролет, сел на ступеньку.
Здесь его никто не увидит, раз лифт работает.
Он вытащил свиток из рукава, трясущимися руками развернул его и прочел:

Нам нужно срочно увидеться. Я буду ждать на лестнице, где Арес тебя оставил, в четыре часа по наземному времени. Наша судьба зависит от тебя. «Пророчество крови» нависло над нами.
Прошу тебя, не бросай своих друзей в беде.
Викус

Грегор прочел записку трижды. Он был страшно разочарован. Ведь совсем не этого он ожидал.
В записке ни слова не говорилось о Люксе и других его пропавших друзьях. Впрочем, как и об Аресе.
Но это был крик о помощи.
«„Пророчество крови“ нависло над нами».
«Оно здесь», — подумал Грегор. Сердце его бешено колотилось, явно пытаясь вырваться из груди.
«Пророчество крови».
Ему давно уже не требовалось зеркало, чтобы прочесть строки пророчества, которые навсегда запечатлелись в его сердце. В них, в их ритме и звучании, было что-то завораживающее, проникающее в душу — они запомнились ему сразу, как рекламные песенки в телевизоре. Они и сейчас звучали у него в мозгу, и он автоматически отбивал ритм, постукивая ботинком по ступеньке.

ТЕПЛАЯ КРОВЬ СТАНЕТ НЫНЕ ПРОКЛЯТЬЕМ.
КАЖДЫЙ ВЗДОХ БОЛЬЮ И СТРАХОМ НАПОЛНЕН БУДЕТ.
НА КОЖЕ ВЗДУЮТСЯ СМЕРТИ ПЕЧАТИ.
А ПОДЗЕМЬЕ РАСКИНЕТСЯ ОГРОМНЫМ БЛЮДОМ.

ПОВОРОТ, И ЕЩЕ, И ЕЩЕ, И ОПЯТЬ НЕ ТУДА.
ТЫ ЗНАЕШЬ, ЧТО, НО НЕ ЗНАЕШЬ, ГДЕ И КОГДА.
И ЗЛОДЕЙ И ГЕРОЙ ОКАЗАЛИСЬ В ОДНОМ ЛИЦЕ,
А НАЧАЛО ПУТИ ОБНАРУЖИЛОСЬ В САМОМ КОНЦЕ.

ВНОВЬ ПРИЗЫВАЙТЕ ОТЧАЯННО ВОИНА СВЕРХУ,
СЕРДЦЕ ЕГО УЖЕ ТРОНУТО БЫЛО ЛЮБОВЬЮ.
С НИМ ПРИЗОВИТЕ ПРИНЦЕССУ, ИНАЧЕ НЕ СТАНЕТ
ПЛЕМЯ ПОЛЗУЧИХ УЧАСТВОВАТЬ В ВАШЕМ ПОХОДЕ.

ПОВОРОТ, И ЕЩЕ, И ЕЩЕ, И ОПЯТЬ НЕ ТУДА.
ТЫ ЗНАЕШЬ, ЧТО, НО НЕ ЗНАЕШЬ, ГДЕ И КОГДА.
И ЗЛОДЕЙ И ГЕРОЙ ОКАЗАЛИСЬ В ОДНОМ ЛИЦЕ,
А НАЧАЛО ПУТИ ОБНАРУЖИЛОСЬ В САМОМ КОНЦЕ.

ТЕ ЖЕ, ЧЬЯ КРОВЬ ГОРЯЧА, ГОРЯЧА И КРАСНА,
ВМЕСТЕ ДОЛЖНЫ ОТЫСКАТЬ ТОТ БЕСЦЕННЫЙ ДАР,
ЧТО В КОЛЫБЕЛИ ПОКОИТСЯ. ОН ОДИН
МОЖЕТ ОТ ЯДА ОЧИСТИТЬ КРОВЬ И СПАСТИ.

ПОВОРОТ, И ЕЩЕ, И ЕЩЕ, И ОПЯТЬ НЕ ТУДА.
ТЫ ЗНАЕШЬ, ЧТО, НО НЕ ЗНАЕШЬ, ГДЕ И КОГДА.
И ЗЛОДЕЙ И ГЕРОЙ ОКАЗАЛИСЬ В ОДНОМ ЛИЦЕ,
А НАЧАЛО ПУТИ ОБНАРУЖИЛОСЬ В САМОМ КОНЦЕ.

ЛЮДИ И КРЫСЫ ЗАБУДУТ НА ВРЕМЯ ВРАЖДУ,
ЕСЛИ ЖЕ ЗЛОБУ СВОЮ ПОБЕДИТЬ НЕ СУМЕЮТ —
СТРАШНОЕ ПЛАМЯ ВОЙНЫ УНИЧТОЖИТ ВСЕХ.
И НЕ ОСТАНЕТСЯ ТЕПЛОКРОВНЫХ В ПОДЗЕМЬЕ.

Грегор уже имел дело с двумя пророчествами Бартоломью из рода Сандвичей. Именно Сандвич привел людей глубоко под землю и основал там город под названием Регалия. В качестве наследства поверившим в него людям он оставил каменную комнату, стены которой испещрены письменами-пророчествами, что привиделись ему однажды.
Не только люди, но и остальные обитатели Подземья безоговорочно верили в его пророчества, в то, что Сандвич обладал даром предвидения.
Грегор вспомнил, как менялось его собственное отношение к предсказаниям Сандвича. Иногда он их ненавидел. Иногда был благодарен за их точность, хотя написаны они очень путано и толковать их совсем не легко. Но в общих чертах всегда можно понять, что именно ожидает тебя впереди.
Вот и сейчас, думая о новом для него пророчестве, Грегор понимал, что в нем говорится о какой-то катастрофе:

ТЕПЛАЯ КРОВЬ СТАНЕТ НЫНЕ ПРОКЛЯТЬЕМ.
КАЖДЫЙ ВЗДОХ БОЛЬЮ И СТРАХОМ НАПОЛНЕН БУДЕТ.
НА КОЖЕ ВЗДУЮТСЯ СМЕРТИ ПЕЧАТИ.
А ПОДЗЕМЬЕ РАСКИНЕТСЯ ОГРОМНЫМ БЛЮДОМ.

Пророчество явно свидетельствовало о грядущей гибели — гибели многих и многих людей. Но не только людей — всех теплокровных. Всех млекопитающих. Там, в Подземье, млекопитающими и теплокровными были люди, летучие мыши и крысы… — впрочем, возможно, был еще кто-то, кого Грегору пока встретить не довелось. И что значит здесь слово «блюдо»? Что их всех съедят?

ВНОВЬ ПРИЗЫВАЙТЕ ОТЧАЯННО ВОИНА СВЕРХУ,
СЕРДЦЕ ЕГО УЖЕ ТРОНУТО БЫЛО ЛЮБОВЬЮ.
С НИМ ПРИЗОВИТЕ ПРИНЦЕССУ, ИНАЧЕ НЕ СТАНЕТ
ПЛЕМЯ ПОЛЗУЧИХ УЧАСТВОВАТЬ В ВАШЕМ ПОХОДЕ.

Воин — это Грегор, тут и думать нечего. Он вовсе не хотел быть воином — он ненавидел сражения, хотя оказалось, что в бою он непобедим.
Грегор не хотел быть воином — но после того как сбылись два пророчества, в которых он назывался воином, Грегор наконец перестал в себе сомневаться. Смешно теперь вспоминать, как он надеялся на то, что его приняли за воина по ошибке и скоро придет другой, настоящий Воин.
Ну а принцесса… Он сразу понял, что речь идет о Босоножке. Тараканы, которых в Подземье называли ползучими, именовали ее принцессой и даже поклонялись ей. Но на самом деле она, конечно, никакая не принцесса. Но она дружит с тараканами, и ради нее они готовы чем угодно рисковать, даже жизнью.
В последней строфе, похоже, говорилось о том, что людям и грызунам — крысам то есть — необходимо объединиться, чтобы найти спасение. Но вот это как раз очень трудно себе представить! Обе стороны не обрадуются такой перспективе — ведь сотни лет они уничтожали друг друга. И вдруг на тебе — пророчество сообщает, что так дальше продолжаться не может, иначе всех ждут гибель и разрушение.
Грегору стало интересно, писал ли Сандвич когда-нибудь хорошие предсказания? Ну писал ли он что-нибудь о мире и благоденствии, о том, что нужно сделать, чтобы все было прекрасно и замечательно?
Скорей всего нет.
Больше всего в «Пророчестве крови» его раздражала повторявшаяся рефреном строфа — Сандвич будто молотком заколачивал эти строчки в мозг Грегора:

ПОВОРОТ, И ЕЩЕ, И ЕЩЕ, И ОПЯТЬ НЕ ТУДА.
ТЫ ЗНАЕШЬ, ЧТО, НО НЕ ЗНАЕШЬ, ГДЕ И КОГДА.
И ЗЛОДЕЙ И ГЕРОЙ ОКАЗАЛИСЬ В ОДНОМ ЛИЦЕ,
А НАЧАЛО ПУТИ ОБНАРУЖИЛОСЬ В САМОМ КОНЦЕ.

Что это все означает? Полная бессмыслица!
Грегору необходимо было поговорить с Викусом. Ведь Викус — дедушка Люксы и один из самых влиятельных людей в Подземье — лучший в мире толкователь пророчеств. Если кто и сможет объяснить Грегору смысл этих строк, так это Викус.
Грегор вдруг обнаружил, что уже не сидит, а стоит, крепко вцепившись в перила. Он не знал, сколько прошло времени. Но ему надо было поторопиться — закончить дела с миссис Кормаци и бежать домой.
Даже если он и отсутствовал слишком долго, миссис Кормаци не подала виду, что это заметила. Она дала Грегору сорок долларов и большую миску тушеного мяса для всей семьи. Когда он уходил, она обернула его шею еще одним шарфом, приговаривая: «У меня столько шарфов, ими можно лошадь запрячь!» Как будто она умела запрягать лошадь. И где она в наше время видела лошадей?
Миссис Кормаци всегда так поступала. Он еще ни разу не ушел от нее с пустыми руками.
Вернувшись домой, Грегор, улучив момент, остался на кухне с папой и показал ему письмо Викуса. Папино лицо сделалось тревожным.
— Что это за «Пророчество крови»? Ты знаешь о нем? — спросил он.
Грегор молча протянул ему свиток. Он уже обтрепался в кармане и даже местами порвался.
— И давно он у тебя? — тихо спросил папа.
— С Рождества, — ответил Грегор. — Я не хотел… не хотел волновать тебя.
— Я буду волноваться гораздо сильнее, если узнаю, что ты скрываешь от меня важные вещи, — сказал папа. — Больше так не делай, ладно?
Он развернул свиток и вопросительно поднял брови.
— Оно написано наоборот. Зеркально, — объяснил Грегор. — Но я его знаю наизусть.
И он прочитал пророчество вслух.
— «Кровь станет проклятьем…» Звучит не слишком здорово, — протянул отец.
— Да уж. Это звучит так, будто куча людей заболеет и умрет, — согласился Грегор.
— Значит, Викус снова хочет, чтобы ты спустился в Подземье. Но ты ведь понимаешь, твоей маме это не понравится, — сказал папа.
Грегор понимал. Он даже вообразить боялся, какой ужас охватит маму, если она обо всем этом узнает.
Сколько бессонных ночей она провела за кухонным столом, когда пропал отец. Сначала она плакала. Потом просто сидела неподвижно, глядя в одну точку, — словно каменная. И это было страшнее всего. А когда пропали они с Босоножкой, Лиззи говорит, она вообще ничего вокруг не замечала. И совсем перестала говорить.
Как же можно обречь ее на такое снова?
«Нет, я не могу!» — подумал он.
Но тут же мысли его вернулись к жителям Подземья.
Они погибнут. Все до одного.
Погибнут, если он не придет.
— Я должен хотя бы выслушать Викуса, пап, — сказал Грегор, и голос его дрогнул от волнения. — Я должен узнать, что там происходит. То есть, я имею в виду — я не могу сделать вид, будто ничего не получал, и жить дальше как ни в чем не бывало.
— Ладно-ладно, сынок, мы пойдем и поговорим с ним. Только прошу тебя не давать ему обещаний — особенно таких, которые не сможешь выполнить.
Они попросили миссис Кормаци прийти — под предлогом, что сами собираются в кино.
Она, кажется, с удовольствием пришла и была рада возможности пообщаться с девочками и бабушкой. В руках у нее были настольная игра «Рыбалка» и миска попкорна.
Она чуть ли не силой вытолкнула Грегора и его отца за дверь:
— Идите-идите, вам нужно побыть вдвоем.
Может быть, и так. Но не в этот раз.
Перед уходом Грегор убедился, что у него с собой хороший, мощный фонарик. Краем глаза он видел, как отец сунул под куртку ломик. Сначала Грегор решил, что это для защиты, но отец шепнул: «Он нам понадобится, чтобы туда добраться». То место, где Арес оставил Грегора, находилось довольно глубоко под Центральным парком. Своды у туннеля были каменные, и в такую погоду они наверняка обледенели.
Ради того чтобы успеть к условленному времени, им пришлось взять такси. К тому же папа еще плохо передвигался по улице, шел медленно и с трудом. Даже ходьба от входа в парк до места, где был подземный туннель, сильно его утомила.
Из-за холодов в Центральном парке было совсем немноголюдно. Редкие прохожие торопливо бежали по аллее, втянув голову в плечи и сунув руки в карманы. Никто не обратил ни малейшего внимания на то, что Грегор отодвинул крышку люка, открывая вход в портал.
— У нас есть еще время в запасе, — сказал Грегор, вглядываясь в темноту.
— Может, Викус уже на месте. Давай спускаться. В любом случае мы хоть спрячемся от ветра.
И они погрузились в черную дыру.
Грегор вернул крышку люка на место. Дневной свет померк, и наступила абсолютная темнота. Он включил фонарик и осветил ступеньки лестницы.
— Арес оба раза оставлял меня в самом низу, — сказал Грегор.
Он начал спускаться, а сзади медленно и осторожно двигался отец.
Ступени вели в большой рукотворный туннель, выглядевший совершенно заброшенным. Воздух здесь был спертым, холодным и сырым. Сверху, из парка, не долетало ни звука, но вокруг постоянно раздавался тихий шум: возня и беготня животных, которые здесь обитали.
Уже добравшись до места, Грегор оглянулся на папу, который был еще примерно на полпути.
— Не спеши. Его еще нет.
Но едва он успел произнести эти слова, как кто-то вдруг резко схватил его за запястье. Фонарик выпал у него из рук.
Через мгновение — Грегор и голову еще не повернул — на него яростно набросилось нечто огромное, жарко дыша ему в лицо.
Это была крыса.

ГЛАВА 3

Грегор замахнулся ломиком, но крыса резко выдернула ломик у него из рук. Грегора подбросило вверх, а спустя мгновение он уже лежал плашмя на каменном полу. Хорошо хоть он успел выставить перед собой руки, чтобы не разбить лицо.
— Грегор! — тревожно вскрикнул папа.
Крыса уже прижала его к полу, навалившись всем телом, щеку вновь обожгло горячее дыхание. Грегор попытался освободиться — но напрасно, он не мог даже шевельнуться.
— Жалкое зрелище! Жалкое и ничтожное, — раздался прямо над ухом знакомый голос.
Грегор сразу его узнал — и почувствовал облегчение.
— Отпусти меня, ты!
Но крыса уселась поудобнее и злорадно добавила:
— Если ты потерял свет — считай, ты уже мертвец.
В этот момент их ослепил луч фонарика. Грегор прищурился и увидел папу, который приближался к ним с камнем в руке.
— А ну отпусти его! — замахнувшись, крикнул папа.
— Все в порядке, пап! Это Живоглот! — Грегор снова попытался освободиться, но крыс, кажется, весил целую тонну. — Он наш друг, — добавил мальчик, чтобы успокоить отца, хотя и сам понимал, что назвать Живоглота «другом» было слегка самонадеянно.
— Живоглот? — спросил отец. — Живоглот?
Он тяжело дышал, а глаза его сузились, словно он пытался вспомнить это имя.
— Ну да. Так меня называют. Я преподал твоему мальчишке несколько уроков выживания. Но только зря потратил время, он ничему не научился! — Живоглот встал и зубами поднял Грегора за шкирку. Выражение его изуродованной шрамом морды было суровым. — Судя по всему, ты даже не думал практиковаться в эхолокации!
— Нет, что ты, я практиковался! — оправдывался Грегор. — С сестрой.
Это была правда. Хотя стоило добавить, что как раз Лиззи заставляла его это делать. Она всегда очень ответственно относилась к домашним заданиям. И как только услышала, что Живоглот велел Грегору практиковаться в эхолокации, тут же приняла это к сведению. Как минимум три раза в неделю в холле, прихожей или на лестничной площадке она завязывала Грегору глаза и заставляла щелкать языком, чтобы он мог обнаружить, где она находится. Грегор должен был почувствовать, когда звук отразится от ее тела, и обнаружить сестру.
Но несмотря на все усилия Лиззи, успехи Грегора в эхолокации были весьма скромными. А если говорить честно — никакими.
А потому он поспешил занять оборонительную позицию:
— Я ведь говорил тебе, эхолокация не для меня. И вообще, где Викус?
— Он не придет, — ответил Живоглот.
— Но… он сам попросил меня о встрече… Я думал, ему это нужно, — растерялся Грегор.
— А я думал, что ты будешь один! — отрезал Живоглот. Он уселся на задние лапы и взглянул на отца Грегора: — Вы меня помните?
В руке у папы все еще был зажат камень, но он больше им не замахивался. Он пристально смотрел на Живоглота, словно пытаясь вспомнить какой-то сон. Долгий сон, наполненный одиночеством, страхом, таинственными голосами, звучащими в темноте… голосами крыс. Таких, как эта, что стояла сейчас перед ним.
Наконец отец сдвинул брови, припоминая.
— Ты… ты приносил мне еду. Там, в колодце. Ты иногда приносил мне еду.
— Верно, — кивнул Живоглот. — А кто-нибудь принес еду мне? Я умираю с голоду!
Только теперь Грегор заметил, что Живоглот здорово похудел. Он все еще был огромным, но куда подевался его живот! Перед Грегором стояла гигантская крыса, похожая на скелет, обтянутый шкурой.
Грегор не предполагал встретить Живоглота, тем более он не думал, что ему придется кого-то кормить. Но его рука автоматически потянулась к карману, где со вчерашнего обеда было припрятано печенье с предсказанием. Он протянул его Живоглоту со словами:
— Вот, возьми!
Живоглот не был бы самим собой, если бы не завопил с преувеличенным изумлением:
— О, небеса! Это все — мне одному?!
— Но я ведь не знал… — начал оправдываться Грегор, но Живоглот его перебил:
— Вот только не извиняйся!
Он отправил печенье в рот и тут же начал чмокать и чавкать, приговаривая:
— О, о, какая вкуснотища! — Прожевав, он облизнул усы и сообщил: — Вот теперь я сыт.
— Но почему же ты такой голодный? — спросил Грегор.
— С тех пор как Соловет обрекла крыс на голод… — начал Живоглот.
И Грегор смутно припомнил, что об этом говорили в Регалии. Люди перекрыли крысам доступ к реке и рыбным местам.
— К тому же я вынужден кормить этого ненасытного младенца, которого ты мне любезно приволок… — закончил Живоглот.
— Мортоса? — оживился Грегор. — Как он?
— Как гвоздь в заднице, скажу начистоту, — ответил Живоглот. — Он ест три раза в день, так же, как большинство из нас, но при этом он не в состоянии охотиться! А если мы его не покормим, начинает скулить и тявкать. Поэтому мы, разумеется, его кормим — и он растет прямо на глазах и оттого скулит все громче и громче. Уж поверь — ему живется гораздо лучше, чем мне! — огрызнулся Живоглот.
Заметив на нижней ступеньке какую-то старую палку, он жадно схватил ее и начал грызть. Грегор завороженно смотрел, как закручивалась деревянная стружка, словно кожура, срезаемая с яблока.
— А что Люкса? — спросил Грегор, боясь услышать ответ. — Она… дома?
— Нет, ее там нет, — сказал Живоглот, на этот раз куда более мягко. — Я очень надеюсь на то, что она не попала в плен к крысам. Существует вероятность, пусть и маленькая, что ей удалось выбраться из Лабиринта, но… я бы не стал на это рассчитывать.
Грегор едва заметно кивнул. Если бы Люксе удалось ускользнуть от крыс — она бы сразу вернулась в Регалию. Надежда в самом деле была совсем призрачной.
— А другие? — спросил он.
— Ее летучая мышь тоже не обнаружена, ни живой, ни мертвой. И про милейшую Вертихвостку тоже никаких сведений не поступало. Зато знаешь кто появился? Ползучий, который все ошивался вокруг твоей сестры. Как там его звали-то… Ток? Тинг? — засомневался Живоглот.
— Темп? — подсказал папа.
— Точно, Темп! Он пришел домой через несколько недель после вашего отлета, такой же бодрый, как и всегда. Некоторое время он провел в Мертвых землях — отращивал себе новую ногу… или две, — сказал Живоглот. — И все уши прожужжал о том, как он мечтает снова увидеть свою принцессу.
Грегор с папой переглянулись. Если даже им удастся каким-то образом убедить маму в необходимости возвращения Грегора в Подземье, то о том, чтобы туда вернулась Босоножка, и речи быть не могло.
Живоглот уловил этот их обмен взглядами и вмешался:
— Ну вот только не говорите, будто вы не в курсе, что она должна вернуться! Я думал, вы читали «Пророчество крови», разве не так?
— Я читал, — ответил Грегор уклончиво. — Но я… не особенно понимаю, что будет дальше.
— А я тебе сейчас расскажу! — заявил Живоглот. — Викус пришлет летучую мышь в твою прачечную в полночь. И вы с Босоножкой должны там ее ожидать. Вы все.
— А если нет? — спросил Грегор.
— Если нет… если нет — то ни у одного теплокровного в Подземье не останется ни единого шанса на спасение. У нас тут чума, парень, или, как еще говорят, мор, — и это очень большая проблема. Ты разве о том не слышал?
— Ну да. Еще того не легче! Как я смогу убедить маму не волноваться, если буду знать, что у вас эпидемия! — возразил Грегор.
— Чума, говоришь? Ну-ка расскажи, — попросил отец.
— Ну, типа чумы… — сказал Живоглот. — Высокая температура, высыпания на коже, а в конце отказывают легкие. Ее еще называют «проклятием теплокровных», потому что болеют только теплокровные. Крысы дохнут от нее как мухи. В Мертвых землях обнаружили несколько тел погибших от чумы летучих мышей. Что касается зубастиков — о них пока ничего не слышно.
— Зубастики? — переспросил Грегор.
— Ну да, мы так обычных мышей называем. Ты разве не знал?.. Но пока все не так уж плохо. В Регалии зарегистрировано всего три случая, так что вы будете в относительной безопасности. Самое главное — чтобы вы туда прибыли. Все теплокровные пришлют своих представителей. И прежде чем они будут допущены к участию в большом саммите, у всех проверят кровь на наличие заразы. Главное, чтобы вы появились — а потом сразу можете отправляться домой, — сказал Живоглот.
— Да? — В голосе Грегора звучало сомнение. — И только?
Обычно в пророчествах ему отводилась роль позначительнее.
— А что? В пророчестве говорится, что тебя доставят сверху. И потом — зачем тебе оставаться? Что ты можешь изменить? Тебе всего одиннадцать. Никто не ожидает от тебя, что ты победишь чуму, за пару часиков соорудив от нее вакцину, — ответил Живоглот.
Он был прав. Бороться с чумой и изобретать от нее лекарство — работа докторов и ученых, не воинов.
Грегор с надеждой посмотрел на отца:
— Пап, это всего одна встреча. И ситуация с чумой пока под контролем. Все будет нормально, сам посуди.
— Ох, не знаю, Грегор, — сказал тот, качая головой.
— Воин непременно должен явиться. В этом никто не сомневается. А вот насчет его сестры сомнения есть, — вновь заговорил Живоглот.
— А почему это вы решили, что я непременно появлюсь? — спросил Грегор.
— Из-за твоей летучей мыши, Грегор. Из-за этой головной боли со скверным характером, — ответил Живоглот.
— Из-за Ареса? — удивился Грегор. — А как к этому причастен Арес? Они что, казнят его, если я не появлюсь?
— Боюсь, дело обстоит гораздо хуже, Грегор. — Живоглот выплюнул остатки деревянной стружки и устало глянул на мальчика. — Я говорил о трех случаях чумы в Регалии. Так вот, Арес — один из них.

ГЛАВА 4

— О нет! — тихо произнес Грегор.
Даже самые неприятные варианты развития событий, которые он безостановочно крутил все эти месяцы в голове, были лучше того, что он услышал.
— И насколько серьезно он болен?
— Серьезно. Он заболел первым. Все думают, что его заразили плотоядные клещи, когда атаковали на Водном пути, помнишь? Еще он мог подхватить чуму в Лабиринте, от крыс, — сказал Живоглот.
— Клещи? Но ты сказал, чумой болеют только теплокровные, — возразил Грегор.
— Да, так и есть. Но кровососущие и хищные насекомые могут переносить заразу от одного теплокровного к другому, — объяснил Живоглот.
— Так он… он умрет? — спросил Грегор севшим голосом.
— Ну-ну, не станем хоронить его раньше времени, — уклончиво ответил Живоглот. — В Регалии есть лекарства, которые могут облегчить его состояние, — в отличие от крыс, у которых таких лекарств нет. И потом — он сильный.
— Да, он сильный, — сказал Грегор чуть более уверенно. — Он самый сильный из всех летучих мышей, которых я знаю. Он будет бороться.
— Да, он будет сопротивляться болезни, потому что верит, что помощь уже в пути. Что Воин, с которым он породнился, прибудет. Что состоится большой совет. И будут начаты научные опыты для поиска средств спасения. Но если ты лишишь его этой надежды… — Живоглот не договорил и отвернулся, словно не желая видеть реакцию Грегора.
— Я там буду, Живоглот, — решительно сказал Грегор. — Я непременно буду.
— Но появляться там одному, без сестры, тебе не стоит. Это будет напрасная трата времени. Согласно пророчеству Сандвича, ползучие тоже должны прислать своих представителей, а они согласны сделать это только в том случае, если прибудет их принцесса, Босоножка, — продолжал Живоглот.
— Даже не знаю, как мне убедить маму, чтобы она ее отпустила, — с сомнением сказал Грегор.
— Твоя мама… А ты передай своей маме кое-что от меня. Скажи ей, что если ты и твоя сестра здесь не появятся — крысы пришлют за вами эскорт! — заявил Живоглот.
— Что это значит? — нахмурился отец.
— Это значит — будьте в полночь в указанном месте! — отрезал Живоглот.
— Но… — начал было Грегор, но тот вдруг взревел и слегка подался вперед.
— Аххррр, мне срочно нужно чем-то набить брюхо. В следующую минуту это может быть кто-нибудь из вас! — проворчал он. — Уходите. Идите домой! Вы знаете, что вам делать — так делайте!
С этими словами Живоглот развернулся и исчез в темноте туннеля.
Грегор с папой вылезли обратно в парк, поставили на место крышку люка и поспешили домой.
— Что же делать, пап? — спросил Грегор, когда они стояли на обочине дороги, пытаясь поймать такси.
— Мы что-нибудь придумаем, — успокоил его отец. — Только не волнуйся.
Но Грегор уже волновался. И был уверен, что папа волнуется ничуть не меньше.
Мама была уже дома и ждала их. Она еще не переоделась и выглядела очень усталой.
Теперь она работала семь дней в неделю, без выходных. Даже на День благодарения и в Рождество, когда все на свете отдыхают. Она шутила, что ее выходные — это вечера субботы и воскресенья, потому в эти дни она заканчивала пораньше, в четыре. И при этом не упоминала, что в эти дни ей приходится вставать в шесть утра.
Мама никогда ни на что не жаловалась. Возможно, она слишком ценила то, что они снова вместе. И вот сейчас Грегору предстояло сообщить ей, что они должны снова отправиться в Подземье.
— Как вам кино? Понравилось? — спросила мама с улыбкой, когда они вошли.
— Мы не ходили в кино, мам, — сказал Грегор.
Мама вопросительно подняла брови, но прежде чем Грегор открыл рот, чтобы все объяснить, кухонная дверь слегка приоткрылась, и появилась голова миссис Кормаци:
— Отлично, вы уже пришли! Ужин через три минуты, — сообщила она и исчезла.
— А она-то что тут делает до сих пор? — буркнул Грегор.
— Я пригласила ее остаться на ужин. Тем более что все равно она и девочки не позволили мне самой идти стряпать — готовили сюрприз, — улыбнулась мама. — А что не так, Грегор? Я думала, тебе нравится миссис Кормаци.
— Нравится, — согласился Грегор. — Конечно, нравится.
— Ну, тогда отправляйся мыть руки и заодно подумай, куда подевались твои хорошие манеры, — сказала мама.
Дверь кухни снова приоткрылась, на этот раз появились головы Лиззи и Босоножки.
— Две минуты! — важно сказала Лиззи.
— Две минуты, — эхом повторила Босоножка.
— Иди, Грегор, помой руки, — довольно громко сказал папа. — Мы можем поговорить с мамой позже.
Ну конечно, не может быть никаких разговоров о Подземье, пока не уйдет миссис Кормаци.
Но кто знает, когда это будет? У них в запасе осталось лишь несколько часов.
Он нервно заглатывал пищу, желая, с нетерпением ожидая, когда же наконец уйдет миссис Кормаци. И при этом он чувствовал себя виноватым, ведь она явно получала удовольствие от общения с его семьей. Они все — его сестры, мама и папа — сидели теперь за столом, даже бабушка вышла из своей комнаты, чтобы поужинать со всеми. На ужин были рагу и теплый хлеб, а в качестве сюрприза миссис Кормаци с девочками испекли пирог. Получилось очень по-праздничному.
Но Грегор никак не мог присоединиться к общему веселью. Он не мог думать ни о чем, кроме того, что ему необходимо попасть в Подземье и помочь Аресу.
Ужин продолжался целую вечность, а когда он закончился, все перешли в гостиную, где продолжили завязавшуюся за столом беседу. Грегор старательно зевал во весь рот, надеясь, что миссис Кормаци это увидит, но она как будто ничего не замечала.
Наконец в половине десятого она встала, потянулась и сказала, что, пожалуй, ей уже пора.
Все так разгулялись, что еще целый час прошел, пока наконец все семейство не разошлось по своим комнатам.
Когда мама пришла пожелать ему спокойной ночи и поцеловать, Грегор взял ее за руку и молча повел на кухню. Папа вышел следом.
— Ну что теперь? Что вы задумали? — тревожно спрашивала мама.
— Я получил сегодня известие из Подземья. Мы спустились в портал под Центральным парком, где встретились с Живоглотом… Арес… он умирает, мам! И я должен вместе с Босоножкой, должен вернуться туда сегодня же, чтобы спасти его! В полночь, мам! Сегодня в полночь! — Слова сыпались из Грегора, как бусинки с порванного ожерелья.
Но он тут же пожалел о своем порыве: лицо мамы было искажено ужасом. Выходит, слова он подобрал не самые удачные.
— Нет, ни за что! Никуда вы не пойдете! Вы никогда, никогда не пойдете больше в это ужасное место! — воскликнула она.
— Подожди, мам, ты не понимаешь… — начал Грегор, но она его прервала:
— Все я понимаю! Ровно столько, сколько надо! Сначала исчез твой отец — на годы! Потом вы с Босоножкой. Гигантские тараканы похитили моего ребенка! Тут и понимать нечего! И обсуждать тоже! Вы никогда больше туда не вернетесь, никогда!
Мама вцепилась в спинку стула с такой силой, что костяшки ее пальцев побелели.
Тут в разговор вмешался папа. Он усадил маму за стол и постарался объяснить ситуацию спокойным голосом, рационально. Но чем больше он говорил — тем сильнее расширялись ее глаза.
— Что ты ему сказал? Ты сказал этому крысу, что они там будут?! Что Грегор отправится туда вместе с Босоножкой?! — почти кричала она.
— Разумеется, нет! Но дело в том, что целая цивилизация может погибнуть. Много хороших людей!.. И еще животные… которые, кстати, рисковали своей жизнью, чтобы спасти меня, спасти наших детей… Мы не можем просто взять и отвернуться от их беды! — сказал папа.
— Я — могу, — возразила мама. — Легко!
— Мам, я все равно туда пойду, — решительно сказал Грегор.
— Нет, нет и нет! Ты не пойдешь никуда, кроме своей кровати! — заявила мама. — И не забудь почистить зубы. Я больше не желаю слышать ни единого слова ни о каком Подземье.
Лицо ее словно окаменело.
Грегор почувствовал на плече папину руку:
— Тебе и правда лучше отправиться спать, сынок. Не думаю, что нам удастся изменить мамино решение.
— Ничто не может его изменить! — подтвердила мама.
И тогда это началось. Сначала послышался тихий шорох. Затем — скрежет. И тут же кухня сверху донизу наполнилась шорохом и скрежетом, словно внутри стен бегали тысячи и тысячи маленьких когтистых лапок. И лишь несколько сантиметров штукатурки отделяли от них Грегора и его родителей.
— Что это?! Что это такое? — В голосе мамы слышалась паника. Она непонимающе крутила из стороны в сторону головой.
— Похоже на крыс, — ответил отец.
— Крысы?! Но ведь те крысы не выходят на поверхность, разве нет? — Мама уже едва владела собой.
— Подземные крысы не выходят. Зато обычные… И они знакомы друг с другом, — сказал Грегор.
Его обеспокоило происходящее.
— Возможно, именно это имел в виду Живоглот, когда говорил, что крысы пришлют за вами эскорт, — произнес папа.
В этот момент создания за стеной начали еще и попискивать, словно подтверждая его правоту.
«Скорее всего так и есть, — подумал Грегор. — Крысы пытаются напугать маму и заставить ее отпустить нас».
Но сколько времени это может занять? Крысы из Подземья знают, что их жизнь в опасности. И что все они погибнут, если Грегор с Босоножкой не появятся. А потому крысы не остановятся ни перед чем.
— Они убьют нас. Убьют — если мы останемся! — выпалил он не раздумывая.
— Так. Я звоню в полицию. Или пожарным. Нет, я звоню в службу спасения! — сказала мама.
Она ринулась в гостиную, а Грегор с папой побежали вслед за ней.
— Мам, это бесполезно! — пытался образумить ее Грегор. — Ну что пожарные могут сделать в этой ситуации?
А крысы тем временем добрались и до гостиной. И они шумели все громче.
— О Боже! Боже! — повторяла мама. — Девочки! Бабушка!
Она схватила телефонную трубку и начала набирать номер службы спасения.
— Давай, давай же! — Вдруг лицо ее еще больше побледнело: — Линия… линия не работает…
— Что ж, пора отсюда убираться! — воскликнул отец.
Они побежали в спальни, за девочками и бабушкой. Мама выхватила Босоножку из кроватки, спящую, приговаривая:
— Они не получат Босоножку! Они больше ее не получат!
Папа расстелил на большой кровати одеяло и завернул в него бабушку.
— А что происходит? — удивленно спросила старушка.
— Ничего, мама. Нам кажется, что в здании пожар, и нам лучше выбраться отсюда — пока его не потушат, — успокоил ее папа.
Он покачнулся, когда взваливал ее к себе на плечо, словно ребенка.
В это время Грегор будил Лиззи. Та открыла глаза и подскочила в постели:
— Что это, Грегор?! Что это за звуки?
Крысы были уже и за стенами спален.
Но и в стенах гостиной шум не прекращался.
— Это крысы, да? — с ужасом спросила Лиззи. — Они что — в квартире?
— Нет, в квартире их нет. Они в стенах. Но нам нужно поскорее убраться отсюда. Пошли!
Он стянул ее с кровати и потащил в гостиную. От звуков, уже чрезвычайно громких, Лиззи начала дрожать.
— Давай же, Лиззи! Все будет хорошо — нужно просто выйти наружу! — подгонял ее Грегор, таща через комнату.
Он подхватил их куртки и шапки, а мама тем временем распахнула дверь и побежала вперед. Грегор волок за собой Лиззи, а отец, покачиваясь, с трудом нес бабушку.
— В лифт не заходим! — приказала мама. — Только по лестнице!
На верхней ступеньке лестницы отец поставил бабушку на ноги и позвал Грегора:
— Мне нужна твоя помощь, сынок, — я не смогу сделать это один.
Грегор сунул куртки Лиззи:
— Последи за ними!
Лиззи уставилась на него, в глазах ее плескался страх, она часто дышала и, кажется, не понимала, что он ей говорит.
— Все хорошо, Лиззи. Все хорошо. Прислушайся — здесь их даже не слышно!
На лестнице царила тишина. Тут не было квартир — это было пространство между лифтом и внешней стеной здания. И потом — ведь была уже ночь, а у большинства жителей дома были дети, совсем маленькие и чуть постарше, и даже в субботний вечер все они отправлялись спать не позже десяти часов.
Лиззи перекинула куртки через плечо и выдавила из себя:
— Я… постараюсь.
Грегор подхватил бабушку под руки, папа взял ее за ноги, — так они обычно носили ее по квартире, когда у нее обострялся артрит.
— Держись рядом с нами, милая, — сказал Лиззи папа. — И возьми меня за руку — чтобы я чувствовал, что ты здесь.
Вся семья медленно стала спускаться по лестнице.
Они прошли всего два лестничных пролета, и тут крысы вновь дали о себе знать. Это было не так громко, как в первый раз. Поначалу. Но шум усиливался с каждым шагом — и в конце концов им пришлось почти кричать, чтобы слышать друг друга.
— Быстрей! — приказала мама. — Осталось совсем чуть-чуть!
Вот уже показалась дверь, ведущая в холл.
Мама придерживала дверь, пока не подоспели Грегор с отцом.
— Когда вырвемся отсюда — нужно бежать прямо на проезжую часть. Ловить такси. А потом — на автобусную станцию. Давай же, Лиззи, поторопись, детка! — говорила мама.
По щекам Лиззи струились слезы. Она остановилась на последней ступеньке и так тяжело дышала, что не могла вымолвить ни словечка.
Держа Босоножку одной рукой, мама свободной рукой обняла Лиззи за плечи и повела к выходу из подъезда.
Крысиный гам стал невыносимым: писк и скрежет доносились отовсюду, когти бешено царапали штукатурку, словно пытались процарапать стены насквозь.
Грегор с папой первыми подошли к выходу. Дверь подъезда была из закаленного двойного стекла. Они поставили бабушку на ноги, и папа взялся за ручку. Он уже почти открыл ее, когда Грегор кое-что заметил.
Он отпустил бабушку и рванулся к двери, плечом резко снова захлопнув ее. Папа потерял равновесие и упал на колени под тяжестью навалившейся на него бабушки. Грегор видел, как мама что-то кричит ему, видел, как открывается ее рот, — но не слышал ни слова, таким громким был крысиный шум.
Зная, что его никто не слышит, Грегор стал тыкать рукой в дверное стекло, привлекая внимание семьи к тому, что ожидало их за дверью. Снаружи к стеклу прижимались, истекая слюной и пытаясь прогрызть стекло, полчища крыс.

ГЛАВА 5

В страхе они отпрянули от двери и сбились в кучку в центре холла. Лиззи свернулась калачиком, обняв коленки. Она тяжело дышала, пальцы ее непрерывно двигались. Мама опустилась на колени прямо на пол. Одной рукой она обнимала Лиззи, в другой держала Босоножку, которая начала просыпаться, — малышка уткнулась личиком в материнское плечо, жмурясь из-за яркого света. Папа уже стоял на ногах, поддерживая бабушку, которая тоже зажмурилась, а еще она закрыла руками уши.
Грегор боялся отойти от двери и присоединиться к ним. Он боялся, что замок не выдержит напора крыс — и они волной хлынут в подъезд. Он прижимался спиной к двери и с отчаянием смотрел на своих близких.
Из дома они выйти не могут, это уже ясно. Но что же им делать?
Что-то привлекло внимание мамы — она, казалось, на мгновение даже перестала дышать.
Грегор проследил в направлении ее взгляда. Поначалу он ничего не увидел. А потом…
Кусочек пластика у основания стены слегка приподнялся, и оттуда высунулась когтистая лапа, царапающая пол, а вслед за ней показался крысиный нос.
— Ладно! — закричала мама. — Хорошо! Они могут пойти!
Все, что было дальше, походило на то, будто кто-то нажал на кнопку «выкл.».
Все звуки мгновенно стихли. Теперь Грегор слышал только тяжелое дыхание Лиззи, гудение ламп и звуки уличного движения, доносившиеся из-за двери.
Он глянул на стеклянную дверь — ни единой крысы. Но он знал, чувствовал, что они здесь, рядом, в стенах, вентиляции, под полом… Смотрят и ждут.
— Значит, мы можем идти? — спросил Грегор.
— Да, можете идти, — устало сказала мама. — Но в этот раз… в этот раз я тоже пойду с вами.
— Так, перестань! Давай-ка поднимемся наверх и все обсудим! — вмешался папа.
Грегор подошел к Лиззи и помог ей подняться.
— Ты как? В порядке? — спросил он.
— Мои пальцы… Они онемели… и их как будто колют иголками… — пробормотала она.
— Я думаю, у тебя паническая атака, милая, — мягко сказал папа. — Не переживай. Когда поднимемся наверх, я дам тебе бумажный пакет — чтобы в него подышать. Это поможет успокоиться.
Он нажал локтем на кнопку лифта, и двери тут же распахнулись, будто лифт их поджидал.
Все вошли внутрь.
— Я могу назать копку! — обрадовалась Босоножка.
Мама, которая держала ее слишком высоко, чтобы она могла дотянуться, нагнулась, и Босоножка нажала на нужную кнопку своим маленьким пальчиком.
— Видите? — гордо спросила Босоножка.
— Умница, — сказала мама глухо, и двери лифта закрылись.
Когда они вошли в квартиру, на часах было половина двенадцатого.
— У нас всего полчаса, — произнес Грегор.
Отец отнес бабушку обратно в ее комнату. Потом он велел Лиззи сесть в уголок и показал ей, как следует дышать в маленький бумажный пакет.
— Так тебе в легкие будет поступать больше кислорода, тыковка. Только не торопись.
Лиззи кивнула. Она очень старалась, но все равно выглядела несчастной и испуганной.
— Я не хочу… чтобы мама… не хочу…
— Думаю, она права, — повернулся к маме папа. — Ты нужна здесь. Лучше я пойду с Грегором и Босоножкой.
— Нет! — отрезала мама. — Я. Я должна.
— Но почему папа-то не может пойти? — спросил Грегор чуть более раздраженно, чем следовало. Мама метнула на него предупреждающий взгляд, и он тут же пошел на попятную: — Ну, я имею в виду — ведь он уже бывал там, люди его знают.
Это была правда. Но это была не единственная причина, по которой Грегор предпочел бы, чтобы с ними пошел папа.
Начать с того, что мама вне себя от гнева — она может наговорить подземным чего угодно!
И еще кое-что. В Подземье Грегор был особенным. Он был Воином. И даже несмотря на то что это высокое звание досталось ему без всяких усилий с его стороны, — ему было важно, что он такой один и что только он может сделать что-то, на что не способны другие.
И теперь ему казалось, что как-то несолидно, то есть не очень-то круто будет, если Воин вдруг явится в сопровождении мамы. Особенно его мамы, которая не постесняется во всеуслышание заявить: «А теперь отправляйся мыть руки и заодно подумай, куда подевались твои хорошие манеры», — или отправить его в постель, нимало не заботясь о том, что подумают окружающие.
— Нет. Я не готова снова сидеть и ждать, не зная, что с вами происходит. На этот раз — нет. — Мама отпустила Босоножку и обняла Лиззи. — Ты ведь понимаешь, о чем я говорю, правда, Лиззи?
Лиззи кивнула.
— Я… я тоже… могу пойти, — сказала она храбро.
Но сама мысль об этом настолько ее ужаснула, что она снова уткнулась в свой пакет.
— Нет, милая, тебе как раз нужно остаться и присмотреть за папой и бабушкой. Мы ненадолго. Это всего-навсего одна встреча — и мы сразу вернемся обратно, — успокоила ее мама, нежно гладя дочку по голове.
— И тогда… мы… сможем… уехать отсюда? — спросила Лиззи с надеждой.
— Да, — кивнула мама. — Как ты смотришь на то, чтобы поехать на ферму вашего дядюшки, в Виргинию?
— Хорошо! — обрадовалась Лиззи, которой, кажется, стало лучше. — Это… будет… здорово…
— Вот поэтому-то тебе лучше остаться дома. Начни пока собирать вещи. Хорошо, детка? — продолжала мама.
— Ладно, — ответила Лиззи. И даже, кажется, улыбнулась.
Грегора словно ударили — так стыдно ему стало. Он все время заботился о том, достаточно ли классно будет выглядеть в глазах подземных, если мама появится там вместе с ним. И он совсем не думал о том, каково приходится ей, маме. И другим членам семьи.
Он подошел к Лиззи и похлопал ее по плечу:
— Мы очень скоро вернемся, Лиззи.
— Ну конечно, — подтвердила мама, поцеловав Лиззи и подмигнув ей. Затем она повернулась к Грегору: — Итак, что нужно взять с собой?
— Свет, — ответил Грегор. — Самое главное — свет. Я об этом позабочусь, мам.
Пока папа при помощи ломика открывал решетку вентиляционного отверстия в прачечной, Грегор носился по квартире в поисках пары фонариков и всех батареек, какие только можно было в ту минуту обнаружить. Мама же просто сидела в кресле, обнимая обеими руками девочек и тихонько рассказывая им о том, какая интересная жизнь ждет их в Виргинии.
Грегор зашел в спальню и с удивлением увидел, что бабушка не спит.
— Тебе обязательно надо вернуться туда, вниз, — сказала она. И это было утверждение.
— Вот именно, ба, в пророчестве снова говорится обо мне! — И он показал ей свиток.
— Кто тогда, кроме тебя? Ты можешь сколько угодно бегать и прятаться, пророчество все равно тебя догонит, — промолвила она.
— Похоже, именно это сейчас с нами и произошло, — согласился Грегор, поправляя ей одеяло. — Береги себя, ба, ладно?
— И ты береги себя, Грегор. Скоро увидимся, — сказала она.
Он поцеловал ее в лоб, и она улыбнулась ему в ответ. Конечно, они рисковали, оставляя бабушку совсем одну, пусть даже на короткое время, когда отправились в прачечную. Хотя вряд ли она попыталась бы встать с кровати. Да и крысам не для чего было возвращаться — они получили то, чего добивались.
Отец с трудом сдвинул с места сушилку. Теперь перед входом в туннель было небольшое свободное пространство. А в черноте туннеля клубился облаками тот же загадочный пар, что и в первый раз.
— Смотри-ка, опять облака, — заметил отец. — На них можно спуститься прямо в Подземье. Но Живоглот говорил, будет летучая мышь.
Не успел он вымолвить эти слова, как в дыре показалась покрытая мехом мордочка летучей мыши: она была редкого окраса — черная с яркими белыми полосками, идущими от носа к глазам.
Мама ахнула, а Лиззи коротко вскрикнула. И понятно: это был первый житель Подземья, которого они видели. Босоножка же протянула ручки и погладила полоски на мышиной мордочке.
— Ты похоза на зебру. Поёски, как у зебры. З — зебра. Привет!
— Приветствую вас, — ответила летучая мышь. — Меня зовут Найк, и я самка. Вы готовы отправиться в путь?
Они все переглянулись и молча обнялись.
— Но как мы… туда попадем, неужели полетим? — спросила мама, с сомнением глядя на мышь.
— Вы можете просто прыгнуть. И не бойтесь: облака очень плотные, вы легко долетите до места и без меня. Я здесь лишь для того, чтобы придать вам уверенности, — сказала Найк.
И мышь нырнула в темноту, освобождая проход.
Босоножка в нетерпении потянулась к порталу:
— Я, я, теперь я!
Грегор схватил ее в охапку, пытаясь сдержать улыбку — ему забавно было смотреть на сестренку:
— На этот раз я буду за тебя держаться. Правильно, мам?
Мама опустилась на колени возле отверстия и сунула голову внутрь:
— Мы… мы просто возьмем — и прыгнем? — Она высунула голову обратно, и Грегор увидел, как ей страшно.
— Подожди секундочку, — сказал он.
Он посадил Босоножку на пол и полез в облака тумана, одной рукой держась за край решетки.
— Теперь давайте мне Босоножку, — скомандовал он, и отец подал ему малышку, которую Грегор удобно взял свободной рукой. Она повисла на нем, словно детеныш коалы. — Давай, мам, не бойся. Прыгай, хватайся за нас — и мы все вместе полетим!
Мама закусила губу, еще раз оглянулась на папу и Лиззи и нырнула в дыру ногами вперед. По пути она схватилась за руку Грегора — и он отцепился от края.
Какое-то время они еще видели слабый свет, шедший из вентиляционного отверстия, потом стало совсем темно. Грегор крепко сжимал мамину руку и чувствовал, как колотится ее сердце — не меньше ста ударов в минуту, судя по пульсу. Сам он тоже старался избавиться от страха, связанного с высотой и падением, но это было выше его сил. В первый раз, когда это происходило, он смог успокоиться, убедив себя, что это сон, страшный сон.
Но сейчас у него в ушах звенел голосок сестренки — и это возвращало его к реальности.
Босоножка радостно вопила:
— Грррре-го! Мама! Мы летииииим!

ГЛАВА 6

— Грегор! Мы же убьемся! — крикнула мама.
— Нет, мам, все будет хорошо, — ответил Грегор.
Голос его прозвучал на удивление спокойно — хотя внутри себя он этого спокойствия не чувствовал.
— Эй, Найк! — позвал он. — Может, лучше все-таки верхом?
Он не был уверен, что летучая мышь его слышала, — и вдруг оказалось, что он уже сидит у нее на спине.
Найк сделала изящный пируэт — и вот мама уже оказалась у нее за спиной.
— Конечно, можно и верхом, — сказала Найк. — Как вам будет удобнее.
Голос у нее был нежный — гораздо тоньше и нежнее, чем у обычных летучих мышей.
Правда, Грегор обычно говорил только с Аресом, который почти всегда пребывал в плохом настроении. Но и Ареса можно понять: у него было немало причин для плохого настроения.
— Спасибо, — произнес Грегор.
Он усадил перед собой Босоножку и включил фонарик. Луч света увяз в белом тумане, окружившем их: будто они летели по прекрасному, окутанному ватой лесу. Но все же Грегор смог различить каменные стены трубы, по которой они стремительно спускались.
— Я умею ездить на мышке! — сообщила Босоножка, потирая полосатую шею Найк ладошками. — З — зебра. З — зоопарк. Зззуб!
В последнее время Босоножка не на шутку увлеклась изучением алфавита.
— Я ожидала увидеть только двоих — тебя и твою сестру, Наземный. Третья — это твоя мама? — спросила Найк.
— Да, она тоже захотела побывать в Подземье, — ответил Грегор, а сам подумал: «Ага, очень хотела. Примерно так же, как получить пулю в лоб».
— О, в Подземье это будет большое событие. Ведь к нам прибывает та, которая является матерью и Воина, и принцессы! — сказала Найк. — Это большая честь для нас, Мать Воина!
— И для меня, — почтительно произнесла мама. — Но пожалуйста, зовите меня просто Грейс.
Хорошо, что был туман, — улыбку Грегора никто не видел. Он был уверен, что у его мамы сейчас идет борьба между неприязнью к летучим мышам и удовольствием от такого приема.
— Найк, мне кажется, я тебя раньше не встречал, — обратился он к мыши.
— Да, мы не встречались. Но я видела тебя, когда ты прилетал в нашу землю, — когда исполнилось «Смутное пророчество».
— Это когда мы встречались с королевой Афиной? — уточнил Грегор.
Это был единственный раз, когда он посещал землю летучих мышей. Их были там сотни, а может — тысячи, под потолком гигантской пещеры.
Он помнил только королеву.
— Да, с моей матерью, — ответила Найк.
— Так это была твоя мать? Значит, ты принцесса! — воскликнул удивленный Грегор.
Она ведь не сказала им об этом.
— Ну да, так и есть. Но надеюсь, ты не станешь от этого хуже ко мне относиться, — рассмеялась летучая мышь.
— Мы, кажется, уже недалеко от Регалии, — заметил Грегор.
— Это хорошо. Чем быстрее мы туда прибудем, тем лучше, — ответила мама.
В первый раз, чтобы добраться до Регалии, Грегору понадобилось около двадцати минут — но тогда он сначала летел, а потом просто бежал. Передвигаться на летучей мыши было гораздо быстрее. И не успел он опомниться, как они уже влетали через охраняемые ворота. Под ними лежала Регалия. Было утро, и в городе кипела жизнь.
— Ох! — услышал он, как выдохнула за спиной мама.
Величественный каменный город с украшенными орнаментом башнями и изящными арками и на нее произвел впечатление.
Найк принесла их в Высокий зал дворца, где их ожидал Викус. Лицо старика выглядело озабоченным, а глаза как будто потускнели, потеряв свой обычный блеск. Однако при виде Грегора он радостно улыбнулся.
— Грегор Наземный! Я знал, что ты не оставишь нас в беде, — приветствовал он пришельцев. — И Босоножка здесь! Это так приятно!
— Привет! — сказала малышка.
Грегор и Босоножка слезли со спины Найк, а за ними и мама, которая немедленно схватила Босоножку за руку:
— Стой возле меня, никуда не отходи ни на шаг!
— Если мои глаза мне не изменяют — передо мной, должно быть, стоит женщина, которой Подземье во многом обязано своим существованием, — с глубоким поклоном обратился к маме Викус. — Добро пожаловать! Это великая честь для нас — приветствовать вас на нашей земле, Мать нашего Света.
— Вы можете называть меня просто Грейс, — смущенно ответила мама.
— Грейс… — Викус словно пробовал это слово на вкус. — Подходящее имя для той, кто столько для нас сделал. Я Викус.
— Угу. Ну и где же ваше собрание? — спросила мама, беря Босоножку на руки.
— Теперь, когда вы прибыли, мы немедленно начнем подготовку к встрече. Сначала все делегации должны быть проверены на наличие вируса чумы. Простите нашу невежливость, но мы обязаны проверить и вас, — сказал Викус.
— Но у нас нет никакой чумы! — воскликнула мама, которую одна мысль об этом сильно взволновала.
— Я очень на это надеюсь. Однако наши доктора считают, что Арес скорей всего подцепил чуму, когда его атаковали плотоядные клещи во время путешествия в Лабиринт. А ваши дети — оба! — при том присутствовали, и Грегор был к тому же в тесном контакте с Аресом в течение нескольких последующих дней. Вот почему нам непременно следует проверить вашу кровь, — извиняющимся тоном ответил Викус. — И мы должны также убедиться, что ваши дети не заразили вас.
Грегору и в голову не приходило, что он или Босоножка могут подцепить чуму. А сейчас он вспомнил, как они исследовали шкуру Ареса вместе с Люксой, как обрабатывали следы укусов клещей. Его пальцы были перепачканы кровью Ареса. А ведь у него у самого были раны — от морского чудовища, которое чуть не утащило его под воду.
Это правда, кровь летучей мыши вполне могла попасть в его рану…
Теплая кровь станет ныне проклятием.
Свободной рукой мама притянула его к себе и крепко прижала.
— Но… если бы они заразились этой чумой — ведь они должны были бы плохо себя чувствовать? — с тревогой спросила она. — Ну, то есть ведь должны же быть какие-то симптомы, разве нет?
— Я не могу сказать точно, — покачал головой Викус. — У некоторых они проявляются в течение одного дня, у других лишь через несколько месяцев. Это все непредсказуемо и пока необъяснимо.
Маме пришлось выпустить Грегора из своих объятий, когда вслед за Викусом они вошли в залитую ярким светом комнату. Хрупкая маленькая женщина склонилась над столом с медицинским оборудованием. Там были колбочки с цветными жидкостями, масляные горелки, горевшие голубым огнем, и еще какой-то прибор, должно быть, микроскоп.
— Доктор Нивива… — начал было Викус.
Но при звуке его голоса женщина от неожиданности подскочила, тоненькое стеклышко выпало у нее из рук и со звоном разбилось.
— Ох! — промолвила доктор Нивива, пытаясь восстановить дыхание. — Придется брать еще один образец. Но вы не беспокойтесь — оно не заразное.
— Прости, что напугал, — сокрушенно произнес Викус. — Это «проклятие теплокровных» сильно действует всем нам на нервы. Итак, — обратился он к пришедшим, — это доктор Нивива, наш ведущий ученый, она изучает вирус чумы и знает о нем больше, чем кто-либо в Наземье. Нивива, позволь представить тебе Грегора Наземного, его сестру Босоножку и их досточтимую мать, Грейс.
Нивива вскочила, ее бледно-фиолетовые глаза взволнованно перебегали с одного вошедшего на другого.
— Приветствую всех вас. Вы представить себе не можете, как мы вас ждали и как мы вам рады.
— Мы должны проверить их кровь — до собрания, — напомнил ей Викус.
— Да-да, сейчас, это много времени не займет! — засуетилась Нивива, натягивая на руки пару резиновых перчаток.
Она уколола всем троим пальцы и исследовала их кровь под микроскопом.
Небрежно глянув на кровь Босоножки и мамы, она уверенно заявила, что они здоровы и вируса чумы в их крови нет.
А вот на стеклышко с кровью Грегора она смотрела очень долго, хмуря брови. И даже пару раз подкрутила колесико микроскопа.
«Да говори же, — думал Грегор обреченно. — Просто скажи — у тебя, Грегор, чума. Я вполне это допускаю».
Но к его величайшей радости, Нивива наконец вскинула голову и впервые за все время улыбнулась:
— Все чисто.
Грегор не сдержал вздоха облегчения.
— Ну а теперь что?
— А теперь, если присядешь, я проверю, нет ли у тебя в голове блох, — сказала Нивива.
— Блох?! У моего мальчика нет и никогда не было блох, — вмешалась мама с крайне недовольным видом. Ей показалось оскорбительным подобное подозрение.
А Грегору стало смешно:
— Блохи? Да у нас и домашних животных нет!
— Прошу прощения, но мы вынуждены настоять на проверке, — серьезно сказал Викус. — Дело в том, что блохи могут переносить чуму с одного существа на другое. Нивива уже доказала, что у нас в Регалии именно потому всего три случая заболевания чумой, что у нас нет блох. А у крыс они есть — и сотни крыс заражены вирусом.
И эта неожиданная проверка на вшивость сразу перестала казаться всем такой уж забавной и нелепой.
Когда было подтверждено, что ни у кого из них блох нет, Викус пригласил их насладиться отдыхом, пока шла подготовка к большому совету.
— Как минимум час понадобится на то, чтобы освидетельствовать остальных участников, поэтому ступайте и постарайтесь расслабиться.
Викус отвел их в изумительно красивую комнату. Стены здесь были украшены затейливым тонким узором, у камина стояла изящная мебель, и даже тут и там красовались горшки с настоящими, живыми розовыми цветами. Для наземных принесли подносы с наивкуснейшей едой, а несколько музыкантов расположились со своими инструментами чуть в стороне и осведомились, не помешает ли Грегору и его маме тихая музыка.
Грегор понимал, что все эти знаки внимания предназначены прежде всего его маме, — ни он, ни Босоножка не удостаивались прежде такого роскошного приема.
— Ты никогда не говорил мне, что здесь так хорошо, — сказала мама.
— А здесь обычно все не так. Я думаю, просто кто-то очень хочет произвести на тебя впечатление… Мать нашего Света, — с насмешкой ответил Грегор.
Мама округлила глаза, но он мог бы поклясться, что ей все это на самом деле нравится.
Грегор смотрел, как она сидит в удобном кресле, и думал, что если кто и заслуживает почестей — так это она, его мама.
Самому ему хотелось бы остаться в одиночестве, и музыка была ему совершенно ни к чему — она была не похожа на то, что он обычно слушал, и не особенно ему нравилась.
Но у него было еще одно неотложное дело.
— Я пойду вниз — спущусь в ванную, — сказал он маме.
Едва выйдя за дверь, он стремглав помчался вниз — но отнюдь не в ванную. Путь его лежал в больничное крыло. Он так торопился, что перепрыгивал через две ступеньки.
Больничное крыло находилось в той же стороне, где и зал заседаний суда. Должно быть, они держат Ареса там, предположил Грегор.
To ли он уже научился ориентироваться в хитросплетениях коридоров и лестниц дворца, то ли ему просто повезло, но очень скоро он оказался в дворцовой больнице. Врачи и сестры удивились, увидев его, но их удивление еще усилилось, когда они узнали о цели его прихода.
— Да, — с сомнением ответил на его вопрос один из врачей, — это возможно. Ты можешь на него посмотреть. Но тебе нельзя с ним общаться — он находится в изоляции, за тонкой стеклянной перегородкой.
— Что ж, я ему хотя бы помашу, — настаивал Грегор. — Я обязательно должен увидеться с ним, раз уж я здесь.
Если слова Живоглота были правдой и Арес до сих пор жив лишь потому, что надеется на встречу с Грегором, — им непременно нужно встретиться.
Врач повел Грегора по длинному коридору.
— Вот, это здесь, — остановился он у одной из палат и указал рукой. — Арес в палате справа от тебя, там, за поворотом, за стеклянной перегородкой. Но помни… он очень, очень болен.
— Да я знаю! — махнул рукой Грегор. — Я не сделаю ничего такого, что может его слишком разволновать.
Грегор знал, что в больницах нужно вести себя тихо и разговаривать шепотом, чтобы не волновать больных. Но прежде чем врач успел ему что-нибудь ответить, он направился вперед, торопясь поскорее увидеть Ареса. Он вдруг почувствовал, что волнуется, предвкушая встречу с другом, которого не видел несколько месяцев.
Он очень хотел, чтобы Арес, увидев его, понял, что теперь все будет хорошо — раз он, Грегор, здесь.
С этим проклятием будет покончено. Они снова будут летать.
Грегор шел все быстрее, с трудом удерживаясь, чтобы не побежать. Наконец он достиг поворота и свернул в следующий коридор. За длинной стеклянной перегородкой лежал Арес, его летучая мышь и лучший друг здесь, в Подземье.
Грегор глянул на него через стекло. И его тут же стошнило. Прямо на пол.

ГЛАВА 7

Да, Грегора вывернуло наизнанку. Весь его обед мгновенно оказался на каменном полу, стеклянной стенке и собственных ботинках.
Не успел он опомниться, как новая волна тошноты подкатила к горлу — и его снова вырвало. И еще раз. И еще.
Шеи коснулась прохладная рука, и женский голос, в котором звучало сочувствие, произнес:
— Идем, Наземный. Идем со мной.
Незнакомка отвела его в ближайшую ванную. Там он согнулся над одним из сооружений, которые здесь заменяли унитазы, крепко вцепившись в бортик. Проточная вода немедленно уносила все, что в нее попадало.
Какое-то мгновение Грегор думал, что в желудке уже ничего не осталось, но тут перед его глазами вновь возникло только что увиденное — и начался новый приступ рвоты.
Там, в палате, лежал распластанный Арес. Он лежал на спине, и вид у него был ужасный. От черной блестящей шерстки остались жалкие клочья, а на месте огромных проплешин вздулись жуткие фиолетовые нарывы величиной с дыню-канталупу. Несколько таких бубонов лопнуло, и из них сочилась кровь вперемешку с гноем. Язык Ареса, покрытый белым налетом, свисал у него изо рта, голова была запрокинута, и мышцы шеи словно свело судорогой. Ничего более ужасного Грегор никогда не видел. А ведь ему довелось уже многое повидать.
Его еще раз вырвало, уже в унитаз, и он теперь стоял, наклонившись, прислушиваясь к себе, гадая — повторится ли рвота. Тело его сотрясала мелкая дрожь, руки и ноги сделались ватными. Подождав еще минуту-другую, он вышел из туалета.
— Простите. Мне так стыдно, — признался Грегор.
Он и вправду чувствовал себя очень неловко от такой своей реакции на увиденное.
— Не стоит извиняться. И стыдиться тут нечего, — возразила женщина. — Многие реагируют примерно так же, когда видят подобное зрелище впервые. Мой муж, например, а он, кстати, храбрый военный, тут же упал в обморок. А кто-то вроде бы спокойно реагирует — а потом ночами спать не может. Это ведь на самом деле очень страшно.
— Арес ведь… он меня не видел? — с надеждой спросил Грегор. Ему даже представить было жутко, что тот наблюдал из-за перегородки, как он блевал в коридоре.
— Нет, он спит. Не казни себя, не думай, что ты причинил ему вред или расстроил, — мягко сказала женщина. — Вот, прополощи рот. — И она протянула ему каменный стаканчик.
Он прополоскал и выплюнул жидкость в унитаз.
— Теперь, когда я снова его увижу, со мной все будет нормально. Это был просто шок, — пообещал Грегор.
— Да, конечно, — согласилась женщина.
Грегор впервые прямо взглянул ей в лицо, и оно показалось ему знакомым, хотя он был уверен, что никогда раньше ее не видел.
— Вы работаете здесь врачом? — спросил он.
— Нет, я посетитель, как и ты. Гость. Приехала с Источника. Меня зовут Сюзанна, — ответила женщина.
— О, значит, вы — мама Говарда! — догадался Грегор.
Вот почему ее лицо показалось ему знакомым! Эта женщина — мать одного из тех, кто сопровождал его в походе к Мортосу. И еще, выходит, она — дочь Викуса и Соловет. И тетя Люксы. Да они тут, похоже, все родственники.
— Да, мой сын очень много о тебе рассказывал, — ответила Сюзанна. — Он в долгу перед тобой за то, что ты спас ему жизнь, когда его собирались казнить за измену.
— Да им следовало присудить ему награду! — сказал Грегор. — Во всех испытаниях он вел себя как герой.
— Спасибо, — промолвила Сюзанна.
И глаза ее наполнились слезами.
— Что с вами? — испугался Грегор. Неужели его слова ее обидели?
— Я в порядке. Насколько это возможно в данных обстоятельствах, — ответила она.
Она взяла с полки полотенце и протянула Грегору, чтобы он вытер мокрое после умывания лицо.
— А как дела у Говарда? Он в Регалии? — спросил Грегор.
Сюзанна молча посмотрела на него, потом вздохнула:
— Ax, ну да, откуда тебе знать? Он в Регалии. Даже больше — он в нескольких шагах от нас.
— Здесь? В госпитале?! Но ведь он… он не болен?! — До Грегора вдруг дошло, что она имела в виду. — Вы ведь не хотите сказать… у него же не…
— У него чума, Грегор, — ответила Сюзанна. — Но диагноз поставили только недавно. И Андромеде летящей тоже. Поэтому мы так ждали и надеялись, что ты придешь. Что проклятие будет снято и они не… — Она не договорила, прикусив губу.
Значит, Говард тоже заразился! И Андромеда, летучая мышь верного Марета, который тоже участвовал в походе за Мортосом.
В том походе погибла Пандора, летучая мышь Говарда, которую у них на глазах обглодали до костей кровожадные клещи. Потом они накинулись на Ареса, который буквально чудом избежал смерти. Говард обрабатывал раны Ареса, а Андромеда спала, прижавшись к нему.
Ничего удивительного, что Викус велел внимательно изучить кровь членов семьи Грегора, как только они прибыли в Регалию. Босоножка не общалась постоянно с Аресом, но то, что он, Грегор, не заразился и его кровь оказалась чистой — это просто чудо.
— Даже не верится, что я сам не подцепил ее, — пробормотал он.
— Возможно, у вас, наземных, есть иммунитет, которого нет у нас, — сказала Сюзанна.
— Возможно, — согласился с ней Грегор.
Мама всегда внимательно следила за тем, чтобы прививки им делали строго по графику. Но вряд ли прививки от земных болезней могли способствовать выработке иммунитета от чего-то, подобного болезни Ареса.
Грегор взял специальную салфетку и вытер ботинки.
— Могу я их видеть? Всех троих. Если я пообещаю, что больше… что меня не стошнит, — смущенно добавил он.
— Разумеется. Думаю, твое появление для них — как проблеск надежды, — кивнула Сюзанна.
Она повела его снова в коридор со стеклянной стеной.
Кто-то уже убрал следы рвоты, и пол в коридоре и стекло вновь были совершенно чистыми.
Грегор собрал все силы в кулак и снова посмотрел на Ареса. На этот раз он не почувствовал ничего — ничего, кроме глубочайшей печали оттого, что его летучая мышь — его друг! — находится в таком ужасном состоянии.
— Ну надо же! — наконец промолвил Грегор. — И как долго он может так пролежать?
— Мы не знаем, — ответила Сюзанна. — Но он невероятно крепок телом.
Грегор кивнул, в глубине души сомневаясь, так ли это хорошо. Вдруг это означает лишь то, что Аресу суждено мучиться перед смертью гораздо дольше и сильнее, чем всем остальным?
По крыльям Ареса пробежала дрожь, и он открыл глаза.
Поначалу Арес не мог сфокусировать взгляд, но потом как будто увидел Грегора.
Тот постарался не выдать своих чувств и послал Аресу, как он надеялся, ободряющую улыбку. Он прижал к стеклу правую руку и увидел, что Арес в ответ приподнял свой левый коготь. Они как будто обменялись приветствиями, которыми обмениваются только породнившиеся человек и летучая мышь.
Арес вновь закрыл глаза, а на плечо Грегора легла мягкая рука Сюзанны.
— Говард и Андромеда выглядят получше — им не так плохо, как Аресу. Пойдем, — сказала она.
И Грегор направился за ней по длинному коридору. Наконец они дошли до следующей палаты со стеклянной стеной.
Говард и Андромеда сидели на полу друг напротив друга, а между ними стояла шахматная доска. У Говарда Грегор увидел лишь один бубон размером с лесной орех — на шее. А золотисто-черная шерстка Андромеды вообще выглядела совсем как всегда — здоровой и блестящей. На их лицах при виде Грегора выразилось такое искреннее ликование, что ему не оставалось ничего, кроме как улыбнуться в ответ.
Говард и Андромеда буквально кинулись к стеклу. Слышать друг друга они не могли, но Грегор был уверен, что Говард говорит:
— Грегор! Это ты! Ты здесь!
Говард слегка склонил голову, слушая Андромеду, а потом губами проартикулировал ее вопрос:
— Босоножка?
Грегор кивнул:
— Она тоже здесь.
В этот момент открылась дверь в противоположной стене палаты и вошла женщина, одетая в защитный костюм, с маской на лице. У нее был поднос с лекарствами, и она немедленно отправила Говарда и Андромеду в постели.
— Это Нивива? — спросил Грегор. — Она проверяла мою кровь.
— Да, она сама занимается всеми больными, — ответила Сюзанна.
— Ого! Это работенка не для неженок, — с уважением произнес Грегор. И видя, что Сюзанна не понимает, о чем он говорит, объяснил: — Ну, надо быть очень храбрым, чтобы делать это.
— О да, Нивива настоящий фанат своего дела, — сказала Сюзанна. — Это она обнаружила вирус, который мы теперь называем «проклятием теплокровных».
Говард начал стягивать штаны, и Грегор решил, что ему лучше отвернуться.
Да и мама наверняка уже начала волноваться. Пора возвращаться — пока его не хватились и не начали искать.
На обратном пути по больничному коридору Грегор услышал знакомый голос, доносившийся из одной из палат:
— Наземный!
Он заглянул внутрь — и увидел сидевшего на постели Марета.
— Ха, Марет, привет! — воскликнул Грегор. — Ну как же я рад тебя видеть, Марет!
Он не стал добавлять «живым» — это и так было понятно. Последний раз, когда он видел бравого солдата, тот лежал без сознания, истекая кровью от раны, нанесенной ему огромной водяной змеей, и ему предстоял долгий и опасный путь домой.
Марет встал с кровати и пошел навстречу Грегору, опираясь на костыль. И тут Грегор обратил внимание, что одной ноги у него нет — от нее осталась только культя.
— Твоя нога! — Слова сами сорвались с губ, прежде чем Грегор сообразил, что к чему.
— Да, — кивнул Марет, дотрагиваясь до обрубка. — Я очень много работаю, чтобы стать похожим на Темпа и вырастить себе новую.
— Ну да-а-а, — слабо протянул Грегор. — Это был бы тот еще фокус.
Таракан потерял две ноги во время атаки осьминога, но Живоглот говорил, что он снова отрастил себе новые в Мертвых землях.
— Ее нельзя было сохранить — инфекция проникла слишком глубоко. Но мне вполне достаточно и одной ноги, если я буду летать на Андромеде, — сказал Марет.
И прикрыл рукой глаза — видимо, вспомнил.
— Она поправится, Марет, — произнес Грегор. — Встреча начнется с минуты на минуту. Если существует средство победить эту чуму — его непременно отыщут.
— Я в это верю всей душой, — ответил Марет, взяв себя в руки. — Тебя проверили? Твоя кровь чистая?
— Я в порядке. И Босоножка тоже. Полагаю, и ты чист — раз ты здесь, а не за стеклянной стеной, — ответил Грегор.
— Ну да, как будто. Хотя мне это не понятно, — сказал Марет. — Не понимаю, почему одни заразились, а другие — нет.
— Да, ерунда какая-то получается, — произнес Грегор.
— Все очень боялись, что ты не придешь. Но я знал, что придешь обязательно, — тихо сказал Марет.
— Ну конечно, я должен быть прийти. Тем более что это совсем ненадолго.
Марет как будто смутился.
— Ненадолго? Это Викус так сказал? — спросил он.
— Ну да! Он сказал, что вам тут нужно провести встречу на высшем уровне, а сразу после встречи мы отправимся домой, — ответил Грегор. — И тогда, типа, будет найдено средство от проклятия.
— Неужели он так сказал?! — удивился Марет. — И тебе не придется отправляться в путешествие с крысами, чтобы найти средство от чумы? И ты тоже в это веришь?
— Ну да, раз он так сказал, — растерялся Грегор.
Он вдруг засомневался. И на несколько секунд задумался.
— А ведь… слушай, Викус на самом деле ничего такого не говорил! Он вообще ничего толком не сказал! Прислал Живоглота, чтобы тот меня позвал, — задумчиво произнес Грегор. — Не мог же Живоглот соврать…
И тут вдруг к нему пришло ужасное прозрение. Ну разумеется, Живоглот-то как раз и мог!
Если он думал, что это единственный способ заманить Грегора и Босоножку в Подземье, он, ни секунды не сомневаясь, непременно бы соврал. И он так и сделал.

ГЛАВА 8

Грегор бегом вернулся в то роскошно убранное помещение, где его ожидали Викус, мама и Босоножка. Ему нужно было поговорить с Викусом с глазу на глаз — он не мог обсуждать эти запутанные вопросы в мамином присутствии.
Возможно, Марет ошибается, а Живоглот говорил правду. Возможно, речь идет именно о том, чтобы искать средство от чумы в лаборатории, а не о том, чтобы отправиться в очередной полный опасностей поход. Возможно, все это не более чем недоразумение.
— Где тебя носило, силы небесные?! — воскликнула мама, завидев Грегора. — Ты сказал, что идешь в ванную!
— Я… меня… меня стошнило, — сказал Грегор. — И понадобилось некоторое время, пока мой желудок успокоился.
— Ты заболел? — Рука мамы немедленно оказалась у него на лбу.
— Нет, мам, я прекрасно себя чувствую, все нормально, — ответил он.
— Наверное, рагу было слишком жирным и острым. А тут еще все эти полеты. У тебя всегда был слабый желудок, — заметила мама. — Его всегда укачивало в длительных поездках, — сообщила она Викусу. — И мы постоянно держали наготове пакетик.
Вот и началось то, чего так опасался Грегор. Папа никогда не стал бы рассказывать посторонним людям, что их Воин путешествует в обнимку с пакетиком. И ведь она даже не представляет, о чем говорит, — тем более что полеты на летучих мышах не вызывали у его желудка ни малейшего протеста. Но все равно это было лучше, чем рассказывать ей сейчас об Аресе.
— Мам, я же говорю: я в порядке. Что там с этой встречей в верхах?
— Что ж, позвольте пригласить вас на стадион, — ответил Викус.
Найк и Еврипид, большая серая летучая мышь Викуса, быстро доставили их на овальный стадион — место спортивных состязаний и военных тренировок. Поверхность земли здесь была сплошь покрыта мягким пружинящим мхом, а каменные скамейки уходили ввысь по всему периметру, создавая высокие стены.
Стадион располагался на окраине Регалии, и от города его отделяли высокие каменные ворота. За полем виднелось несколько туннелей, одни вели вверх, другие — еще глубже под землю, но все они уводили за пределы города.
Когда они прибыли, скамейки на стадионе были пусты. Большинство участников встречи в верхах расположились на поле. Крысы, летучие мыши и тараканы держались обособленно, не смешиваясь между собой и не общаясь.
Грегору это напомнило начало соревнований, когда команды, одетые в форму своих цветов, собираются в кучку и осматривают поле, на котором предстоит выступать.
— Ты готова завести новых друзей? — обратился он к маме, стараясь, чтобы голос его звучал как можно бодрее.
Она просто поплотнее сжала губы, пытаясь не выдать охватившего ее при виде гигантских созданий Подземья отвращения:
— Расскажи-ка мне еще раз, кто есть кто и кто на чьей стороне.
Грегор качнул головой:
— Это не так-то просто. Большинство крыс и людей ненавидят друг друга. Летучие мыши с людьми неплохо ладят. Тараканы больше всего хотели бы, чтобы все оставили их в покое. Но они любят Босоножку, и раз она здесь — они тоже здесь. А в пророчестве сказано, что искать средство от чумы должны все сообща.
Найк и Еврипид опустили их на землю возле группы летучих мышей, в которой Грегор заметил королеву Афину. Афина взгромоздилась на небольшой каменный помост.
Живоглот и еще две крысы сидели в отдалении — в нескольких ярдах от других. Все трое были заняты тем, что пытались отряхнуться от какой-то желтой пудры, которая осыпала их целиком — с головы до ног.
— Что это у них за желтая пыль на шкурах? — в недоумении поинтересовалась мама, глядя на крыс с содроганием, и Викус ответил:
— Эта пудра убивает блох. Но мы продезинфицировали их лишь в целях предосторожности — их кровь чиста. Просто обычно у них есть блохи, а блохи — разносчики болезней, и потому мы не можем рисковать и позволить блохам проникнуть в город.
В спокойном ожидании, чуть в стороне, расположились тараканы. У переднего был сломан усик.
— Темп! — радостно взвизгнула Босоножка. — Я визу Темпа!
Она вырвалась из рук Грегора и помчалась к тараканам.
— Босоножка! — Мама хотела ее остановить, но Грегор схватил маму за руку и взволнованно зашептал ей в самое ухо:
— Нет, мам, не надо! Это Темп! Без него ее бы уже не было в живых! Тараканы ее боготворят, не вмешивайся! А то только напортачишь.
— Прошу прощения — что я сделаю? — Брови мамы гневно взлетели вверх, и Грегор поспешил поправиться:
— Ну, то есть — постарайся быть повежливее.
Его голос звучал виновато — дома он никогда не командовал мамой.
Мама, сузив глаза, смотрела на тараканов. Тем временем Темп опустился на задние лапы, и Босоножка оказалась прямо в его объятиях.
— Привет! Привет, Темп! Ты проснулся! — радостно вопила Босоножка.
— Темп проснуться, Темп, да, — прошелестел таракан.
Босоножка чуть отступила назад и с любопытством уставилась на Темпа, а потом начала пересчитывать его ноги:
— Раз, два, три, четыре, пять… шесть! Все на месте! Все!
— Нравятся мои новые ноги, нравятся тебе? — спросил Темп.
— Дя-а-а! Ты покатаешь Босоножку? Поедем кататься? — спросила Босоножка.
Темп опустился на живот, Босоножка привычным движением залезла на панцирь — и они принялись наворачивать круги вокруг стадиона.
— Мам, иди познакомься с тараканами. Они прикольные, — сказал Грегор.
Мама бросила на него такой взгляд, будто считала его безумцем, но позволила ему подвести ее поближе к насекомым. Тут подбежал Темп, неся на спине Босоножку.
— Смотрррри, Темп, это мама, моя мама! — крикнула Босоножка, слезая с его панциря и прыгая в объятия к маме.
Тараканы выглядели совершенно ошеломленными. Грегор услышал, как они перешептываются:
— Это она, мухобойка, она? Мухобойка быть, она, мухобойка?
Они даже будто стали меньше ростом, приникнув к земле.
— Добро пожаловать, Прародительница Принцессы и Повелительница Наводящей Ужас Мухобойки, — неожиданно складно произнес Темп.
— Как это они меня называют? — обратилась мама к Грегору.
— Гм. По-моему, звучит неплохо: Прародительница Принцессы и Повелительница Наводящей Ужас Мухобойки, — повторил он.
— И что это значит?
— Что ты мама Босоножки и… мам, давай говорить прямо — ты прихлопнула кучу тараканов своей мухобойкой, — негромко сказал Грегор.
— Да, но я в жизни не планировала прихлопывать таких огромных существ! — возразила мама, бросив на него сердитый взгляд.
— Мам, ведь это не я дал тебе это имя! — резонно заметил Грегор.
— Ладно, послушайте-ка, тараканы, — обратилась к насекомым мама.
Те замерли и еще сильнее вжались в землю, будто ожидая, что она немедленно их прихлопнет. Только Темп с трудом прошелестел:
— Да, Прародительница Принцессы и Повелительница Наводящей Ужас Мухобойки, мы слушать тебя, мы.
— Отныне называйте меня Грейс. Просто Грейс, понятно? — сказала мама твердо, а потом повернулась ко всем остальным на стадионе и громко заявила: — Это всех касается — меня зовут Грейс, прошу, обращайтесь ко мне именно так!
Она взяла Босоножку за руку и потащила ее к летучим мышам, бормоча себе под нос:
— Повелительница Наводящей Ужас… надо же… Вот кошмар!
Пока Викус представлял маму летучим мышам, Грегор подошел к Живоглоту.
— О, посмотрите-ка, кто это! Я смотрю, мамочка все-таки разрешила тебе к нам присоединиться! — произнес крыс.
— Тебе не стоило врать, Живоглот, что нам придется провести здесь всего несколько часов, — без предисловий сказал Грегор. — И не стоит рассчитывать, что мы с Босоножкой отправимся с вами в очередной поход, на этот раз в поисках средства от чумы.
— Ты ведь читал пророчество. Там сказано, что ты обязан явиться — спуститься сверху, — возразил Живоглот. — И теперь, когда ты отметился здесь, лично для меня было бы предпочтительнее, чтобы ты отправился домой. И уж поверь — мне совсем не улыбается отправляться в какое-либо путешествие с твоей болтливой сестрицей и ее шестиногими друзьями.
— Это ты выразил общее мнение? — поинтересовался Грегор. — Ну, то есть тут все думают, что я здесь только ради этой вашей встречи в верхах?
— А это ты спроси у остальных. Я не в курсе, что творится в микроскопических мозгах тараканов.
Живоглот стряхнул желтую пудру с уха и произнес, повысив голос:
— Викус, нельзя ли уже начать это обреченное на неудачу действо? Некоторым из присутствующих и без того есть чем заняться. И очень прошу — покороче!
— Но где же зубастики? — спросил Викус.
— Понятия не имею. Коготок и Пролаза должны были передать приглашение, — сказал Живоглот, кончиком хвоста указав на своих спутников.
— Ну, мы этого не сделали, — прошипела Коготок. — С какой вообще стати?!
— Вот именно, она права! — подхватил Пролаза. — Больно надо возиться с этими зубастиками, чтобы они, видите ли, оказали нам честь! Да если они все передохнут от чумы — это только повод для радости!
— Кому они нужны? — продолжила Коготок. — В пророчестве даже не упоминается про зубастиков! — И она принялась яростно чесать себе плечо. — Что за гнусный яд?! Я не пойму, он в самом деле убивает блох — или заставляет их звереть и кусаться еще сильнее?!
— Но у вас был приказ! — взревел Живоглот, переворачиваясь на спину и отчаянно елозя спиной по мху, пытаясь облегчить зуд.
— Ну, пока ты не официальный правитель — мы тебе не подчиняемся и приказов твоих не выполняем! — отрезал Пролаза.
Живоглот поднялся на лапы и повернулся мордой к крысам. Они съежились в ожидании, но он лишь произнес:
— Мы закончим этот разговор в туннелях.
— Что ж, это, конечно, не здорово, но раз зубастики присутствовать на нашем саммите не будут — значит, мы ждем лишь доктора Нививу и Соловет, — сказал Викус. — Кстати, вот и они!
Со стороны Регалии к ним приближалась летучая мышь, на спине которой сидели Соловет и доктор Нивива. Соловет объявила встречу в верхах открытой и попросила Нививу рассказать о чуме. Доктор сняла со спины летучей мыши большую книгу в кожаном переплете, положила ее на мох, а сама встала рядом с ней на колени.
Книга была большая и очень толстая. Когда Нивива открыла ее, Грегору показалось, что он слышит скрип пергамента.
— Я изучила старинные летописи в поисках упоминания о подобных случаях в прошлом, — начала Нивива. — Примерно два с половиной века назад в Подземье случилась эпидемия, которую называли «проклятием теплокровных». Еще одна произошла около восьмидесяти лет назад. В обоих случаях заразившиеся страдали от жара, затрудненного болезненного дыхания, на коже у них выступали большие фиолетовые бубоны. Чума унесла тогда тысячи жизней.
— Чудненько, — произнес Живоглот. — Ну а что там с лекарством — есть упоминания?
Нивива перевернула страницу и продемонстрировала всем рисунок, сделанный чернилами: растение с листьями в виде звезд.
— Вот, это растение и есть лекарство, противоядие. Оно называется звездолист. И произрастает у нас в одном-единственном месте.
— Я никогда не видела ничего подобного, — протянула Коготок. — Может, оно растет наверху, в Наземье?
— Нет. Согласно летописям, оно растет там же, откуда пришла чума, — сказала Нивива.
— «В колыбели найдете лекарство», — процитировал Викус строчку из пророчества.
— Это где — на острове с клещами?! — в ужасе спросил Грегор.
Он не представлял, как они смогут добыть оттуда лекарство. Клещи же не оставят от них живого места!
— Нет, Грегор. Клещиный остров — новый, а доктор Нивива только что сказала, что чума как минимум дважды уже бывала в наших краях. Клещи, видимо, перенесли чуму на остров — но это не колыбель, — ответил Викус.
— Тогда где же? — спросил Пролаза.
— Скорее всего колыбель расположена где-то в самом низу долины. Где-то… где-то у Виноградников.
Последовало мертвое молчание.
Наконец Коготок произнесла:
— К Виноградникам не подобраться. Лучше сразу задушить себя, чем идти туда.
— Но не зубастикам, — возразила королева Афина. — Вы их туда загнали без зазрения совести.
— У зубастиков в распоряжении было все Подземье, — мрачно сказал Пролаза.
— Да? А какой реально выбор у них был? Мертвые земли? Или, может, Огненные точки? — вмешалась Соловет.
— Уж кому говорить, Соловет, а тебе бы помолчать — в данных-то обстоятельствах, — заметила Коготок.
— Прошу вас! — Викус постарался прекратить перебранку. — Не забывайте — на кону наши жизни. Итак, это растение, Нивива, — оно произрастает только там?
— Были попытки пересадить его на поля Регалии, но там оно сразу погибает. У нас нет другого выхода: нужно принести образцы растения с Виноградников и сделать из него вытяжку.
— Вы хотите, чтобы мы отправились на Виноградники и помогли вам искать лекарство, но где гарантии, что мы его тоже получим? — спросила Коготок. — Мы, крысы, голодаем! По вашей вине! Чума выкашивает нас словно косой, по туннелям словно огонь прошел. А сегодня вы обсыпали нас этой желтой пудрой, которая якобы убивает блох, а на самом деле их, по-моему, только больше стало! Где гарантии, что вы нас не предадите?
— Но это вы на нас напали, — произнесла Соловет, и в голосе ее звучал металл. — А теперь скулите, хотя это вполне справедливое наказание.
— Ах, мы скулим? — прорычала Коготок.
Они с Пролазой изготовились к атаке, и Соловет положила ладонь на рукоять меча.
Грегор не понимал, что происходит, но готов был поклясться, что ничего хорошего.
Живоглот встал между кипевшими от злости крысами и Соловет.
— Попридержи коней, Соловет, — сказал он спокойно. — Вспомни, что чувствуешь ты, когда твои собственные щенки кричат от голода и когда чума выжигает их сердца. Ведь и сейчас твой внук лежит там, в палате со стеклянной стеной.
— А что насчет моей внучки, Люксы? Где лежит она, Живоглот? Где?! — крикнула Соловет.
— Я не знаю. Но у нас лишь два варианта, Соловет: либо ты успокоишься и продолжишь беседу, либо пойдешь домой и велишь своим людям готовиться к смерти, — ответил Живоглот. — Мы сейчас как никогда нужны друг другу, Соловет.
Грегор так и не узнал, что ответила на это Соловет. Потому что в этот момент стражи начали трубить в рог, предупреждая об опасности, которая приближалась со стороны туннелей. Туда стремительно направились летучие мыши.
— А чего они трубят? — удивился Живоглот. — Никто из крыс не вторгался в Регалию.
— Случилось что-то ужасное, — сказала Соловет. — Иначе они не стали бы подавать такой сигнал.
— Но кто мог напасть на Регалию сейчас? — недоумевал Викус.
Ответ на этот вопрос пришел из туннеля. Это была летучая мышь с ярко-оранжевой шкуркой — Грегор никогда не видел такую прежде.
С этой летучей мышью что-то было не так: крылья ее беспорядочно били по воздуху, а траектория полета была весьма причудливой. Иногда мышь даже закручивалась вокруг своей оси.
— Это Икарус! Но что с ним?! — произнесла Найк.
Когда Икарус снизился и пролетал у них над головами, Грегор вдруг заметил у него фиолетовый бубон, сочившийся кровью и гноем. А еще он увидел покрытый белым налетом язык, свисавший изо рта, и безумный, лишенный всякого выражения, блуждающий взгляд.
— Это чума! — закричал Грегор. — Он болен чумой!
Икарус перекувырнулся в воздухе, крылья его затрепетали, и он окончательно потерял контроль над своим телом. Общий крик ужаса и тревоги раздался, когда летучая мышь стремительно обрушилась прямо на поле, туда, где собрались делегации подземных.

ГЛАВА 9

Икарус упал с такой высоты и с такой скоростью, что слышно было хруст, с которым переломались его кости. Он умер мгновенно. Ни малейшего движения — только кровь и гной из фиолетовых бубонов.
— Не трогайте его! — предупредила Нивива. — И не подходите близко!
Это было излишне — все и так инстинктивно отпрянули от распластанного на земле тела.
Грегор, не удержавшись, отошел в сторонку и опустился на мох — ноги не держали его. Две летучие мыши стремительно взмыли в воздух и там нечаянно столкнулись.
И только мама, стоявшая в нескольких шагах от того места, куда рухнул несчастный Икарус, не шелохнулась. Она обхватила Босоножку и словно вросла в землю. Придя в себя, Грегор вскочил и подбежал к ней.
— Сжечь тело! — приказала Соловет.
— Нет! — взревел Живоглот, когда трое солдат потянулись факелами к трупу. — Нет! — Он скрежетал зубами от злости. — Убирайтесь отсюда! Все! Бегите! — кричал он.
Но его не послушали. И когда огонь охватил тело Икаруса, Грегор понял, что имел в виду Живоглот.
Пламя едва дотронулось до шерстки летучей мыши — и тут словно волна маленьких черных искорок хлынула прочь с мертвого тела.
— Блохи! — закричал Викус. — Бегите!
Грегор сграбастал Босоножку в охапку, схватил за руку маму и почти силком затащил ее на спину ближайшей летучей мыши — это оказалась Афина. Возможно, так запросто вскочить на спину королеве было нарушением этикета, но сейчас времени на политес не оставалось.
Взлетев, Грегор увидел, как крысы и тараканы прячутся в туннели, ведущие в Подземье. А люди попрыгали на летучих мышей и тоже взмыли в воздух.
— В королевскую ложу! — командовал Викус. — В город никого не пускать!
Королева Афина летела к скамьям в самом верхнем ряду, отгороженным от остальных. Грегору они напомнили места для почетных и богатых зрителей на стадионе «Янки».
Должно быть, отсюда смотрела спортивные соревнования королевская семья.
Едва они приземлились, Нивива развела их в разные стороны.
— Соблюдайте как можно большую дистанцию меж собой, — велела она.
Грегор отошел подальше от мамы и королевы Афины, но не выпустил Босоножку: она бы тут же начала бегать по всей ложе, к тому же ложа находилась на большой высоте.
Мама хотела было подойти к Грегору с Босоножкой, но Нивива вернула ее на место:
— Нет! Между вами должно быть свободное пространство!
Доктор открыла свой чемоданчик и достала из него что-то вроде флакончика с духами — из таких опрыскивают входящих в магазин покупателей во время рекламных акций. Она прикрыла глаза, направила флакончик раструбом на себя и нажала на грушу. Облачко желтой пудры вырвалось из распылителя и осело на ее коже и одежде. Эта было то же вещество, которое с таким остервенением пытались выскрести из своих шкур крысы.
Пудра от блох.
Нивива быстро передвигалась от одного к другому, по очереди всех опрыскивая.
— Втирайте вещество в кожу, волосы. Постарайтесь захватить все доступные вам открытые участки тела, не пропускайте ничего, — инструктировала она.
Когда подошла очередь Грегора, он закрыл ладонями глаза Босоножке, а малышка подняла свои ладошки кверху. Грегор чувствовал, как пудра окутывает его кожу — у нее был острый, горьковатый запах.
Нивива направилась к маме, а Босоножка вывернулась из его рук и посмотрела на него с интересом.
— Ты золтый! — сообщила она.
— Ага. И ты тоже, — ответил Грегор, втирая пудру ей в волосики. — А какая буква первая в слове «желтый»?
— З! — сказала Босоножка. — З — золтый.
— А еще что с этой буквы начинается? — Грегор хотел отвлечь ее внимание, а сам в это время втирал ей пудру в кожу головы.
— Исё зук! И зыраф! И заба! И зако, — перечисляла Босоножка.
Она никогда в жизни не видела ни жирафа, ни этого загадочного жако — разве что на картинке в детской энциклопедии. И Грегор не видел. И вообще, наверное, мало кто знал бы про этого попугая жако, если бы на букву «ж» были другие животные…
В считанные минуты шесть летучих мышей и шесть человек были обработаны желтым порошком.
— Думаю, это должно нас на некоторое время уберечь, — с удовлетворением констатировала Нивива.
Теперь все сгрудились в центре ложи. Внизу, на поле, обуглившееся тело летучей мыши лежало в луже воды, огонь уже был потушен.
— Мышка заболела. Мышке нузно сок, — грустно сказала Босоножка.
Когда она заболевала — мама прежде всего наливала ей стакан сока.
— Она спит. Ей дадут сока, когда она проснется, — ответил Грегор.
Он всегда чувствовал себя беспомощным, когда нужно было говорить с Босоножкой о смерти.
— Яблосьный сок.
Босоножка присела на корточки и пальчиком стала рисовать узоры на желтой пудре, ровным слоем устилавшей теперь каменный пол ложи.
— Нужно обработать ядом все поле, — приказала Соловет одному из гвардейцев, которые парили неподалеку на своих летучих мышах. — Хотя подождите! — Она повернулась к Нививе: — Этого достаточно, Нивива?
— Еще необходимо опрыскать туннели, что ведут в Регалию, — сказала Нивива. — Блохи не смогут проникнуть в Регалию через каменные двери, и допрыгнуть до скамей они тоже не смогут. Но некоторые из них могли оказаться в туннеле, и оттуда они попадут в Подземье. Поэтому следует вызвать всех стражей и обработать их тоже.
— Делайте, что она говорит! — приказала Соловет гвардейцам.
— А что с крысами и тараканами? — спросил обеспокоенно Викус.
— Ни одна блоха не могла проникнуть на обработанные ядом шкуры крыс. А тараканов блохи не кусают. Так что они в безопасности, — улыбнулась Нивива.
— А мы, здесь присутствующие? — осведомился Викус.
— Даже если какая-то блоха успела запрыгнуть на кого-то из нас — сейчас она стопроцентно мертва, — ответила Нивива. — Но мы обязательно всех вас разденем и скрупулезно исследуем каждый сантиметр вашего тела и одежды, когда прибудем в Регалию, — чтобы проверить, нет ли укусов.
— Но мы не… — раздался возмущенный голос мамы Грегора. — Мы вовсе не собираемся возвращаться в Регалию!
— Пожалуйста, Грейс, прошу вас… Я знаю — все это так неожиданно и пугающе, но… — начал Викус.
Но она не стала его слушать:
— Мы немедленно отправляемся домой! Немедленно! Мы прибыли на это ваше собрание, или как его там! И нам сказали, что это единственное, что следовало сделать! Так что давайте прикажите летучей мыши отнести нас обратно!
И мама ткнула пальцем в направлении Найк.
— Кто вам такое сказал — что мы ждем только вашего участия во встрече в верхах? — поразился Викус.
— Живоглот, — сказал Грегор. — Он сказал, что мы прибудем сюда на пару часов. Что нет необходимости в том, чтобы я принял участие в экспедиции за противоядием. А еще он наслал полчище крыс на нашу квартиру — чтобы как следует нас напугать и заставить прибыть сюда.
По взглядам, которыми обменялись Викус и Соловет, Грегор понял, что они впервые об этом слышат.
— Боюсь, он ввел вас в заблуждение, — сказал Викус.
— Что вы имеете в виду? — тревожно спросила мама.
— Он имеет в виду, что Живоглот соврал, — ответила Соловет.
— Ну, может, он и правда думал, что их присутствие не столь уж необходимо… — начал Викус мягко, но Соловет повторила:
— Он соврал! Не оправдывай его. Он прекрасно знал, что поход за противоядием не может состояться без Наземного! Просто он решил, что не важно, каким способом заманить его сюда. И я сделала бы то же самое, Викус! Не знаю, как ты…
Грегор понял, что она говорит правду — да, она бы тоже это сделала. Соловет не задумывалась о том, чего хочет он и его семья. Ее ничто, кроме Регалии, не интересовало.
— Мы не можем удерживать их силой, Соловет! — возразил Викус. Грегор никогда не видел его таким сердитым. — Их заманили сюда обманом. Мы не можем удерживать их силой!
Мама схватила руку Викуса, как утопающий хватается за соломинку:
— Вы нас отправите домой, ведь так? Мы сможем уйти?
— Нет! — крикнула Соловет.
— Да! — еще громче крикнул Викус. — Найк! Приготовься доставить наземных домой!
— Охрана! — рявкнула Соловет.
Грегор никогда не видел, чтобы Викус и Соловет ссорились публично, и он растерялся.
Кто из них уполномочен принимать такие решения? И что случится, если его семья покинет Подземье, оставит его жителей со своей бедой? И что делать ему, Грегору?
— Подождите! — Грегор взял маму за руку. — Послушай, мам. Я… я ходил к Аресу, я видел его. Он очень плох — он умирает, мам. Я не могу его оставить в таком состоянии. Давай сделаем так: вы с Босоножкой вернетесь домой, а я останусь и попытаюсь помочь! Ладно? Ты возьмешь Босоножку, и Лиззи, и бабушку — и вы все отправитесь в Вирджинию, а папа подождет моего возвращения, и мы с ним тоже туда приедем. А?
— Это было бы вполне приемлемо, — сказал Викус, заглядывая маме в глаза.
— Это еще надо обсудить с Советом! — заявила Соловет, хотя в голосе ее уже не было уверенности.
— Нет, Грегор, я не могу оставить тебя здесь, — покачала головой мама. — Мне очень жаль твоего друга, правда. Но — нет, я не могу разрешить тебе остаться.
— Мам, но я же не говорю, что нам всем троим надо остаться, — продолжал уговаривать Грегор. — Но я не думаю, что мы все трое можем отсюда улететь. Прошу тебя, забирай Босоножку и отправляйся с ней домой.
Он поднес ее руку к губам и поцеловал. И сразу заметил, что что-то не так.
Мама что-то ему говорила — но он не слышал ее слов, они не проникали в его сознание. Он ощупывал пальцами кожу на тыльной стороне запястья мамы. Нет, ему не показалось. Так и есть.
— Грегор, да ты меня не слушаешь! — возмутилась мама.
Он не слушал. Он пытался осознать то, чего больше всего на свете ему сознавать не хотелось, но о чем недвусмысленно сообщали ему его глаза и руки. Как бы он хотел, чтобы это было неправдой, чтобы это ему померещилось! Но ничего не поделаешь…
Грегор медленно поднес руку мамы ближе к горящему факелу и стряхнул с нее желтую пудру. На коже в свете факела отчетливо был виден красный след от укуса.

ЧАСТЬ 2
ДЖУНГЛИ

ГЛАВА 10

Мама взглянула на свою руку и окаменела. Стоявшие поблизости тоже его увидели, и очень скоро все замерли, а звуки стихли — не было слышно ни шепота, ни трепета крыльев.
Босоножка вытянула шейку и стала расталкивать всех, чтобы посмотреть, что там такое.
— Тут надо рррозовое, — сказала сестренка, увидев на маминой руке след от укуса.
Грегор знал, что та имеет в виду, — розовый успокоительный лосьон от укусов насекомых и солнечных ожогов, которым они пользовались летом.
— Мне нужно домой, — прошептала мама.
— Мы не можем отпустить вас, — покачал головой Викус. — Не сейчас.
— Если вирус чумы вырвется наверх, в Наземье, — это будет означать уничтожение всех теплокровных на земле. Абсолютно всех, — сказала Соловет.
— Мы должны сейчас же поместить вас в изолятор, — произнесла Нивива.
Соловет дотронулась до маминого плеча.
— Нам очень, очень жаль, что так получилось! — Она вздохнула. — Найк, отнеси ее и скажи, чтобы проверили как следует еще на укусы.
Грегор все еще держал маму за руку — он просто не мог ее отпустить.
— Мам…
Она тихонько высвободила пальцы из его руки и отступила:
— Ты немедленно вернешь свою сестру домой.
Неужели он кивнул в ответ? Грегор сам не был уверен, что сделал это. А мама села на спину Найк и исчезла.
— Нужно проверить всех присутствующих на укусы, — велела Нивива.
Через мгновение все уже были на летучих мышах, но летели они не через город, а через какие-то туннели, которые привели их к белым барашкам реки, бегущей мимо Регалии.
На пристани не было ни души, никто им не помогал — желтая пудра оказалась прекрасным средством не подпускать к себе никого.
Всем пришлось хорошенько помыться, а потом они разделись догола и команда из семи докторов внимательно исследовала каждый сантиметр их тела при ярком свете. Босоножка, которая боялась щекотки, все время хихикала. Ни у Грегора, ни у Босоножки следов от укусов не обнаружили.
«Можешь бежать куда угодно, можешь прятаться — пророчество все равно тебя найдет», — вспомнил он слова своей бабушки.
Вот оно и нашло его. А теперь скалится, насмехается над ним. И над Босоножкой. И теперь у них нет возможности выйти из игры, пока она не закончится. Ведь мама заражена вирусом чумы.
Так что давай, Воин… и ты, Принцесса… вам нужно срочно найти противоядие. Грегор готов был молиться, чтобы больше никто не заболел — никто, кроме Ареса, Говарда и Андромеды. Он уже собирался отправиться за противоядием. Но мама никогда, ни за что не позволила бы Босоножке лететь вместе с ним… на эти, как их? Виноградники.
И вот, чтобы пророчество сбылось, маме пришлось выбыть из игры. И она может стать жертвой. Да, если рассуждать с точки зрения пророчества — все получилось именно так, как и должно было быть.
Грегор вдруг почувствовал, что смертельно устал от шатаний по Подземью. Здесь от него постоянно ожидают подвигов, решения всех проблем. А его близкие постоянно попадают в какие-то неприятности, хотя они-то тут при чем?
После того как обнаружилось, что у них с Босоножкой нет укусов, им выдали новую шелковую одежду, сотканную пауками. Грегор попытался было вступить в переговоры, чтобы ему вернули любимые ботинки, но их тоже необходимо было проверить и продезинфицировать.
Они сели на скамейку в ожидании вестей об остальных, и Босоножка положила головку ему на плечо. Да и понятно — она ведь совсем не выспалась.
Викус вызвал Далей — няню, что присматривала за малышкой раньше. Далей взяла Босоножку на руки и тронула Грегора за плечо:
— Мне очень жаль… Я слышала про твою маму. Но ты не падай духом. Вы обязательно найдете лекарство, я в том не сомневаюсь.
Ее голос звучал так искренне и тепло, что Грегор чуть было не расплакался. Если бы Далей знала, как ему нужно найти это лекарство, как нужно, чтобы мама была жива! Он не мог себе представить, что будет с ним и его семьей, если вдруг не станет мамы. Ей нельзя умирать, ведь он не в состоянии вообразить себе, что мир будет существовать без нее. Он боялся и винил себя… Эта жуткая болезнь… эти фиолетовые бубоны… невозможность дышать… — а все потому, что он решил отправиться сюда, в Подземье, а она этого не хотела…
Но он сказал только:
— Спасибо, Далей.
Когда осмотрели всех, кто присутствовал на саммите, в изолятор поместили троих: маму Грегора и двух летучих мышей, Кассиопею и Поллукс.
Грегор встретил Нививу в холле. Она писала что-то на доске. Подойдя к ней, тронул ее за руку.
— Ох! — подскочила она. Рука ее дернулась, и жирная черта перечеркнула то, что она писала, слева направо.
— Простите! — извинился Грегор.
Вот это да, какая она прыгучая! Ну еще бы — ведь она провела столько времени без сна и отдыха, изучая вирус и помогая тем, кто заразился.
— Вы можете мне сказать, где моя мама? — спросил Грегор.
— Мы ее изолировали, — ответила Нивива. — Пойдем, она сейчас спит, но ты можешь ее увидеть.
И повела Грегора по коридору.
— Она знает, что нас с Босоножкой проверили и мы в порядке?
— Да. Но она все еще очень взволнована, — сказала Нивива, потирая пальцем веко, будто у нее тик. — Я дала ей лекарство, чтобы немного успокоить.
Грегор подумал, что Нививе и самой не мешало бы принять лекарство, но промолчал.
Мама лежала в том же крыле, что Арес, Говард и Андромеда. Грегор через стекло увидел, что остатки желтой пудры с нее смыли и она переоделась в чистую белую пижаму. Она выглядела такой маленькой и беспомощной в этой больничной обстановке.
Хорошо, что мама спала — если бы им пришлось разговаривать, она непременно велела бы Грегору отправляться вместе с Босоножкой домой, и ему бы пришлось объяснять ей, почему они не могут выполнить ее приказ, и это привело бы ее в отчаяние.
Грегор всматривался в родное лицо, чтобы всегда-всегда его помнить. Как бы ни сложились обстоятельства. Ведь он не знал, вернется ли из похода. И какой найдет маму, когда вернется. Он попытался отогнать от себя эту мысль и повернулся к Нививе.
— Мне необходима ваша помощь. Прошу вас, расскажите мне все, что вам известно об этой болезни, — сказал он.
— Я иду в лабораторию, где как раз изучаю ее возбудителей. Не хочешь составить мне компанию? — спросила Нивива. — Это за пределами Регалии, но встреча в верхах состоится не так уж скоро — нужно время, чтобы все заново организовать.
Найк унесла их из дворца и пронесла над городом, над стадионом, с которого уже убрали тело погибшей летучей мыши. Весь мох арены был теперь засыпан ровным слоем желтой пудры.
Нырнув в один из туннелей, они взяли факелы из подставок на стене. Когда впереди показалась развилка, Грегор вдруг понял, что он здесь уже бывал.
— Разве пещера Ареса не где-то рядом? — спросил Грегор.
— Наверняка. Я там никогда не бывала, — ответила Нивива. — Но, говорят, она ловко спрятана от посторонних глаз. Вот почему Андромеде и Говарду пришлось потратить несколько дней, пока они нашли Ареса и принесли его ко мне в госпиталь.
— Он не пришел, когда стал плохо себя чувствовать?
— Нет. Викус долго не имел о нем никаких известий. И тогда Говард с Андромедой полетели искать его убежище. Он уже был так слаб, что им пришлось нести его на себе, — сказала она.
Грегор представил себе Ареса, как больной, слабый и одинокий тот сидит в своей пещере… Большинство друзей умерли или пропали без вести. А Грегор, с которым он породнился, далеко, так далеко, что и не дозовешься…
— Бедный Арес!
— Да, — кивнула Нивива. — С Аресом несправедливо обошлись, наказав его за то, в чем он не виноват. И вот результат.
Ее слова удивили Грегора — в Подземье Ареса недолюбливали. Ему не доверяли, а многие люди и летучие мыши открыто желали его смерти. Поэтому Грегор тут же почувствовал расположение к Нививе — за ее дружелюбие.
— Вы его хорошо знаете? — спросил он.
— He очень. Когда ты покинул Регалию, Арес не вернулся в город, опасаясь, что его снова посадят в тюрьму. Викус велел мне обследовать его раны от укусов клещей в своей лаборатории. Но даже тогда Арес прилетал ко мне лишь поздно ночью, когда никого уже не было, кроме меня.
— Спасибо. Я очень ценю то, что вы для него делали, — сказал Грегор.
— Не за что. Ведь я уже говорила: я считаю, что он не заслужил такого к себе отношения, — возразила она.
Ее лаборатория располагалась в анфиладе соединенных между собой пещер.
На каменных полочках располагалось различное оборудование. Вокруг занимались своей работой люди в белых халатах, масках и перчатках. И даже несколько летучих мышей были тут же. Они что-то изучали с помощью микроскопов и обсуждали увиденное с людьми.
Нивива провела Грегора в комнату, которая была отделена от остальной лаборатории тяжелой каменной дверью.
— Здесь я и провожу свои исследования, — сказала она, закрывая за собой дверь.
Это был мир, населенный стеклышками для образцов, колбочками, пробирками и микроскопами.
У одной из стен он увидел контейнер, встроенный в каменный куб, — это было похоже на кулер с водой. Грегор подошел ближе, чтобы посмотреть, что там. В контейнере метались маленькие черные точки. Блохи.
Указательным пальцем Грегор дотронулся до маленького красного озерца на верхушке контейнера. Кровь!
Он отскочил подальше и тут же неловким движением свалил другой контейнер, стоявший на полке, но тут же ловко поймал его — к счастью, этот контейнер был пустым.
— Прошу прощения! Ох, извините! — бормотал он, ставя на место контейнер.
— Отличная реакция, — улыбаясь, сказала Нивива. — К счастью, у меня здесь все предусмотрено. И все, что касается чумы и представляет хоть малейшую опасность, надежно закреплено и защищено. На то, чтобы этого добиться, понадобилось немало времени — но это нужно было сделать, ведь его предшественник разбился. А этот, новый, я приготовила, чтобы испытывать в нем будущее противоядие.
Грегор закрепил факел в подставке и сунул руки в карманы — не хватало еще что-нибудь здесь расколотить. Меньше всего ему хотелось испортить эксперимент, который может спасти жизнь его мамы.
Нивива рассказала ему все, что знала о чуме. Она передается только через кровь. А это означает, что ею нельзя заразиться, если кто-то на тебя чихнет. Ты можешь заболеть, только если чья-то кровь попадет в твою. Вот почему опасны блохи — они переносят заразу от одного теплокровного к другому.
— Со многими вирусами дело обстоит так, что насекомое само от него погибает — вирус накапливается в теле и в конечном итоге убивает его. Но в данном случае это не так. Мы считаем, что для насекомых эта чума не опасна. Не погибают от него рыбы и моллюски. Вот почему мы и прозвали его «проклятием теплокровных», а не «проклятием Подземья», — объяснила Нивива.
— Живоглот говорил, вы в Регалии умеете облегчать симптомы, — с надеждой в голосе сказал Грегор.
— Да, мы можем уменьшить боль, снизить жар, дать лекарство, которое поможет спать… но все это не спасает от чумы, не лечит, — ответила она. — Мы пытались найти хоть какое-то действенное средство, но пока безуспешно. Да и мало кто верит, что это возможно. — Слабая улыбка коснулась ее губ. — А я верю, что у нас получится. Нужно только время.
Время. Времени-то у них как раз и не было.
— Как протекает болезнь?
— О, очень по-разному. Арес, например, был первым из подземных, кто ею заразился, но он продемонстрировал удивительную сопротивляемость. Кажется, у летучих мышей инкубационный период вообще дольше, чем у людей. У Говарда и Андромеды симптомы появились лишь в последние несколько дней. Но мы не знаем, когда именно они заразились: когда клещи напали на Ареса или потом, когда несли Ареса в госпиталь. А твоя мама… она человек, и ей хватило укуса блохи с Икаруса, у которого была последняя стадия болезни…
Нивива замолчала.
— Мне нужна правда. Сколько у нее времени? — настойчиво спросил Грегор.
Нивива отвела взгляд и провела рукой по лбу.
— Если дела пойдут не лучшим образом… прости, Грегор… думаю, недели две — не больше…

ГЛАВА 11

Каменный пол был довольно холодным. Грегор лежал на животе, держа маленькое зеркальце у лампадки. Он пытался прочесть «Пророчество крови», но сейчас у него ничего не получалось.
— Вообще-то я уже выучил его наизусть, — сказал он наконец.
— Да, мы знаем, но мы с Нериссой решили, что тебе важно хорошенько изучить оригинал пророчества, — ответил Викус. — Возможно, там есть подсказки — именно в том, как оно написано.
И Грегор вновь уткнулся носом в зеркало. Первые два пророчества, в которых говорилось о нем, были написаны большими буквами посреди каменной комнаты, где Сандвич сначала грезил, а потом запечатлевал свои видения. А вот третье пророчество невозможно было хорошенько разглядеть. Оно было начертано на полу в самом дальнем и темном углу комнаты. К тому же оно было написано очень мелкими буквами и со множеством дурацких завитушек, наползающих одна на другую. Ну и, кроме всего прочего, оно было написано наоборот — зеркально.
Сколько бы Грегор ни ползал и ни извивался, как ни старался прочитать витиеватое нагромождение букв — все было напрасно, он лишь натыкался на собственное отражение в зеркале, а пророчество ему не давалось. Когда руку, которой он держал зеркало, начала сводить судорога, он сдался.
— Да что не так с этим пророчеством?! — воскликнул он. — Такое впечатление, что Сандвич не хотел, чтобы его вообще кто-нибудь прочитал!
— Нет, Грегор, он хотел, — мягко возразил Викус. — Иначе он просто не стал бы его записывать.
Старик встал на колени и принялся ощупывать пальцами буквы, вырезанные в камне.
— Но Нерисса полагает, что он намеренно сделал это пророчество таким трудным для чтения, — добавил он.
— Вот как? И зачем же он так поступил, Нерисса? — спросил Грегор, не сводя с нее взгляда.
Когда Люкса пропала в одном из крысиных туннелей, Нериссу как последнюю оставшуюся в живых представительницу рода короновали. Против этой коронации выступали многие, ведь у Нериссы бывали видения, и вообще она была слишком странной, чтобы занимать королевский трон. Многие сомневались, что она, слабая физически, сможет выполнять свои нелегкие обязанности.
Теперь она сидела на полу, откинувшись спиной на стену. С тех пор как Нериссу короновали, она стала лучше одеваться, и волосы ее теперь всегда были убраны в высокую прическу. Но она оставалась все такой же болезненно худой и странной.
— Пророчество трудно прочитать, а это значит — его непросто разгадать, — сказала Нерисса.
— На самом деле меня смущает только одна его часть, — произнес Грегор. — В первой строфе говорится про чуму — ладно, мы с ней столкнулись. Третья строфа велит доставить сверху Грегора и Босоножку — тоже ладно, сделали. Дальше говорится о том, что теплокровные должны найти противоядие — ладно, они постараются. В седьмой строфе говорится о том, что мы либо сделаем это, либо все погибнем. Хорошо, мы это поняли. Но строчки, что повторяются рефреном во второй, четвертой, шестой и восьмой строфах как припев… Это очень странные строчки.

Поворот, и еще, и еще, и опять не туда.
Ты знаешь, что, но не знаешь, где и когда.
И злодей и герой оказались в одном лице,
А начало пути обнаружилось в самом конце.

— Поворот, еще поворот… Это что значит? — недоуменно спросил Грегор.
— Прежде чем я нагружу тебя теорией, которая вырабатывалась лучшими умами Подземья на протяжении нескольких веков… скажи, Грегор, сам-то ты что об этом думаешь? — осведомился Викус.
Грегор прокрутил в голове эти странные строчки.
— Ну, для меня это звучит так, будто Сандвич пытается сказать… предупредить, что мы ошибаемся. И, типа, все, чего мы ждем… все будет не так.
— Да, но не только это. Еще — что пока мы будем крутиться, делать все эти «поворот, еще поворот» — мы не узнаем правды, — согласилась Нерисса.
— Тогда… ну если мы все равно ошибемся… зачем мы все это делаем?! — спросил Грегор. — Зачем собираемся к этим Виноградникам или как их там?
— Но у нас нет выбора, — сказал Викус. — И потом — путешествие предопределено. Мы должны дойти до колыбели, чтобы обнаружить там лекарство. Оно, видимо, представляет собой что-то вроде виноградной лозы, что растет на Виноградниках. Так что нам следует поторопиться, и не исключено, что в пути мы сможем понять смысл этой строфы и исправить свои ошибки.
— Когда вы говорите «нам следует поторопиться» — вы имеете в виду себя и меня? На этот раз вы пойдете в поход вместе со мной? — с надеждой спросил Грегор.
Викус улыбнулся:
— Нет, Грегор, я сказал «нам» в более широком смысле. Я идти не могу. Но с тобой хотела отправиться Соловет.
— Ну, это уже кое-что, — кивнул Грегор.
Викус, конечно, непревзойденный толкователь пророчеств, но в бою Соловет гораздо надежнее. И если это место — Виноградники — на самом деле так опасно, как про него говорят, это здорово, что с ними будет Соловет.
— А Живоглот? Он с нами?
— Он сказал, что ни за что на свете не упустит такую возможность, — ответил Викус.
Грегор почувствовал, как его сердце подпрыгнуло. С Живоглотом и Соловет у них появляются реальные шансы.
В дверь постучал один из подземных и сообщил, что их ищут.
— Должно быть, крысы и тараканы вернулись, — сказал Викус. — Нам надо продолжить встречу в стенах дворца. Пойдем.
Уже на выходе из комнаты Грегор протянул карманное зеркальце Нериссе, но та сказала:
— Сохрани его. Может, оно тебе еще понадобится.
И он сунул зеркальце в задний карман штанов.
Едва переступив порог зала, Грегор сразу узнал место, куда привел его Викус. Да и мог ли он его забыть? Он смотрел на каменные скамьи, уходившие вверх по кругу, и на возвышение в центре этого круглого помещения. На этом возвышении они с Аресом дали друг другу клятву верности. Сейчас постамент пустовал, зато скамьи были заняты самыми разными существами. Люди занимали здесь одну из секций. Летучие мыши сидели справа от людей, тараканы слева, а крысы расселись на скамьях напротив их всех.
Викус и Нерисса направились к людям.
А Грегора охватило то же чувство, как в тот день, когда Анжелина и Ларри не пришли в школу и он обедал совсем один. Он не знал, куда сесть. Не с крысами — это точно. Но и члены Совета не особенно его привлекали — ведь они, возможно, все еще считали его заслуживающим наказания изменником.
Летучие мыши не лучшим образом обошлись с Аресом, сделав его жизнь невыносимой.
Наконец Грегор развернулся и пошел к тараканам. Они были единственными, с кем он чувствовал себя комфортно.
Викус открыл собрание, поприветствовав присутствующих. И сразу перешел к делу:
— Так сложились обстоятельства, что поход к Виноградникам с каждой минутой становится все более насущной потребностью. И начать его следует немедленно. В нем будут участвовать Грегор и Босоножка — Воин и Принцесса. Кроме того, в него отправляется Найк — в качестве летящей и — на всякий случай — в качестве еще одной принцессы, если окажется вдруг, что мы неправильно интерпретировали роль Босоножки. Живоглот, Пролаза и Коготок представляют крыс. И так как Сандвич упомянул о тараканах, Темп любезно предложил свои услуги.
— Нам что, придется всю дорогу терпеть этого ползучего? — спросил Пролаза.
— Полагаю, мы можем просто съесть его, если он будет тормозить, — ответила Коготок.
Эта реплика вызвала смех среди летучих мышей и даже людей. Да, над тараканами всякий норовил поиздеваться. Темп ничего не ответил — только слегка задрожал.
Грегор посмотрел на крыс в упор:
— А может, давайте съедим тебя, Коготок? Я никогда в жизни не пробовал крысятины. Возможно, если приготовить правильный соус — оно и ничего, а?
В ответ на эту шутку засмеялся только один голос — и это был Живоглот.
— Что ж, по крайней мере этот поход обещает быть нескучным!
— А никакого похода не будет, — прошипела Коготок, — пока мы не убедимся, что наши интересы гарантированы!
— Совет согласен открыть вам западный проход к рыболовным угодьям, — ответил Викус. — Это должно обеспечить грызунов продовольствием.
— А желтая пудра? — спросил Пролаза. — Чтобы бороться с блохами?
Со стороны людей не последовало ни слова в ответ, Грегор только услышал, как тихонько вздохнул Викус.
— Нет пудры — нет разговора! — заявила Коготок.
Ну и дела! Поход может не состояться лишь из-за того, что люди не захотят дать крысам блошиную пудру! Что тут обсуждать?!
Грегор подумал о фиолетовых бубонах, которые лопаются, кровоточат, сочатся гноем…
Он вскочил на ноги и заорал Совету:
— Да что с вами такое?! Дайте им пудру! Вы видели Ареса? Вы вообще видели, что делает с больными чума? Какая разница, насколько вы ненавидите крыс, — неужели вы и вправду желаете им такого? 
Наступила долгая тишина. И наконец последовал ответ.
— У тебя большое сердце, Грегор Наземный, — сказала Соловет. — Ты великодушен.
Это была неправда. Да, Грегор не хотел, чтобы крысы умирали такой ужасной, мучительной смертью. Он подумал с чувством: «Да я бы заклятому врагу такого не пожелал!» Но он вовсе не простил крысам того, что они сделали с его отцом. Не простил им Тик, Вертихвостку, Аврору и Люксу. У него был целый список того, что он никогда не сможет простить им.
— Нет, — сказал Грегор с горечью. — Вовсе я не великодушен. Но мама и Арес больны чумой. И ваша больница постепенно заполняется все новыми больными. Крысы нужны нам для того, чтобы найти лекарство. Итак, что будем делать, Соловет?

ГЛАВА 12

Выбора у них не было. Подземным пришлось дать крысам достаточно желтой пудры, чтобы бороться с блохами. Грегор не ожидал, что этот вопрос будет так горячо обсуждаться и вызовет такую неоднозначную реакцию. Ему искренне казалось, что все собравшиеся в зале — союзники, все на одной стороне. Но людям это решение далось нелегко: они яростно спорили несколько минут, потом Соловет объявила о том, что Совет принимает условия крыс, после чего несколько человек заплакали, а один в знак протеста покинул зал.
Такая ненависть к крысам была за гранью понимания Грегора: ведь всем этим людям грозила реальная опасность и даже смерть! И неужели тот, что покинул высокое собрание, предпочтет смотреть, как умирают его близкие, лишь бы не помогать крысам? Но что удивительно — похоже, так оно и было.
Следующим поводом для спора стало обсуждение самого похода. Впервые Грегор увидел карту Подземья. Четверо подземных развернули огромный свиток на постаменте, закрепив все четыре уголка мраморными пирамидками. Карту было отлично видно со всех сторон, с любого места в зале. На карте территория Подземья была поделена на сектора, и каждый был обведен черным контуром и раскрашен в свой цвет.
На севере Грегор обнаружил Регалию. Крысы владели регионом на юге, хотя часть их сектора была сверху закрашена и поверх нее шла надпись «Оккупирована». Водный путь занимал большой участок в центре. На юго-западе от Регалии Грегор увидел земли, принадлежавшие летучим мышам и тараканам, но еще на карте было много названий, которых он прежде не встречал.
Грегор все время возвращался взглядом к надписи на карте — «Оккупирована». Через надпись просвечивала линия реки. И теперь он четко мог представить себе, что раньше эти места принадлежали крысам, а теперь контроль над ними перешел к людям. Река такого размера скорее всего богата рыбой. Это, вероятно, и есть те самые рыболовные угодья, о которых говорил Живоглот, когда обвинял людей в том, что они вынуждают крыс умирать с голоду. Нет реки — нет рыбы. Но теперь люди согласились открыть проходы к реке крысам, поскольку крысы тоже принимали участие в походе.
Соловет подошла к постаменту с указкой в руке и привлекла всеобщее внимание к большому зеленому треугольнику, который находился за крысиными землями на полдороге к Водному пути.
— Предположительно Виноградники находятся именно здесь. — Она ткнула кончиком указки в пятнышко, которое находилось так глубоко в джунглях, словно оно было уже за пределами карты. — Это очень близко к Огненной земле, но другой путь к этому месту — с запада — блокирован кусачками.
— Кто эти кусачки? — тихонько спросил у Темпа Грегор.
Тот посовещался с другими тараканами, пощелкал жвалами, потом ответил:
— Муравьи, некоторые называть их муравьи.
— А с какой стати муравьи станут мешать нам и блокировать путь? — удивился Грегор.
— Ненавидеть теплокровных, муравьи ненавидеть, — объяснил Темп.
Грегору захотелось узнать побольше о муравьях, но в то же время он боялся пропустить что-нибудь важное из того, что происходило на встрече.
— Да в этих джунглях можно блуждать всю жизнь! — буркнул Пролаза. — Как вы собираетесь найти эти Виноградники в море виноградных лоз?
Нерисса прочистила горло и впервые подала голос:
— Я нашла для вас проводника.
— Ты… нашла? — спросил Живоглот и посмотрел на Викуса с нескрываемым удивлением.
Но старик и сам выглядел не менее удивленным.
— Когда же ты успела, Нерисса?! — воскликнул он.
— Довольно давно. И я ему абсолютно доверяю, — ответила Нерисса. — Я видела его в своем видении — вместе с Наземным.
Приехали! Опять эти видения. Вряд ли ее слова кого-нибудь обрадовали.
Если к пророчествам Сандвича все относились с большим почтением и трепетом, то видения Нериссы особого доверия не вызывали. И если люди не осмелились подвергать их сомнению в открытую, в присутствии Нериссы, то крысы не постеснялись так поступить.
— Видения? — переспросила Коготок таким тоном, будто она разговаривала с неразумным ребенком. — У меня тоже было однажды видение — но только один раз, и то после того, как я объелась нехорошими грибами. Может, вам не стоит кушать грибы, ваше величество?
— Нерисса не ест грибов. И хотя ее видения не всегда понятны, мы все же придаем им большое значение, — сказал Викус резко.
— Кто этот проводник? — спросила Соловет.
— Я не могу пока сказать. Я дала слово. Скажу только, что вы встретите его через восемь часов пути отсюда у Арки Тантала, — сказала Нерисса.
— Вот как? Ты уж не обмани мои ожидания, детка, — вмешался Живоглот. — Я прекрасно знаю это место и люблю его. Там всегда найдешь косточку-другую, чтобы погрызть. Но ты уверена, что тебе этот загадочный проводник не приснился?
— Даже если мне это приснилось, для вас это будет не самым худшим вариантом развития событий, — возразила Нерисса. — Арка Тантала — такое же подходящее место для входа в джунгли, как и остальные.
— Ну да, если не обращать внимания на кучи костей, которые попадаются там на каждом шагу, — местечко высший класс! — воскликнул Живоглот.
По залу прокатился гул одобрения.
— Именно там вас будет ждать проводник, Живоглот, — повторила Нерисса. — Хотите вы или нет — вам придется с ним встретиться.
Грегор не мог не поддержать Нериссу. Должно быть, нелегко противостоять в одиночку насмешкам, особенно если на твоей стороне нет никого из людей, кроме Викуса. И потом — она ведь как-никак королева. А кроме всего прочего — она спасла ему жизнь на суде, когда дело касалось «Пророчества Погибели».
— Так, ладно. Туда я и пойду, — сказал Грегор громко. — К Арке Тантала. Слова Нериссы для меня вполне достаточно.
— Так тому и быть! — согласился с ним Живоглот, буравя его взглядом.
«Ты идиот!» — вот что говорил его взгляд.
Крысам, которым предстояло преодолеть этот путь к Арке на собственных лапах, пришлось отправиться в путь немедленно. Летучим мышам требовалось меньше времени, чтобы прибыть туда, поэтому у Грегора появилось несколько часов на подготовку к походу.
Он отправился в ту самую комнату, где они были с мамой и Босоножкой, и попросил у подземных что-нибудь, чем можно написать письмо.
Ему тут же принесли три свитка, бутылочку чернил и птичье перо. Справиться со всем этим богатством оказалось не так-то просто. Два первых свитка он испортил, а когда ему наконец удалось вывести на третьем какие-то буквы, похожие на иероглифы, на бумаге было столько клякс и разводов, что ему оставалось лишь надеяться на то, что написанное все-таки можно прочитать.
Что касается содержания письма… Он долго вымучивал его из себя, и получилось следующее:

Дорогая мама.
Я делаю то, что, я уверен, делала бы ты, если бы я заразился чумой, — пытаюсь найти противоядие. Прошу тебя, не волнуйся, со мной все будет в порядке.
Люблю тебя.
Грегор.

Он думал было написать еще и отцу, но эта короткая записка к маме заняла у него столько времени! И потом — понадобилось бы несколько страниц, чтобы объяснить оставшимся наверху членам семьи катастрофичность положения, в котором они оказались.
Лучше уж он попросит Викуса написать и оставить письмо на том же месте — возле вентиляционной решетки.
В дверях появился Марет. Он опирался на костыль, и ему явно мешал рюкзак, который он держал в руке. Лицо покраснело от натуги, а дыхание было неровным и тяжелым — длинная прогулка по дворцу далась ему нелегко.
— Привет, Марет. Заходи, садись, — Грегор поспешно освободил ему место в кресле.
— Разве что на минутку, — отдуваясь, сказал Марет.
Он сел и отставил костыль.
— Я каждый день тренируюсь, гуляя по дворцу. Но эти ступеньки… пока они даются мне с трудом.
Грегор почувствовал острый укол жалости — он вспомнил тренировку с Маретом. Как быстро тот двигался, каким был сильным! Интересно, чем Марет будет заниматься теперь?
Если Андромеда выздоровеет — они смогут снова вместе летать.
Но… солдатом ему больше не быть.
— Что в рюкзаке? — спросил Грегор.
— О, у меня была возможность взять кое-что для тебя в музее. Конечно, ты можешь пойти туда и сам. Но я ведь был с тобой в обоих предыдущих походах — и у меня есть кое-какое представление о том, что тебе может понадобиться, — сказал Марет.
Грегор открыл рюкзак и увидел в нем несколько фонариков и целую обойму батареек.
— Спасибо, Марет, это правильный выбор — я бы взял в точности то же самое.
— А вот тут моток липкой ленты, — продолжал Марет, показывая Грегору упаковку скотча. — Говард рассказывал, что вы использовали ее для закрепления повязок и фиксации переломов, когда я был в отключке.
— Отлично. Да уж, клейкая лента… она оказалась как нельзя более кстати, — кивнул Грегор.
Он заглянул в другой карман рюкзака — там была бутылка воды с шикарной этикеткой.
— Тут написано, что это вода с ледника, — произнес Марет, тыча в этикетку пальцем. — Что такое ледник?
— Это, знаешь… такая здоровенная груда льда, — ответил Грегор.
— Я слышал про лед. Вода становится твердой как камень, да? И что, эта вот вода с ледника — она какая-то особенная? Лучше обычной? — полюбопытствовал Марет.
Что мог ответить Грегор? В его семье пили воду из-под крана. Мама включала воду на пару минут, чтобы слить ту, что застоялась. И уж конечно, они никогда не стали бы тратить по четыре бакса за бутылочку воды с ледника!
Грегор неуверенно провел большим пальцем по этикетке.
— Хм… ну не знаю. То есть, знаешь, я думаю — это просто вода.
Но видя, что Марет как будто немного разочарован, поспешно добавил:
— Но я уверен, она очень чистая, потому что когда воду замораживают, а потом размораживают — она становится очень чистой, без всяких примесей. Да, точно, видишь, и на этикетке написано: «экстра чистая».
— Ага, — удовлетворенно кивнул Марет. — Чистую воду не всегда легко найти, особенно там, куда вы направляетесь. И… я принес еще кое-что, хотя и не совсем уверен, что тебе это понадобится. Я даже не очень понимаю, что это. Но мне кажется, она должна доставлять удовольствие. И еще я подумал… она может напомнить тебе о доме.
Марет вынул из кармана пачку жвачки. Обертка у нее была ядовито-розовой, и на ней пучеглазые дети радостно выдували огромные пузыри.
Грегор рассмеялся.
— Ух ты, жвачка! Моя сестра Лиззи любит такую. Ты прав — мне это напомнило о доме. Спасибо, Марет!
В комнату вошел подземный с подносом еды и принялся накрывать на стол.
Марет поднялся, чтобы уходить.
— Не уходи, — попросил Грегор. — Здесь столько еды — поешь со мной!
Марет колебался. Грегор был уверен, что тот боится нарушить какие-то правила — видимо, солдатам Регалии не положено находиться в таких роскошных покоях.
— Да ладно, Марет. Ты же наверняка голодный. Все знают, как плохо кормят в больницах, — уговаривал Грегор.
Правда, если уж начистоту, когда он навещал своего друга Ларри в больнице, куда тот угодил с приступом астмы, еда, которую ему приносили, выглядела довольно аппетитно. Но ведь все пациенты непременно жалуются на больничную кормежку! Видно, когда лежишь в больнице, особенно если по-настоящему плохо себя чувствуешь, начинаешь испытывать отвращение к еде.
— Да, еда там полная дрянь, — улыбнулся Марет, соглашаясь. — Хотя после того как некоторое время питаешься только сырой рыбой, привередничать не приходится.
— Останься. Я так не хочу есть один, — настаивал Грегор.
Марет снова опустился в кресло и отставил свой костыль:
— Еда как на праздник.
В самом деле, угощение было изысканным и не уступало тому, что подавали на торжественном обеде по случаю коронации Нериссы. Здесь был савойский пирог с сыром и яйцами, фаршированные грибы, стейк, маленькие свежие овощи и блюдо, которое Грегору уже приходилось пробовать, — креветки в сливочном соусе.
Грегор ткнул пальцем в сторону креветок:
— Это любимое блюда Живоглота! В прошлый раз он сунул морду в миску и вылизал ее изнутри.
— О, я его понимаю, — сказал Марет, беря маленькую креветку.
— Эй, ты вполне можешь позволить себе съесть больше, — запротестовал Грегор и вывалил чуть не все содержимое миски Марету в тарелку.
Себе он взял кусок сырного пирога. Желудок его все еще был неспокоен после приступов рвоты, но Грегор понимал, что надо поесть, — ведь ему нужны силы для того, чтобы отправиться в дорогу. К тому же вкус у пирога оказался потрясающий.
— Слушай, Марет, а с чего это вы морите голодом крыс? — спросил он.
Марет ответил не сразу:
— Это решение Соловет. Она хочет показать им, что, напав на нас, они будут жестоко наказаны.
— Но ведь это означает, что детеныши крыс недоедают и умирают от голода, — сказал Грегор. — Не только взрослые крысы. Тебя это не смущает?
— Меня? Меня это очень смущает! — воскликнул Марет, а потом покачал головой и вздохнул: — Трудно разобраться в том, что у нас тут происходит, Грегор. Мы рождаемся и взрослеем в мире, где действует один закон: убей — или тебя убьют. Иногда я пытаюсь представить себе, каким был бы наш мир без этих бесконечных войн и борьбы за выживание. Кем бы мы были тогда? Что бы делали?
— А что бы ты хотел делать? — спросил Грегор.
— Не знаю… просто жить… Но это, знаешь… это сказка, — вздохнул Марет. — У вас в Наземье сказки есть?
— Сказки — есть, — кивнул Грегор.
— Ну вот, значит, ты понимаешь.
Когда они поели и пришел слуга, чтобы убрать со стола, Грегор спросил его, показывая на недоеденные остатки креветок в сливочном соусе:
— Можно я возьму это с собой?
— С собой? Куда с собой? — растерялся подземный.
— В поход. Вы можете положить это в пакет или в контейнер? — настаивал Грегор.
Подземный стоял, держа в руках тарелки, и с сомнением смотрел на сливочный соус:
— Положить в пакет?
Видимо, пакеты здесь были не в ходу.
— Ты можешь положить еду в бурдюк — тогда соус не прольется, Люцент, — подсказал Марет. — И он легкий.
— О, точно, — с облегчением произнес Люцент. — Бурдюк для вина.
Грегор проводил Марета обратно в больничное крыло и попросил его проследить, чтобы мама получила письмо. Там Грегору как раз сказали, что его уже ожидают на пристани.
Оказалось, ждут только его.
Викус, Соловет и два высоких гвардейца оседлали летучих мышей.
— Я думал, вы не с нами, — сказал Грегор Викусу.
— В целях безопасности мы с гвардейцами будем сопровождать вас до Арки Тантала. А дальше направятся уже только участники экспедиции, — ответил Викус.
Найк, у которой пока не было седока, прихорашивалась, приглаживая свою полосатую черно-белую шерстку. Рядом с ней стояла Далей, держа на руках спящую Босоножку, а у ног своей Принцессы смиренно сидел Темп.
Грегор чуть не спросил: «Где Арес?» — но вовремя спохватился.
Он подошел к Найк.
— Итак, я полагаю, мы полетим в этот поход с тобой? — спросил он.
— Если не возражаешь, — кивнула она. — Я, конечно, не такая сильная и большая, как Арес, зато ловкая и проворная.
— Ты само совершенство, — сказал Грегор.
И она не стала возражать. Заменить Ареса было невозможно, но Найк была в самом деле очень хороша и грациозна.
Грегор внезапно ощутил, насколько он устал: он не спал с субботней ночи, а сейчас, должно быть, был уже вечер воскресенья.
— Найк, ты не будешь против, если я немножко посплю? — спросил он.
— Спи, конечно, — ответила мышь.
Грегор перекинул рюкзак назад и вытянулся на спине Найк животом вниз. Бурдюк для вина, где были креветки, оказался довольно удобной подушкой. Далей положила Босоножку рядом с ним, а Темп свернулся калачиком у них в ногах.
— Если Босоножка проснется, а мы еще будем лететь, — разбуди меня, ладно, Темп? — попросил Грегор.
— Разбудить тебя, я буду, если проснуться она, разбудить тебя, — сказал Темп, и Грегор решил, что это означает «да».
— Высокого тебе полета, Грегор Наземный, — сказала Далей.
— Высокого тебе полета, Далей, — ответил он.
И как только Найк взмыла в воздух, обнял Босоножку и провалился в сон.
А когда проснулся — обнаружил, что лежит на камне. Бурдюк все так же был у него под головой. Кто-то укрыл его одеялом, хотя в этом не было нужды — воздух был теплым. Руки его были пусты, но он слышал, как где-то неподалеку Босоножка болтает с Темпом.
И почувствовал запах готовящейся пищи.
Оглянувшись, Грегор увидел костер, на котором жарились несколько больших рыбин.
Летучие мыши спали, сбившись в кучку.
Люди и крысы разделились на группки и разговаривали.
Босоножка каталась верхом на Темпе, играя в простую игру: она кидала мячик — а он бежал за ним со всех ног.
Они находились на большой поляне, со всех сторон окруженной джунглями.
Грегор достал из рюкзака фонарик и посветил. Это были не деревья — это была виноградная лоза. Тонкие, гибкие, как лианы, побеги сплетались друг с другом и образовывали причудливые силуэты над головой. Из глубины этих сплетений доносилось какое-то жужжание или гул — словно бы механическое. Там что-то щелкало, визжало и стучало. Там была своя, интенсивная жизнь.
Грегор сел и сразу наткнулся взглядом на кучу белых костей, сваленных неподалеку от места, где он лежал. Сначала он подумал, что это неудачная шутка Живоглота, но, посветив фонариком по сторонам, убедился, что такие же кучки костей белеют всюду. Значит, они добрались до Арки Тантала.
Теперь Грегор увидел и саму арку, которую образовывали огромные валуны. Сооружение выглядело крайне неустойчивым — казалось, оно рухнет от легчайшего прикосновения или неосторожного движения.
Похоже, сюда никто никогда просто так не ходил.
Грегор надеялся, что Нерисса знала, о чем говорила.
— Это все какая-то чушь, — ворчливо говорила Коготок. — Мы просто сидим здесь и ждем, пока нас сожрут. И ради чего? Все это — шутка чокнутой девицы…
— Она не чокнутая, — прервал ее Викус.
— Вы можете носиться с ней и принимать всерьез все, что она говорит. Но все же… не пора ли посмотреть правде в глаза? Помнишь, как она говорила, что я переплыву Источник на плоту с армией лобстеров? — спросил Живоглот.
— Так ведь ты и пытался, и переплыл Источник с армией лобстеров, — возразил Викус.
— Да, но ведь это случилось за несколько лет до рождения Нериссы. Правда в том, что она говорит наобум, а со временем она обходится крайне легкомысленно. Кто поручится, что этот проводник, кто бы он ни был на самом деле, не был здесь три дня назад? Или три года назад — разница-то небольшая! — сказал Живоглот.
— Они правы, Викус, — вмешалась Соловет. — Мы только теряем время и можем накликать неприятности, оставаясь здесь. И теперь — давай честно: ты правда думаешь, что Нерисса нашла проводника? Она же… не в себе.
Грегор не мог понять, что происходит между Соловет и Викусом — они не смотрели друг другу в глаза.
— Еще несколько минут, — ответил Викус. — И потом мы двинемся дальше.
— Я кидаю в небо! — крикнула Босоножка.
Грегор повернулся и увидел, как она кидает мячик высоко вверх.
«Ну вот, больше мы его не увидим», — подумал Грегор. Он проследил фонариком путь мячика, который полетел в сторону джунглей.
И он не ошибся. Мячик исчез. Но не в зарослях виноградной лозы, как он ожидал. Мяч Босоножки угодил прямо в пасть невероятных размеров рептилии.

ГЛАВА 13

Грегор видел только голову этого динозавра, покрытую сине-зеленой чешуей. Голова эта возвышалась над ним на высоте примерно пяти метров. Существо глотнуло — и Грегор увидел, как по его горлу прокатилась волна.
— Мячик! Мой мячик! — закричала Босоножка.
Темп рванулся было за мячиком, но вид чудовищной ящерицы остановил его.
Босоножку не так легко было сбить с толку. Она соскользнула со спины таракана и побежала вперед, тыча пальчиком в сторону ящера:
— Ты! Ты съел мой мячик!
— Нет, Босоножка! — закричал Грегор, вскакивая на ноги и спотыкаясь о кучу костей — ногой он угодил в чью-то грудную клетку. — Нет!
— Ты съел мой мячик! — повторила свое обвинение Босоножка.
Она схватила ручкой одну из лиан на границе опушки и затрясла ее в негодовании. Ящер повернул голову в ее сторону.
Темп выпустил крылья и полетел прямо в морду чудовищу, защищая свою принцессу. Но тараканы летают редко, и Темп почти сразу запутался в лианах, зацепившись за них лапками.
Грегор отчаянно пытался освободиться от приставших к его ногам чьих-то костей.
— Босоножка, вернись!
Он видел, что другие члены экспедиции тоже бросились на помощь малышке, но разве они успеют?
— Ты! Отдай Темпу мой мячик! — приказала Босоножка ящеру. — Ты-ы-ы-ы! Отда-а-ай!
Ящер посмотрел на Босоножку и пошире раскрыл пасть. Из его рта вырвалось ужасающее шипение, а вокруг шеи раздулся гребень всех цветов радуги, отчего он стал казаться как минимум раз в пять больше.
— Ой! — только и смогла произнести пораженная Босоножка.
Она ручками взялась за голову и растопырила пальчики — будто у нее тоже был гребень.
— Ой!
Несколько мгновений огромный ящер и маленькая девочка стояли друг против друга, словно карикатурное отражение в кривом зеркале: рты у обоих были открыты, «гребни» подняты, глаза широко распахнуты. А потом неожиданно раздался чей-то смех.
Звук шел со стороны ящера, даже как будто из его рта. Но смех был явно человеческий, поэтому Грегор решил, что все-таки у смеха должен быть другой источник.
Сине-зеленый хвост ящера высунулся из джунглей, кончик его опустился рядом с Босоножкой. Зашелестели лианы, и кто-то спустился по хвосту.
Бледный подземный с фиолетовыми глазами легко приземлился возле Босоножки.
Он все еще смеялся, вставая перед ней на одно колено.
— Ты что, тоже из ящеров? — спросил он.
— Нет, я Босоножка, — ответила она, опуская ручки. — А ты кто?
— Я — Хэмнет. А это моя подруга Гребешок, — представился подземный, указывая на ящера, гребень которого уже почти опустился.
Босоножка несколько мгновений изучала Гребешок.
— Это ик-ик-икуана, — сказала она наконец.
Она явно хотела сказать «игуана». Это было еще одно странное животное из азбуки — у создателей ее были трудности с поисками животного на букву «И». Зато все знают, кто это.
— Да, думаю, так оно и есть, — согласился Хэмнет. — Кто бы эта ик-ик-икуана ни была.
— Она съела мой мячик! — произнесла Босоножка обвиняющим тоном.
— Ну, она не хотела. Давай-ка подумаем — может, можно его вернуть? Гребешок, ты не могла бы отдать нам мячик? — обратился Хэмнет к ящерице.
Шея Гребешок дернулась — и мячик оказался у нее во рту, после чего она бережно положила его на ладонь Хэмнета. Тот стал вытирать его о свою рубашку, и Грегор заметил, что рубашка сшита из другой ткани, не такой, какую носили в Регалии. Одежда Хэмнета выглядела так, будто была сшита из кожи рептилий.
— Ну вот, он в полном порядке, если не считать, что его немножко обслюнявили, — сказал Хэмнет и протянул мячик Босоножке.
У вас такое бывает? Когда вы вдруг понимаете, что все это уже когда-то происходило и вы это видели? Кажется, это называется дежа-вю. У Грегора случилось такое дежа-вю.
Он как будто вернулся в тот момент, когда Люкса, стоя на одном колене, протягивала мячик Босоножке с полуулыбкой на лице… Тогда они встретились в самый первый раз.
Сходство Хэмнета и Люксы было столь поразительным, что Грегор чуть было не выкрикнул ее имя. Кто же этот человек? Они наверняка родственники.
И что он делает здесь, в джунглях? Неужели этот незнакомец с огромной ящерицей и есть их проводник?
Грегор обернулся к остальным в надежде получить объяснения — и увидел довольно странную картину. Люди стояли неподвижно, как каменные — будто увидели призрака. Викус бережно обнимал за плечи Соловет — в этот момент они впервые за все это время были похожи на семейную пару. И только Босоножка радостно потянулась за мячиком.
Грегор вспомнил, как Люкса отодвигала ладонь с мячом от его сестренки, приговаривая: «Ты должна быть либо сильнее, либо хитрее меня…»
Пальцы Хэмнета с готовностью разжались, когда Босоножка дотронулась до мяча.
— М — мячик, — сообщила она с улыбкой.
— Да. А еще М — милая. Как ты, — сказал Хэмнет и дружески погладил ее по голове.
Она хихикнула и глянула на Темпа, который все еще болтался в лианах, безуспешно пытаясь высвободиться.
— Темп! Спускайся! Мячик вернулся! — крикнула Босоножка.
— Оххххх… — застонал Темп.
Хэмнет легко распутал лианы и помог таракану спуститься на землю.
— Кто же этот отчаянный смельчак-ползучий, который осмеливается летать прямо перед мордой ящера? — спросил он с уважением.
— Я есть Темп, я есть, — ответил Темп, складывая крылья и убирая их под панцирь.
Босоножка тут же оседлала его и подбросила мячик, и они снова начали носиться по поляне, словно ничего и не произошло — не обращая никакого внимания на громадную голубоватую ящерицу, которая тоже замерла, как и остальные.
Наконец Хэмнет обернулся к остальным. На губах его все еще играла легкая улыбка.
Последовало долгое молчание.
— Вы только посмотрите! Это же Хэмнет! Он не умер! — наконец нарушил молчание Живоглот.
Он поднял с земли что-то, до неприличия напоминающее человеческий череп, и стал грызть его.
— Кости очень приятны на ощупь, ты не находишь, Живоглот? — спросил Хэмнет.
— О да, согласен. Как поживаешь?
— Замечательно, просто замечательно — особенно учитывая обстоятельства, — сказал Хэмнет. Глянув через плечо на ящера, он добавил: — Все в порядке, здесь безопасно. Можешь выходить.
Зашуршала листва — и по хвосту Гребешок спустился маленький мальчик. Не так ловко, как Хэмнет, но все-таки он приземлился удачно, хотя и пробежал несколько лишних шагов вперед. Что-то с этим мальчиком было не так, неправильно. Точнее, не то чтобы не так…
Он просто был другим, непохожим на остальных. И Грегор вдруг понял, чем тот отличался.
Кожа у него была такая же бледная и почти прозрачная, как у остальных подземных, а вот густые кудрявые волосы были… черными. А глаза у него были зеленые — как лимонный леденец.
Кто же это такой? Он не был похож на подземных, но и на выходца из Наземья тоже.
Мальчик взял Хэмнета за руку и обвел присутствующим своими удивительными зелеными глазами.
— Это мой сын Газард, — сказал Хэмнет.
— Не только живой-здоровый, но еще и с сынком-полуземным! — хмыкнул Живоглот. — Умеешь ты произвести впечатление.
Полуземный. Что же это означает? Что половина крови у него от подземного, а вторая половина — от наземного?
Тогда понятно, почему он выглядит так необычно.
Викус выпустил из объятий Соловет и сделал несколько шагов в сторону Газарда. Он вдруг упал перед ним на колени и взял в свои руки его маленькую ладошку:
— Приветствую тебя, Газард! Я твой дедушка, меня зовут Викус.
— Мой дедушка живет в Нью-Йорке, — возразил мальчик. — Моя мама хотела меня туда свозить и познакомить с ним. Но она умерла.
Он говорил с акцентом: что-то среднее между тем, как говорил Грегор, и тем, как говорили подземные.
— У тебя два дедушки, мальчик. Я — отец твоего отца, — произнес Викус.
Газард вопросительно посмотрел на Хэмнета. Тот едва заметно кивнул.
— А я и не знал, что их у меня два! — сказал Газард. — И где же ты живешь?
— Я живу в Регалии, — ответил Викус.
— Я не знаю, где это. А мы поедем к тебе в гости?
— Мы всегда… будем… тебе рады.
Викусу пришлось выпустить руку мальчика, потому что на глаза ему навернулись слезы. Он отошел к Соловет и стоял, отвернувшись от Хэмнета и Газарда, закрыв лицо руками.
Грегору уже доводилось видеть его плачущим. Но сейчас он никак не мог понять, что происходит. Если Хэмнет сын Викуса — то почему Грегор никогда о нем не слышал? Как получилось, что тот встретил женщину из Наземья и у них родился сын? Что он делает здесь, в самом центре гибельного места, где людям нельзя долго находиться? И откуда его знает Нерисса? Но главное — как она могла знать, что он появится здесь, когда все думали, что он…
А что он? Мертв? Неужели его считали умершим?
Грегор предположил, что, возможно, Хэмнета когда-то изгнали из Регалии — тогда понятно, почему никто никогда о нем не говорил. Но людей выгоняют лишь за тяжкие преступления. Хотя… с тех пор как Совет чуть было не принял решение об изгнании Ареса, а самого Грегора хотели казнить, — он уже не был так уверен в беспристрастности и справедливости местного суда.
— Зачем ты пришел, Хэмнет? — раздался хриплый от волнения голос Соловет. — По-моему, ты достаточно причинил нам боли десять лет назад. Убежать, не подумав о нас, близких… заставить нас поверить в свою смерть… Зачем ты пришел?
Убежать?! Такая мысль Грегор не пришла в голову. И разве из Регалии можно убежать? Ведь это означает верную смерть — без поддержки и защиты города…
Однако вот он — тот, который убежал. И выжил. И выглядел вполне довольным. Тогда почему он убежал?
Грегору было очень любопытно это узнать, но он рассудил, что сейчас неподходящий момент для вопросов. Ему и так было неловко быть свидетелем этой семейной сцены.
— Я здесь потому, что обещал быть здесь, — сказал Хэмнет. — Десять лет назад, когда покидал Регалию, маленькая девочка вцепилась в меня и заставила пообещать, что я буду здесь сейчас. Она сказала мне тогда, что со мной будут ящер и ребенок-полуземный. Я решил, что она чокнутая, — и согласился, чтобы она оставила меня в покое. А десять лет спустя, все еще живой, я вдруг обнаружил себя в обществе ящера и ребенка-полуземного и подумал, что, пожалуй, ей и правда было видение. Где Нерисса? Она жива? — спросил Хэмнет.
— Не только жива, она на троне, Хэмнет, — ответил Живоглот.
— На троне?! — удивился Хэмнет. — А как же…
— Твоя сестра Юдит и ее муж погибли — их убили крысы. Твоя племянница Люкса несколько месяцев назад пропала в Лабиринте. Скорее всего ее нет в живых, — сказала Соловет. — Но у тебя больше нет права скорбеть о них, Хэмнет. Твоя сестра-близнец Юдит… ее муж… твоя племянница — ты отрекся от всех них, когда нас оставил.
Вот это да! Теперь Грегору вообще захотелось провалиться сквозь землю (если такое возможно под землей) — все-таки у таких сцен не должно быть свидетелей.
— Не надо указывать мне, мама, — ответил Хэмнет. — Не надо указывать мне, что я должен делать, как я должен думать и даже — как мне скорбеть.
— Значит, ты наш проводник? — вмешалась Коготок, нервно дергая хвостом.
— Понятия не имею. А я проводник? — спросил Хэмнет.
— Это слова вашей чокнутой королевы, — хмыкнул Пролаза. — Она сказала, что ты появишься и поведешь нас в Виноградники.
— Она так сказала? А вас-то зачем туда несет?! — удивился Хэмнет.
— «Пророчество крови», никуда не денешься, — ответил Живоглот. — Предположительно Виноградники — это колыбель.
Его зубы тем временем безостановочно разгрызали очередную кость.
— «Пророчество крови»… Да, я отсутствовал слишком долго. Но… но где же Воин?
— А вот перед тобой. Увяз в костях, — сообщил Живоглот.
Грегор, который все еще пытался вытащить ноги из чьей-то грудной клетки, застыл под взглядом Хэмнета. Живоглот не мог выбрать более удачный момент для представления — Грегор чувствовал себя полным дураком.
— Это и есть Воин? Ты уверен? — усомнился Хэмнет.
— Ну да, к гадалке не ходи! Доказано уже двумя пророчествами. И не волнуйся — на самом деле он гораздо толковее, чем кажется на первый взгляд. Хотя и нагловат… Он даже возомнил о себе, будто он яростник.
— Воин, да еще и яростник. Мечта моей матери сбылась, — глядя на Грегора с явной неприязнью, произнес Хэмнет.
Грегор злобно дернул ногой и наконец получил свободу. Он ненавидел сейчас Живоглота за то, что тот во всеуслышание назвал его яростником. Как сказала тогда Вертихвостка? «Яростник — прирожденный убийца»… Кому же хочется быть убийцей? Грегору точно не хотелось. Да он вообще не желал об этом говорить!
— Ну, в джунглях яростник найдет только лишние приключения на свою пятую точку, — сказал Хэмнет. — Надеюсь, ты сможешь держать свою ярость под контролем. — Его слова звучали недружелюбно и даже саркастически.
— А я надеюсь, что ты знаешь, куда нас вести, потому что у меня очень мало времени, — отозвался Грегор.
Этого делать не стоило.
— Не помню, чтобы я давал согласие куда-то тебя провожать, — заметил Хэмнет.
— А я не помню, чтобы о чем-то просил тебя! — запальчиво ответил Грегор.
Он понимал, что обмен колкостями никому сейчас не нужен, но почему-то не мог остановиться.
— Вот и замечательно. Значит, мы друг другу ничего не должны, — кивнул Хэмнет. — Пойдем, Газард.
И он потянул мальчика обратно к ящеру.
Пролаза издал разъяренный рык и повернулся к Соловет:
— Вы, дешевки! Ничтожные твари! Все вы! Вы затащили нас сюда, в этот гадюшник, и для чего?! Твой собственный сын отказывается помогать тебе искать это чертово противоядие!
— Мы не нуждаемся в его помощи, — сказала Соловет.
— Да тебе ничья помощь не нужна! Для тебя будет правильно и хорошо, если мы все останемся здесь и сгнием в джунглях, — произнесла Коготок.
— Так идите отсюда! Идите, возвращайтесь в свои пещеры! Мы найдем противоядие и без вас, — резко сказала Соловет. — Только потом не скулите под нашими дверьми, что ваши щенки умирают!
— Вот как вы выполняете свои обещания! Тогда вот вам наше — вам тоже несдобровать! — прошипел Пролаза и приготовился к атаке.
Гвардеец, стоявший возле Соловет, схватился за меч, второй гвардеец вскочил на летучую мышь и взмыл в воздух. Коготок заняла позицию рядом с Пролазой.
Грегор понимал, что столкновение неминуемо, а значит, кто-нибудь непременно погибнет.
Но неожиданно один из гвардейцев опрокинулся на спину, а его меч оказался в руке у Хэмнета. Пролаза было дернулся, но Хэмнет метнул меч, который воткнулся в трещину в камне, в сантиметре от крысы. Усы с одной стороны его морды оказались словно сбриты. А когда отклонялся от меча, он навалился на Коготок, та потеряла равновесие и упала. Крысы сцепились в клубок. Когда же гвардеец верхом на летучей мыши спикировал вниз, Хэмнет подпрыгнул, схватил его за руку, в которой был меч, и сдернул на землю. Секунда — и гвардеец лежал животом вниз в беспомощной позе, а его разломанный надвое меч валялся возле каменного валуна. Никто даже пикнуть не успел.
Крысы и гвардейцы очумело крутили головами, пытаясь понять, что произошло. Грегор вообще стоял, открыв рот. Он даже не уловил, каким образом Хэмнету удалось остановить начинающуюся схватку и сделать так, чтобы в ней никто не пострадал, не считая разве что усов Пролазы.
Грегор глянул на Живоглота, который продолжал как ни в чем не бывало грызть косточку, не обращая внимания на разыгравшуюся сцену.
— Я знал, что он обо всем позаботится, — сказал Живоглот, пожимая плечами.
Хэмнет извлек меч из трещины в камне и осмотрел его:
— Ничто не меняется, а?
— Но ты… — сказала Соловет. — Ты изменился. Иначе почему эти крысы до сих пор живы?
Хэмнет перевернул меч лезвием к себе, а рукоятку направил в сторону Соловет.
— А почему ты до сих пор жива? — спросил он.
— Потому что я никогда не избегаю боя, — ответила она резко, забирая у него меч.
— Хватит, — прервал их Викус. — Перестань! — Он вытер лицо платком и повернулся к сыну: — Хэмнет, у нас лютует чума. Наш госпиталь уже принял первых заболевших, а среди крыс началась страшная эпидемия. Мы должны добраться до Виноградников. Ты не мог бы все-таки помочь нам сделать это?
Хэмнет отрицательно покачал головой. Но в это время Газард потянул его за руку:
— Ты же знаешь, где это. Виноградники — ты же знаешь.
— Газард, ты не понимаешь… — начал Хэмнет, но Газард продолжил:
— Мы должны помочь им. Я могу поговорить с летучими мышами. И с тараканами. — Он посмотрел Хэмнету в глаза. — Он и правда твой отец? Как ты — мой?
Этот вопрос заставил Хэмнета вздрогнуть. Он стоял, держа Газарда за руку, лицо его пылало.
— Да? Это твой папа? — настаивал мальчик.
— Да-да, это мой папа, — ответил наконец Хэмнет. — Хорошо! Кого я должен отвести туда? Не всю же эту толпу?
— Нет-нет, лишь некоторых. Трех крыс, двух наземных, ползучего, пару летучих мышей и… твою мать, — ответил Живоглот.
— Нет. И речи быть не может ни о моей матери, ни о ее летучей мыши! — резко сказал Хэмнет.
— Послушай, она будет нам полезной, если мы попадем в неприятности, — возразил Живоглот.
— Нет! Если вы хотите, чтобы я помогал вам, — отрезал Хэмнет. И обратился непосредственно к Соловет: — Ты слышала? Если вы хотите, чтобы я помогал вам, ты туда не пойдешь.
— Так эта леди твоя мама? — широко распахнув глаза, спросил Газард.
— Убирайся! Или ты уберешься отсюда — или идите в джунгли сами! — крикнул Хэмнет, дергая мальчика за руку так сильно, словно собирался ему ее оторвать, а потом бросил ему в сердцах: — Замолчи! И больше не задавай мне вопросов!
Гвардейцы вопросительно глянули на Соловет, и та кивнула. Они вскочили на своих летучих мышей, все трое. Викус хотел сделать то же самое, но в последний момент передумал и вдруг подошел к Хэмнету и заключил его в объятия. Хэмнет стоял, опустив руки, — он не обнял Викуса в ответ, но и не попытался оттолкнуть его.
— Ты можешь прийти в любой момент. Помни об этом. Есть масса дел, которыми ты можешь заниматься — тебе не обязательно сражаться! — сказал Викус.
— Викус, я не могу… — пробормотал Хэмнет.
— Нет, можешь! Просто подумай об этом. Подумай о ребенке. О том, что будет с ним, если с тобой что-то случится. — Викус слегка отступил назад и потряс Хэмнета за плечи. — Что ты такое делаешь здесь, чего не можешь делать там, Хэмнет?
— Я не причиняю боли, — ответил Хэмнет. — Я больше никому не причиняю боли.
Викус медленно опустил руки и кивнул. Повернувшись, он оседлал свою летучую мышь.
— Высокого полета! — сказал он, обращаясь непонятно к кому.
Соловет подала сигнал взлетать, и вся группа быстро поднялась в воздух.
— Пока! Пока-пока! — закричала Босоножка и замахала ручками.
— Как я рад, что это закончилось! — произнес Живоглот. — Все эти сцены… они так портят аппетит!
— Понимаю, — согласился Хэмнет. — Итак, а Сюзанна… она тоже мертва?
— Нет, она в порядке. Полный дворец детей. Наземный с одним из них знаком, — ответил Живоглот. — Как его зовут?
— Его зовут Говард, — сказал Грегор.
Он был слегка обескуражен и чувствовал себя не в своей тарелке от того, что здесь только что произошло.
— Я помню Говарда. Он был примерно в том же возрасте, что Газард сейчас, когда я бежал, — произнес Хэмнет. — Ну и как он тебе, яростник?
Последнее слово прозвучало презрительно. Восхищение тут же покинуло Грегора.
— Говард в изоляторе, — сказал он сухо. — Но я надеюсь, что смогу сказать ему «привет!», когда вернусь. Если он, конечно, доживет.
Живоглот провел хвостом по голове и спине Грегора. Это движение было слишком слабым для того, чтобы опрокинуть его, но вполне достаточным для того, чтобы Грегор почувствовал боль.
— Аккуратнее, парень, полегче на поворотах! — сказал Живоглот.
Грегор дернул головой и метнул на него сердитый взгляд, но возражать не стал. По правде говоря, еще не разобрался, что за фрукт этот Хэмнет. К тому же Хэмнет явно здорово сердит на Соловет. А она наверняка сходила с ума, когда он бежал из Регалии. Но может, у него были на то веские причины? Может, Грегору стоит разузнать, что тогда произошло?
Хотя ему, конечно, лучше заняться своим делом — отправиться на поиски противоядия.
Хэмнет собрал всех вместе, и они образовали три группки: Грегор, Босоножка, Темп и Найк — в одной группе, Хэмнет, Газард и Гребешок — в другой, а крысы — в третьей.
— Так, и кто у нас теперь главный? — спросил Грегор.
Хэмнет был их проводником, но трудно было себе представить, что кто-нибудь возьмется командовать Живоглотом.
— Только не ты. И это все, что тебе положено знать! — отрезал Живоглот, а крысы и Хэмнет засмеялись. — Ты что-то хочешь сказать, Хэмнет?
— Спасибо, Живоглот. Теперь, прежде чем мы войдем в джунгли, вам следует зарубить себе на носу: джунгли — не место для махания мечами и когтями. Ешьте только то, что несете с собой. Следите за огнем — чтобы ни искорки, ни легкого дуновения пламени, иначе случится пожар. Не собирайте ягоды, не рвите листья, держитесь подальше от корней, — сказал Хэмнет.
— Что?! Как это мне не есть ягоды?! — воскликнула в негодовании Коготок.
— Никто тебе не запрещает, — возразил Хэмнет. — Просто тебе следует знать, что в таком случае ты рискуешь своей жизнью.
— Но это всего-навсего растение! — не унималась Коготок.
— Да, некоторые — растения. А другие — только притворяются безобидными растениями, а на самом деле они ядовиты. Это могут быть ловушки. Или голодные хищники, — ответил Хэмнет. — А выглядят они так же, как обычные растения. Пахнут так же. Шевелятся так же. Ты уверена, что отличишь то, что можешь съесть, от того, что может съесть тебя?
— Да ладно, с чего бы это им есть нас… — неуверенно сказал Грегор.
Хэмнет глянул на него с усмешкой:
— А ты спроси. Вот хотя бы у этих скелетов.

ГЛАВА 14

Пока Грегор предавался сомнениям, хватит ли у него храбрости гулять по опасным джунглям, Хэмнет занимался организацией похода.
Первым на повестке дня был свет. С факелами ходить по джунглям нельзя, поэтому жители Регалии взяли с собой переносные лампадки, заполненные светлым, сладко пахнущим маслом. У лампадок были заслонки и фитили, а значит — даже если какая-то из них опрокинулась бы на землю, масло бы не вытекло и пламя не распространилось по джунглям.
Батарейки в фонарике Грегора уже умерли — хотя он почти не пользовался им.
Но его поразило другое: он мог видеть! Не очень хорошо, не так, как при дневном свете, конечно. Ho вполне различал силуэты лиан у себя над головой. Хотя костер был погашен, в фонаре не было батареек и светильники тоже не горели — он прекрасно видел джунгли.
Поставив светильник на землю, он пошел посмотреть, откуда идет свет.
Казалось, он исходил от земли. Поднимался вверх на три-четыре метра и постепенно растворялся в кромешной темноте.
Грегор двинулся к тому месту, где свет казался ярче, и увидел узкую, но глубокую расщелину, из которой как раз и пробивались его лучи. Он уже видел что-то подобное в тараканьей земле — такие щели, на дне которых словно извергались маленькие вулканчики, но они не были такими большими и не светили так ярко, как эта.
Грегор сунул пальцы в расщелину и почувствовал, как по ним течет теплая вода.
— В джунглях сотни таких расщелин, — сказал Живоглот у него за спиной. — Не лазь в них, не пей из них. И постарайся не совать в них пальцы — целее будут.
Грегор отдернул руку как раз в тот момент, когда в них готовы были впиться чьи-то зубы.
— Это что было? — спросил он, отходя подальше от расщелины.
— Что-то, что считает тебя очень вкусным, — ответил Живоглот.
— А почему пить-то оттуда нельзя? Вода что, тоже опасная? — поинтересовался Грегор.
— Вода ядовитая. Выпьешь — умрешь, — коротко сказал Живоглот.
Грегор тут же подошел к Темпу и объяснил ему, что расщелины очень опасны и ему надлежит следить за Босоножкой и ни в коем случае не подпускать ее к ним.
— Щели плохо, — согласился Темп.
Но когда Грегор велел Босоножке держаться подальше от воды, она с восторгом оглянулась по сторонам и тут же кинулась к расщелине:
— Водичка! Мы будем купася?
Ему ничего не оставалось, как схватить ее за руку.
— Нет! Не купаться! Это плохая вода, Босоножка! Нельзя трогать воду!
Видимо, он сказал это слишком резко и напугал ее — уголки губ малышки поползли вниз, а глаза наполнились слезами.
— Эй, все в порядке, не реви! — Грегор обнял сестренку. — Просто не подходи к воде, ладно? Она… она слишком горячая, — сказал он. — Можно обжечься. Бо-бо пальчики.
Это ей было понятнее: иногда дома из крана текла очень горячая вода, почти кипяток. И однажды Босоножка ошпарила себе ручку.
— Ой? — уточнила она.
— Да, именно «ой». — Он поднял ее на руки. — Поедешь на Темпе?
— Дя-а-а!
Босоножка вывернулась из его рук и запрыгнула на спину таракана.
— Незя трогать водичку, Темп! — строго сказала она.
У Грегора немного отлегло от сердца.
— И растения! — добавил он.
— И рррастения! — повторила Босоножка.
Люди тем временем подготовили несколько рюкзаков с вещами и припасами. Один рюкзак, в котором находились аптечка и горючее, предназначался Грегору. Три других рюкзака, побольше размером, были для крыс: у них были лямки, в которые продевались передние лапы, а потом эти лямки закреплялись на животах.
Найк была нагружена сразу несколькими тяжелыми кожаными мехами с водой.
Грегор с сомнением посмотрел на сплетенные лианы, образовавшие почти непроходимую стену.
— Ты что, собираешься нести все это одна, Найк?
Она не сможет летать там, среди лиан, а путешествовать пешком для летучих мышей — страшное мучение.
— Чуть повыше есть места, где посвободнее, — сказала Найк. — Я смогу лететь над лианами, а потом присоединюсь к остальным. Вы с сестрой полетите на мне?
Грегор думал, что это будет уже слишком — просить ее нести еще и его с Босоножкой в придачу к бурдюкам с водой. А ведь есть еще Темп, и он не захочет остаться на земле без них.
— Спасибо, мы пешком, — поблагодарил он.
Он зажег лампу и тоже стал готовиться к походу. На замену лампе он закрепил на запястье при помощи петли фонарик. Большой рюкзак с аптечкой и маслом перекинул на спину, а тот, что поменьше, который дал ему Марет, с фонариками и припасами, повесил на грудь. В нем также лежало то, что дала для Босоножки Далей: запасная одежда, одеяльце, какие-то игрушки, немного печенья и расческа. Из заднего кармана штанов Грегор вытащил зеркальце Нериссы и тоже положил в рюкзак. Босоножке нравилось играть дома с зеркальцем, и это зеркальце могло пригодиться, чтобы ее отвлечь. На шею Грегор повесил бурдюк с креветками в сливочном соусе. Он попросил упаковать тогда еду для Живоглота и собирался сразу отдать тому это угощение, но теперь решил приберечь — в качестве аргумента в возможных спорах: любимое блюдо все-таки.
Грегор решил, что вполне готов, и в этот момент почувствовал, что Темп легонько тянет его за рубашку.
— Не забудь, это не забудь, — сказал таракан, протягивая ему вложенный в ножны меч.
Откуда он тут взялся? До этого момента Грегор его даже не видел. Или меч оставила Соловет? Он крепко приладил кожаные ножны к штанам и постарался придать мечу такое положение, чтобы он не мешал при ходьбе. Сначала повернул его к правому бедру — и кончик меча стал торчать вперед. Это выглядело как-то… неправильно. Тогда он повернул его к левому бедру — острый конец меча стал смотреть назад, за спину Грегора, а правой рукой он мог теперь взяться за рукоять и легко вытащить меч из ножен. Вроде все.
— Ну как, Воин, работает? — услышал он голос Хэмнета и увидел, что тот смотрит на него в упор. Сам Хэмнет был без меча — у него на поясе был только короткий нож в чехле.
— Полагаю, я смогу понять, когда будет необходимо пустить его в ход, — ответил Грегор, поправляя ножны и цепляя их к ремню с таким видом, будто проделывал это не раз. Но теперь меч уперся ему ровнехонько между ног.
— Сколько тебе лет, парень? — спросил Хэмнет.
Грегор хотел было сказать, что тринадцать или даже четырнадцать — он ведь довольно высок для своего возраста. Может, если он скажет, что старше, чем на самом деле, Хэмнет станет относиться к нему с большим уважением. Хотя нет, это вряд ли.
— Одиннадцать, — ответил Грегор.
— Одиннадцать, — повторил Хэмнет, и выражение его лица изменилось.
Теперь он выглядел почти грустным.
— Вообще-то мне уже скоро двенадцать, — уточнил Грегор.
Он сказал это так, будто это имело какое-то значение, хотя, если честно, это означало лишь одно: когда ему исполнится двенадцать, он должен будет платить за проезд полную цену. И все. Довольно глупая мысль для Воина.
— А что?
— Я подумал, что моей матери было совсем не трудно поймать тебя на крючок, — сказал Хэмнет.
Грегор почувствовал, что свирепеет:
— Послушайте, я не знаю, что у вас с ней произошло. Но я здесь не из-за вашей матери. А скорее из-за своей. Она подцепила чуму…
Мысль о маме расстроила его. Даже слезы навернулись на глаза, хотя он и не собирался плакать. Повернувшись спиной, он посмотрел вниз и снова занялся ремнем — еще не хватало, чтобы этот Хэмнет увидел его слезы.
— Может, вы наконец заткнетесь и займетесь своими делами, а? — сказал он довольно грубо.
— Я заткнусь и займусь своими делами, если ты оставишь этот меч в покое и пообещаешь не прикасаться к нему без особой надобности. Согласен? — ответил Хэмнет.
Грегор молча кивнул. Ему понадобилось некоторое время, чтобы успокоиться. Когда поднял голову, он увидел, что Хэмнет помогает Живоглоту фиксировать ремни рюкзака на плечах.
И Грегор почувствовал облегчение. Ему не хотелось ругаться с Хэмнетом. Хватит того, что с ними вместе идут три крысы, которых хлебом не корми — дай над ним поиздеваться. К тому же он и не собирался вытаскивать меч из ножен.
Грегор как-то упустил из виду, что Гребешок, до сих пор сидевшая в своем убежище из лиан, тоже идет с ними. Она вышла, и стало понятно, что она вовсе не такая высокая, как ему поначалу показалось, просто там, в зарослях, она поднялась на задние лапы. Но даже встав на все четыре лапы, она оставалась существом весьма внушительных размеров. К тому же она была примерно шести метров в длину, от носа до кончика хвоста. А эта сине-зеленая чешуя, покрывавшая каждый дюйм ее тела! Гребень вообще был всех цветов радуги — но его можно было видеть, только когда она его раздувала. И лапы, великолепные, сильные лапы, и на каждой — пять длинных пальцев, способных хватать все вокруг.
— Какая у тебя дивная ящерица! — сказал Грегор Газарду.
Мальчик посмотрел на него с удивлением.
— Спас-с-с-с-си-и-и-ибо, — протяжно прошипела Гребешок.
A ведь Грегор воспринял ее как домашнего питомца — щенка или котенка! Он снова совершил ту же ошибку, как в первый свой визит, с летучими мышами. Гребешок так же мало походила на домашнего питомца, как Арес. Она понимала, что говорят люди, — и разве она не выплюнула мячик Босоножки обратно в ладонь Хэмнету?
— Прости, — сконфуженно сказал Грегор. — Я просто не знал, что ты умеешь…
— Ду-у-у-ума-а-а-ать? — просипела Гребешок.
Газард повернулся к ней и издал несколько длинных шипящих звуков, Гребешок ему ответила — и они оба рассмеялись. Грегор никогда прежде не слышал, что люди в Подземье могут говорить на языке других его обитателей.
Гребешок склонила голову, и Газард стал надевать ей на шею рюкзак из змеиной кожи. Они продолжали обмениваться шипением, которое усилилось, когда Газард протаскивал рюкзак через гребень Гребешок.
— Что он делает? — осведомился Живоглот, нахмурясь. — Он разговаривает с этой шипучкой на ее языке?
— Газард разговаривает со всеми. Пытается по крайней мере — со всеми, кто дает ему такую возможность, — не без гордости ответил Хэмнет. — Попробуй поговори с ним на крысином.
— Что? — не понял Живоглот.
— Обратись к нему на крысином, — повторил Хэмнет.
Живоглот, подумав, что-то тонко пропищал. Газард в точности повторил его писк — человеческое ухо не могло бы обнаружить отличие.
— Что это означает? «Здравствуй»? Я немного говорю по-мышиному, но они говорят «здравствуй» вот так. — И Газард снова пискнул, на этот раз повыше, и все три крысы тут же поморщились.
— Что ж, в кои-то веки кто-то из людей пытается разговаривать не на своем языке, — сказал Живоглот. — Это было бы неплохой тенденцией для всех остальных, вынужденных учить человеческий язык, чтобы иметь возможность общаться с вами. А ты — ты тоже так можешь?
— Я немножко владею змеиным, — ответил Хэмнет. — Знаю несколько слов на остальных языках. Но у меня нет такого слуха, как у Газарда.
— Ты просто начал учиться слишком поздно. Смотри — вот она, если начать прямо сейчас, к концу нашего путешествия будет свободно говорить по-тараканьи, — ткнул кончиком хвоста в сторону Босоножки Живоглот. — Да даже наш доблестный Воин… впрочем, нет, про Воина забудь — он несколько месяцев безрезультатно  практиковался в эхолокации. А ты, мальчуган, береги голову. Не хотелось бы, чтобы такие отличные мозги пропали зря.
Грегор ничего ему не ответил. Но про себя решил, что лучше выкинет креветки в сливочном соусе в расщелину с кипятком, чем даст хоть кусочек Живоглоту. Глупая, противная крыса!
— Итак, мы можем наконец выступать? — спросил Живоглот.
— Да уж, что-то мы засиделись, — ответил Хэмнет. — Гребешок пойдет впереди, я буду замыкающим. Помните: идти следует аккуратно. Старайтесь ничего не трогать. И не сводите глаз со своих продуктов. Летящие не стали бы называть это место Аркой Тантала просто так.
— А что такое этот Тантал? — спросил Грегор, проверяя, прочно ли закреплены у Найк на спине мешки с водой.
— Не что, а кто. Эта история из далекого прошлого. Тантал совершил ужасное преступление и в наказание обречен был вечно стоять по горло в воде посреди сада с чудесными сочными плодами. Его мучили страшные жажда и голод. Но когда он пытался попить — вода исчезала, а когда тянулся к фруктам — тяжелые ветки отодвигались от него.
— Поэтому он и умер? — уточнил Грегор.
— Он был уже мертв, — ответила Найк. — Это — вечная мука, которой нет конца.
Грегор недолго думал об услышанном. Очень скоро он переключился на мысли о том, что ждет их в джунглях. Тем временем их маленький отряд начал наконец движение через арку. Гребешок шла впереди, у нее на шее восседал Газард. Следующими были Пролаза и Коготок, потом Грегор с Темпом и Босоножкой. Живоглот шел сзади вместе с Хэмнетом, а Найк было совсем не видно, ведь она летела над лианами.
Как только они прошли через арку, все моментально переменилось, будто они открыли дверь в другую реальность. Под ногами вместо камня оказался мох. Воздух стал густым и насыщенным ароматами диковинных трав и цветов. И хотя точно измерить температуру воздуха они не могли, Грегор готов был поклясться, что она повысилась как минимум градусов на десять. А звуки джунглей, которые прежде были едва различимы, теперь стали громче и отчетливее.
Не прошло и нескольких минут, как его кожа покрылась липким потом, и он всерьез стал подумывать о том, чтобы сделать из штанов шорты. Лямки рюкзака впивались в плечи. В носу щекотало от теплого, влажного воздуха.
Прежде ему не бывало жарко в Подземье, а мерз он только тогда, когда оказывался вымокшим в воде. Обычно температура здесь была вполне комфортной, как бывает не особенно жарким летом.
Вскоре мягкий ковер мха сменился торчавшими из земли корнями. Они сплетались в причудливые узоры, и в неверном и смутном свете трудно было определить, как высоко поднимать и куда ставить ногу, чтобы не подвернуть ее и не споткнуться.
К тому же Грегор был в ботинках, замечательных ботинках. Но они были слишком ему велики. Так велики, что ему приходилось набивать их туалетной бумагой, чтобы они не болтались на ноге. Он так их любил, что носил не снимая, и родители подсмеивались, говорили, что в этих ботинках Грегор, видимо, будет ходить всю свою жизнь. Ботинки отдала ему миссис Кормаци. Их носил ее теперь уже взрослый сын, когда ему было лет тринадцать-четырнадцать. И теперь Грегору было трудно в них идти, трудно и неудобно.
Остальные, казалось, шли легко: Гребешок, крысы, Темп на своих тоненьких тараканьих лапках…
Грегор обернулся, чтобы взглянуть, как идет Хэмнет. И конечно, тут же споткнулся о корень, впечатавшись в спину шедшего впереди Пролазы.
— Почему бы тебе просто не снять эти кошмарные штуки?! — рявкнул Пролаза.
Но Грегор побоялся это сделать: кто знает, что за существа могут быть там, под ногами? Он подумал о ядовитых клыках и жалах, о шипах и колючках — и решил ботинки не снимать.
Босоножка, удобно устроившись на спине Темпа, славно проводила время, обучая своего шестиногого друга «Алфавитной песенке». Таракан уже справился с буквами до «эл», но все, что было дальше — это «элэмэнопэ», — вызвало у него затруднения: эта часть песенки пелась быстро, и Босоножка произносила названия этих букв как одно слово. Но в конце концов учительница была довольна своим учеником. Она громко пела «Элэмэнопэ!», а Темп безропотно вторил: «Элеменеопео!» — и у обоих мордочки светились радостью.
Некоторое время Газард просто наблюдал за ними, сидя на шее у Гребешок и слушая их пение с большим вниманием. Потом сполз с шеи Гребешок и подошел к певцам поближе.
— Что вы поете?
— Мы поем алфавит, — сообщила Босоножка. — Ты кто?
— Я Газард, — представился мальчик, легко перескакивая через мощный корень. — Научишь меня?
Научит ли она? Да конечно! Больше всего на свете Босоножка любила кого-нибудь чему-нибудь учить. И вскоре уже три голоса вовсю распевали немудреную песенку.
Грегор ожидал, что их пение приведет в бешенство крыс, но, как ни странно, Коготок и Пролаза спокойно шли впереди, о чем-то перешептываясь, а шествовавший сзади Живоглот посвящал Хэмнета в события, произошедшие за десять лет его отсутствия.
Единственным, кого это сводило с ума, был сам Грегор. Ему хотелось поразмышлять, собраться с мыслями, заново вдуматься в каждую строчку «Пророчества крови», но он никак не мог сосредоточиться под жизнерадостное трехголосое пение «Алфавитной песенки».
Наконец Хэмнет объявил привал. К этому моменту Грегор буквально взмок — от макушки до носков. Лямки тяжелого рюкзака больно впивались в плечи. Пить хотелось ужасно, он бы, кажется выпил целое озеро — но, подумав, решил сохранить бутылку с ледниковой водой, что дал ему Марет: вдруг Босоножка попросит пить или сам он потеряется в джунглях, отбившись от остальных?
Для привала Хэмнет выбрал полянку у подножия огромного, с одной стороны покрытого мхом валуна. Грегор слышал, как где-то журчит вода, — но вокруг были одни лианы, воды не было видно.
Крысы стянули с себя рюкзаки с припасами и распластались на земле. Грегор, оглядевшись по сторонам, тоже разгрузился и уселся на землю рядом.
С высоты спустилась Найк и поставила бурдюки с водой по соседству с ними. Хэмнет открыл один и каждому дал напиться. Газард помог Хэмнету раздать хлеб, мясо и какой-то овощ вроде морковки. Грегор не чувствовал голода — возможно, от жары, но тем не менее съел все, что ему дали. Босоножка смолотила всю свою порцию и в придачу часть хлеба Темпа — как обычно. Таракан готов был отдать все для своей принцессы.
После трапезы Босоножка, Темп и Газард затеяли возле камня игру.
— Ка — Камень, — сказала Босоножка.
И они снова затянули «Алфавитную песенку».
Коготок и Пролаза, грызшие прихваченные от Арки Тантала косточки, вздрогнули и поморщились.
— Снова они за свое! — возмутилась Коготок.
— Я знаю один способ заставить их прекратить, но он довольно болезненный, — сообщил Пролаза.
— Знаете, это пение ничуть не хуже тех звуков, которые вы издаете, когда грызете свои кости, — возразил Грегор.
— Но должно же быть средство заткнуть их! — взмолилась Коготок.
— Мне оно не известно! — отрезал Грегор.
— Ну что ж, тогда мне придется придумать его самому! — сказал Пролаза.
— Вы, крысы… у вас, похоже, проблемы с маленькими детьми, — произнес Грегор. Живоглот никогда не проявлял симпатии к Босоножке и к Мортосу оставался равнодушен. — Иногда мне кажется, вы даже своих детенышей не любите.
Кажется, он что-то не то сказал. Глаза Коготок и Пролазы недобро блеснули. Неужели они сейчас набросятся на него? Учитывая последние события — этого нельзя было исключить.
— Кстати, о необходимости заткнуться, — вмешался Живоглот, обращаясь к Грегору. — У тебя, вероятно, не так много друзей — с таким-то языком, а?
Грегор не сводил глаз с остальных крыс. Он видел, как напряглись их спины. И его пальцы невольно коснулись рукояти меча.
— Наземный! — Это был Хэмнет. Грегор вспомнил их соглашение и убрал руку. — Вот и хорошо. Помни, где мы. Мы все. И почему мы вместе. Мы нуждаемся друг в друге, мои теплокровные друзья!
И тут раздался тоненький радостный голосок:
— Лэ — лягушка! Ой, Грррре-го! Лэ — лягушка!
Грегор нехотя отвел взгляд от крыс. Лягушка? Какая еще лягушка? О чем она?
Грегор поднял голову, и его моментально прошиб холодный пот. Босоножка сидела на камне, весело хлопая в ладоши, а у нее за спиной застыли Темп и Газард.
Камень теперь переливался всеми цветами радуги, словно чистейший бриллиант под ярким солнцем. И все от того, что его облепило множество маленьких разноцветных лягушек. Зеленые, черные, солнечно-оранжевые, фиолетовые, ярко-красные… смертельно опасные, полные яда.
Грегор узнал их — он видел таких в Центральном зоопарке. Только там они находились за толстым стеклом. И для этого была вполне веская причина: если дотронуться до такой лягушки — можно погибнуть.

ГЛАВА 15

Словно в подтверждение страхов Грегора, на камень юркнула незадачливая ящерка. Не таких серьезных размеров, как Гребешок, — а обычная длиннохвостая ящерица, каких полно и в Наземье. Она высунула язычок и коснулась им одной из лягушек.
Контакт языка с ярко-оранжевой кожей лягушки был мимолетным, буквально доли секунды, но этого вполне хватило: ящерка упала наземь, парализованная ядом. Мертвая.
— Не трогай их, Босоножка! Не трогай! — отчаянно закричал Грегор.
О нет! Только бы не это! Только бы не это…
Грегор помнил, как она любила разглядывать этих лягушек в зоопарке — часами могла стоять у стеклянного вольера. А однажды он купил ей пластиковую прозрачную тубу, битком набитую пластиковыми же разноцветными лягушками — точь-в-точь такими, как сейчас ее окружали. Она расставляла их на подлокотнике кресла и могла играть с ними целый день. Эти лягушки были в числе ее любимых игрушек.
Босоножка хихикнула и свела ладошки вместе. Но она была так взволнованна, что ножки ее так и прыгали по скользкому мху.
— Лэ — лягушка! Я вижу крррасную, я вижу желтую, я вижу голубую!
Лягушки прыгали вокруг. Невысоко и пока не слишком близко, но это был вопрос времени: в конце концов одна из них обязательно окажется рядом с Босоножкой, Темпом или Газардом.
— Газард, ты можешь оттуда спрыгнуть? — с тревогой позвал Хэмнет.
Газард напряг ноги и спрыгнул на рюкзаки с припасами. Он приземлился не очень уверенно и врезался в Живоглота, но тот, казалось, этого не заметил.
— От тебя там не будет никакого толка, ползучий, ты все равно не сможешь ей помочь, — произнес Живоглот, обращаясь к Темпу. — Давай-ка слезай, чтобы другие получили возможность сделать то же самое.
Темп колебался, словно пытаясь понять, что сказал Живоглот. Грегор знал, что Темп без малейшего сомнения отдаст за Босоножку жизнь, — но как он мог защитить ее сейчас от этой маленькой лягушачьей армии?
— Он прав, Темп. Слезай оттуда, — сказал Грегор.
Слова Грегора помогли таракану принять решение. Темп расправил крылья и спланировал с камня на землю.
Теперь оставалась только Босоножка. Босоножка, которая чувствовала себя совершенно счастливой в окружении разноцветных лягушек.
— Ква-ква! Ква-ква! Лягушка говорррит: ква-ква! — сказала она. — И высовывает язык — вот так! — И Босоножка показала, как лягушка ловит насекомых. Это Грегор ее научил. — Ква-ква. Ква-ква.
Красно-черная пятнистая лягушка подпрыгнула и уселась возле Босоножки.
— Ой! — обрадовалась Босоножка. — Лягушка говорит: пррривет!
— Только не трогай ее, Босоножка! Не трогай! — снова крикнул Грегор, медленно двигаясь к ней.
Еще одна лягушка, на этот раз розовая, перепрыгнула через ее туфельку.
— Прррыг! Прррыг!
Босоножка, не в силах сопротивляться соблазну, уселась на корточки в классической позе, изображающей лягушку: согнутые коленки, руки вниз…
— Прррыг! Прррыг! Я лягушка! Прррыг!
Она подскакивала вверх-вниз, словно мячик. Ее движения, похоже, возбуждали лягушек — те начали прыгать вокруг нее более энергично.
— Прррыг! Прррыг!
— Не надо, Босоножка! Не прыгай! — взмолился Грегор.
Он уже был рядом с рюкзаками с едой. Лягушки начали спрыгивать с камня на рюкзаки. Две оранжевые и одна изумрудная пролетели буквально в дюйме от его живота. Босоножка была уже в полутора метрах от него и чуть выше. Он протянул к ней руки:
— Давай, малышка. Теперь прыгай ты. Как в бассейне, помнишь? Давай ты прыгнешь — а я тебя поймаю, ладно?
— Дя-а-а! — с радостью согласилась Босоножка.
Она уже приготовилась к прыжку, напрягла ножки и согнула коленки, но в этот момент ослепительно яркая, сапфирно-синяя лягушка прыгнула ей прямо в руки.
Все произошло гораздо быстрее, чем можно об этом рассказать. Сапфировая лягушка уже была у самых ладошек Босоножки, но вдруг Коготок, словно пружина, закрутилась в воздухе, хвост ее обвил Босоножку и катапультировал малышку через голову Грегора.
Хэмнет крикнул, что поймал ее, а лягушка приземлилась и снова прыгнула, на этот раз прямо в лицо отважной крысе, и рука Грегора неуловимым движением молниеносно вытащила меч из ножен и разрубила сапфировую лягушку буквально в сантиметре от ее уха.
Все это заняло доли секунды, никто и опомниться не успел.
— Назад! — вернул Грегора к реальности окрик Живоглота. — Уходим отсюда!
Все в панике заметались на дороге, а вокруг них прыгали лягушки. Хэмнет попытался было призвать своих товарищей держаться вместе, но это было невозможно. Они спасались кто куда, не разбирая дороги.
Грегор уже метров на сорок углубился в джунгли, когда наконец понял, что несется непонятно куда, словно напуганное животное. Он оглянулся по сторонам — и никого не увидел. И тогда что есть мочи завопил:
— Эй! Э-э-э-э-эй!
— Стой где стоишь! — услышал он голос Живоглота. — Всем оставаться на местах!
Минут пятнадцать Живоглот и Хэмнет собирали членов экспедиции. Грегор слышал, как Босоножка и Хэмнет говорили о лягушках, — значит, с ней все в порядке, с облегчением понял он. Сам он стоял неподвижно, глядя на испачканный меч. Кровь все еще кипела у него в жилах, а зрение оставалось фрагментарным. Итак, это случилось снова. Эта история с яростничеством.
Он успел вытащить меч и пустить его в ход до того, как мысль об этом пришла ему в голову.
Он не мог остановиться и не делать этого — ведь он даже не понимал, что именно делает.
Эта «сила», как назвал Хэмнет его способности, была ему неподконтрольна. И честно говоря, он не имел ни малейшего понятия, как ею управлять.
Когда нос Живоглота высунулся из зарослей, Грегор все еще стоял не шелохнувшись.
— Мне нужна помощь, Живоглот, — сказал он слабым голосом.
— Ты вроде бы говорил, что с тобой все в порядке, — удивился тот.
— Я… я не могу это контролировать! — ответил Грегор. — Это… яростничество.
Его рука дернулась, и Живоглот отскочил подальше от меча, испачканного в разрубленной лягушке.
— Эй! Ты посмотри, что у тебя! — возмутился Живоглот. — Вытри меч о камень, да поскорее!
Грегор провел мечом по камню, очищая лезвие.
— Теперь опусти его в воду, — командовал Живоглот, и Грегор опустил меч в ближайшую расщелину.
— Так, а теперь убери в ножны. Но не забудь, на нем еще может остаться яд, так что не тычь им куда попало без особой надобности.
Грегор сунул меч в ножны.
— Но как мне узнать, когда я достану его в следующий раз?! Я ведь не собирался этого делать! — с отчаянием сказал он.
— Да знаю я, знаю! Постарайся успокоиться. Поначалу все яростники так себя чувствуют. Со мной тоже так было. Но чем дальше — тем легче это контролировать, верно говорю! — произнес Живоглот.
— Но я даже не успеваю заметить, как это на меня находит! — почти кричал Грегор. Живоглот вообще слышит его или нет?
— Да нет, успеваешь. Ты можешь почувствовать это по тому, как меняется угол зрения — ведь ты перестаешь замечать все, кроме того, что и вправду важно. Тебе знакомо это ощущение? — спросил Живоглот.
Грегор кивнул:
— Иногда. Когда мы с Аресом сражались там, в Лабиринте, со мной случилось нечто подобное.
— Ну вот, хорошо. Это хорошо. А в следующий раз в момент опасности, то есть когда ты почувствуешь, что на тебя могут напасть, — постарайся сосредоточиться. И тогда скорее всего ты сможешь уловить этот момент и воспользоваться им. Но не сразу — нужно время, чтобы научиться.
— И сколько времени это займет? — начал успокаиваться Грегор.
— Трудно сказать. Я много дрался — значит, у меня было больше возможностей учиться, — уклончиво ответил Живоглот.
— И все же? — упорствовал Грегор.
— Несколько лет, — услышал он в ответ.
Несколько лет? Но ведь Живоглот дрался чуть ли не каждый день! Грегор покачал головой, чувствуя себя совершенно разбитым.
— Да все не так плохо, Грегор. Поверь мне. Когда-нибудь ты поймешь, что это бесценный дар! — сказал Живоглот.
— Я не хочу обладать таким даром, Живоглот, — произнес Грегор.
— Ну, хочешь ты или нет — он у тебя есть, — пожал плечами Живоглот. — А теперь идем, пока твоя сестра не завела себе новых друзей.
Вслед за Живоглотом Грегор двинулся вперед и вдруг поразился, как хорошо говорил с ним крыс. Обычно он подтрунивал над Грегором и даже высмеивал его. Но похоже, Живоглот точно знал, когда Грегору нужна встряска, а когда — поддержка. Как и тогда, когда Грегор оплакивал Тик. Или когда пропала Босоножка. Вот и сейчас…
Наконец они присоединились к остальным. Грегору было неловко, хотя никто на него не пялился, как он ожидал. А с Хэмнетом он боялся встретиться взглядом.
— Не надо вцепляться ему в глотку, Хэмнет! — предупредил Живоглот. — Он не мог себя контролировать.
— Я понял. Но это мало успокаивает, — возразил Хэмнет.
— Ну, зато Коготок осталась жива и может пригодиться в драке, — заметил Живоглот.
Грегор подумал, что стоит поблагодарить Коготок за то, что она спасла жизнь Босоножке, но крыса была так угрюма, что он решил оставить это на потом.
Босоножка же как будто не поняла, что произошло, и по-прежнему пребывала в отличном настроении. Она все подпрыгивала и радостно кричала: «Ква-ква!»
— Она говорит, у нее дома есть такие лягушки, — сказал Газард, обращаясь к Грегору. — И они спят у нее на кровати.
— Они не настоящие, Газард. Это игрушки, — ответил Грегор.
— Странные вы делаете себе игрушки в своем Наземье, — проворчал Хэмнет.
Он был прав, это и в самом деле могло показаться странным: делать для детей игрушки, которые представляют собой копии смертельно опасных существ. Ведь велика вероятность, что ребенок, увидев такую живую лягушку, захочет с ней поиграть. Но с другой стороны — эти ядовитые лягушки не прыгают по Бродвею!
— Что мы потеряли? — спросил Живоглот.
— Боюсь, всю нашу еду, — ответил Хэмнет. — Лягушки забрались в рюкзаки, теперь их опасно трогать, не говоря уж о том, чтобы есть то, что внутри. Найк спасла воду — и на том спасибо. А Гребешок сберегла твои вещи. — Хэмнет протянул Грегору два его рюкзака и кожаный бурдюк. — Там есть какая-нибудь еда?
— Только немного печенья для Босоножки. А еще это. — Грегор указал на бурдюк. — Там… креветки в сливочном соусе. Я взял их для Живоглота.
— И кто теперь мой самый любимый маленький яростник?! — воскликнул Живоглот, возбужденно обнюхивая бурдюк. — Ты в самом деле прихватил это для меня?!
— Прости, Живоглот! Ты же понимаешь — теперь это уже не твоя добыча. Вся еда пойдет щенкам, — сказал Хэмнет, забрасывая за спину бурдюк.
Живоглот вздохнул:
— Ну вот, сначала этот ненасытный Мортос, теперь эта братия… Они меня в могилу сведут, эти щенки.
— Ну, не прибедняйся, Живоглот, — улыбнулся Хэмнет. — Ты всех нас переживешь.
Они выстроились цепочкой и снова двинулись в путь. Грегор попытался объяснить Босоножке, как важно ничего не трогать в дремучем лесу, а тем более симпатичных лягушек, но мало в том преуспел. Она очень скоро задремала на спине у Темпа в самом волнующем месте его рассказа, и Грегору пришлось закончить на этом свою маленькую лекцию о выживании в опасных условиях.
Остальные ни словом не обмолвились о происшедшем. Жара становилась все более невыносимой, а то, что они остались без еды, тоже не поднимало настроения.
Они шли и шли вперед, пока ноги Грегора не налились свинцовой тяжестью, так что каждый шаг давался ему с великим трудом.
Хэмнет наконец дал команду остановиться и разбить лагерь. Они расселись вокруг горящего светильника. У каждого было достаточно воды, но еда досталась только «щенкам». Грегор отдал Хэмнету печенье, и тот разделил его между Босоножкой и Газардом. А затем, к изумлению Грегора, протянул два печенья ему.
— Нет, спасибо, — ответил Грегор.
— Но ведь тебе всего одиннадцать, ты тоже относишься к щенкам, — сказал Хэмнет.
— Нет-нет, отдайте это им, — кивнул Грегор на малышей.
Он давно уже не чувствовал себя щенком. А сейчас ему нужно было спасти маму, Ареса и всех теплокровных в Подземье. Разве такие задачи по плечу «щенку»?
Когда Хэмнет открыл бурдюк с креветками, головокружительный запах вкуснейшего блюда заставил Грегора сглотнуть слюну.
— Ты уверен, что эта еда годится для щенков? — заботливо спросил Живоглот. — Сливки могли испортиться в такой-то жаре.
— Если тут что и испортилось, Живоглот, — так это ты. У тебя ведь отменный нюх, и ты прекрасно чуешь, что с едой все в порядке, — заметила Коготок.
— Ты никогда не была любезной. Ты даже вежливой никогда не была, — мрачно сказал Живоглот, наблюдая, как Босоножка и Газард макают печенье в соус.
Когда дети наелись, все стали устраиваться на ночлег. Гребешок вызвалась первой нести вахту.
Грегор расстелил на земле одеяло и лег рядом с Босоножкой. Та положила головку ему на руку и тут же уснула. Он подождал, пока сон ее станет крепким, и осторожно высвободил руку.
Ну до чего же жарко! Он был измотан, но звуки джунглей не давали ему уснуть. Да еще эта жара. И мысль о том, что с ним снова это случилось: он себя не контролировал. А еще перед глазами постоянно всплывали картины, увиденные в больнице. Мама в белой больничной постели, тяжело дышащий, изуродованный бубонами Арес, надежда в глазах Говарда, когда он завидел Грегора.
Грегор так и лежал без сна, уставясь в причудливо переплетающиеся ветви над головой, когда они начали разговаривать. Коготок и Пролаза.
— Как ты думаешь, у них есть шансы выжить? — прошептала Коготок. — У двоих маленьких нет, я понимаю. Я думаю, они уже умерли. А также Мушка и Шурушка…
— Нет-нет, я думаю, что нет, — мягко возразил Пролаза. — Желтая пудра уже на пути к ним, а у них не было никаких признаков чумы. И ты же знаешь, Зануда позаботится о том, чтобы они были сыты.
— Двое крошек… как ты думаешь, они очень мучились? — снова зашептала Коготок. — Я не могу… не могу не думать о том, что они звали меня, плакали, что им было больно, — а я не отзывалась… Мои щенки! Мои крошки!
— Нет, я уверен, все произошло очень быстро, — сказал Пролаза. — Не надо об этом думать. Нам надо думать о Мушке и Шурушке. У них еще есть шансы выжить.
— Да. Да. Я понимаю. Я смогу… — шепнула Коготок.
— Давай-ка спать, Коготок, — ответил Пролаза. — Прошу тебя.
И стало тихо.
Теперь Грегор знал, что не он один не может уснуть. Кое-кто еще лежал без сна, уставясь в пустоту и боясь потерять того, кого любит. Очень любит.

ГЛАВА 16

Грегор то проваливался в неглубокий сон, то выныривал из него — до того самого момента, когда Хэмнет разбудил его. Складывая одеяло, Грегор мысленно возвращался к ночному разговору Коготок и Пролазы. Теперь он знал: двое их детенышей умерли, а еще двое могут умереть в самое ближайшее время.
Он вспомнил о своих словах о том, что крысы не любят собственных детей, — и лицо его вспыхнуло от стыда. К тому же Коготок спасла Босоножку, рискуя жизнью. И не важно, почему она это сделала: потому ли, что знала, что без Босоножки не исполнится пророчество, или все же потому, что не могла дать погибнуть ребенку… Но ведь это ничуть не отменяло самого поступка.
Наверное, ему стоит поговорить с Коготок наедине. Хотя нет.
Отец всегда говорил, что если ты сделал что-то плохое на глазах у всех, — то и прощения надо просить на глазах у всех.
— Эй, Коготок! — позвал Грегор.
Извиняться всегда трудно. А перед крысами — особенно. Он начал, с того, что попроще:
— Я хотел… хотел поблагодарить тебя за то, что ты вытащила Босоножку оттуда, от лягушек…
— Забудь! — отмахнулась Коготок.
Она не стала благодарить его в ответ — наверняка считала, что его поступок — нечто само собой разумеющееся.
Грегор не без труда продолжил:
— И еще… то, я что сказал тогда… ну, что вы, крысы, не любите собственных детей… — Все замерли на местах, внимательно слушая его слова. — Я прошу прощения. Я был… полным дураком! — И он запихнул одеяло в рюкзак, опустив глаза.
Коготок не ответила. И Пролаза тоже промолчал. Ну и ладно. Зато Грегор извинился.
Пока Хэмнет кормил Босоножку и Газарда, крысы и Найк чистились и приводили себя в порядок после сна. Даже Темп делал какие-то чудные движения, словно разминал все свои шесть лапок. Грегор переодел Босоножку и расчесал ей волосики. Мама была бы довольна, видя, как он ухаживает за ней. Относительно самого себя он не особенно волновался, но вообще-то он был бы рад, если бы поблизости можно было не только умыться, но и смыть с себя пот и грязь. Хорошо, что у него нет шерсти.
Когда пришел его черед пить, Грегор поднял бурдюк и пил до тех пор, пока желудок не наполнился, — это помогло хотя бы отчасти уменьшить ощущение сосущей пустоты в животе.
Они построились в цепочку и снова двинулись в глубь джунглей.
Тропа стала заметно уже, и Гребешок предложила понести Босоножку и Темпа, и Грегор не раздумывая согласился. Он немножко опасался повторения истории с «Алфавитной песенкой», но Газард придумал новое развлечение: изучение тараканьего языка. Он повторил уже несколько щелчков вслед за Темпом, когда Босоножка сильно дернула его за руку.
— И я хочу! Я тозе хочу говорррить, как зуки! — настаивала она.
Сидя на шее Гребешок, они несколько часов были заняты этой игрой. Как и предсказывал Живоглот, Босоножка моментально все схватывала и усваивала, Газард тоже был удивительно способным учеником. А Темп, с его безграничным терпением, оказался прекрасным учителем. Он никогда не нервничал и не критиковал. И к тому времени, как все расположились на отдых и обед, эта троица разговаривала на странной смеси человеческого и тараканьего языков, даже не задумываясь об этом.
И снова вода немного утолила острое чувство голода. Копаясь в рюкзаке в поисках игрушек, которые дала для Босоножки Далей, Грегор вдруг наткнулся на нечто интересное.
— Э, да это же жвачка! — воскликнул он и показал яркую розовую упаковку остальным.
— Я хочу звачку! — тут же заявила Босоножка, протягивая ручку.
— Нет, Босоножка, ты еще слишком маленькая, — сказал Грегор. Мама не разрешала давать ей жвачку, опасаясь, что малышка может проглотить ее или подавиться. — Но я дам тебе красивый фантик.
Он аккуратно развернул упаковку и дал ей розовую обертку, которую она тут же понеслась показывать своим друзьям.
— Это еда? — с интересом спросил Пролаза.
— Вообще-то нет. Не совсем. Ты просто жуешь, но не глотаешь, — ответил Грегор.
— Тогда какой в этом смысл? — озадачилась Коготок.
Какой смысл у жвачки?
— Хм… не знаю… ну, просто приятный вкус. Вы будете пробовать или нет? — спросил Грегор.
В упаковке было пять пластинок. Дети уже поели, Темп мог месяц обходиться без еды. Найк и Гребешок могли по дороге ловить наверху каких-нибудь жучков, так что оставались Грегор, Хэмнет и крысы.
Как раз пятеро.
— Отлично, каждому по пластинке, — обрадовался Грегор. Он раздал жвачку и предупредил: — Не забывайте — это надо жевать. Но не глотать.
Стянув вощеную бумажку со своей пластинки, он сунул жвачку в рот. Взрыв сладкого вкуса во рту был просто ошеломительным, он даже глаза прикрыл от удовольствия. А открыв, увидел, что остальные смотрят на него с любопытством.
— Ну что же вы — пробуйте!
Хэмнет осторожно развернул свою пластинку и понюхал, потом нерешительно положил ее в рот и начал жевать. На лице его появилось выражение восторженного недоумения:
— Оно сладкое… и не уменьшается во рту, когда я жую.
— Ну да, это же резинка. Ты можешь жевать эту пластинку хоть целый день. А если захочешь — и целый год, — улыбнулся Грегор.
Одна за другой, даже не снимая обертки, крысы сунули свои пластинки в рот. Грегор изо всех сил старался не засмеяться, глядя, как они вдумчиво двигают челюстями, пытаясь понять смысл этой странной не-еды.
Наконец Живоглот издал похожий на отрыжку звук:
— Уф! Я его проглотил.
— Ничего страшного — жвачка не причинит особого вреда, — сказал Грегор.
— А я не пойму, где моя жвачка, — сказал Пролаза, водя языком по морде. — Она куда-то подевалась.
Он открыл рот пошире, и Грегор увидел, что жвачка прилепилась к одному из его передних зубов.
Коготок оказалась единственной из крыс, способной оценить жвачку:
— Неплохо. Не так хорошо, как косточки, но по крайней мере дает работу зубам.
— А почему на упаковке написано «бабл гам»? — спросил Хэмнет, вынув свою жвачку изо рта и изучая ее.
— А вот почему! — Грегор надул из жвачки пузырь и с треском лопнул его.
Все подпрыгнули от неожиданности.
— Не делай так! — завопил Живоглот. — Нам и без того достаточно шума!
— Ну, просто это был ответ на ваш вопрос, — пожал плечами Грегор.
Они пошли дальше, и голод стал мучить Грегора еще сильнее. Когда сахар из жвачки попал к нему в кровь, организм отреагировал на это выбросом желудочного сока, и от этого есть стало хотеться просто невыносимо. Грегору хотелось чего-то сочного — и холодного… мороженого, арбуза, фруктового льда… А еще соли. Просто соли. Видимо, он потерял много соли с потом, а организму необходима соль, так говорил ему папа.
Грегор все это время вообще не снимал ботинки, и носки его совершенно отсырели. Он не догадался взять для себя сменную одежду, хотя бы носки, и теперь не мог поменять их. А взять было не у кого — Хэмнет и Газард носили обувь, изготовленную из кожи рептилий, и никаких носков у них, конечно, не было и в помине.
Голод и изнуряющая жара лишили Грегора сил. Ему больше не надо было нести бурдюк с креветками, но оставались еще рюкзак с аптечкой и рюкзак с его личными вещами. Колени у него подгибались, и он едва не падал каждые несколько ярдов.
Вдруг чья-то рука легла ему на плечо.
— Я понесу аптечку, Грегор, — сказал Хэмнет.
Грегор отдал ему свою ношу без возражений. Хотелось бы ему найти в себе силы, чтобы гордо отказаться, но в тот момент он мог испытывать только благодарность.
— Спасибо, — смущенно пробормотал он.
Хэмнет пошел позади него, а Живоглота переставил на свое место, замыкающим.
— Живоглот рассказал мне, что ты стал возмутителем всеобщего спокойствия, отказавшись убить Мортоса.
— Ну да, было такое. Но ведь он был совсем крошкой, — ответил Грегор с вызовом. Он привык, что люди не понимают его в этом вопросе.
— Это очень правильное решение. Если бы не оно — крысы ни за что не согласились бы принять участие в этом походе, независимо ни от какой чумы, — сказал Хэмнет.
Грегор никогда не думал об этом в таком ключе, но, пожалуй, трудно было бы представить себе, чтобы крысы пошли в опасный поход бок о бок с убийцей Мортоса.
Если честно, ему было ужасно приятно, что Хэмнет одобрил его поступок, — особенно потому, что так мало одобрения этот поступок до сих пор встречал у других.
— В Регалии с этим мало кто согласится. Там меня теперь ненавидят. Меня теперь все ненавидят — и люди, и крысы.
— Да не все, — улыбнулся Хэмнет. — Вот Живоглот, например, тебя просто обожает.
— О да! Я у него в большо-о-о-ом почете, — ответил Грегор. — Думаю, он все время прикидывает, каков я на вкус.
— Прикидывал бы, не будь ты таким худосочным, — отозвался Живоглот.
Грегор выдул большой пузырь и с громким треском лопнул его.
— Прекрати! — огрызнулся Живоглот.
— О, прости! — сказал Грегор, но на лице его играла хитрая улыбка.
Через несколько часов, когда они нашли небольшую полянку и остановились, Грегор уже не чувствовал ног от усталости. Он давно потерял счет времени и перестал прикидывать в уме расстояние, которое они прошли. Обессиленный, он рухнул на землю, не доставая из рюкзака одеяло и даже не снимая пояса с мечом. Воздух был таким горячим и влажным, что трудно дышать. Он никак не мог определить, что с этим воздухом не так — слишком мало в нем кислорода или слишком много, но что-то определенно было не так, потому что сознание Грегора мутилось и все плыло перед глазами.
Когда Хэмнет раздал детям остатки креветок и печенья, Живоглот подошел к нему и сказал:
— Мы должны раздобыть хоть какой-нибудь еды. Не только для щенков, хотя эта маленькая кудрявая пискля не даст никому покоя, если мы ее не накормим. Остальным тоже нужно поесть. Взгляни на Воина.
Грегор попытался было поднять голову и сказать им, что с ним все в порядке, но не мог даже пошевелиться. Он и глаза открывал с трудом. Да что там — он и дышал с трудом, каждый вдох и выдох стоили ему большого усилия.
— Хорошо, мы с тобой идем добывать еду. Другого выхода я не вижу, — ответил Хэмнет.
Он приподнял голову Грегора и поднес к его губам бурдюк, заставляя пить. Вода выливалась у Грегора изо рта и стекала по подбородку, но кое-что он все-таки смог проглотить.
— Постарайся набраться сил, Грегор. Мы скоро вернемся. Пей. Пей столько, сколько сможешь выпить.
И Хэмнет на секунду положил свою ладонь ему на лоб. Это было так приятно. Это напомнило ему жест, с каким мама или папа проверяли, все ли с ним в порядке. Будто родители были сейчас рядом с ним.
Вода немного привела его в чувство — он даже смог сесть.
Хэмнет и Живоглот ушли, Босоножка и Газард спали у хвоста Гребешок. Темп стоял возле них и чистил свой панцирь. Найк дремала в нескольких футах от Грегора — он даже не слышал, как она спустилась. Большинство бурдюков с водой все еще были приторочены к ее спине — как и у Грегора, у нее не было сил снять их с себя.
Возле светильника было видно какое-то движение — это были крысы. Они выглядели совершенно изможденными — неудивительно, они ведь голодали и перед путешествием. Грегор-то питался регулярно.
— Эй, не хотите хлебнуть воды? — спросил Грегор.
Он заметил, что крысы полностью полагаются на Хэмнета, даже Живоглот, никогда не просят пить и ждут, когда Хэмнет откроет бурдюки и выдаст им их порцию.
Грегор поднял бурдюк, что оставил ему Хэмнет, и вытащил затычку, а затем на коленях подполз к Пролазе:
— Давай-ка, Хэмнет говорил, мы должны побольше пить.
Пролаза позволил ему влить себе в рот воды. Грегор сделал то же самое для Коготок, заметив попутно, что жвачка все еще прилеплена к ее передним зубам.
— Вода — это, конечно, хорошо, — сказала Коготок, — но если мы не съедим хоть что-нибудь в ближайшее время, ни один из нас не доберется до Виноградников.
— Не могу поверить, что в этих джунглях нет ничего съедобного, — подхватил Пролаза.
— Ну, наверное, так и есть, — возразил Грегор. — Что-нибудь да сгодится. Но Хэмнет говорил, мы не сможем отличить то, что можно есть, от того, что нельзя.
— Хэмнет говорил! — фыркнул Пролаза. — Да что он вообще знает, твой Хэмнет? Он же человек! Конечно, его нос не может почувствовать разницу между ядовитым и неядовитым! А мой нос — может. И даже сейчас я чую запах того, что можно есть. Не знаю, что это, но поверь мне — это так!
Грегор потянул носом влажный воздух.
— Я ничего не чувствую.
— А я тоже чувствую, — сказала Коготок. — Что-то сладкое.
— Да, именно, — отозвался Пролаза. — Я пойду и найду это. Кто со мной?
— Я! — оживилась Коготок. — В любом случае это лучше, чем лежать тут и умирать с голоду.
— Не знаю. Не думаю, что Хэмнет одобрил бы эту идею — пойти без него в джунгли на поиски еды, — с сомнением произнес Грегор.
— А почему нет? Разве это не то же самое, что сейчас делают они с Живоглотом? Чем больше народу будет искать еду — тем больше шансов, что мы что-нибудь найдем! — настаивал на своем Пролаза. — Не ходи, если не хочешь. Но тогда не жди, что мы поделимся с тобой тем, что найдем. И с твоей сестрой тоже.
Грегор представил себе, как Босоножка проснется, захочет есть, а есть будет нечего, и как она, не понимая, что происходит и почему ее не кормят, станет плакать навзрыд… а рядом будут что-то грызть крысы…
— Хэмнет что-то говорил про растения, которые могут на нас напасть, — предпринял он еще одну неуверенную попытку остановить их.
— Слушай, мы по этим джунглям уже который день топаем, — сказал Пролаза. — Твоя сестра хваталась за лозу руками, когда требовала вернуть ей мяч, ты, кажется, каждый корень на своем пути ботинками пнул, мы убегали в заросли, когда спасались от этих дурацких лягушек… Ты видел, чтобы хоть одно растение за все это время попыталось на нас напасть или хотя бы остановить нас?
— Нет, не видел. — И Грегор решился: — Ладно, я с вами.
Он выпил еще воды и встал. Рюкзак с вещами он решил оставить, чтобы рубашка на спине высохла.
— Эй, Темп, мы пойдем поищем что-нибудь поесть — Пролаза и Коготок что-то учуяли, — обратился он к таракану.
— Не ходить, не надо, не ходить, — заволновался Темп.
— Не беспокойся, мы скоро вернемся, — сказал Грегор. — Если что понадобится — кричи.
Он не собирался уходить далеко от лагеря. Хотя Гребешок и Темп на посту, все же он должен быть рядом с Босоножкой, ведь на каждом шагу, если верить Хэмнету, их подстерегает опасность.
Хотя самой большой опасностью ему теперь представлялась смерть от голода.
Вынюхивая тот сладкий запах, Пролаза повел их в джунгли. Коготок шла следом, а замыкал их маленький отряд Грегор.
Конечно, неплохо бы по дороге крошить хлеб — или что там делают в таких случаях, чтобы найти обратную дорогу. Хотя если бы у него был хлеб, он бы не отправился на поиски еды, а просто съел бы его, ну и крошки тоже.
Они удалились от лагеря гораздо дальше, чем ему хотелось, но Пролаза шел так уверенно, и они как будто никуда не сворачивали, так что Грегор надеялся, что они легко отыщут путь назад.
Наконец он тоже почувствовал сладкий запах.
— О, я тоже его чувствую! — воскликнул он.
— Да неужели? — насмешливо отозвался Пролаза. — Конечно — ведь мы почти у цели.
Они оказались на небольшой болотистой полянке. Воздух был наполнен сильным сладким запахом, напомнившим Грегору запах персика.
Он посветил фонариком, пытаясь почетче рассмотреть окружавшие их растения, совершенно непохожие на те, что росли вдоль тропы.
Над головами путешественников зеленела буйная кудрявая листва, а еще они увидели огромные желтые стручки, болтавшиеся среди зелени. Они были длиной около двух метров, и куст, на котором они горизонтально росли, словно улыбался бесчисленным множеством широких желтых улыбок. Сквозь приоткрытые створки-губы стручков виднелись круглые розовые фрукты. Их вид не оставлял сомнения в том, что они невероятно сочны и ароматны.
Рот Грегора непроизвольно наполнился слюной, которая чуть ли не текла у него по подбородку. Забыв обо всем, он потянулся обеими руками к стручку, чтобы схватить манящий плод.
В этот момент Пролаза ухватился передней лапой за ближайший к нему стручок, желая сорвать восхитительно пахнущий фрукт прямо пастью. Он почти коснулся языком розовой кожицы, но стручок вдруг дернулся, прыгнул вперед, заглотнул Пролазу и захлопнулся.
От Пролазы остался лишь кончик хвоста, застрявший между двумя желтыми губами стручка.

ГЛАВА 17

Коготок отчаянно вскрикнула и кинулась к стручку, заглотившему Пролазу. Она была на полпути к нему, когда от другого растения вдруг отделилась длинная лиана и обвилась вокруг ее запястья. Коготок клацнула челюстями, перегрызая лиану, но тут же пришли в движение и остальные растения.
Грегор с ужасом наблюдал, как джунгли вдруг ожили и придвинулись к ним вплотную.
Пальцы его легли было на рукоять меча — но было уже поздно. Лианы обхватили его тело, обвили руки. А корни вылезли из земли и опутали ноги в ботинках. Он попытался высвободиться — но растения оказались гораздо сильнее его.
Но где же его прославленная реакция яростника?! Он сканировал собственное тело, проанализировал свои ощущения в надежде найти следы трансформации — но ничего не произошло. Зрение не изменилось, кровь не вскипела. Единственное, что он чувствовал сейчас, — дикий страх.
Пролаза оказался в кошмарном стручке, а Коготок беспомощно болталась на высоте не менее трех метров, вся опутанная зелеными ветвями. Тонкая лиана, что обвила его тело, начала сжиматься — словно анаконда, которая намеревалась выдавить из него жизнь.
— Помогите! На помощь! — крикнул он. Вернее — попытался крикнуть, потому что звук вышел на редкость жалким. — На помощь!
Но кто может прийти ему на помощь? Живоглот и Хэмнет далеко, а Пролаза и Коготок сами нуждаются в помощи. Грегор чувствовал, как его тянут к одному из желтых стручков. Он отчаянно сопротивлялся, но силы, и так невеликие, стремительно иссякали. Ему стало сначала трудно, а потом невозможно дышать. Эта лиана душила его, душила… Вот уже стручок оказался в полуметре от него — уже видна была прозрачная жидкость, сочившаяся между желтыми створками. Слюна?
Сознание Грегора мутилось, он был на грани обморока. Перед глазами замелькали черные точки. Лиана сжала его так сильно, что он поперхнулся и закашлялся. Изо рта у него вылетела заложенная за щеку жвачка и попала прямо в стручок.
Теперь у него перед глазами стремительно крутились розовые круги. Но сквозь них он увидел, что жвачка произвела в стручке какой-то неожиданный эффект. Смешавшись с прозрачной слюной, она стала пузыриться и образовывать какую-то новую, сладкую и липкую субстанцию.
Лиана вдруг ослабила свои смертоносные объятия, и Грегор смог сделать несколько судорожных вдохов. Коготок была уже почти в стручке, но продолжала щелкать зубами, пытаясь перегрызть лианы.
— Плюй! — завопил Грегор что есть мочи. — Выплюни в него жвачку!
Коготок слегка качнула головой. Неужели она не поняла, что он сказал?!
— Плюй! Выплюнь жвачку в стручок, скорее! — орал Грегор.
Возможно, крысы плюются не так, как люди, но она честно постаралась сделать это как можно лучше. Когда ее морда чуть ли не коснулась стручка, она плюнула жвачку прямо в сердцевину.
Реакция последовала незамедлительно. Но растение не отпустило ее. Стручок пришел в неистовство. Слюна потекла из него ручьем, она брызгала в разные стороны, пуская розовые пузыри. На первый взгляд — абсолютно беспорядочно. Внутри него были видны нетерпеливо ерзающие плоды, открывшие свои жадные голодные рты.
— На помощь! — отчаянно взревел Грегор, и на этот раз голос у него прорезался.
И Коготок тоже издала серию каких-то высоких звуков — словно кто-то и впрямь мог их услышать и прийти помочь!
Но что это? Черно-белые, как у зебры, полоски мелькнули у него над головой, и кровожадные плоды вдруг опрокинулись назад.
Найк, по-прежнему нагруженная бурдюками, металась среди лиан, когтями обрывая их. Она была неудержима, но вот уже многие растения вступили с ней в поединок и протянули к ней свои усики.
Грегор увидел, как вокруг ее шеи обвилось лассо лианы. Все было кончено. Лианы принялись за свою смертоносную работу: они стягивались и закручивались, тянули и давили…
Грегор боялся поверить своим ушам, когда услышал вдруг знакомый голос:
— Да что же такое делается?!
Краем глаза Грегор увидел, как с полдюжины лиан безжизненно упали на землю.
— Живоглот! — прошептал Грегор, и улыбка коснулась его губ.
Воздух наполнился шумом и треском — Живоглот вступил в бой с коварными растениями.
Грегор иногда смотрел по телевизору кулинарные передачи, но никогда не знал, как называются приспособления, при помощи которых из овощей за минуту приготавливают сок или пюре.
Но он готов был поклясться, что одно из таких приспособлений имелось у Живоглота. Лиана, которая держала Грегора, совсем ослабела, а корень отвалился. Грегор упал на землю и лежал, глубоко дыша, и все никак не мог надышаться, а сверху на него сыпалась зеленая труха — все, что оставалось от хищников после встречи с Живоглотом.
Один из гигантских желтых стручков свалился прямо к его ногам, и его слюна попала ему на ботинки. Грегор безучастно смотрел, как ядовитая слюна проела кожу ботинка на мыске и добирается до его собственных пальцев.
Кто-то рывком поставил его на ноги и, схватив под мышки, поволок прочь, как мешок картошки.
Хэмнет. Грегор понял это, потому что его лицо уткнулось в рубашку из змеиной кожи. Через минуту они были уже на поляне, где разбили лагерь.
Грегор почувствовал, как с его ног торопливо стягивают ботинки, как срывают с него носки, как льется ему на ступни вода.
— Газард! Скорее тащи следующий бурдюк! — скомандовал Хэмнет.
Через некоторое время и второй бурдюк был вылит на ноги Грегору.
Неподалеку от них Найк убеждала Хэмнета, который обследовал ее лапу:
— Я в порядке. Я в полном порядке.
— У тебя коготь сломан, Найк, — возразил Хэмнет. — Ты это называешь «в полном порядке»?
В зарослях раздался треск — кто-то шел по ним, уже не волнуясь о том, что создает шум.
Живоглот выволок на поляну за загривок крысу. Это была Коготок. Как только он отпустил ее, она тут же рванулась обратно, туда, откуда они пришли.
— Пролаза… — простонала она.
— Он умер, Коготок! — рявкнул Живоглот.
Коготок отчаянно пыталась вырваться, но он повалил ее на землю.
— Он мертв! Я убил растение, которое сделало это! Стручок раскрылся, и я видел, что от него осталось! Там только скелет. Поверь мне — ему уже не помочь! И вы тоже могли погибнуть! — ревел Живоглот. — Кто это придумал? Чья это была идея — оставить лагерь?!
Живоглот остановил свой взгляд на Найк — возможно, ожидая от нее ответа. Но она молчала.
— Это не Найк, — сказал Грегор. — Она прилетела на помощь.
— Так, значит, это был ты?! — Морда Живоглота вплотную приблизилась к лицу Грегора.
— Пролаза… Он унюхал еду. А Коготок и я… Мы помогали ему ее искать. Мы не знали…
Грегор замолчал.
— Чего вы не знали?! Что растения могут вас убить? Вас ведь предупреждали! Как, как я могу помочь тебе остаться в живых, если ты не слушаешь! Все, что ты должен был делать, — просто лежать здесь и пить воду! Но ты даже на это не способен! — бушевал Живоглот.
— Ладно, Живоглот, хватит. Дай мне их подлатать, — вмешался Хэмнет.
— О да, конечно, подлатай. Чтобы они могли снова сорвать наши планы и все испортить. Глупцы! — продолжал Живоглот. — Мы все могли погибнуть, вы хоть это понимаете? Вы отдаете себе отчет, что еще одна такая выходка — и все? Не будет нас — не будет противоядия… И тогда прощай, Подземье!
— Все, хватит! — произнес Хэмнет. — Просто сядь тут и успокойся.
Живоглот отошел в сторонку, но успокоиться не мог. Он что-то бормотал себе под нос, потом неистово ругался на Грегора и Коготок, снова ворчал что-то едва слышно — и вновь кидался на провинившихся… И так продолжалось довольно долго.
Хэмнет велел Газарду принести чистой воды: в глаз Коготок попал яд из стручка. Он достал аптечку, намазал пальцы на ноге Грегора голубой мазью и наложил повязку из чистой белой ткани.
— Болит? — спросил он.
— Нет, совсем нет, — ответил Грегор.
Больно и правда не было — он чувствовал только какое-то странное покалывание в кончиках пальцев, будто от электрического тока. И все.
— Ничего, заболит, — утешил его Хэмнет, покачивая головой.
— Вода почти закончилась, — сообщил Газард.
— Я принесу еще бурдюк, лей! — ответил Хэмнет. Потом встал и оглянулся. — Найк, а где остальные бурдюки?
— Они остались там, у растений. Лианы сдернули их с моей спины, — ответила Найк.
— Стоп! — Хэмнет резко обернулся и поймал Газарда за запястье — но было уже поздно: последняя порция воды уже выливалась из бурдюка.
— Что, пап? — спросил Газард испуганно. — Я сделал что-то не так?
— Нет. Нет, малыш, ты сделал все, как я сказал, — ответил Хэмнет, проводя рукой по его голове. — Просто вода… Это был наш последний бурдюк.

ГЛАВА 18

— Что?! — переспросил Живоглот.
— Найк потеряла бурдюки с водой, когда летела на помощь. А то, что оставалось, мы использовали для промывания ран, — ответил Хэмнет.
— Значит, воды тоже нет, — резюмировал Живоглот. Помолчав, он обратился к Хэмнету: — И как долго мы можем протянуть без воды, скажи на милость?
Хэмнет качнул головой:
— Недолго. Как минимум пара дней уйдет на то, чтобы добраться до источника, где можно набрать чистой воды. И мы должны это сделать в первую очередь.
— У меня есть немного воды. — Грегор с трудом принял сидячее положение и потянулся к рюкзаку. Достав бутылку ледниковой воды, сказал: — Это не много, но все же…
— Что ж, она может спасти наших малышей от жажды. Маленькие дети страдают от обезвоживания сильнее, чем остальные, — произнес Хэмнет, забирая бутылку. — Ну а нам не остается ничего другого, как потерпеть.
Грегор кивнул. Разумеется, вода должна достаться Босоножке и Газарду. А с ним все будет в порядке. Он обходится без пищи — обойдется и без воды. Ничего, как-нибудь.
— Вы нашли что-нибудь съестное? — спросил он с надеждой.
— Нет, ничего, — сказал Хэмнет.
— Пролаза сказал… Он говорил, что эти фрукты съедобные и что он очень хорошо может отличить их по запаху, — произнес Грегор виновато.
— Ах вот как? Тогда, может, стоит вернуться и набрать пару корзин? — саркастически осведомился Живоглот.
— Ну, по крайней мере у нас есть немного воды, — сказал Хэмнет почти дружески. — Это все меняет. Отличная идея взять ее с собой.
— Это Марет придумал. Он сказал, что чистую воду нелегко найти, — ответил Грегор.
— Марет? — удивился Хэмнет. — Так он умудрился остаться в живых?!
— Да, правда, потерял ногу. В нашем походе за Мортосом, — уточнил Грегор и вдруг понял, что Марет и Хэмнет примерно одного возраста. — А вы были друзьями?
— Да, — коротко сказал Хэмнет, вертя в руках бутылку и слишком внимательно разглядывая ее.
Ничего уточнять он явно не собирался. На языке у Грегор вертелся не дающий ему все это время покоя вопрос: почему Хэмнет бежал из Регалии, где была его семья, почему предпочел жизнь в одиночестве, жизнь, полную опасностей? И что значили слова, которыми он ответил на предложение Викуса вернуться в Регалию и на его вопрос, что он здесь может делать такого, чего не может делать в Регалии: «Я не причиняю боли. Я больше не причиняю боли»?
Грегор тогда не придал значения его словам. А ведь их оказалось достаточно, чтобы Викус прервал разговор и отправился к своей летучей мыши. Какую же боль причинял Хэмнет? И кому?
Сейчас, глядя на него, такое и вообразить было невозможно. Хэмнет поднялся и убрал бутылку в сумку с аптечкой.
— Я знаю, вы все очень устали, — сказал он, — но мы должны немедленно двинуться в путь, чтобы как можно скорее достичь источника с чистой водой. Ты сможешь идти? — спросил он Грегора.
— Он сможет, — ответил за Грегора Живоглот. — И Коготок тоже. И я не хочу слышать никаких возражений ни от одного из них двоих.
Хэмнет намазал глаз Коготок какой-то мазью. Для лапы Найк он соорудил некое подобие фиксирующей гипсовой повязки из камней и ткани. Но когда он хотел дать ей лекарство из большой зеленой бутылки, она отказалась:
— Нет-нет, я не хочу себя дурманить. Только не здесь.
Хэмнет пробовал было ее уговорить, но она твердо стояла на своем.
— Хорошо, — сдался наконец Хэмнет. — Пусть твоя голова остается ясной и светлой. Но ты поедешь на Гребешок.
— Я могу лететь, — возразила Найк.
— Ты можешь лететь, но теперь не можешь как следует приземляться. А земля слишком твердая, Найк, чтобы на нее падать. Садись на Гребешок, Найк. И постарайся поспать, — велел Хэмнет.
Грегор помог ему устроить Найк в удобной лежачей позе на спине Гребешок: они закрепили ее полосками перевязочной ткани, чтобы она не могла ни сползти, ни упасть.
— Прости. Прости за все это, — сказал ей Грегор.
— Это за что же? — спросила Найк. — Я сейчас очень мило подремлю со всеми удобствами, пока вы будете тащиться пешком. Да мне впору благодарить тебя!
Эта ее бравада, ее желание в любых обстоятельствах оставаться крутой заставили Грегора еще острее почувствовать свою вину.
Газард вскарабкался на свое место на шее Гребешок и, положив голову на гребень, снова уснул. А Босоножка, которую Грегор как можно осторожнее переложил на спину Темпа, даже не шелохнулась во сне. Грегор надеялся, что она проспит подольше, ведь теперь и малышам предстояло голодать вместе со всеми.
Его ботинки были безнадежно испорчены ядом этих отвратительных стручков. Сквозь проеденную насквозь кожу Грегор видел пальцы своих ног и повязки на них. Идти в ботинках дальше было невозможно, и Хэмнет стянул с себя сандалии из змеиной кожи.
— Вот, Грегор, надень, — сказал он.
— А как же ты? — в нерешительности спросил Грегор.
— Со мной все будет в порядке. Я довольно долго ходил босиком, пока мне в голову не пришла идея изготовить сандалии из кожи змеи. А вот тебе обувь просто необходима, иначе твои повязки не будут держаться, — ответил Хэмнет.
— Спасибо, Хэмнет, — с чувством сказал Грегор, натягивая сандалии.
На самом деле они были больше похожи на носки, эти сандалии, но все-таки они давали хоть какую-то защиту его непривычным к земле ногам.
Коготок все лежала без движения там, где Живоглот бросил ее на землю, будто у нее не было сил пошевелиться. Схватка с плотоядными растениями стоила всем немало нервов и сил, но ей было хуже, чем остальным.
— Эй, Коготок, как ты? — позвал он.
И сам устыдился своего дурацкого вопроса. Как она… Естественно, плохо, что уж там.
Пролаза погиб. И все ее дети могут погибнуть…
— Видишь ли, мы уже отправляемся в путь. Надо найти воду.
Коготок тут же встала и заняла свое место позади Гребешок — но сделала все это, не проронив ни звука. Грегор вспомнил свое состояние, когда пропала Босоножка. И какой была Люкса, когда Генри сначала предал ее, а потом погиб. И решил оставить Коготок в покое.
Тропинка, по которой они шли, становилась все уже и наконец совсем пропала. Теперь им приходилось буквально продираться сквозь заросли. Поначалу Грегору было совсем не сложно двигаться — сандалии Хэмнета оказались такими легкими по сравнению с его ботинками. Но вскоре он ощутил сильную боль в пальцах ног. Сначала это было покалывание, потом жжение, а потом ему стало казаться, будто его ноги охвачены пламенем. Но он молча шел вперед, стиснув зубы, потому что знал, что Живоглот встретит любую жалобу с его стороны потоком ругательств или насмешек.
Должно быть, именно из-за того, что он знал, что у них больше нет воды, пить ему хотелось нестерпимо. Во рту пересохло, а на губах потрескалась кожа.
В Подземье жажда никогда особо не мучила его — чистая вода была здесь в изобилии, даже в Мертвых землях. А уж дома всегда можно было напиться холодной, прозрачной воды — прямо из-под крана.
Так они шли часа четыре, которые для Грегора превратились в четырежды четыре, и наконец остановились на привал, потому что проснулись Газард и Босоножка. Газард понимал, что у них нет воды, а Босоножка дергала Грегора за рубашку и канючила:
— Пить! Я хочу пить, Гррре-го!
Она думала, он просто не слышит, раз не дает попить. Она была такая доверчивая, такая милая и беспомощная…
Когда Хэмнет в конце концов поднес бутылочку с водой к ее губкам, она присосалась к ней и выпила одним глотком чуть ли не треть, прежде чем ее успели остановить.
— Помедленнее, Босоножка, нам нужно оставить водичку на потом, — сказал Хэмнет, мягко забирая у нее бутылку.
— Исё! — потянулась она к бутылке.
— Нет, Босоножка, ты попьешь позже, — объяснил Хэмнет и дал Газарду сделать глоток.
Босоножка обиделась и повернулась к Грегору:
— Яблочный сок? — Голосок ее звучал жалобно и просяще.
— Нет, Босоножка, нет у нас яблочного сока. Ты лучше ложись и постарайся еще поспать, — сказал Грегор.
Она замолчала, но долго еще продолжала хныкать.
После небольшой передышки они снова двинулись в путь. Босоножка ехала на Темпе и как заведенная повторяла одно слово: «пить». Пить, пить, пить…
Когда это прозвучало в трехтысячный раз, Грегор не выдержал и заорал:
— У меня нет воды, Босоножка! И сока тоже нет! Ты поняла?
Это было неправильно. Босоножка залилась слезами, а ведь это ей грозило еще большей потерей столь драгоценной сейчас жидкости. Рев продолжался минут двадцать, пока Хэмнет не отдал ей остатки воды из бутылки. И тогда, утомившись от слез, ко всеобщему облегчению, она уснула.
Пальцы на ногах Грегора горели огнем, а ноги сводили судороги. Сквозь тонкую подошву сандалий корни кололи пятки, а соль от пота попадала в раны и разъедала их.
И тут сзади раздался вкрадчивый голос Живоглота:
— И в этот раз с тобой ничего не случилось, так ведь, маленький яростник?
Грегор понял, о чем тот говорит, но не стал отвечать.
— О, я не хочу этого дара, Живоглот! — передразнил Живоглот тоненьким голоском. — Ты думал, что все можешь? Можешь ходить где вздумается — и все тебе будет нипочем. Ты думал, что неуязвим. Ведь ты яростник! Ну что ж, теперь все смогли убедиться, какой ты на самом деле слабак.
— Живоглот, прекрати, ему и так досталось, — раздался голос Хэмнета.
— Он должен понять, что был на волосок от смерти! — прорычал Живоглот.
— Да он понимает, — миролюбиво произнес Хэмнет. — Он понимает, что следовало хорошенько подумать, прежде чем что-то делать. Он не подумал. Но кто из нас не делал ошибок, Живоглот? Уж точно не ты. И не я.
И Живоглот наконец замолчал. Но Грегор знал, что все, сказанное Живоглотом, — чистая правда. Нет, он не думал, что неуязвим, но то, что он яростник, делало его более бесстрашным в опасных ситуациях. И в то же время приступы ярости по-прежнему вызывали у него тревогу — он не знал, как управлять ими, как их контролировать, они случались помимо его воли, и он был бессилен их предусмотреть. Получалось, что они управляли им — и оттого он чувствовал себя… беспомощным.
Дорога была тяжелой, но Грегор собрался с мыслями и стал анализировать случаи, когда трансформация происходила, и те, когда ее не случалось. До своего первого попадания в Подземье он никогда не дрался — поэтому ничего подобного с ним случиться не могло.
Когда Живоглот напал на него в туннеле, трансформация не произошла. Но тогда все случилось очень быстро, к тому же Грегор почти сразу сообразил, что это именно Живоглот.
Когда летучая мышь упала на стадион, ситуация была более чем опасная — но ничего похожего на приступ яростничества тоже не произошло, да и драться ведь было не с кем, разве что с блохами.
Потом был этот случай с лягушками. Он знал, что Босоножке угрожает опасность. И источник опасности был вполне очевиден.
А эти растения… они напали так внезапно… Может, ответ кроется в этом? Может, он становится яростником лишь тогда, когда отчетливо понимает, откуда исходит угроза?
Но тогда как объяснить, что произошло с ним в самый первый раз, когда он сражался всего-навсего с «кровяными» шариками? Тогда-то никакой опасности не было.
Это означает, что никакой закономерности нет — или он ее не видит. Это была последняя отчетливая мысль, которую он осознал. Следующие несколько часов, а может, дней он только ощущал: боль, страх и растерянность — от непонимания, где он находится.
Он должен был идти. А потом лежать, уткнувшись лицом в траву, не обращая внимания на жгучую боль в ногах. Чувствовать, как Хэмнет мажет маслом его потрескавшиеся губы, меняет ему повязку. Слышать, как Босоножка сначала плачет, потом что-то тихонько шепчет, а потом просто лежит неподвижно на спине у Темпа. Чувствовать чудовищную жажду и мечтать о глотке воды… воды с белоснежных ледников, которых он никогда не видел и никогда не увидит, наверное…
Идти… Идти… Идти…
Язык распух, голова раскалывалась от боли, сердце вырывалось из груди… желудок свело от голода. Он спотыкался о лианы, засмотревшись на ручки сестренки, безвольно свисавшие со спины Темпа. Босоножка… она спит… или без сознания? Или… Или мертва?
Нет, она не мертвая, грудка ее вздымается и опадает, она часто дышит, ее потрескавшиеся губки, смазанные маслом, посинели…
И вдруг — голос Живоглота, слабый и хриплый:
— Я чувствую чистую воду…
Грегор не мог оставаться на месте. Вслед за Живоглотом и Коготок он рванулся в джунгли, превозмогая дикую боль в ногах.
Он услышал, как шумит вода. Не тихое, едва слышное журчание, которое доносилось из расщелин и день за днем сводило их с ума… Нет, это был мощный, жизнеутверждающий звук, исторгаемый водным потоком.
Крысы уже бежали бегом, а Грегор тащился за ними. Он уже видел воду, стекавшую по большому камню и образовавшую небольшое озеро у его подножия… видел песочный пляж…
И вдруг…
— Назад! Назад! — раздался встревоженный крик Живоглота.
Грегор видел, как Живоглот и Коготок отскочили, словно перед ними разверзлась земля.
Механически, словно робот, Грегор продолжал идти вперед, хотя и слышал крик Живоглота, который пытался его остановить. Ноги его отяжелели и отказывались идти, и он с удивлением обнаружил, что увяз в чем-то по самые лодыжки. Потом это «что-то» подобралось к коленям — и волна адреналина вернула к жизни его мозг.
— Зыбучие пески! — закричал он, отчаянно пытаясь выбраться из ловушки.
Но у него ничего не вышло — он уже увяз слишком глубоко.
— Перестань дергаться! — приказал Живоглот. — Так ты только глубже провалишься!
— Плыть! — закричал Грегор. — Надо плыть!
Он вспомнил, что зыбучие пески похожи на воду. Если бы он мог лечь на спину — он бы выплыл и без посторонней помощи, но сейчас было уже слишком поздно: его засосало по бедра, и у него не было шансов выбраться из песков самостоятельно.
— Хэмнет! — позвал Живоглот. — Хэмнет, сюда!
Живоглот вел себя правильно: он встал на все четыре лапы и не двигался, найдя безопасное место. А вот Коготок была в панике. Ее хаотичные резкие движения привели к тому, что она оказалась в песке уже по шею. Грегор протянул руку и ухватился за лиану. Сначала ему удалось приподнять себя дюймов на шесть, но лиана оборвалась, и он еще глубже погрузился в песок.
— Найк! — крикнул он. — Найк!
Справа от него раздался шум — помощь пришла! Но черные блестящие глаза, смотревшие на него из зелени, не были ему знакомы. Сначала Грегор решил, что это крысы. Потом увидел, что морды у этих существ меньше, чем у крыс, а кости черепа явно тоньше.
Мыши! Это, должно быть, мыши!
— Помогите! — крикнул Грегор. — Помогите же!
Но мыши не шелохнулись. Кто-то спланировал сверху, перевернулся в воздухе, сделал сальто и мастерски приземлился на крохотное свободное пространство между двумя мышами.
И Грегор, еще не видя, знал кто. Одежда превратилась в лохмотья, бледная кожа была сплошь покрыта синяками и царапинами. Длинный шрам прорезал лицо от левого виска до подбородка. Но на голове все еще гордо поблескивал золотой ободок. И эти сиреневые глаза…
Да, он узнал бы их из тысячи.
— Люкса!
Даже в своем отчаянном положении он чувствовал, что его переполняет радость. Она жива!
Он улыбнулся, и кровь потекла из его растрескавшихся губ.
— Люкса!
Он протянул ей руку — ведь сейчас она его спасет! Но Люкса не протянула в ответ своей руки. Она не легла на берег и даже не протянула ему лиану. Нет.
Сложив руки на груди, она спокойно смотрела, как Грегор увязал в зыбучих песках.

ЧАСТЬ 3
ЗЕРКАЛО

ГЛАВА 19

— Люкса! Что ты делаешь?! — задохнулся Грегор.
— Что ты  делаешь, Наземный? Здесь, в джунглях, в обществе крыс? — холодно осведомилась Люкса.
О чем она? И что вообще происходит?
— Крысы нужны нам! — с жаром произнес Грегор. — Как ты не понимаешь!
— Ну уж нет, я понимаю! Я понимаю, что ты сохранил жизнь Мортосу. Понимаю, что ты отдал его под защиту Живоглота. И что еще я должна, по-твоему, понимать? — спросила она.
Вот оно что! Как и почему она оказалась здесь, Грегор не имел ни малейшего понятия. Но зато Люкса очень много знала о том, что происходит в Подземье, она вон и про Мортоса слышала.
— Нерисса говорит, я поступил правильно, — сказал Грегор.
Больше он сказать ничего не мог, песок уже подобрался к подбородку.
— В Подземье чума, ты знаешь об этом? Ты, самоуверенная сопля! Мы ищем противоядие! Давай вытащи нас отсюда! — прорычал Живоглот.
— Чума? — эхом повторила Люкса. Брови ее нахмурились, но она по-прежнему оставалась неподвижной. — Я не слышала ни о какой чуме!
— Серьезно?! Ну, если здесь всех так принимают, я не удивлен, что никто не успел и слова об этом сказать, — заметил Живоглот. — Все Подземье только о том и говорит!
— Юдит! — услышал Грегор голос Хэмнета. — Помоги им!
Хэмнет, добежав до зыбучих песков, резко остановился и пристально смотрел теперь на Люксу. Она обернулась с выражением неподдельного удивления на лице.
И когда они вот так смотрели друг на друга, Грегор, несмотря на свое бедственное положение, вновь поразился их сходству.
— Я не Юдит! — сказала Люкса, неожиданно смутившись.
— Да, конечно, — ответил Хэмнет, хватая и проверяя на прочность лиану с ближайшего дерева. — Моя сестра никогда бы не бездействовала, видя, как погибают те, кто так много для нее сделал.
Грегор успел что есть силы вцепиться в лиану, и Хэмнет рывком выдернул его из зыбучих песков. И вот уже Грегор лежит на траве, весь в песке, жалкий и обескураженный, и смотрит, как спасают остальных.
Хэмнет срубил еще одну лиану, достаточно длинную для того, чтобы Живоглот мог до нее дотянуться, и крыс осторожно выбрался на безопасное место.
Но где же Коготок? От нее на поверхности песка оставались лишь краешек головы да передняя лапа, судорожно дергавшаяся в воздухе. Хэмнет кинул ей лиану, и она ее почуяла, но никак не могла ухватить.
— Коготок! — отчаянно кричал Хэмнет.
— Коготок! — ревел Живоглот. — Хватай лиану!
Ничего не получалось — она шла ко дну. Уже и лапы не было видно, и дергающийся нос скрылся в песке, когда сверху вдруг налетела Найк. Она сунула здоровую лапу в песок и подцепила крысу. Потом начала бешено махать крыльями. Медленно, очень медленно она вытаскивала бедняжку из песка. В конце концов высвободилась ее голова.
— Но я не смогу ее выдернуть! — крикнула Найк. — Нужна помощь!
Хэмнет снова кинул лиану, но Коготок даже не попыталась ее поймать.
— Коготок!
— Да очнись же, Коготок! — рявкнул Живоглот. — Ты должна ухватиться за лиану — и мы вытащим тебя!
Коготок вдруг сказала:
— Нет… отпустите меня… дайте мне умереть!
— Дать тебе умереть? После того как я в поте лица спасал тебя от этих прожорливых растений? Ну уж нет, дорогая, изволь напрячься и делать то, что я велю! — приказал Живоглот.
Но Коготок лишь слабо качнула головой:
— Нет… я не хочу…
Грегор понимал, что с ней происходит. Ей и правда пришлось нелегко: голод, гибель ее малышей, изнурительная экспедиция, гибель Пролазы… И теперь Коготок решила, что с нее достаточно.
— Нет! — воскликнул он. — Не сдавайся! Коготок!
Она не отвечала. Все слова теперь ничего не значили для нее. И все же он знал несколько слов, которые могли все изменить.
— А как же Мушка? И Шурушка? Ты о них подумала?
Глаза Коготок распахнулись, и в них отразилось отчаяние.
— Мои малыши! — простонала она.
— Да, твои детки, твои щенки! Ты нужна им, Коготок! — подхватил Живоглот. — Так что давай-ка собери все силы — и хватайся за лиану!
Коготок высвободила переднюю лапу и ухватилась за лиану. Живоглот и Хэмнет уперлись ногами в берег и с помощью Найк наконец вытащили крысу из песка.
Она лежала рядом с Грегором, шкурка ее была вся покрыта песком.
— Значит, это и есть моя племянница? — сердито спросил Хэмнет Живоглота, поворачиваясь к Люксе.
— Ты же видишь, это она! Она так похожа на твою сестру! — ответил Живоглот.
— Хэмнет! — произнесла Люкса. — Ты Хэмнет? А мы думали, ты умер.
— A мы думали, что ты  умерла, Люкса. И конечно, никто не думал, что ты можешь дать погибнуть своим товарищам, — сказал Хэмнет.
— О, могу поклясться, нам сейчас придется поприсутствовать при очередной семейной сцене! — закатил глаза Живоглот. — Впрочем, это может подождать. А сейчас, твое величество, дай нам пройти к воде, быстро! Иначе я разорву тебя на части, тебя и твоих зубастых друзей.
Грегор почувствовал, как его поднимают и куда-то несут.
Гребешок. На ее спине он был один. Через минуту он услышал звуки плещущейся воды и увидел перед собой Живоглота.
— Давай-ка, Воин. Слезай. И не дай себе засохнуть! — сказал крыс.
Грегор сполз с ящера, встал на четвереньки и пополз на чарующий звук. Чистый ручей стекал по камню, образуя небольшое озерцо.
Грегор окунул лицо в воду и широко открытым ртом начал ее глотать, больше, больше, чтобы напитать живительной влагой тело. На секунду поднял голову, сделал вдох — и снова опустил ее в прохладу, в воду… в жизнь…
Когда наконец утолил жажду, он смог осмотреться по сторонам. Все они находились сейчас на большой каменной плите, что тянулась за озером. Люксу и мышей не было видно. Живоглот, Найк, Газард, Гребешок и Темп лежали, припав к воде, как только что Грегор. Хэмнет наполнил водой бурдюк и напоил Босоножку. Вслед за ней попила и Коготок.
Грегор подполз к сестренке.
— Она… в порядке? — спросил он с замиранием сердца.
— С ней все будет хорошо, Грегор, как только она получит достаточно еды и воды, — ответил Хэмнет.
Грегор уткнулся носом в ее плечико. Босоножка открыла глазки и слабо улыбнулась.
— Эй, привет, — прошептал он.
Губки Босоножка раскрылись, чтобы ответить, но звука не получилось.
— Я тоже могу их поить, — сказал Грегор. — Тебе ведь самому следует поскорее утолить жажду.
— Да я уже напился, — отмахнулся Хэмнет. — Пока воду в бурдюк набирал.
Выглядел он неважно, но по сравнению с другими держался молодцом. Грегор, глядя на него, подумал, что это, по-видимому, объясняется долгой жизнью в джунглях.
— Тебе стоит смыть с себя песок, пока он не застыл, Грегор, — напомнил Хэмнет.
— Да, он прав, — отозвался Живоглот. — Эта штука скоро застынет и станет твердой, как цемент.
С этими словами крыс прыгнул в озеро и принялся вертеться, смывая с себя остатки песка и замутив чистую прозрачную воду.
— Те, кто хочет пить, — подходите, я дам воды из бурдюка. Пока не осядет песок, — быстро сказал Хэмнет.
Глядя, как Живоглот плещется в озере, Грегор, пошатываясь, поднялся и тоже шагнул в водоем. Он подумал, что надо бы раздеться, но одежда его была пропитана потом, а сверху присыпана песком, и он засомневался, что сможет ее снять. Поэтому он просто прыгнул в воду.
А-а-а-ах! Это было здорово! Прохладная, ласковая вода буквально вернула его к жизни.
Водоем был довольно глубокий — и он мог плавать. Он ушел с головой под воду и проплыл там, потом вынырнул на поверхность и снова нырнул — и снова плыл — и снова нырял… Через несколько таких погружений большая часть песка с него смылась. Тогда он уселся на берегу и начал стягивать с себя одежду.
Особых усилий стоило стащить сандалии из змеиной кожи: пальцы на ногах распухли и стали каждый размером с грецкий орех, а еще всюду был песок. Ему пришлось сначала сунуть ноги в воду и подержать их там — только тогда он смог отодрать повязку.
Кое-где кожа слезла большими лоскутами. Но там уже виднелась нежная розовая кожица — новая, появившаяся на смену старой.
Грегор подплыл к ручью, что падал отвесно вниз, и прислонился к камню, моясь словно под душем. Так он стоял довольно долго, пока не удостоверился, что ни песчинки не осталось на его измученном теле.
Тогда он собрал одежду и разложил ее на каменном плато, просыхать.
Появилась Люкса, она тащила за хвосты несколько больших рыбин и что-то несла в подоле рубашки. Когда она опустила подол, большая гроздь круглых желтых ягод вывалилась на землю. Она положила рыбу рядом с ягодами и выбрала самую большую рыбину.
— Я зажарю ее для Босоножки — ей нельзя есть сырую, — сказала она как ни в чем не бывало.
Трудно было не накинуться на еду в ожидании, пока Хэмнет разделит ее между всеми.
Грегор оторвал, от грозди четыре желтых ягоды. Он с опаской надкусил кожицу — и нежнейший вкус спелой сливы наполнил рот.
Посадив Босоножку на колени, он попытался сунуть ей сливу. Сначала она казалась безучастной к происходящему, но как только почувствовала во рту вкус фруктового сока — ее лицо просветлело. Она схватила Грегора за руку, выцарапала у него сливу и запихала ее в ротик, чуть не подавившись косточкой.
— Сэ — сива, — сказала она, слизывая с пальчиков сладкий сок. — Исё сива?
И Грегор с удовольствием насыпал ей еще несколько плодов в подставленные ладошки.
Рыба тоже оказалась очень вкусной.
В прошлом походе Грегор испытывал трудности с употреблением в пищу сырой рыбы — на этот раз он накинулся на прохладную плоть не раздумывая. Несколько кусков рыбы Люкса нанизала на свой меч и пожарила над огнем лампадки для Босоножки. Она даже выжала из золотых слив сок и сбрызнула им рыбу, чтобы было вкуснее.
— Попробуешь рыбку, Босоножка? — спросила она, даже не взглянув на Грегора и дуя на поджаренные кусочки.
— Дя-а-а! — закричала малышка и жадно откусила большой кусок. — А где крррыса? — спросила она у Люксы и приложила ручку к носу. — Ой!
— Ты спрашиваешь про Вертихвостку? — спросила Люкса, и Босоножка кивнула.
Грегор вдруг вспомнил, что Люкса и его сестренка в последний раз виделись в Лабиринте. И тогда с ними была Вертихвостка, у которой был поврежден ее необычайно чувствительный нос.
— Не знаю, — отвела глаза Люкса.
— О, моя славная Вертихвостка! — вмешался в беседу Живоглот. — Где вы с ней расстались, ваше величество? Готов поспорить — она лежит мертвая в Лабиринте… Ах, какая жалость! Может, у нее и в самом деле был несносный характер — и потому никто по ней и не скучает… Но нюх! Нюх-то у нее был поистине необыкновенный!
— Я, — сердито сказал Грегор. — Я по ней скучаю.
Ему нравилась Вертихвостка, и для него не имело никакого значения, что она крыса.
— О, я и забыл, что ты стал таким чувствительным! — продолжил Живоглот. — Но ведь для тебя, ваше величество, это всего-навсего еще одна мертвая крыса, не так ли?
Люкса не удостоила его ответом. Она ни на кого не обращала сейчас внимания, кроме Босоножки. Непонятно, с чего она так взъелась на Грегора. Из-за того, что тот не убил Мортоса? Но ведь он сказал ей: Нерисса считает, это было правильно. Из-за того, что Грегор путешествует в обществе крыс? Но ведь беда их всех объединила, перед чумой и смертью они равны, и все они хотят спасти себя и своих близких. А это так понятно!
Или все дело в том, что Хэмнет был с ней резок? Да, видимо, ей это не понравилось. И еще ей, возможно, не понравилось, что нашли ее не потому, что искали, — а в силу случайного стечения обстоятельств. На ее поиски даже не думали снарядить экспедицию. Это и в самом деле обидно! Вот она и рассердилась на всех и вся.
Но где ее летучая мышь, Аврора? Должно быть, погибла. Иначе почему Люкса не прилетела на ней в Регалию, а застряла в этих джунглях?
Грегор начал даже испытывать к Люксе сочувствие, но тут же вспомнил, как она безучастно смотрела, как его затягивает в зыбучие пески.
«Я для нее — пустое место», — с горечью подумал он. В глубине души ему трудно с этим смириться: ведь Люкса спасла ему жизнь. Но что еще важнее — она спасла жизнь Босоножке.
В любом случае Грегор не собирался сейчас вызывать ее на разговор, даже если Люкса только этого и ждала.
Когда Босоножка наконец наелась, Грегор решил искупать ее. Купание в основном заключалось в том, что, взяв ее на руки, он вместе с ней погружался в воду — сестренка была слишком слаба, чтобы плескаться в водичке. Но все же он не сомневался, что купание пойдет ей на пользу. Когда вынес ее из воды, он переодел Босоножку, соорудил ей из одеяла гнездышко, и она тут же провалилась в сон. А он постирал ее одежки, а когда разложил их сохнуть на каменном плато, почувствовал ужасную усталость, вытянулся рядом с Босоножкой — и отбыл в страну Морфея.
Грегор понятия не имел, сколько он спал. Проснулся же он от шума. Живоглот кричал на Коготок. Она так и лежала без движения с того самого момента, как ее вытащили из зыбучего песка. Она не пошевелилась даже тогда, когда ее подтащили к озеру. Хэмнет поил ее водой — но добрая половина воды пролилась напрасно. К еде она не притронулась. И не сделала попытки искупаться, поэтому шерсть ее все еще была в песке. Словно воля к жизни закончилась у нее там, в зыбучих песках, с последней попыткой вырваться оттуда. А теперь отчаяние вновь одолело ее, не оставив места для других чувств.
— Давай же, Коготок, вставай! Ты должна избавиться от этого песка поскорее! — приказал Живоглот.
Она никак не отреагировала. Он попробовал еще и еще раз привлечь ее внимание — но тщетно. Тогда Живоглот зарычал:
— Отлично! Если ты и дальше собираешься здесь валяться, я сам тебя помою! — с этими словами он схватил ее за загривок и швырнул в озеро.
Коготок задергалась, вращая глазами, словно пытаясь понять, где она и что происходит, и попыталась выбраться из озера, но он опрокинул ее обратно.
— Быстро приведи себя в порядок! Расчесывайся! Вода не может добраться до твоей шкуры через этот песчаный панцирь! И ты должна когтями соскрести с себя песок — пока у тебя лапы не окаменели! — орал Живоглот.
Но Коготок осталась безучастной, теперь она просто лежала в воде, уже не делая попыток выбраться на сушу. Живоглот грозил ей всякими карами и даже пообещал откусить ей ее необыкновенный нос, но тут вмешался Грегор.
— Перестань! — сказал он.
— Э-э-э-э… Как ты сказал? Прости, я не расслышал! — удивился Живоглот.
— Перестань! Оставь ее в покое. Ей плохо — ты можешь это понять?
— Вот что я тебе скажу, доблестный воин. Потом, позже, когда мы все будем в безопасности, я постараюсь быть более приятным. Нет, я обещаю быть самым милым на свете! Но сейчас, в этот момент, я не могу позволить себе быть добреньким, — ответил Живоглот. — Она умеет драться, а мы поминутно рискуем попасть в западню здесь, в Виноградниках. Она нужна нам всем! Кто прикроет меня в случае чего? Младенцы? Раненая летучая мышь? Таракан? Пацифист, не желающий и слышать о драке? Или, может, отмороженный яростник, а? От вас нет никакого толка! А Коготок… Она почистит свою шерстку, если я крепко ее хватану. А если не станет — я сам вычищу ее, но не обещаю, что она при этом ничего не почувствует!
И он осклабился, словно собираясь ее укусить. Тогда Грегор сжал в кулаке сливу, которую верный Темп принес для Босоножки, и запулил этой сливой Живоглоту между глаз.
Живоглот смотрел на него, будто не веря, что это произошло на самом деле.
Ему не было больно — Грегор и размахнуться-то не сумел, да и слива была небольшая.
Но Живоглот был поражен — редко кто отваживался дать ему отпор.
— Что это было? — спросил он, моргнув.
— Я сам займусь ее шерстью, — сказал Грегор. — Я сам ее вычешу.
Он достал расческу, что дала ему для Босоножки Далей, и направился к безучастному существу, которое за все это время даже не пошевелилось.
— Ты?! Ты ее вычешешь?! — И Живоглот расхохотался.
— А что? — с вызовом повторил Грегор.
Ему приходилось вычесывать собак, это дело нехитрое.
— Ну, я хочу на это посмотреть! — протянул Живоглот и устроился поудобнее на берегу.
Коготок даже не пошевелилась, когда Грегор вытаскивал ее из озера. Пока она плавала там, в воде, самые большие затвердевшие куски песчаного панциря отвалились, и все же до ее шкурки добраться было нелегко. Грегор не знал, с чего начать. Во-первых, она была гораздо крупнее любой собаки из тех, что он в своей жизни встречал. А во-вторых — она была мокрая.
И все же он не мог отступить. Грегор взял свою рубашку, все еще мокрую, вытер спину крысе, чтобы с нее не текла вода. Потом вооружился расческой и стал осторожно скрести ею мокрую шерстку.
Живоглот был прав. Местами песок все-таки высох и превратился в панцирь, крепко сковавший ее тело. Грегору понадобилось немало времени, пока он привел в порядок участок размером с ладонь.
«Ну и дела! Да на это уйдет целая вечность!» — в отчаянии подумал он.
Но Живоглот не сводил с него глаз — и он продолжил свою работу. Смотрели на них и другие.
Все его спутники уже проснулись и теперь заинтересованно наблюдали, как Грегор расчесывает бурую шкурку. А из зарослей за ним следили блестящие черные глазки-бусинки любопытных мышей. Он не мог ее видеть, но точно знал: Люкса тоже откуда-то из глубины джунглей за ним наблюдает. С издевкой, в этом нет сомнений.
Когда шкурка немного подсохла, дело пошло веселее. Руки болели от напряжения, но пальцам было приятно касаться шелковой шерстки. Кто бы мог подумать, что у крысы она такая мягкая и нежная! Ничего приятнее Грегору трогать не доводилось.
Закончив со спиной, Грегор обошел вокруг и впервые заглянул ей в глаза. Похоже, она была испугана и смущена.
— Теперь я расчешу тебе живот, — сказал Грегор. — Тебе придется лечь на спину.
Словно под гипнозом, Коготок покорно перевернулась, не сводя с него настороженного взгляда. Он даже подумал, что в случае чего она легко откусит ему голову. Но крыса была так слаба — и так печальна, что эта мысль тут же его и покинула.
Все так же глядя на него в упор, Коготок вдруг шепнула:
— Как ты думаешь, они… живы? Мои Мушка и Шурушка…
Точно такой вопрос она совсем недавно задавала Пролазе.
— Думаю, да. Уверен, что да, — ответил Грегор. Он попытался вспомнить, что говорил Пролаза. — У них ведь теперь есть эта желтая пудра. И… там есть кому о них позаботиться.
— Да, есть кому позаботиться, — прошептала Коготок. — О моих крошках.
— А теперь постарайся поспать, — попросил Грегор. — Ладно?
Она несколько секунд смотрела на него, помаргивая, а потом — удивительно! — закрыла глаза и уснула.
Грегор со щемящей тоской вспомнил о маме. Она, вероятно, уже больна. И Говард. Нивива говорила, у летучих мышей инкубационный период дольше, так что Андромеда еще, возможно, в порядке. А Арес?
Надо смотреть правде в глаза — скорее всего его уже нет в живых. Грегор почувствовал острую боль от этой мысли — и поскорее отогнал ее от себя.
Он не имел права думать об этом сейчас. Он молча расчесывал и разглаживал шерстку спящей крысы, пока каждый сантиметр не стал на ощупь мягким и нежным, как бархат.
Да, смешно получается… они с Коготок — будто стороны одной медали. Мать, спасающая своих детей, — и ребенок, спасающий свою мать. И несмотря на все различия, Грегор чувствовал, что между ними с той ночи, когда он невольно подслушал их с Пролазой разговор, установилась особая связь. С той ночи, когда они лежали без сна, вглядываясь в темноту, и думали о тех, кого любили.
Да, Коготок на какой-то момент дала слабину — но ведь она не железная. Ей показалось, что она не в силах вынести то, что ей приходится выносить. Это чувство было знакомо Грегору — именно потому он не позволил Живоглоту быть с ней грубым. Грегор хотел поддержать ее. И объяснить это всем, кто за ними наблюдал.
Но у него не находилось подходящих слов. Вместо слов он взял расческу и расчесал собственные волосы, не ополоснув расческу после крысиной шкурки.

ГЛАВА 20

Еда, вода и здоровый ночной сон произвели чудесные изменения в состоянии Босоножки. Она проснулась с улыбкой и тут же потребовала завтрак.
К этому времени Хэмнет и Живоглот уже вернулись. Они ходили на поиски пищи — принесли много рыбы, золотистых слив и даже грибов.
Хэмнет развел небольшой костер, используя в качестве дров сухие лианы.
— А ты уверен, что стоит разводить огонь? — с тревогой спросил Грегор, обводя взглядом джунгли.
— Не волнуйся, Грегор, в этой части леса растения безвредны, — улыбнулся Хэмнет.
Он пожарил на огне несколько рыбин, предварительно замариновав их в сливовом соке.
Ничего вкуснее в своей жизни Грегор не пробовал.
Все сытно позавтракали. Только Коготок все еще спала как убитая.
— Пускай спит, — сказал Хэмнет. — Поест, когда проснется.
Босоножка просилась плавать, и Грегор отправился с ней к озеру. Он держал ее в воде, пока она бултыхалась и практиковалась в пускании пузырей, наклонив голову в воду. Когда же Босоножка утомилась, она еще раз поела и побежала играть в мячик с Темпом и Газардом.
Хэмнет, воспользовавшись моментом, подозвал Грегора — надо было проверить его раны на ногах.
— Они подживают, но все-таки будь осторожен, главное сейчас — не занести инфекцию, — сказал Хэмнет.
Он снова смазал пальцы Грегора голубой мазью, сменил повязку и помог надеть высохшие сандалии.
Затем подошел к Найк.
— Ну, как твои дела? — спросил он.
— Не так уж плохо, — ответила она, но не смогла удержаться от стона, когда он слегка коснулся ее когтя.
— Найк, — строго произнес Хэмнет, — мы задержимся здесь как минимум еще на день. Прошу тебя, прими обезболивающее. С ним ты сможешь отдохнуть.
На этот раз Найк не возражала. И Грегор подумал, что ей, должно быть, действительно приходится нелегко.
Хэмнет пошарил в аптечке, нахмурился, высыпал содержимое на землю и осмотрел каждую бутылочку и баночку.
— Где же оно? Где лекарство?!
Большой зеленой бутылки в аптечке не оказалось.
— Кто-нибудь брал обезболивающее?
Все молчали. Непохоже, чтобы кто-либо из них взял это лекарство, никому ничего не сказав. Босоножка и Газард были для этого слишком малы, Темп, Найк и Гребешок не смогли бы открыть сумку с аптечкой, а уж тем более — бутылочку с лекарством. Крыса — та вполне могла бы залезть в сумку, но Коготок была все это время в таком состоянии, что ее подозревать было попросту глупо. Живоглот? Но у него ничего не болит, да и вряд ли он заинтересован в чем-то, что может затуманить его разум.
Грегор вдруг заметил, что Хэмнет смотрит на него, и понял, что он — самый вероятный подозреваемый. Он вполне может открыть сумку и бутылку. А боль в ногах вполне могла стать причиной, побудившей его украсть обезболивающее.
— Знаешь, Грегор, если бы ты попросил — я бы всегда дал тебе лекарство, — сказал Хэмнет. — Просто обычно мы оставляем его для совсем нестерпимых болей.
— Я не брал его, Хэмнет, — сказал Грегор, стараясь, чтобы голос не дрожал от обиды. — Можете проверить мои вещи.
Живоглот подскочил к нему.
— Открой рот! — скомандовал он.
И Грегор покорно открыл, не понимая, зачем он это делает. Тот потянул носом, нюхая воздух.
— Он не принимал лекарство, Хэмнет, — сказал Живоглот.
— Прости меня! — Хэмнет выглядел смущенным. — Что ж, выбор у нас небольшой…
Но прежде чем Грегор успел спросить, что Хэмнет имел в виду, Босоножка сильно подкинула мячик, и тот улетел прямо в джунгли.
Газард кинулся было за ним, но Грегор схватил его за плечо:
— Нет, Газард, лучше я его принесу.
Он не хотел, чтобы дети отходили далеко отсюда — даже если растения вокруг действительно безвредны.

ГЛАВА 21

Поначалу они шли по тропинке, такой узенькой, будто ее протоптали маленькие мышиные лапки, бегающие от своих гнезд к водопою и обратно. Но очень скоро и этой тропки видно не стало, все вокруг заполонили лианы, и путники снова продирались сквозь заросли. Идти здесь было труднее, лианы росли тут еще гуще. Временами Грегор даже не видел тех, кто шел впереди, — столь густая здесь была растительность. Поэтому он держался вплотную к Темпу и Босоножке, чтобы быть уверенным, что не потеряет их в этой чащобе.
Для удобства Хэмнет присвоил каждому номер, соответствовавший месту каждого в цепочке, и время от времени устраивал перекличку.
Босоножке это ужасно нравилось, и она всегда с готовностью кричала свое «Девять!». Зато на Темпе перекличка на время замирала. Темп никак не мог запомнить, что он — «номер десять», а также — что десять идет после девяти. Грегор знал, что умение считать не относится к достоинствам тараканов. Они даже простое сложение одолеть не могли. Но Босоножка, которая уже с легкостью считала до двадцати, лишь изредка сбиваясь, не могла не прийти на помощь своему верному другу.
— Темп, скажи «десять»! Скажи «десять», Темп! — кричала она всякий раз, когда он забывал свой номер.
Грегор надеялся, что это не обижает таракана. Во всяком случае, вид у того был скорее смущенный, чем обиженный.
В какой-то момент между перекличками Грегор вдруг увидел перед собой Люксу.
— Как себя чувствует Аврора? — спросил он.
— Лучше, намного лучше, хотя, конечно, какое-то время она еще помучается, — ответила Люкса.
Она подождала, пока он подойдет совсем близко, и шепотом спросила:
— Грегор, этот мальчик — он кто? Тот, что говорит с ящером?
— Его зовут Газард. Это сын Хэмнета. То есть он твой двоюродный брат.
— Как… как это вообще возможно? — недоумевала Люкса. — Ты видел его глаза? Они же зеленые!
— Ну да, его мама — наземная. Хэмнет встретил ее где-то здесь. Но как — не знаю, он никогда об этом не говорит.
— Надо же! Мой двоюродный брат… — произнесла Люкса.
Вид у нее был растерянный. Грегор подумал, что, возможно, больше всего ее смущает то, что кузены слишком часто заставляли ее страдать.
— Мне кажется, он хороший парень. Он будет как Говард или Нерисса, — сказал Грегор.
— Значит, Нерисса теперь королева? — оживилась Люкса.
— Ага. Но ты-то, когда вернешься, займешь свой трон? — спросил Грегор.
— О да! Я ни за что от короны не откажусь. А как правит Нерисса? Наверное, она до смерти испугана…
— Она выглядит так, будто для нее это непосильная ноша. Но она смогла противостоять Живоглоту и всем остальным на встрече в верхах. Ты можешь ею гордиться — она молодец, — сказал Грегор.
— Я всегда гордилась Нериссой, — ответила Люкса. — Те, кто смеется над ней — дураки. Надо относиться с почтением к ее дару.
— Знаешь, ведь только благодаря ей мы с Аресом остались в живых. Она единственная поняла, о чем на самом деле говорится в «Пророчестве Погибели». И почему это правильно и хорошо, что я не убил Мортоса, — произнес Грегор.
Люкса вздохнула:
— Ну тогда расскажи мне, Грегор, почему правильно и хорошо то, что ты не убил Мортоса?
Грегор сделал глубокий вздох и мысленно вернулся к тому сражению в Кружке с морскими змеями, в котором они с Люксой потеряли друг друга. Он рассказал ей, как обнаружил Мортоса в Лабиринте, как не смог поднять руку на детеныша и отвез его к Живоглоту, какую резкую реакцию вызвало это в Регалии и как Нерисса спасла их с Аресом, дав свое толкование пророчества. Он рассказал о возвращении Босоножки и о тех месяцах, что он провел в Нью-Йорке, в ожидании новостей из Подземья. Затем поведал ей все, что знал, о чуме. Здесь самым трудным было назвать имена тех, кто болен, поэтому он поскорее перешел к той части повествования, где говорилось о том, как они отправились на поиски противоядия, встретили Хэмнета и как долго продирались сквозь джунгли, пока наконец не дошли до зыбучих песков.
— Ну а дальше появилась ты, — заключил он. — А теперь твоя очередь. Расскажи, что случилось с тобой и Авророй.
У Люксы история была короче, но не менее драматичная. Во время сражения с морскими змеями они с Авророй подхватили падающую Босоножку и Темпа и скрылись в туннеле. Вскоре волны отрезали им путь к остальным, и они несколько часов плавали в ледяной воде, держась за надувные спасательные жилеты Босоножки и Темпа. Наконец они нашли выход из туннеля и попали в Лабиринт, где встретили Вертихвостку, которая указала им путь к спасению. Но там на них напал целый отряд крыс, не меньше десяти. Люкса велела Темпу бежать с Босоножкой как можно скорее, а сама приняла бой и сдерживала, чтобы дать ему время убежать подальше. Затем и они улетели, следуя указаниям Вертихвостки. У них ушло два дня на то, чтобы выбраться из Лабиринта, они попали в паутину туннелей, которые привели их в джунгли. И Аврора вывихнула здесь крыло в бою с гигантской древесной змеей. Если бы мыши не предоставили им убежище — их бы уже не было в живых.
— У тебя есть какие-нибудь мысли о том, что было дальше с Вертихвосткой? — спросил Грегор.
— Не знаю. Она была так слаба… эта ее рана… Не знаю… — Люкса замолчала на полуслове, но и так было понятно, что она имеет в виду.

Неожиданно заросли перед ними расступились, и они вышли на край изумительно красивой долины. Грегор даже потерял дар речи от восторга.
Долина тоже была покрыта лианами, но здесь они были гораздо тоньше и изящнее и усыпаны чудесными цветами. Легкий сладкий аромат витал в воздухе, который стал гораздо прохладнее и свежее. И бесконечный, не замолкающий ни на секунду гул джунглей остался позади — долина была погружена в абсолютную тишину.
— Перед нами Виноградники, — прошипела Гребешок. — Их еще называют Виноглазниками, — вдруг добавила она.
Грегор подумал, как странно, что все подземные обитатели так боятся этого места. Ведь оно похоже на волшебный сад: такие чудесные цветы и сладкие запахи…
Хотя…
Он вспомнил растение, в котором погиб Пролаза. Возможно, здесь, в джунглях, красота — синоним опасности.
Через долину вела небольшая каменная дорожка. Лианы образовывали над ней высокую арку, словно здесь поработал опытный и искусный садовник.
— Но кто проложил дорожку? — спросил Грегор.
— Виноградники, кто же еще, — буркнул Живоглот. — Чтобы заманивать путников.
Как это?! Виноградники сами проложили дорожку?! Это что же — увеличенная версия растения, которое поглотило Пролазу? Но там было одно растение, а здесь…
Внезапно окружающая красота показалась Грегору зловещей, и ему уже совсем не хотелось приближаться к Виноградникам.
— Смелее, парень! — сказал Живоглот, который, естественно, тут же учуял запах страха, исходивший от Грегора. — Ведь кое-кому удалось выжить и вернуться, чтобы рассказать историю, что записана в книге доктора Нививы. Значит, это возможно. А раз это возможно — значит, мы тоже это сделаем. Хэмнет, как будем действовать?
— Держитесь как можно ближе друг к другу. Идите по двое, а лучше по трое, если это возможно. И ни в коем случае не дотрагивайтесь до растений! И что бы ни происходило — не сходите с тропинки, — произнес Хэмнет.
— Босножка… — Голос Грегора прозвучал слишком неуверенно, он прочистил горло и начал сначала: — Босоножка, ты должна все время идти по дорожке. Как… как… помнишь, Красная Шапочка должна была все время идти по дорожке?
— Из-за вока, да? — Глаза Босоножки загорелись.
— Да, верно. Эти растения — все равно что волк из сказки про Красную Шапочку, поэтому ни в коем случае не сходи с дорожки, ладно?
— Темп, низя сходить с дорррожки! — наставительно объявила Босоножка таракану, а сама тут же протянула ручки к растениям, а потом отдернула их с нарочито испуганным: «Вок!»
Грегору ничего не оставалось, как крепко держать ее за руку.
Гребешок и Хэмнет возглавили процессию, между ними шел Газард. Аврора и Найк, которые все еще лежали на спине у ящера, были очень уязвимы, поэтому справа от них шла Люкса, а слева — Коготок. Дальше следовал Грегор, державший за руку Босоножку, которая сидела на Темпе. И замыкал процессию Живоглот.
Тишина. Какая тишина!
Грегор старательно напрягал слух — после постоянного шума джунглей было непривычно и странно слышать эту тишину. Сейчас он мог различить звуки, которые исходили от его спутников, их шаги, дыхание, вздохи… Вот Найк всхрапнула, вот Гребешок зашипела, когда Живоглот наступил ей на хвост, вот заурчало в желудке у самого Грегора…
Но Виноградники — или Виноглазники? — поглощали эти звуки — и ничего не давали взамен. Совсем ничего. И в этом было что-то зловещее.
Они шли минут пять, когда Грегор вдруг заметил их. Глаза. 
Поначалу он решил, что ошибся и это цветы или своеобразные фрукты. Но фрукты не моргают, а цветы не следят за твоими движениями, поворачиваясь за тобой.
Разве у растений бывают глаза?! Как это возможно?!
Грегор не знал. И ему даже не захотелось спрашивать. Он просто крепче сжал свою руку, державшую Босоножку, а другую положил на рукоять меча. И сделал вид, что не видит этих глаз. Да, он их просто не видит.
Вот почему Гребешок сказала «Виноглазники»…
И несмотря на все это, прогулка оказалась довольно приятной. Дорожка была гладкой и прямой, слегка пологой. Идти было легко. И все же Грегора не оставляло чувство, что они организованно спускаются в пасть чудовищного животного. «Оно лишь выжидает удобного момента, чтобы заглотить нас», — подумал он. И так сильно сжал ручку Босоножки, что она запищала.
Наконец они вышли на небольшую полянку, почти круглую по периметру. Здесь дорожка, по которой они продвигались по Виноградникам, разветвлялась: три одинаковые тропинки, расположенные на равном расстоянии друг от друга, расходились дальше лучами. Они были такими ровными, что, казалось, их начертили при помощи линейки. Грегору не приходилось видеть ничего подобного в Подземье. И в Наземье тоже. Конечно, ему попадались прежде дорожки и сады, созданные искусной рукой, но там были растения разных размеров и форм, и выглядело все довольно натурально. А тут…
Виноградники были словно кем-то заботливо возделаны и украшены.
— Почему на нас не нападают? — спросил Грегор, не очень представляя себе, о ком он говорит.
— Возможно, растения здесь не так голодны, как в других местах, — пожал плечами Хэмнет. — Или нашу кровь хотят приберечь для каких-то особенных целей: кормить молодняк или изготовить из нас лекарства.
— Так у этого места… У него есть мозг?! — произнес ошеломленный Грегор.
— Посмотри на дорожку. Ты и правда думаешь, что она могла возникнуть случайно? — влез в разговор Живоглот.
Нет, не могла. Это было очевидно.
Хэмнет поставил светильник в центр круглой полянки, они расселись поближе друг к другу и поели. Потом Хэмнет поднялся.
— Я и Гребешок пойдем на разведку, — сказал он.
— Хорошо. А остальные пока попробуют поспать, — отозвался Живоглот.
— Я пойду с тобой, — заявил Газард, подпрыгивая и цепляясь за руку Хэмнета.
— Здесь ты будешь в большей безопасности, Газард, — возразил его отец. — А Живоглот присмотрит за тобой.
Но Газард ни в какую не хотел отпустить отца. И когда стало ясно, что он ни за что не останется, Хэмнет сдался и взял его собой. Они пошли по дорожке, что вела влево, и скоро исчезли из виду.
— С ними ничего не случится? — спросил Грегор Живоглота.
— За Хэмнета можешь не волноваться, он сумеет себя защитить, — ответил Живоглот. — Шутка ли — он жил в джунглях совсем один целых десять лет. И никто ему не помогал.
— А почему… почему он покинул Регалию, Живоглот? — приглушенно спросила Люкса.
Она редко обращалась к нему напрямую, и Грегор понял, что ответ для нее по-настоящему важен.
— Тебе что, не рассказывали? Твоя мать… Неужели не рассказывала? А Викус? — удивился Живоглот.
— Нет. Генри слышал, что Хэмнет сошел с ума и сбежал. Но всю историю целиком он никогда не знал, — тихо сказала Люкса.
Воцарилась тишина. Слышно было, как Живоглот вздохнул, думая о том, что услышал. Грегор посмотрел на Виноградники и увидел, как неверный свет лампадки отражается в бесчисленных глазах. И эти глаза моргали.  Ему захотелось крикнуть, чтобы они немедленно убирались, но это могло напугать Босоножку. Да и, честно говоря, он сомневался, что они сделают так, как он скажет.
— Вообще-то тебе следует знать об этом, — произнес наконец Живоглот. — Думаю, Викус поджидает, пока ты подрастешь. Иначе он непременно бы тебе рассказал. Он просто пытается как можно дольше продлить твое детство.
— Ну так расскажи мне ты! — попросила Люкса. — Мы с Викусом оба будем у тебя в долгу.
— Вы,  ваше величество, будете у меня в долгу?! О, ловлю вас на слове — я этим обязательно воспользуюсь! — ухмыльнулся Живоглот. Он сел на задние лапы и уставился на дрожащее пламя лампадки. — С чего же начать?.. Знаешь, прежде всего… прежде всего ты должна понимать, что крысы и люди не всегда так истово ненавидели друг друга. Ну, даже если и ненавидели — то были периоды, когда ненависть шла на спад и почти исчезала, и тогда между нами царили мир и спокойствие. И зависели отношения между крысами и людьми главным образом от того, кто стоял во главе наших народов: мирные периоды случались, когда для правителей крыс и людей главным было сохранение мира. Семьсот лет назад был как раз такой период.
Босоножка залезла к Грегору на колени, обвила свои ручонки вокруг его шеи и склонила головку ему на грудь, широко зевнув. Он обнял ее и прижал к себе.
— В качестве демонстрации добрых намерений люди сделали крысам подарок: они отдали нам место, которое летучие мыши называли садами Гесперид. Если кто не знает, в мифологии наземных греков Геспериды — это нимфы, что живут на краю мира у берегов реки Океан и охраняют золотые яблоки — яблоки вечной молодости. Народ Сандвича основал эти сады, едва спустившись под землю. Это была небольшая долина, которую ежегодно затапливала разливающаяся река. Люди построили там дамбу, чтобы наводнений больше не происходило, и когда земля подсохла — она оказалась на редкость плодородной. Там выросли яблони. По стандартам Наземья они были, конечно, малорослыми, но зато оказались устойчивыми к болезням и могли расти и плодоносить, довольствуясь тем светом, что шел от реки. В дамбе были сделаны воротца-шлюзы, которые могли регулировать подачу воды. Деревья прижились, вскоре начали цвести, и на них появились первые плоды: золотые яблоки.
— Я — яблоко, — мечтательно и сонно пробормотала Босоножка.
— Для крыс это был, конечно, царский подарок. Ведь в отличие от людей мы не умеем возделывать землю. А эти деревья не требовали особого ухода, кроме редкого окучивания, и почти круглый год плодоносили. Когда я был щенком, самым большим удовольствием для меня было отправиться в сад, — продолжал Живоглот. — Поесть там яблок или подремать в пещерках вокруг сада, в которых тоже витал сладкий аромат фруктов.
— Да, — грустно шепнула Коготок. — Все, все любили сад.
— Что-то я ничего не слышала ни о каких садах Гесперид, — с сомнением в голосе заметила Люкса.
— И не могла слышать — иначе им пришлось бы рассказать тебе, почему сбежал твой дядюшка, что я сейчас и делаю, — ответил Живоглот. — Такие благословенные времена благоденствия и мира не длятся вечно, и десять лет назад от них и следа не осталось. Твой отец, ваше величество, королем был жестким, если не сказать — жестоким по отношению к другим жителям Подземья. Ну и король Грызер, что уж говорить, оказался одним из самых кровожадных монстров за всю историю Подземья.
— Это не тот ли самый король Грызер… — начал Грегор.
— Да-да, именно тот самый король Грызер, который свалился в пропасть и там нашел свою смерть во время твоего первого визита, Грегор. Как бы то ни было, люди решили забрать свой подарок-сад обратно. Соловет прислала армию под предводительством Хэмнета, чтобы выгнать из сада крыс. Хэмнет был в то время самым выдающимся, самым лучшим воином среди людей. Все думали, что он унаследует пост главнокомандующего армией после своей матери — ведь он был так на нее похож. А оказалось, что в глубине души он гораздо больше похож на Викуса. И это была его драма.
Грегор почувствовал, как у него неприятно сосет под ложечкой. Он вдруг ощутил горячее желание остановить Живоглота — у него не было уверенности, что он хочет слушать продолжение этой истории.
Но Люкса хотела слушать, она вся напряглась, и глаза ее блестели.
— Под командованием Хэмнета люди и летящие внезапно напали на крыс. Крысы, а большинство из них находились в саду вместе со своими щенками, впали в панику. Но это только сначала — потом они пришли в себя, щенков спрятали в пещерки вокруг сада, а сами вступили в бой. Они сражались так отчаянно и самоотверженно, что перевес был на их стороне. Но у Хэмнета был запасной план, разработанный его матерью. В случае если крысы начнут одерживать верх в сражении, он должен был открыть ворота дамбы, чтобы вода хлынула в сад и затопила его. Тогда крысы оказались бы в воде и люди на летучих мышах получили бы огромное преимущество. — Живоглот помолчал, потом вздохнул: — И Хэмнет открыл шлюзы.
Последовала долгая пауза, и Грегору вдруг вспомнилось, как Хэмнет сказал Викусу: «Я не причиняю боли. Я больше никому не причиняю боли».
Теперь понятно, что он имел в виду.
— Вода была высокая — ведь шлюзы не открывали несколько веков. И когда она хлынула сквозь ворота, напор ее был так силен, что снес дамбу. Уровень воды в долине составил шесть метров. Сотни крыс погибли мгновенно, не миновала печальная участь и многих людей и летящих. Но самый ужас не в этом. Заполнив долину, вода хлынула и в пещерки, где были спрятаны щенки крыс. И все они утонули. Но не сразу. Их писк был слышен на мили вокруг… довольно долго… — закончил Живоглот.
— На мили вокруг, — повторил Грегор тихим эхом. — На мили вокруг.
— А что делал Хэмнет? — спросила Люкса.
— Хэмнет? Он пытался спасти всех, кто попадался ему под руку: людей, летящих, крыс… но он мало что мог сделать. Его летучая мышь утонула, когда две крысы вцепились в нее, пытаясь спастись. Хэмнета подхватил Марет, он спас его от падения в воду — в это море трупов, — сказал Живоглот. — Когда Хэмнета доставили в Регалию, он был не в себе. На протяжении многих дней он никого не узнавал и разговаривал странными отрывистыми фразами. Затем разум к нему вернулся — и он замолчал. А через несколько дней, ночью, он покинул Регалию. Видимо, Нерисса видела его последней, но она и в детстве была… не от мира сего — как и сейчас. Она никогда не говорила об этом — о том, что видела его в ночь бегства. Год спустя его объявили мертвым, а все попытки его найти были прекращены. — Живоглот обвел глазами слушателей. — Это и есть история твоего дяди, Люкса.
— А что случилось с садом? — спросила Аврора.
— Он остался под водой. Золотые яблоки больше не растут в Подземье, — ответил Живоглот. — Так что он никому теперь не принадлежит.
Некоторое время было тихо, лишь потрескивал огонь в лампадке да посапывала Босоножка на груди у Грегора.
Затем с дорожки, уходившей влево, раздался сдавленный голос:
— Рассказываешь страшные истории, Живоглот, как когда-то в школе, да?
Грегор не представлял себе, как давно Хэмнет сидит там на своем ящере, держа на руках спящего сына.
— Ты знаешь мою теорию, Хэмнет. Чем больше страшных историй — тем меньше шансов их повторить, — спокойно ответил Живоглот. — Может, однажды воспоминание о том, что случилось, сослужит службу твоей племяннице.
Люкса и Хэмнет обменялись взглядами.
— Возможно, — согласился Хэмнет. — Ведь так много зависит от рассказчика!
— Ты с удачей или как? — сменил тему Живоглот.
— Думаю, да, — кивнул Хэмнет.
В одной руке он держал пучок растений, вырванных с корнем.
Он разжал ладонь — и все увидели гроздь с листьями в виде звезды.

ГЛАВА 22

— Звездолист! — произнес Живоглот. — Ты нашел его!
— Ты нашел?! — Грегор чуть было не вскочил, забыв, что у него на руках Босоножка. — Ты нашел лекарство?
— Жду твоего заключения, — улыбнулся Хэмнет.
Он устроил Газарда на спине ящера и спустился по его хвосту вниз. Все не сводили с него глаз.
— Что скажешь? Это похоже на картинку в книжке, что ты видел? — спросил Живоглот.
— В точности! — воскликнул Грегор взволнованно.
Они нашли противоядие! Наконец-то, значит, все будет хорошо!
Он оторвал один листочек, растер его в ладонях и потянул носом: легкий, свежий, чистый аромат коснулся его ноздрей.
— М-м-м… пахнет как лимон. Это оно и есть. Оно пахнет так… как будто оно тебя лечит. Где оно растет? Мы можем пойти туда прямо сейчас? А потом вернуться в Регалию, а потом…
— Притормози, Грегор! Все мы горим нетерпением как можно скорее доставить противоядие. Но все должно идти своим чередом. Сейчас нам следует поспать. Гребешок нас постережет. А утром мы начнем собирать звездолист, — сказал Хэмнет.
Грегор лег рядом с Босоножкой. Он очень устал, но волнение не давало ему уснуть. Он все вертел в пальцах листочек звездолиста, мял его, нюхал… В его руке сейчас была жизнь его мамы, Ареса, жизнь всего Подземья. Он снова и снова прижимал к носу пахнущий лимоном листок — и так и заснул, держа его у носа.
Проснулся он от того, что Хэмнет тряс его за плечо. Они позавтракали остатками рыбы и сливами и начали собираться. Но когда выстроились было в привычном порядке, Хэмнет покачал головой:
— Нет, не так. Я вчера сказал вам не все. Не хотел пугать вас раньше времени. Заключительная часть нашего путешествия не так проста. Вернее — очень не проста. И по-настоящему опасна. Поле со звездолистом находится недалеко, но добраться до него сложно. Мы должны идти вместе, группой, и двигаться как можно быстрее.
— Я придумал такое построение, при котором у нас будут наивысшие шансы на выживание, — вмешался Живоглот. — Хэмнет сейчас вам покажет. Делайте в точности то, что он велит.
Впереди Хэмнет поставил ящера, на спине которого по-прежнему находились летучие мыши и Газард. Темпу он велел поместиться между его задними ногами. Сбоку от ящера шел Живоглот, на его спине должны были сидеть Грегор с Босоножкой. Люксе предписывалось ехать верхом на второй крысе с левой стороны от ящера. Пеший Хэмнет завершал процессию.
— Я еще в состоянии идти собственными ногами, — воспротивилась Люкса.
Она явно не хотела садиться верхом на крысу.
— Нет, Люкса, так не пойдет! — возразил Хэмнет. — Поверь мне, ты еще не раз вспомнишь добрым словом умение Коготок быстро бегать.
Люкса с недовольным видом уселась на крысу. Грегор усадил Босоножку ближе к загривку Живоглота, а сам сел чуть позади. Ему пришлось поджать ноги, чтобы они не касались земли.
— Мы поедем на нем? — спросила Босоножка удивленно.
— Это ненадолго, — успокоил ее Грегор. — А потом ты снова сможешь кататься на Темпе.
Босоножка протянула ручку и похлопала Живоглота по макушке.
— Кэ — крыса, — сообщила она.
— Да, — согласился Живоглот ласковым голосом. — А еще «кэ» — кусать. Будь осторожна, иначе крыса откусит тебе пальчик! — И он для наглядности оскалил зубы.
— Ой! — Босоножка быстренько отдернула ручку и спрятала ее за спину, а сама прижалась покрепче к Грегору.
— Это обязательно так делать? — спросил Грегор хмуро.
— Обязательно! Или, может, ты хочешь, чтобы она тут шалила и заигрывала с крысами? Нет, только не сегодня! И только не со мной! — заявил Живоглот.
И он был прав, как всегда. Конечно, Грегор не хотел, чтобы она заигрывала с крысами. Большинство из них разделались бы с ней в ту же минуту. Но вообще-то… люди и крысы учат своих детей бояться и ненавидеть друг друга с рождения… Но возможно, не будь этого, все сложилось бы иначе?
Он чувствовал, что это вопрос, на который не так легко найти правильный ответ. Поэтому просто обнял свою сестренку и ничего не сказал.
Наконец все заняли свои места.
— Мы пройдем вперед — и я дам команду бежать, — сказал Хэмнет. — После этого бегите как можно скорее, пока не очутитесь на поле, поросшем звездолистом. — Он обвел всех взглядом: — Все понятно? Тогда вперед!
Тропинка была более узкой, чем та, что привела их сюда. Но едва они повернули, как Грегор увидел перед собой длинный коридор, настолько прекрасный, что казался нереальным. Заросли были усыпаны маленькими серебристо-белыми цветками, которые мигали, как маленькие лампочки на новогодней гирлянде. А еще слышался тихий звон колокольчиков. Это было похоже на вход в сказочную страну.
А запах… О, эти цветы издавали такой запах, что тело в ответ наполнялось ощущением счастья.
— Бегите! — раздался голос Хэмнета.
Живоглот рванул вперед с такой неожиданной силищей, что Грегор чуть не упал и еле удержал в руках Босоножку — ему пришлось даже схватиться за ухо крыса. Босоножка издала вопль протеста, ведь Грегор слишком сдавил ее, но он ее не отпустил.
О, этот аромат… Ему невозможно сопротивляться.
Грегор чувствовал, как мозг его начинает затуманиваться. И без всякой причины он вдруг начал хихикать.
— Держись, Наземный! — крикнул Живоглот.
Это было самая смешная вещь, которую Грегор когда-либо слышал в своей жизни. И теперь он уже смеялся в голос. Он увидел, как изящные лианы тянутся к нему и обвивают его, и ему так хотелось протянуть руки им навстречу!
Тут Гребешок отвлекла его трубным ревом и помчалась вперед с еще большей скоростью.
Вид огромного ящера, бегущего на таких нелепых здоровенных ногах, заставил Грегора захохотать так, что слезы выступили у него на глазах и полились по щекам и подбородку.
Потом Грегор увидел зеленое поле… Это, должно быть, звездолист… Какое дурацкое название — звездолист! Откуда здесь, где не бывает ни солнца, ни звезд, — какой-то звездолист?! Ведь если нет солнца — то нет и звезд… а если нет звезд, то… черт, запутался… нет! Им надо было назвать его «нечто похожее на звезду, которой здесь никогда не видели».
Грегор буквально ревел от смеха.
Эта мысль была столь ошеломительно смешной, что он не удержался и свалился со спины Живоглота прямо на дорожку.
Эти растения… они такие прекрасные… они оплетают его пальцы и руки… никогда в жизни он не видел ничего чудеснее…
Кто-то схватил его сзади и поволок прочь от замечательных новых друзей, этих серебристо-белых цветочков, которые не хотели отпускать его. Они крепко вцепились в его руки, и их с трудом удалось от него оторвать.
— Пока! — крикнул Грегор, когда его волокли прочь. — Рад был знакомству!
Потом он лежал в прохладном, зеленом, пахнущем лимоном мире, продолжая смеяться своей шутке об этом «нечто, похожем на звезду, которую здесь никогда не видели», — и вдруг понял, что шутка перестала казаться смешной.
Его охватила тревога — и он сел. Все они находились на краю большого прямоугольного поля, заросшего звездолистом. Босоножка лежала неподалеку от Грегора, смеясь над своими большими пальцами. Найк икала, что вызывало у Люксы и Газарда приступы гомерического хохота. Аврора, которая наконец снова могла летать, крутила в воздухе сальто. И все они выглядели одурманенными и опьяненными.
Живоглот и Хэмнет глубоко дышали, пытаясь вдохнуть как можно больше аромата звездолиста, и Грегор последовал их примеру. Голова у него тут же стала проясняться.
— Что это было? — спросил он.
— Эти цветы испускают аромат, который дурманит и заставляет испытывать ощущение безграничного счастья, — ответил Хэмнет. — А потом, видимо, они утаскивают тебя в Виноградники и там лишают памяти.
— Ничего себе! Вы бы хоть предупредили! — произнес Грегор.
— Мы боялись, что ты полезешь с ними в драку, — сказал Хэмнет. — Попытаешься сражаться. Тогда тебе точно пришел бы конец.
— Мы могли бы с ними сразиться, — отреагировала Люкса, но тут Найк еще раз икнула — и Люкса опрокинулась от смеха на землю.
— Вот как?! — Живоглот сделал круглые глаза. — А как насчет того, ваше величество, что нам с Хэмнетом пришлось добрую половину пути волочить вас силком? Эту часть путешествия вы не помните?
Грегор увидел смущенное выражение на лице Люксы и подумал, что, видимо, с ней случилось примерно то же самое, что и с ним.
— На маленьких оно действует очень быстро, — продолжал Хэмнет. — Хорошо, что вчера Газард был с нами. Он начал хихикать и дурачиться почти сразу, как мы вступили в этот коридор, это было для нас предупреждением, чего нам опасаться.
Он обнял Газарда и прижал к себе.
— А теперь мы будем собирать листочки? — спросил Газард нетерпеливо. — Я могу помогать?
— Да, мы будем это делать вместе, — сказал Хэмнет. — Чем скорее мы закончим — тем лучше.
Но прежде чем они приступили к сбору растений, Хэмнет настоял, чтобы они все съели по пригоршне звездолиста.
— Ho зачем? — недоумевал Грегор. — Ни у кого из нас нет чумы!
— Мы не можем исключить заражения, — возразил ему Хэмнет. — Вспомни пророчество.
Вместе должны отыскать тот бесценный дар, что в колыбели покоится и лишь один может от яда очистить кровь и спасти.
Это значит, что чума зародилась где-то здесь, на Виноградниках. А мы все в царапинах и ранах. Твоя нога, Грегор. И эти следы от лиан…
Он перевернул его руку и продемонстрировал крестообразные следы в тех местах, где ее обвивали лианы.
— Чума может витать здесь в воздухе. Она может расти вместе с растениями или дремать в земле, на которой мы стоим. Будь уверен, она найдет способ попасть в твою кровь.
— Босоножка! — позвал Грегор. — Иди-ка сюда, нам нужно кое-что съесть.
Он не раздумывая запихнул целую пригоршню звездолиста в рот и начал жевать. Не так уж плохо, похоже на смесь лимона, зеленого чая и мяты. Босоножка есть листочки решительно отказывалась — она не ела зелень, но Хэмнет придумал игру «кто больше и быстрее съест звездолистиков». Газард и Темп играли вместе с ней и почти всякий раз позволяли ей выиграть, так что вскоре она сжевала и проглотила достаточное количество лечебной травы.
Собирать звездолист было приятно — он легко отрывался от стебелька, к которому крепился. Но никто не подумал заранее о том, во что и как они будут упаковывать собранные листочки, чтобы доставить их домой. В снопы его увязывать не получалось — не позволяла высота стебля, он был всего сантиметров тридцать высотой.
Тогда Грегор вспомнил, что у него есть скотч.
— Вот, я придумал! — воскликнул он.
При помощи скотча они могут упаковать целое поле звездолиста.
— Ты просто молодчина! — похвалил его Хэмнет. — Спасибо!
— Не меня надо благодарить, а Марета, — ляпнул Грегор и сразу прикусил язык.
Теперь, когда ему была известна история сада Гесперид и то, как Марет спас жизнь Хэмнету, он почувствовал неловкость, произнеся это имя.
— Прости, — пробормотал он.
— За что? — удивился Хэмнет. — Марет — один из немногих людей, перед которыми я считаю себя должником.
— Да, — вздохнул Грегор с облегчением. — Он замечательный.
— Ну что ж, — объявил Хэмнет. — Давайте собирать урожай.
Все с энтузиазмом принялись за работу, но вскоре выяснилось, что реальная польза в деле упаковки есть только от людей — у других существ со скотчем возникали проблемы. Да и Босоножка с Газардом были те еще помощники, поэтому их отправили собирать листочки. Газард собирал, а Босоножка напевала на мотив «Алфавитной песенки» полюбившийся ей рефрен из пророчества: «Поворот, и еще, и еще, и опять не туда…» — и весело кружилась, а потом, смеясь, падала в траву. Аврора и Найк, чья дееспособность была все еще ограничена, присматривали за ней. Когда поле наскучило Босоножке и она начала проявлять интерес к зарослям вокруг, Грегор достал из рюкзака и вручил ей мячик, а еще он дал ей зеркальце Нериссы — Босоножка обожала строить себе рожицы.
Грегор работал в паре с Люксой, они отрывали полоски скотча и связывали пучки звездолиста. Хэмнет принимал пучки и складывал их вместе, постепенно у него получилось что-то вроде стога.
Когда он не мог их слышать, Грегор повернулся к Люксе:
— Интересную историю рассказал Живоглот.
— Да, это объясняет то, почему он бежал из Регалии, — кивнула Люкса. — Но это не объясняет, почему он не вернулся, когда его сознание вполне прояснилось.
— Да потому, что он не хотел больше сражаться, Люкса, это же очевидно! — сказал Грегор. — Он больше не мог убивать.
— Никто из нас не получает удовольствия от убийства, — возразила Люкса. — Но мы вынуждены делать это — чтобы выжить.
— Что ты хочешь этим сказать? Что он трус? — нахмурился Грегор.
— Нет, трус не тот, кто боится умереть. Но я думаю, что ему легче было остаться здесь, в джунглях, одному, чем вернуться к своей прежней жизни, — заметила Люкса.
Грегор задумался. Во-первых, меньше всего жизнь в джунглях похожа на праздник. А потом — Хэмнет ведь оставил всех, кого любил. Он не мог знать, что встретит женщину-наземную и у них родится Газард. Он вряд ли вообще рассчитывал, что сможет выжить. Он оставил все — дом, любимых, прежнюю жизнь… и лишь потому, что остро осознал: то, что он делал в Регалии, — неправильно.
— Не знаю, Люкса, — покачал головой Грегор. — Я думаю, это был очень смелый поступок. И я думаю, для него это был в тот момент единственно возможный выбор.
— Я тоже не знаю. — И Люкса наклонила голову, будто бодаясь. — Но смог бы ты, Грегор, оставить вот так свою семью?
— Это нельзя сравнивать! В моей семье даже телесные наказания не применяются! — возразил Грегор. — А твоя семья постоянно воюет.
— Теперь это и твоя война, — ответила Люкса, отгрызая скотч.
Хэмнет закончил складывать готовые пучки и пришел помогать им. Люкса и Хэмнет практически не говорили друг с другом. И это было плохо, считал Грегор, ведь они оба ему нравились, к тому же они были близкими родственниками, и вообще…
Он не знал, как заставить их говорить, но все же предпринял попытку.
— Ну до чего же вы похожи! — воскликнул он. — Даже улыбаетесь одинаково!
Они посмотрели друг на друга почти враждебно, но промолчали.
— Значит, Люкса похожа на свою маму, да? — продолжал Грегор. — Живоглот сказал, она как две капли воды похожа на твою сестру-близнеца.
Это был вопрос, и Хэмнету пришлось ответить.
— Да, просто удивительно, насколько Люкса похожа на Юдит. Даже когда она была совсем ребенком… — И он замолчал.
— Точно, ты же, видимо, знал Люксу маленькой, — обрадовался Грегор.
— Да. И мы были друзьями, Люкса и я. Я даже как-то вывез ее за пределы города. Она летела верхом на своей первой летучей мыши.
— На кристальный пляж, — вдруг тихо произнесла Люкса.
Хэмнет посмотрел на нее с удивлением:
— Ты помнишь?! Тебе же было годика два, не больше!
— Помню, но не все. Я до сих пор храню осколок кристалла. Он голубой, — сказала она.
— И по форме напоминает рыбку, — отозвался Хэмнет. — Я помню. — Вдруг глаза его наполнились слезами. — Знаешь, Люкса, из всего, что я оставил в Регалии, ты была моей самой большой потерей. Ты и твоя мама.
— Ты мог бы прийти и навестить нас. — Голос Люксы прозвучал обиженно и совсем по-детски.
— Нет. Я бы уже не смог уйти. Ты же знаешь, как действует Соловет: она бы вновь заставила меня возглавить армию… — ответил Хэмнет.
— Она не могла бы силой тебя заставить, — возразила Люкса.
— А я уверен, что именно так она бы и поступила, — пробормотал Грегор.
Соловет нашла бы способ заставить своего сына воевать. Чувство вины. Стыд. Долг. Что-нибудь еще.
— Я не мог снова к этому вернуться, — продолжал Хэмнет. — После того как… я до сих пор вижу их во сне… слышу голоса, которые зовут на помощь и умоляют спасти их… И ради чего все это было? Зачем? Кому это пошло на пользу?.. Когда все было кончено, люди и крысы возненавидели друг друга сильнее, чем когда-либо. И Подземье стало еще более опасным местом.
Прежде чем Грегор снова заговорил, прошло немало времени — пауза получилась длинная.
— Но… ведь сейчас ты вступаешь в бой? Я имею в виду — когда тебе или Газарду угрожает опасность. Когда кто-то вас атакует.
— Да, иногда… время от времени… Но только в самом крайнем случае, — ответил Хэмнет. — А вообще искусству выживания я учился у моего ящера. На самом деле есть масса других способов выжить, кроме драки. Нужно только захотеть.
— Других способов? Каких, например? — усомнился Грегор.
— Ну, если Гребешок видит опасность, первое, что она делает, — становится невидимой. Прячется. Мимикрирует.
Грегор вспомнил, как впервые ее увидел. Он ведь даже не заметил бы ее, если бы Гребешок не открыла пасть, глотая мячик Босоножки.
— Ой, точно! Ну а если это не сработает?
— Тогда она старается напугать возможного агрессора. Шипит и распускает гребень, который придает ей угрожающий вид.
— Да, но с Босоножкой этот трюк не сработал, — улыбнулся Грегор.
— Не сработал. Босоножка сама ее напугала. — Хэмнет тоже улыбнулся. — А если бы Босоножка продолжала угрожать, Гребешок начала бы предостерегающе стучать хвостом по земле.
— Ну а если и это не сработает? Если агрессор все-таки нападет?
— Она… убегает. И очень быстро, между прочим. Ноги у нее очень сильные и длинные. Она убегает туда, где растут крепкие лианы, которые способны выдержать ее вес. Лезет наверх и прячется там от врага.
— Но что, если таких лиан поблизости нет, она загнана в угол и противник намерен ее убить? — вмешалась Люкса.
— Вот тогда она дерется. У нее очень крепкие зубы. Не позавидуешь тому, кому доведется от них пострадать. Но это в самом крайнем случае. Она не станет драться, пока есть способ драки избежать — в отличие от жителей Регалии, которые хватаются за оружие по любому поводу, — ответил Хэмнет. — Живя здесь, я узнал много существ, которые предпочитают не сражаться. Но если твое первое побуждение при встрече с ними схватиться за меч — возможно, ты никогда об этом не узнаешь.
Грегор не был уверен, что Хэмнету удалось убедить в своей правоте Люксу, но, кажется, он сумел заставить ее задуматься.
Поле со звездолистом было уже почти что убрано. С каждым пучком, который он закручивал скотчем, Грегор чувствовал, как на сердце у него становится все легче. У них есть противоядие.
Теперь все, что им осталось, — поскорее вернуться в Регалию и дать его больным. Маме станет лучше, и они смогут вернуться домой. И если она все еще планирует отправиться в Виргинию, Грегор будет первым, кто начнет паковать вещи для переезда.
Несколько минут он думал о том, какая жизнь ожидает их на ферме у дяди. Там ведь, кажется, неплохо, хоть это и далеко. А еще там нет других людей на расстоянии многих километров, и других домов, и всяких учреждений. Грегор любил Нью-Йорк. Он понимал, что будет скучать по своим друзьям. Но если переезд в Виргинию гарантировал, что его семье больше не придется жить в страхе, — это был для него весомый аргумент.
Он думал о том, как будет учиться ездить верхом, как вдруг увидел, что Аврора вскинула голову. Почти сразу то же сделала Найк. А Живоглот и Коготок потянули носом воздух. И все они смотрели в дальний конец поля.
— Что? Что там такое? — с тревогой спросил Грегор. Он слишком хорошо знал эти жесты и прекрасно понимал, что они означают: опасность.
Обычно летучие мыши реагировали так на крыс. Но сейчас и крысы насторожились.
— Это какое-то растение? — Грегор невольно вздрогнул, вспомнив серебристые цветочки.
— Нет! — рыкнул Живоглот. — Но как, как они сюда пробрались?
— У них есть свои ходы сюда, полагаю, — ответила Найк.
Она нервно махала крыльями, словно желая успокоиться.
— Да кто?! — вскричал Грегор, хватая в охапку Босоножку. — У кого свои ходы?!
Но прежде чем Найк успела ответить, он увидел красную волну, медленно заливающую поле звездолиста.
Они шли так плотно друг к другу, что выглядели как единое целое, и казалось, это красная кровь разливается перед ними. Грегор направил луч фонарика в сторону волны и убедился, что то была не жидкость. Волна состояла из отдельных живых существ.
Это были муравьи. Сотни красных муравьев вступали на поле звездолиста и шли по нему, уничтожая все на своем пути.

ГЛАВА 23

Живоглот немедленно принял командование на себя.
— Ты! — велел он Авроре. — Бери щенков и лети прочь. Отнеси их к зубастым, а оттуда отправляйтесь в Регалию, если мы не вернемся в течение суток.
Хэмнет помог Газарду и Босоножке взобраться на спину Авроры.
— Ты ведь присмотришь за Босоножкой, пока нас не будет, правда, сынок? — спросил он, обнимая его.
Грегор возразил было:
— Но я не хочу, чтобы Босоножка улетела без меня!
И Люкса тоже была не согласна с таким поворотом событий.
— Мы с Авророй не можем разлучаться! — запротестовала она.
— Твою сестру, Наземный, перемелют в муку эти жвалы, — сообщил Живоглот. — А ты, ваше величество, нужна мне здесь верхом на Найк — ведь твоя летучая мышь еще не в состоянии сражаться.
— Сражаться?! — пробормотал Грегор. — Выходит, муравьи идут сюда сражаться?
— Ну уж, конечно, не на пикник! Они здесь, чтобы уничтожить звездолист — а заодно и всех теплокровных! Так что давай лети! — И Живоглот в нетерпении щелкнул зубами.
Аврора взмыла в воздух.
— Босоножка! Держись крепко! — крикнул Грегор. Он не мог не видеть, какое у сестренки растерянное личико, и сердце его упало. Но Живоглот неожиданно сильно толкнул его.
— Проснись, Воин! Готовь свой меч. Как у тебя со светом?
Грегор взглянул на фонарик, который держал в руке. В бою он может помешать или потеряться. Тогда он вспомнил способ, который использовал еще в свой первый визит в Подземье.
— Люкса, сюда, быстро! — крикнул он.
Вытащив два фонарика, он примотал клейкой лентой один к своему запястью, а второй — к запястью Люксы.
— Образуем пятиугольник! — скомандовал Живоглот. — Я буду его вершиной. Я хочу, чтобы Наземный и Коготок стояли справа. Хэмнет и Гребешок пусть встанут слева. — И Живоглот повернулся к Хэмнету, который стоял, словно замороженный. — Ты ведь будешь драться, не так ли?
— Я… Я…
— Это совсем не то, что было тогда, — сказал Живоглот. — Сейчас ты спасаешь жизнь своего сына… И хочешь не хочешь — тебе придется участвовать в бою!
Хэмнет смотрел на море муравьев, растекшееся по полю. Уже четверть поля была уничтожена, растоптана, изъедена.
— Да, я буду сражаться! — ответил Хэмнет.
Он подбежал к ящеру, быстро открыл висевший у него на шее мешок и достал оттуда меч.
— Драться со жвальными буду я, драться со жвальными буду, — вдруг заговорил Темп.
— Ох, Темп! — спохватился Грегор. — Тебя следовало отправить с Авророй!
Он прекрасно знал, что тараканы не бойцы. Они известны своей способностью убегать и прятаться. Именно благодаря этому они выживают.
— Драться со жвальными буду я, драться со жвальными буду, — настойчиво повторил Темп.
— Хорошо, ползучий, твоя задача в этой битве — охранять стог звездолиста, — сказал Живоглот. — Если кто-нибудь к нему проберется — безжалостно уничтожай.
Темп поспешил к стогу и неподвижно замер возле него.
— Ты будешь прикрывать нас с воздуха, величество, насколько это возможно, — велел Люксе Живоглот.
Люкса поморщилась, но все же направилась к Найк и села ей на спину, обнажив меч.
— Остальные — на позиции!
Живоглот выдвинулся чуть вперед, по направлению к армии муравьев, Хэмнет занял позицию позади Живоглота, рядом с ним встала Гребешок.
— Делай то же, что Хэмнет! — сказала Коготок Грегору, который растерянно озирался по сторонам. — А я встану за тобой.
И Грегор занял ту же позицию, что и Хэмнет, только справа от Живоглота. Коготок встала позади.
— Старайтесь сохранять свои позиции как можно дольше и защищайте стог. Не думайте о себе, не думайте о других — думайте только о противоядии! Помните: им нужен звездолист, за ним они пришли! — напутствовал Живоглот.
Грегор не сводил глаз с муравьев. Каждый из них был метра полтора в длину и примерно полметра в высоту. Кроме размеров, их, казалось, ничто не отличало от обычных земных муравьев: у каждого было шесть ног, два усика и пара чудовищных острых челюстей-жвал, которые открывались и закрывались горизонтально, под корень срезая стебли звездолиста и размалывая его в пыль. Они шли строем, плечо к плечу, как хорошо тренированная армия.
Сотни солдат-муравьев.
— Воин! — заревел Живоглот. — Посмотри на меня!
Грегор с трудом отвел глаза от завораживающего зрелища и повернулся к Живоглоту.
— Если ты и правда яростник — самое время стать им прямо сейчас! Это вопрос жизни и смерти! Жизни и смерти, понимаешь?
Жизни и смерти?! Да, это так.
И не только жизни и смерти тех, кто приготовился сейчас к бою. Это был вопрос жизни и смерти для всех теплокровных, для Коготок и ее детишек, для Говарда и Андромеды, для Ареса, для его мамы.
Муравьи были уже в нескольких шагах от Живоглота, а Грегор вдруг обнаружил, что даже меч из ножен еще не вытащил.
И все же оно  началось. Прямо сейчас — Грегор впервые почувствовал это. Легкая дрожь прошла по всему телу, зрение стало меняться — все вокруг стало размытым и исчезло в тумане.
Все, кроме врагов.
— Рубите им ноги, рубите головы, рубите их пополам, делайте что угодно, только чтобы их остановить! — заревел Живоглот.
И с этими словами он кинулся в гущу муравьев.
Грегор потерял ощущение реальности. Он не знал, где находится и что делает, не знал, где его товарищи, он даже толком не понимал, кто он такой. Он не чувствовал ничего — только соленый вкус собственного пота и крови на губах. Его меч сам решал, как и куда двигаться, и рубил ноги, шеи, тонкие муравьиные талии. Но их было так много… так много! Когда один муравей падал, на смену ему приходили все новые и новые. Медленно и неуклонно они заставляли его отступать. И наконец он почувствовал, что упирается спиной в стог звездолиста. Попытался из последних сил сопротивляться, не пустить этих тварей к стогу, но они полезли прямо по нему, опрокинув его на спину.
— Нет! — услышал он собственный крик. — Не-е-е-ет!
Грегор вскочил и бросился в гущу муравьев, рубя налево и направо, пытаясь остановить нашествие.
Но все было бесполезно. Они растерзали стог меньше чем за минуту. И поле тоже опустело.
Вражеская армия уже направилась к джунглям, а Грегор бежал за ними, продолжая рубить налево и направо, будто это могло что-то изменить.
Его схватили чьи-то зубы и, выдернув из кучи муравьев, потащили обратно.
Он сопротивлялся, стараясь освободиться, рвался преследовать врага, но тот, кто держал его, был сильнее.
— Оставь их, Грегор! Пусть идут! Все кончено, мы проиграли, — произнес прямо в ухо Живоглот.
И только тогда Грегор стремительно вернулся в реальность. Он разрыдался от ненависти, от усталости и отчаяния… Поле! Оно было абсолютно пустым. Ошметки изрубленных жвалами листков и стебельков устилали его ровным ковром, и все это было обильно полито чем-то клейким и с отвратительным запахом.
Грегор разжал ладонь и, не отрываясь, смотрел на последнюю пригоршню звездолиста, которая случайно избежала уничтожения.
— Он погиб, — выдавил из себя Грегор. — Звездолиста нет. Лекарства нет. Лекарство погибло.
— Все погибло, — тихо сказал Живоглот. — Теперь все погибло.
Люкса и Найк опустились на землю позади них.
Сквозь слезы, струившиеся по лицу, Грегор видел кровь, которая текла из многочисленных ран на бледных ногах Люксы. Он и сам был весь изранен — жвала муравьев кое-где добрались и до него.
— Если в мире есть хоть какая-то справедливость — джунгли покончат с ними за нас, — произнес Живоглот.
Грегор взглянул туда, где скрылись остатки муравьиной армии. Это было как раз то место, через которое Хэмнет велел им бежать как можно скорее. То место с серебристыми прекрасными цветочками, которые лишают разума и делают всех, кто дышит их запахом, безгранично счастливыми.
Муравьи, должно быть, не знали об этом, и лианы с готовностью набросились на них. Много времени это не заняло — уже через пару минут муравьев, обездвиженных и безвольных, утащили в глубину джунглей, где они и пропали.
И снова воцарилась тишина. Грегор вытер глаза и поднялся на ноги.
Живоглот и Коготок, пошатываясь от усталости, стояли за ним. Люкса все еще сидела на спине Найк.
А Гребешок… Ее красивое сине-зеленое тело вытянулось на земле среди бесконечного множества муравьиных трупов. Кожа ее была вся сплошь покрыта следами от укусов и кое-где прогрызена насквозь, даже ошметки кожи свисали. Грегор с надеждой ждал, не шелохнется ли она, не поднимется ли ее грудь, набирая воздух в легкие… но тщетно: она была неподвижна, словно камень.
Темп страшно суетился неподалеку, на краю поля. И Грегор вдруг с ужасом понял, что Темп носится вокруг лежащего на земле Хэмнета.
— Дядя! — вскрикнула Люкса и бросилась к нему.
Спешить было некуда: подбежав к Хэмнету, они убедились, что шансов у него нет. Из огромной, зиявшей в грудной клетке раны толчками била кровь.
Люкса опустилась на колени и взяла его за руку.
— Юдит… — прохрипел он. — Юдит…
— Да, Юдит. Я здесь, — ответила Люкса.
— Газард… обещай мне… он не станет… никогда не станет… что угодно, только не… только не Воин… — Каждое слово стоило ему огромного труда.
— Обещаю, — сказала Люкса. — Хэмнет! Хэмнет!
Но его фиолетовые глаза были уже пусты.
«Что угодно, только не Воин, — подумал Грегор. — О, как бы я хотел не быть собой!»
Люкса медленно поднялась с колен и закрыла глаза Хэмнету. Потом провела рукой по его лицу, стирая следы крови со щеки.
— У него было по-настоящему храброе и благородное сердце, — произнес Живоглот. Он прижался носом к голове Хэмнета, потом сказал Люксе: — Отрежь прядь. Для его родителей.
Она отрезала прядь волос Хэмнета и заботливо спрятала ее, завернув в платок.
Они сидели возле мертвого Хэмнета на пустом изуродованном поле, залитом кровью и липкой субстанцией, которую выделяли свирепые муравьи.
Звездолист погиб. А вместе с ним погибли все надежды.

ГЛАВА 24

Грегор тупо уставился в землю, ничего не видя перед собой. Но вскоре взгляд его притянуло нечто очень знакомое. То было зеркальце, которое он дал поиграть Босоножке. Грегор поднял зеркальце и медленно вытер о рубашку.
«Ну, по крайней мере Босоножка и Газард не видели боя», — подумал Грегор. Газард не видел гибели своего отца и ящера. А Босоножка не видела, как Грегор крушил муравьев.
— Почему они пришли сюда? — наконец спросил Грегор. — Зачем муравьи хотят уничтожить наше лекарство?!
— Они видят в нас врагов, — ответил Живоглот. — Во всех теплокровных, и в частности в крысах. И то, что люди загнали нас к самым их угодьям, сыграло свою роль.
Грегор смутно припомнил, что уже слышал об этом. Он точно помнил, что от Живоглота. Только вот где и когда? Ну да, за обедом в Регалии, давно, очень давно. Они собирались в поход за Мортосом. Живоглот обвинил Соловет в том, что крысы голодают, и в том, что их оттеснили к землям муравьев.
— У них был отличный план, — сказал Живоглот, — следует это признать. Прийти сюда, уничтожить поле со звездолистом — и проблемы с теплокровными решены раз и навсегда.
— Но как они узнали, где это поле? — спросил Грегор.
— О, для них это совсем не трудно. Все Подземье в курсе, что мы отправились сюда. А им, собственно, и нужно было только это: узнать, куда мы направляемся. И множество насекомых с радостью предоставили бы им эту информацию, правда ведь, Темп?
— Множество, да, — согласился Темп. — Ненавидят здесь, ненавидят теплокровных, ненавидят здесь.
— Почему?! — изумился Грегор.
— У нас самые лучшие земли. Самые плодородные угодья. То, что не принадлежало нам с самого начала, мы забирали себе. Не думаю, что мы были внимательны к нуждам других жителей Подземья, — со вздохом сказала Найк.
— Да, я это заметил, — ответил Грегор. — То есть я имею в виду — я заметил, что вы ни во что не ставите тараканов. Вы и над муравьями смеетесь?
— Нет, муравьи — совсем другое дело. У них отсутствует инстинкт самосохранения. Они все делают ради благополучия муравейников. Если они потеряют тысячу или даже десять тысяч солдат — они не станут с этим считаться, тем более если в итоге уничтожат всех нас, — сказал Живоглот. — И каждый из них безгранично предан своей королеве… Нет, над муравьями мы не смеемся — они опасны. Очень опасны.
Грегор обвел глазами поле, усеянное трупами муравьев.
— И что нам теперь делать? — тихо спросила Найк.
— А что нам остается, кроме как отправляться домой и ждать неминуемой смерти? — ответила Коготок. — Ведь звездолиста больше нет.
— Я не верю, что выхода нет, — произнесла Люкса. — Мы ведь исполнили пророчество. Мы позвали Воина и принцессу. Мы объединились с грызунами в поисках лекарства. Мы все делали, как указано в пророчестве. Тогда почему мы потерпели поражение?!
— Не знаю, — сказала Найк. — Но я не уверена, что мы верно истолковали пророчество. Возможно, мы ошиблись в этом «где и когда».
— Что? — не поняла Коготок.
— «Ты знаешь, что, но не знаешь, где и когда», — процитировала Найк строчку из пророчества.
— О чем ты думаешь, Найк? Что имеешь в виду? — оживилась Люкса.
— А вдруг спасение где-то рядом? Вдруг звездолист растет где-то еще, не только здесь, на Виноградниках? — задумчиво произнесла Найк.
— Вряд ли. Доктор Нивива утверждает, что существует одно-единственное поле. И я полагаю, мы его нашли, — заявил Живоглот. — Если это колыбель — то лекарство должно быть здесь и только здесь.
— Тогда надежды нет! — вновь поникла Люкса.
Последовало долгое молчание. Грегор подумал о белых цветах, о том, как было бы просто — уйти к ним и никогда не возвращаться. Вместо того чтобы вернуться в Регалию и смотреть, как умирает мама. И видеть, как Арес, если он каким-то чудом жив, теряет последнюю надежду, узнав, что Грегор потерпел поражение. Грегор даже не знал, суждено ли им с Босоножкой попасть когда-нибудь домой: а вдруг они тоже заразились? Вдруг того количества листиков звездолиста, которое они съели, недостаточно для выработки иммунитета?
— Не колыбель, вдруг это, не колыбель, — неожиданно сказал Темп.
Все были погружены в свои мысли, и слова Темпа не произвели никакого впечатления. Кажется, никто и не услышал, что сказал таракан.
— Что? — переспросил Грегор, скорее из вежливости, чем из интереса.
— Не колыбель, вдруг это, не колыбель, — повторил Темп.
Грегор не сразу понял, что тот имеет в виду. Но, расставив слова в нужном порядке, наконец сообразил: вдруг это не колыбель…
Вдруг все-таки они не в том месте?..

…БЕСЦЕННЫЙ ДАР,
ЧТО В КОЛЫБЕЛИ ПОКОИТСЯ И ЛИШЬ ОДИН
МОЖЕТ ОТ ЯДА ОЧИСТИТЬ КРОВЬ И СПАСТИ.

— Но это как раз колыбель! — запоздало возразила Коготок.
— Ты уверена? — спросил Живоглот. В его глазах вспыхнул огонек надежды. — А кто это сказал? Мы не можем быть уверены, что это та чума, о которой говорится в книге. Возможно, симптомы совпадают, но болезнь на самом деле совсем другая! И если догадка Темпа верна — это кое-что объясняет.
— Что именно? — взволнованно спросила Люкса.
— Это объясняет тот пункт в пророчестве, в котором говорится о непременном участии ползучих. Ведь если говорить откровенно, в противном случае присутствие Темпа совершенно… бессмысленно. Темп, конечно, замечательная нянька, но ни для чего другого он совершенно не годится. Возможно, в этом и заключается твое предназначение, Темп! Твоя минута славы! Возможно, поэтому Сандвич упомянул о тебе в пророчестве, — продолжал Живоглот. — Для того чтобы ты догадался, что Виноградники — не  колыбель!
И Живоглот принялся возбужденно носиться взад-вперед, так что остальным только оставалось вертеть головами, чтобы не упускать его из поля зрения.
— Давайте-ка остановимся и посмотрим, что мы имеем… Предположим, Виноградники — не  колыбель, а звездолист — не  противоядие. Тогда получается, что мы «знаем, что» — чума, но «не знаем, где и когда». Что за «где и когда»? Думайте! Говорите все, что придет в голову! — приказал Живоглот. — Ты знаешь, что — чума, но не знаешь, где и когда…
— Когда она заберет моих щенков! — выпалила Коготок будто против воли.
— Где и когда муравьи должны напасть на нас, — сказала Найк.
— Ты знаешь, что это чума, но не знаешь, где и когда… — повернулся Живоглот к Люксе.
— Где и когда заразился Арес, — тут же подхватила Люкса. — Ну, я имею в виду — мы же не знаем, заразили его клещи или это случилось как-то иначе. И вопрос заключается не только в том, где и когда, но еще и почему — почему Грегор, Аврора и я не заразились?
— Мы с Маретом говорили об этом, — вмешался Грегор. — Особенно непонятно со мной. Я ехал верхом на нем много дней, у меня были открытые раны на руках, а у него текла кровь… И разве я мог не заразиться, если его кровь уже была заражена? А так должно было быть, если он подхватил чуму от клещей.
— Значит, у него ее еще не было! — сказал Живоглот. — Значит, Говард и Андромеда заразились, когда вытаскивали его, больного, из убежища. Итак, где и когда Арес мог подхватить чуму?
— Ну, ответ может быть такой: где угодно! — недовольно буркнула Коготок.
— Нет, не где угодно, — возразила Найк. — А только там, где он бывал.
— Там, где он бывал… И где мог существовать вирус, — задумчиво произнес Живоглот. — Люкса, как ты думаешь, куда он мог податься?
— Мог отправиться искать нас с Авророй, — сказала Люкса. — Мог полететь обратно в Лабиринт. Или сидеть в своем убежище… во владениях летящих… в Регалии.
— Нет, он не появлялся ни в вашем городе, ни в наших землях, — покачала головой Найк. — После суда над ним никто не хотел его видеть.
— Он опасался, что его могут казнить. Он даже в больницу не полетел со своими ранами. Он отправился… он отправился… — Грегор вдруг наткнулся взглядом на лужицу крови. Кровь натекла из раны Хэмнета. Она слегка поблескивала, и в ней как будто можно было разглядеть собственное отражение.
Эта картинка была ему странно знакома.
— Где-то я уже это видел… — протянул он.
И тут — хлоп! Все фрагменты пазла встали на свои места.
— Не может быть… не может этого быть… — выдохнул Грегор.
— Что, Наземный? Что? — заволновался Живоглот.
Лужица крови в кабинете Нививы… блохи, набросившиеся на кровь… пустой контейнер… новый — потому что старый разбился. Не в тот день — раньше. Гораздо раньше. Нивива сказала, он разбился несколько месяцев назад.
Значит, вирус чумы был у нее в кабинете за несколько месяцев до того, как заболел Арес!
— Арес бывал… он летал… из-за ранок от укусов… он летал обрабатывать их… — бормотал Грегор.
— Да. И что дальше? — не понял Живоглот.
— Нивива. У нее уже был вирус чумы, — сказал Грегор.
— Разумеется, он у нее был — она же должна была его исследовать! — тоже не поняла Найк. — Как только началась чума — она начала исследования!
— Нет, не так. Я думаю… — Грегор помолчал, потом продолжил: — Я думаю, он был у нее раньше. До  того как началась эпидемия. Она сказала, что контейнер разбился несколько месяцев назад. И Арес, видимо, как раз прилетал к ней. Там-то он и заразился! Вот почему не заразился я! И Люкса! И Аврора!
И сама Нивива… нервная, подпрыгивающая, дерганая Нивива… Она была такой взволнованной не из-за того, что началась эпидемия, а из-за того, что именно из-за нее она началась!
— Чушь! — раздраженно возразила Люкса. — Зачем людям вирус чумы?!
— О, это крайне полезная штука, ваше величество, — повернулся к ней Живоглот. — Сами подумайте: можно истребить всех крыс, вообще всех теплокровных, что мешают и раздражают, и при этом быть совершенно уверенными, что люди в безопасности! Браво! В ваших лабораториях изобрели совершенное оружие!
— Злодей и герой оказались в одном лице…
— И начало дороги находится в самом конце, — взволнованно процитировала Найк. — Это же про доктора Нививу! Она злодей и герой в одном лице!
— Нет, это звучит неубедительно, — качала головой Люкса.
— Вот как? А для меня это звучит очень правдоподобно. Но, думаю, если мы не сможем убедить тебя — мы не сможем убедить в своей правоте и других. Поэтому думай, Грегор, думай! Что еще у тебя есть? — наседал Живоглот.
Что еще? Что-то должно быть. Грегор сжал зеркальце в руке так сильно, что чуть не поранился. Зеркало! Он вспомнил о часах, которые проводил, запершись в ванной, чтобы прочитать пророчество.
— Зеркало! — воскликнул он и продемонстрировал всем зеркальце. — Вы ведь знаете, без зеркальца пророчество не прочесть. Необходимо смотреть в зеркало… А когда смотрите в зеркало, что вы видите? Вы видите… — Он повернул зеркало и обвел им всех присутствующих.
— Себя, видеть себя! — сказал Темп.
— Так это люди! У них все это время был вирус чумы! — догадалась Коготок.
— Нет! — уверенно заявила Люкса. — Нет, даже в самые тяжелые времена мы, люди, не могли создавать и использовать такое. Должно быть другое объяснение. Такое, что все перевернет.
— Повернет… да. «Поворот, и еще, и еще, и опять не туда…» — Глаза Живоглота загорелись. — Вот оно! Неужели вы не видите?! Это похоже на маленький танец Босоножки.
И Живоглот заскакал по полю:
— Мы пришли сюда, в джунгли, в поисках лекарства. Но если повернуться на сто восемьдесят градусов… — Он прыгнул. — Потом еще раз… — И он снова прыгнул. — И еще… Если мы сделаем все так, как написано в пророчестве, ваше величество, мы не будем стоять лицом к джунглям. Мы будем стоять лицом к Регалии.

ГЛАВА 25

— Я не хочу… я не могу в это поверить! — сказала Люкса упрямо.
— Ну, лучше бы это было правдой — это в наших интересах, — заметил Живоглот. — И если Наземный прав и мы найдем лекарство от чумы в лабораториях Регалии, — я хочу, чтобы твоим первым приказом было немедленно отправить его крысам, — жестко сказал он.
— В Регалии нет лекарства! — стояла на своем Люкса.
— А если есть?.. — не отступал Живоглот.
— Если есть… хотя его там нет и не может быть… но если есть — даю слово, крысы получат его в первую очередь.
— Тогда ладно. Летите в Регалию и заканчивайте эту миссию. Мы же с Коготок отправимся домой — нужно объяснить все нашему народу. И я буду ждать от вас вестей, — сказал Живоглот.
Он повернулся к Коготок:
— Думаю, нам стоит идти в ту сторону, откуда наступали муравьи. Там неподалеку должны быть туннели, и эти кошмарные растения вряд ли туда добрались.
Тут он заметил, что никто не двинулся с места.
— Чего же вы ждете? Садитесь на свою летящую — и вперед!
— А как же Хэмнет и Гребешок? — спросил Грегор.
Ему не хотелось оставлять их здесь. Однако похоронить их было невозможно: слой почвы был слишком тонким. Но и забрать с собой они их не могли — Найк бы всех не вытянула.
— Они принадлежат джунглям, Грегор, — ответил Живоглот. — Скоро здесь снова будет расти звездолист. И тогда это место будет не самым худшим, не так ли?
— Да, наверное, — сказал Грегор.
Но в глубине души он не был в этом уверен.
— А теперь — быстро садитесь на свою летучую мышь! — скомандовал Живоглот, подталкивая Грегора к Найк.
Они с Люксой послушались.
— И не забудьте ползучего! — напомнил Живоглот, подсаживая Темпа. — Он у нас герой. Он подарил нам новую надежду!
— Да, именно. И я думаю, он не будет возражать, если ты станешь рассказывать об этом всем и каждому, — сказал Грегор.
Может быть, тогда теплокровные перестанут быть такими снобами по отношению к жукам.
— Если он окажется прав — я не смогу говорить ни о ком другом, в противном случае я буду самым несправедливым занудой во всем Подземье! — пообещал Живоглот. И добавил: — Высокого тебе полета, Грегор!
— Беги как река, Живоглот! — отозвался Грегор.
И Найк взмыла в воздух над лианами и полетела прочь от Виноградников.
Путь к озеру в стране зубастиков, куда Аврора унесла Босоножку и Газарда, оказался на удивление коротким. Как только Найк приземлилась, подбежал Газард:
— А где мой папа? Где Гребешок? Они скоро придут, да?
Люкса с тоской посмотрела на Грегора. А тот подумал, что никто лучше Люксы не понимает, какая беда постигла Газарда и как он себя должен чувствовать отныне.
Люкса спешилась и взяла руку Газарда в свою.
— Они… они не придут, Газард. Не вернутся. У нас была страшная битва там, в Виноградниках… чтобы спасти звездолист. И Хэмнет и Гребешок в этой битве со жвальными… они погибли, Газард. Мне очень жаль…
Газард смотрел на нее во все глаза.
— Нет… они не могли уйти! — сказал он наконец. — Они никогда не оставляли меня одного. Они не могли бросить меня одного!
— Они не хотели. Это я тебе точно говорю, — сказала Люкса. — Просто они не смогли ничего с этим поделать. Иногда происходят вещи, которые от нас не зависят.
— Но папа… — Зеленые глаза Газарда стремительно наполнялись слезами. — Это как тогда… когда мама меня оставила… Она тоже не хотела уходить… Но ей пришлось.
Он отвернулся, потому что слезы ручьем потекли у него по щекам.
Босоножка подошла к Грегору и потянула его за рукав:
— Гррре-го, он плачет.
Она думала, что брат всегда может все исправить. Но он не мог.
Грегор поднял Босоножку на руки и прижал к себе:
— Я знаю.
А что он мог еще сказать?
Люкса опустилась перед Газардом на колени, вытирая ему слезы, гладя его по голове.
— То же самое произошло когда-то с моими родителями. Они оба умерли, — сказала она. — Моя мама и твой отец были братом и сестрой. Ты знал об этом?
Газард покачал головой.
— У меня… у меня нет сестры, — произнес он, глотая слезы.
— И у меня нет брата. Но я вот что подумала, Газард: если ты отправишься вместе со мной в Регалию, у меня будет брат, — сказала Люкса. — Ты согласен? Пойдешь со мной?
— В Регалию? — Газард выглядел совсем маленьким и растерянным. — Но я живу здесь, в джунглях!
— Но теперь некому жить здесь с тобой, Газард. Кто о тебе позаботится?
— Я хочу к папе! — крикнул Газард. Его душили рыдания.
— Я знаю. Знаю. Но папы больше нет! — Люкса обвила руками рыдающего малыша, и он ткнулся лицом в ее плечо. — Газард, милый Газард, скажи, что ты полетишь со мной в Регалию. Пожалуйста! В Регалии на самом деле не так уж плохо.
— Мой дедушка… живет… в Регалии. Он сказал… что я могу прийти туда в любое время, когда… когда захочу…
— Ну конечно! Викус будет счастлив видеть тебя! — подхватила Люкса, поглаживая темные кудряшки. — И все остальные тоже.
— И ты будешь моей сестрой? — спросил Газард. Он взглянул на Грегора, который держал на руках Босоножку.
— Если ты мне позволишь, — ответила Люкса.
— Ладно! — Слезы все еще текли по лицу Газарда неостановимым потоком, но он мужественно вытер нос рукавом. — А можно мне полетать на твоей летучей мыши?
— В любое время, — кивнула Люкса. — Когда мы будем дома — возможно, ты встретишь летучую мышь, которая станет твоей неразлучной тенью. Ты бы хотел?
Газард кивнул.
— Тогда полетели домой, малыш.
Они задержались всего на несколько минут, чтобы попить из озера и промыть раны.
От повязок ничего не осталось — челюсти муравьев превратили их в бесполезные обрывки ткани. Хорошо хоть вонючая слизь, которой муравьи обильно сдобрили поле со звездолистом, была безвредна для теплокровных. Она не жгла кожу, как желтая пудра от блох, и легко смывалась водой. Похоже, только для растений она была смертоносна.
Прибежали мыши, сложили к ногам Люксы много спелых золотистых слив.
Прежде чем мыши ушли, Люкса сказала:
— Спасибо. Я никогда не забуду вашу доброту ко мне и Авроре. Знайте: пока я жива — вы всегда будете иметь в Подземье друга и покровителя.
Она сняла с головы золотой ободок и положила на камень перед мышами.
— Если вам когда-нибудь понадобится моя помощь — просто пришлите мне с гонцом эту корону, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вам.
Затем Люкса легонько погладила каждую, и мыши пропищали на скверном человеческом языке прощальное «до свидания».
Обе летучие мыши — и Аврора, и Найк — были не в лучшей форме, но они утверждали, что в состоянии долететь до Регалии. Люкса взяла Газарда на Аврору, а Грегор, Босоножка и Темп вскарабкались на спину Найк.
Грегору не терпелось поскорее вернуться. Неужели там есть — или может быть создано — лекарство от чумы? Мама, Арес, друзья, если они еще живы… каждая минута на счету.
Летучие мыши взяли курс на Регалию.
Грегор вспомнил, как медленно они добирались сюда по земле, и покачал головой. Жаль, нельзя было проделать весь этот путь по воздуху: крысы были, конечно, слишком тяжелыми, не говоря уже о ящере. Но сколько же времени можно было сэкономить! Они могли слетать туда и обратно не меньше десяти раз.
— Слушай, Найк, а что ты делала тут, наверху, пока мы продирались сквозь эти ужасные заросли? — спросил он.
— Я летала кругами, — сказала Найк. — И безостановочно повторяла про себя пророчество.
— Мы его разгадали, как тебе кажется? Мы ведь не ошибаемся в том, что именно люди начали все это?
— Надеюсь, это так. Но знаешь, Грегор, если остальные теплокровные узнают, что чума началась по вине людей, они воспримут это очень болезненно.
— И что тогда?
— Людям, видимо, будет стыдно, они будут стараться загладить вину. Но их враги станут говорить, что это лишь подтверждает то, что и так известно: люди врут и творят все, что им вздумается, ни с кем не считаясь, — сказала Найк. — И самое ужасное, что… на самом деле никто этому не удивится.
Грегор, хоть и не жил в Подземье, остро ощущал свое родство с подземными. Он все еще был очень сердит на них за суд над ним и Аресом. И все-таки он не сомневался, что это недоразумение. Ведь когда Нерисса им все объясняла, они — большинство из них — слушали ее. А вот к крысам отношение у Грегора было другое: их он считал в основном «плохими», видя среди них редкие исключения — того же Живоглота и Вертихвостку. Мысль о том, что люди способны на не менее ужасные поступки, приводила его в ступор. Но и для него она не была неожиданной. Он прекрасно помнил, как Совет не желал делиться с крысами желтой пудрой.
Босоножка и Темп вовсю болтали по-тараканьи. Грегор понимал лишь отдельные слова и только пытался угадать смысл. И уже совсем скоро он обнаружил, что они спускаются. Посветив фонариком вниз, он увидел кучи костей и скелетов, разбросанных вокруг Арки Тантала.
— Мы что, сделаем остановку? — спросил он Найк.
— Не волнуйся — это ненадолго, просто перевести дух. Нам с Авророй необходима передышка, — ответила она.
— О да, разумеется! — спохватился Грегор.
Он всей душой стремился в Регалию, но летучим мышам действительно нужно было передохнуть, тем более что обе были травмированы.
У них не было воды, зато было полно слив. Все семеро сели тесным кружком и поели. Четверо детей, две летучих мыши и таракан. Грегор вдруг подумал, что они представляют собой легкую добычу, и невольно покосился в сторону джунглей.
Люкса была столь погружена в свои мысли, что, кажется, не замечала, что происходит вокруг. Она держала в руке нетронутую сливу и безучастно смотрела на скелет какого-то крупного грызуна.
— Люкса! Ты собираешься это съесть? — позвал ее Грегор.
Она вздрогнула, вернувшись к реальности.
— А что? Угостить тебя?
— Нет, тебе необходимо поесть самой. Мы не должны долго здесь оставаться, — сказал он.
Люкса кивнула и откусила маленький кусочек, но лицо ее выглядело по-прежнему озабоченным.
— Я все думаю о том, что сказал Живоглот. О том, что это оружие. Ты знаешь, он прав, Грегор. Чума в качестве союзника могла бы дать людям тотальный контроль над всеми теплокровными, — произнесла она словно нехотя.
— Так, значит, я прав? И эпидемия началась из лаборатории Нививы? — спросил он.
— Мне все еще трудно поверить… Но это — единственное здравое объяснение происшедшему. И есть только один способ проверить, так ли это.
— Какой? — поинтересовался Грегор.
— Если окажется, что за время нашего отсутствия она нашла лекарство от чумы, — значит, ты прав. Ибо колыбель и противоядие существуют в единственном экземпляре, и никакого другого средства против чумы, кроме звездолиста, по идее быть не должно. И если она создаст лекарство — сомнений не останется, — сказала Люкса мрачно.
Аврора сообщила, что можно лететь, и они снова взмыли вверх.
Найк предложила Грегору поспать. Он лег рядом с Босоножкой, которая тут же задремала, но уснуть не мог.
В тишине и темноте туннеля перед ним снова встала картина боя. Сейчас он помнил о нем куда больше, чем о бое со спрутом, который вообще не отпечатался у него в памяти. На этот раз он отлично помнил специфический звук и блеск меча, когда тот лишал жизни одного муравья за другим. Но кто такие муравьи, если разобраться?
Они не относятся ни к животным, ни к стихийным явлениям. Однако Живоглот говорил о них как о разумных существах, которые способны выработать хитрый план.
Интересно, имена у них есть? И есть ли у них такие понятия, как родители, дети, друзья?
Кого на самом деле он убивал? Грегор никак не мог определить, что чувствует.
С одной стороны — все его мысли были в момент боя о том, что нужно спасти звездолист. Его собственная жизнь была в большой опасности — абсолютно реальной, достаточно вспомнить, что случилось с ящером и Хэмнетом. Хотя там, на поле боя, Грегор не думал о себе и своей жизни. Порой у тебя нет выбора, когда вступаешь в бой. Даже Хэмнет это признавал… И сегодня был один из таких случаев. Грегор делал то, что должен был делать.
Но в то же время…
Когда он вспоминал валявшиеся на поле безжизненные тела муравьев — его охватывал ужас.
А еще — несмотря на яростничество Грегора, он и его товарищи потерпели поражение в бою!
Хэмнет тоже вынужден был сражаться. Грегор знал, что тот делал это через силу, понимая, что выбора у него нет. Если бы у них было время и возможность поговорить обо всем этом — они могли догадаться, как следует толковать пророчество. Тогда не было бы этой бессмысленной бойни. Но когда муравьи появились на поле, думать о чем-то еще было поздно. Мирное решение могло быть найдено, если бы его искали все. Если бы все вместе — люди, крысы, муравьи — решили, что надо все решать миром.
Если Грегор прав и доктор Нивива виновата в том, что происходит, тогда на все это приходится смотреть по-другому. Если звездолист, ради которого они сражались, не является лекарством, этот бой представляется вообще бессмысленным.
Чем больше Грегор думал об этом, тем больше путались его мысли.
Мы были правы, когда сражались.
Мы были не правы, когда сражались.
Сражаться было необходимо.
Сражаться было бессмысленно.
Он не знал, на чем остановиться, и это сводило его с ума. Неудивительно, что Хэмнет сбежал от таких ужасов в джунгли. Но и там этот выбор настиг его.
Через несколько часов мучительных раздумий Грегор увидел впереди мерцающие огни.
Вот она, Регалия!
Перед путниками возникли четверо подземных верхом на летучих мышах и преградили им дорогу. Но тут они увидели Люксу.
— Королева Люкса?! — воскликнул один из гвардейцев. — Это вы! Вы живы!
— Да, Клаудиус, жива, — ответила Люкса. — И я велю немедленно созвать Совет.
— Да, но… — Клаудиус чувствовал себя не в своей тарелке. — Нам предписано отправлять всех прибывающих в город на исследования и анализы. Это необходимые меры безопасности.
— В целях экономии времени мы нарушим эти предписания! — отрезала Люкса. — Поверьте, даже если я несу в себе чуму — это ничто по сравнению с тем, что я должна сообщить.
— Но у нас строжайший приказ… — Бедный гвардеец не знал, как ему быть.
— …который я отменяю! — Люкса была непреклонна. — Очистите дорогу ко дворцу! Это мой приказ, и я несу за него ответственность перед народом Регалии.
Клаудиус с сомнением посмотрел на остальных гвардейцев, но наконец решился.
— Очистить дорогу королеве Люксе! — крикнул он.
И сам полетел с ними, крича каждому, кого встречал по пути:
— Королева! Королева вернулась!
И все подземные тут же уступали им дорогу.
Когда они пролетали над улицами города, Грегор видел, как люди задирали головы, восторженно приветствуя их маленький отряд. Видимо, они узнавали Аврору по прекрасной золотистой шкурке и догадывались, что Люкса летит на ней.
Измученные летучие мыши наконец приземлились в Высоком зале, и две женщины из отряда стражей подбежали к ним на помощь.
— Отправить Аврору и Найк в госпиталь, немедленно! — приказала Люкса. — Совет на месте?
— Да, ваше величество! — ответила одна из женщин. — Только что собрались. — Она вдруг закрыла рот рукой, будто пытаясь скрыть изумление и радость. — О, Люкса! Вы вернулись!
— Я тоже рада тебя видеть, Миранда, — сказала Люкса с полуулыбкой. — Но нам следует поторопиться.
Люкса взяла Газарда за руку и решительно пошла вперед. Грегор подхватил свою спящую сестренку, и они с Темпом поспешили за Люксой в зал заседаний Совета.
Совет уже был на месте, включая Викуса и Соловет. Нерисса председательствовала, сидя за большим каменным столом.
Доктор Нивива как раз что-то говорила, обращаясь к Совету. Перед собой она держала подставку, на которой стояли стеклянные пробирки, наполненные оранжевой жидкостью.
Когда пятеро путешественников вошли, Нивива остановилась на полуслове и как будто задохнулась.
Члены Совета повскакали с мест, начали пробираться к путникам, но Люкса подняла руку и остановила их.
— У меня известие чрезвычайной важности. Сядьте по местам и выслушайте! — велела она.
Смущенные, все вернулись на свои места.
По-прежнему держа Газарда за руку, Люкса подошла и встала прямо напротив доктора Нививы.
— Мы добрались до Виноградников и нашли там поле звездолиста. Правда, поле на наших глазах было уничтожено муравьями. И мы лишились лекарства, — сообщила Люкса. — Что вы об этом скажете, доктор Нивива?
— Это, несомненно, ужасная новость. Но мы здесь работали в лаборатории день и ночь, и нам удалось самим синтезировать лекарство. Пробирки, что стоят передо мной, и есть плод наших усилий, — сообщила доктор Нивива.
Люкса несколько секунд не отрывала взгляд от пробирок, затем тяжело вздохнула и задала новый вопрос:
— И вы уже испытали это средство на больных?
— Испытания в больнице прошли успешно. И у матери Наземного, и у его летучей мыши отмечено значительное улучшение, — ответила Нивива.
Грегор почувствовал, как у него подкосились ноги.
— Ох!
Вздох вырвался у него непроизвольно. Они живы!
Нивива тут же послала ему улыбку:
— Да, мы имеем все основания надеяться, что произойдет полное излечение.
По залу пробежал гул довольных голосов. Итак, средство от чумы найдено. Нивива оказалась героем.
Голос Люксы полоснул воздух, словно ножом:
— Я полагаю, оно несомненно будет эффективным. Остановит чуму.
— Надеюсь, мы оправдаем ваши ожидания, ваше величество, — сказала Нивива, начиная заметно нервничать.
— О, я не сомневаюсь, что вы их оправдаете. Судя по тому, как сами вы прекрасно выглядите, — ответила Люкса. — Ведь если средство вылечило вас — почему бы ему не помочь остальным заболевшим?
Нивива вспыхнула:
— Я не понимаю, о чем вы!
— Понимаете, Нивива. Прекрасно понимаете, — усмехнулась Люкса. — Я имею в виду, что это вы создали чуму теплокровных. В вашей лаборатории. Ваша лаборатория — колыбель. Так что логично, что и средство от этой болезни создано там же. — Отовсюду послышались возгласы возмущения и протеста, но Люкса продолжала: — Доктор Нивива, неужели вы станете отрицать, что Арес заразился в вашей лаборатории, где вы синтезировали вирус чумы?
Лицо Нививы стало смертельно бледным. Кровь отхлынула от него.
— Я… я… я не…
— Отвечайте «да» или «нет»! Он заразился в вашей лаборатории? — настаивала Люкса.
— Это недоразумение, случайность… В этом нет ничьей вины… — бормотала Нивива. — Он был в лаборатории совсем по другой причине…
— И вы заставили всех поверить, что чума началась в Виноградниках, хотя все это время прекрасно знали, что она — дело ваших рук? — уточнила Люкса.
— Я не могла… не могла говорить об этом… Исследования были секретными, — беспомощно лопотала Нивива.
— Итак, в интересах секретности вы позволили чуме распространиться и убивать ни в чем не повинных живых существ? А еще — отправили бессмысленную, обреченную на неудачу экспедицию в самое гибельное место Подземья. Так?
Нивива затравленно озиралась.
— Мне было приказано изучать чуму! Моей задачей было найти антидот, тогда мы могли бы использовать ее как оружие… Я лишь выполняла свой долг! — закричала она.
Большинство членов Совета были шокированы происходящим. Но Грегор заметил, что на некоторых лицах тоже отразился страх.
«Они знают! — догадался Грегор. — Некоторые обо всем знают!»
Викус быстро вскочил из-за стола и кивнул двоим гвардейцам:
— Взять под стражу доктора Нививу! И сообщите членам суда, что им следует незамедлительно провести заседание!
Гвардейцы схватили Нививу под руки. Она не оказала ни малейшего сопротивления.
— Я просто выполняла приказ, — тихо произнесла она, когда ее выводили.
— Немедленно свяжитесь с лабораторией и узнайте, сколько доз антидота у них есть! — скомандовал Викус. — И тут же доставьте в госпиталь.
— Нет! — с каменным лицом возразила Люкса. — Сначала мы должны сделать кое-что еще: мы должны отправить лекарство грызунам. Я дала слово Живоглоту. И я его сдержу.
И никто в зале не осмелился возразить.

ГЛАВА 26

После этого заявления Люксу, казалось, покинули силы.
Она взглянула на Газарда, который так и держал ее за руку.
— Ты, должно быть, голоден?
Малыш кивнул.
— Распорядитесь насчет еды, — сказала она одному из гвардейцев, выходя из зала.
Идти было недалеко. Почти напротив зала находилась небольшая уютная комната с двумя диванчиками. Люкса свернулась калачиком в углу одного из них, усадив Газарда рядом с собой. Головой она оперлась на руку, положенную на подлокотник. Грегор уселся на диване напротив, держа на коленях Босоножку. Темп сел рядом, у их ног.
— Ты была великолепна, Люкса, — сказал Грегор.
Она издала какой-то нечленораздельный звук.
Грегор видел, что она очень расстроена. В дверях показались Викус и Нерисса.
Викус быстро подошел к Люксе и бережно взял в ладони ее лицо.
— Как мы могли это допустить, Викус? Как? Что будет теперь, когда все об этом узнают? И… это же позор, Викус! Как мы сможем это исправить? — сказала она.
— Мы попробуем исправить это вместе, — ответил Викус. — Если на нас нападут — мы сможем противостоять. Но мы попытаемся смягчить гнев соседей, предоставив им помощь. Мы отдадим обратно оккупированные нами земли, обеспечим их едой и медикаментами. Что касается позора… Что ж, это хороший урок, надеюсь, он пойдет нам впрок! — Он приподнял ее подбородок. — Я так счастлив снова видеть тебя, дорогая!
— Ну а ты, — Люкса посмотрела на Нериссу, — как тебе на троне, Нерисса?
— Сама, конечно, догадываешься! — Нерисса издала короткий смешок, сняла с головы маленькую золотую корону и водрузила ее на голову Люксе. — Тебе она идет гораздо больше.
Люкса вздохнула и поправила корону, сдвинув ее назад:
— Кажется, я недавно потеряла корону — видимо, для того, чтобы освободить место для другой. Спасибо, что сохранила ее для меня.
— Это ужасно тяжелая работа, — сказала Нерисса. Она протянула руку и коснулась волос Газарда. — А ты, конечно, Газард.
— Люкса сказала, я могу жить здесь и быть ее братом, — робко ответил Газард.
Он переводил взгляд с одного предмета в комнате на другой, и Грегор вдруг догадался, что он никогда в жизни не бывал в каменном доме.
— Мы рады, что ты с нами! — Викус вопросительно посмотрел на Люксу и тихо спросил: — Хэмнет?..
— Он умер. Он не придет, — сказал Газард. — Да, Люкса?
— Да, он не придет. Но мы будем всегда его помнить.
Викус оглядел Грегора, оценил взглядом его раны, остановился на мече, висевшем на ремне.
— Ну что, Наземный, как твои дела?
— Хорошо, — коротко ответил Грегор. Ему не хотелось говорить сейчас о себе. — Значит, они живы? Им лучше?
Впервые за все время Викус улыбнулся:
— Иди и посмотри сам.
Подали еду. Нерисса осталась с Газардом, Босоножкой и Темпом, а Грегор и Люкса отправились с Викусом в госпиталь.
— Они приняли лекарство Нививы, и им стало лучше. А теперь, когда ты вернулся, выздоровление пойдет быстрее, — сказал Викус, пока они шли по коридору.
Перед тем как свернуть туда, где были палаты со стеклянными стенами, Грегор взял Люксу за руку:
— Послушай… Они выглядят… ужасно. Ты должна быть готова.
— Я видела в жизни много ужасных и отвратительных вещей, — возразила Люкса.
— Не сомневаюсь. Но когда я впервые увидел Ареса в таком состоянии, я… меня стошнило. — Он все-таки признал это. — А твоя тетя сказала, что люди теряют сознание при виде такого зрелища. Потому что… это и правда шок.
На лице Люксы отразилось сомнение:
— Но я все равно должна их увидеть.
— Тогда… обопрись на мою руку и, если тебе станет плохо или ты почувствуешь слабость, просто сожми ее покрепче, — предложил Грегор.
Люкса подумала и кивнула, соглашаясь. Они свернули за угол и тут же оказались перед стеклом палаты Ареса.
Выглядел он и впрямь ужасно. Шерсти на нем совсем не осталось, а все тело покрывали огромные фиолетовые бубоны. Но Грегор радостно улыбнулся — его друг не лежал в кровати, он был на своих ногах!
— Эй, смотри-ка, Арес… — Тут Люкса сжала руку Грегор так сильно, что Грегор был уверен: еще немного, и она сломает ему как минимум три пальца.
Он повернулся к ней и увидел ее бледное, совершенно белое лицо. Хотя не совершенно белое — у него на глазах оно обрело зеленоватый оттенок.
— Он в порядке, Люкса! Он выглядит гораздо лучше, чем когда я улетал.
Она не могла говорить. Просто стояла, вцепившись в его руку, и глаза ее с ужасом смотрели на доходягу, который некогда был и ее другом.
— Правда, Люкса, он выздоравливает, — сказал Викус. — А когда вас увидит — это придаст ему больше сил.
Он побарабанил по стеклу, и Арес повернул голову. Крылья его затрепетали, и он даже сделал несколько шагов навстречу, но вынужден был остановиться, чтобы восстановить дыхание.
— Улыбнись ему, Люкса! — попросил тихонько Грегор, сам старательно следуя своему совету. — Аврора — внизу — здесь! — проговорил он медленно, сильно артикулируя, и ткнул пальцем вниз, в пол, чтобы Арес понял, что Аврора здесь, в больнице.
Арес кивнул, показывая, что понял.
— Что ж, не будем его утомлять, — сказал Викус.
Он помахал Аресу и пошел дальше по коридору.
В следующей палате спали в своих постелях Говард и Андромеда. Оба тоже были в фиолетовых бубонах. Один из бубонов лопнул прямо у них на глазах, и Грегор почувствовал, как пальцы Люксы вновь стиснули его руку.
— Мы чуть не потеряли Говарда накануне того дня, когда доктор Нивива объявила о создании лекарства. Но теперь ему с каждым днем лучше, — сказал Викус. — А сейчас, Грегор, пойдем навестим твою маму. И потом вам с Люксой тоже требуется медицинская помощь.
Мама лежала в постели, но не спала. Она нервно трогала фиолетовый бубон на шее. Увидев Грегора, она замерла. Они молча смотрели друг на друга, словно вокруг больше никого не было. Мама спросила одними губами:
— Босоножка?
Он кивнул и поднес воображаемую ложку ко рту, показывая, что сестренка сейчас кушает.
Мама обессиленно закрыла глаза, и Грегор увидел, как из-под ресниц у нее покатились слезы.
— Она выглядит очень слабой и больной, — сказал он тревожно.
— Так и есть — она больна. Но теперь она идет на поправку, — ответил Викус. — А теперь оба — на осмотр к врачам! Вас тоже не мешает подлечить!
— Сколько их? — спросила Люкса, глядя в глубь коридора.
— Больше ста, — тихо сказал Викус. — Тридцать мы потеряли. На Источнике дела еще хуже — там умерли восемьдесят человек.
Люкса не выпускала руки Грегора до тех пор, пока они не дошли до ванных комнат — где и разошлись в разные стороны.
Напоследок она шепнула:
— Спасибо, Грегор.
Грегор помылся, и многие следы от укусов открылись и начали кровоточить. Хотя, возможно, они и не затягивались — их было слишком много и некоторые довольно глубокие. Он лежал на больничной койке, а вокруг суетилась целая команда докторов. Кроме этих ран, полученных в сражении, у него были следы от лиан на запястьях и изъеденные ядом плотоядного растения ноги. Ему требовалось наложить швы, много швов. Один из врачей дал ему глотнуть светло-зеленой жидкости, и он погрузился в сон.
А когда пришел в себя, обнаружил, что весь забинтован — с головы до ног. Секунд десять он думал, что выглядит, должно быть, как мумия. А потом начал срывать с себя повязки. Но только что он справился с одной, на запястье, как знакомый голос остановил его:
— Нет, Наземец, так у тебя опять раны откроются.
На стуле возле его постели сидел Марет, рядом стояли его костыли.
— Марет! — обрадовался Грегор. — Как поживаешь?
— Не могу пожаловаться. А ты как?
Грегор пожал плечами:
— Как одна большая болячка. Сколько я спал?
— Шестнадцать часов. Они тебя, правда, поднимали, чтобы вкатить тебе лекарство от чумы, но ты даже не проснулся, — ответил Марет.
— Лекарство от чумы? Мне-то оно зачем? — не понял Грегор.
— Каждый должен получить дозу в профилактических целях, — объяснил Марет. — Там, в лаборатории Нививы, нашли тысячи и тысячи доз антидота. Они пылились там, пока больные умирали! — Марет покачал головой, словно не веря.
— Значит, я был прав… насчет разбитого контейнера… — пробормотал Грегор.
— Да. Нивива признала свою вину. Когда Арес был у нее в лаборатории — обрабатывал раны, он случайно толкнул крылом контейнер с блохами. Тот разбился, блохи вырвались на свободу и покусали и Ареса, и саму Нививу. Она объяснила, что ничего не сказала, но собиралась дать ему лекарство на следующий день, когда он прилетит обрабатывать раны. Только Арес не появился. Он отправился на поиски Люксы и Авроры. Так чума проникла на территорию крыс, — сказал Марет.
— Где теперь Нивива? — спросил Грегор.
— Ее казнили. Пока ты спал, собрался суд. Она была признана виновной в государственной измене. Все произошло очень быстро, — ответил Марет.
— То есть она… она умерла?!
Грегор думал, что ее посадят в тюрьму, но убивать…
— Да. Она совершила страшное преступление, — сказал Марет.
— Но Люкса… она присутствовала на суде? — спросил Грегор.
Он знал, что королева может отменить приговор.
— Нет, она тоже спала. Но, думаю, ее не допустили бы до слушания дела. Нивива выполняла приказ — ей было велено создать новый вид оружия: вирус чумы. Она никому не сообщила о заражении Ареса — и это ее и только ее вина. Но… про чуму знали многие. — Марету с трудом удавалось подбирать слова, особенно когда очередь дошла до следующего предложения. — И прежде всего Соловет. А поскольку Соловет — ее ближайшая родня по крови, Люкса не имела права участвовать в заседании суда и вынесении приговора.
— Так это Соловет отдала такой приказ? — ошеломленно спросил Грегор.
— Выяснилось, что она возглавляла тайный комитет, который занимался разработкой новых видов оружия, — кивнул Марет.
Грегор почувствовал слабость и головокружение при мысли о том, что Соловет стояла за всем этим кошмаром. Это было чудовищно.
— Они собираются казнить и Соловет? — спросил он.
— Сомневаюсь. Но и она, и остальные, кто в том замешан, будут арестованы, — ответил Марет.
Грегор замер от еще одной мысли:
— А Викус… он тоже… знал?
— Нет. Он всегда был против подобных вещей…
— Я так и думал, — с облегчением сказал Грегор.
Должно быть, известие о том, что собственная жена оказалась виновницей катастрофы, постигшей теплокровных, подкосило старика.
Пришел врач, осмотрел Грегора и распорядился покормить его. Марет остался и поел вместе с Грегором.
Постный суп и ломоть хлеба показались Грегору такими вкусными! Еда придала ему сил, и он вдруг почувствовал, что не сможет больше лежать в постели.
— А Люкса — она тоже в больнице?
Каково ей было узнать все эти новости о Соловет!
— Ее хотели оставить в больнице, но она настояла на том, чтобы быть с Газардом, — ответил Марет. — Он такой славный!
— Как и его отец, — отозвался Грегор.
Грегор не был особой королевских кровей, и у него не было уверенности, что врачи позволят ему уйти, поэтому он просто выскользнул из больницы, когда никто не видел. И должен был признать, что погорячился. Все тело у него болело и внутри, и снаружи. Но постепенно мышцы снова начали слушаться его, хотя только что зашитым ранам, возможно, это было не на пользу.
Стояла ночь. За Босоножку Грегор был спокоен: Далей о ней позаботится. Он нашел гвардейца-стража и спросил его, где комната Люксы. Гвардеец некоторое время колебался, но все же проводил его в королевские покои.
Как и полагал Грегор, они были богато обставлены и украшены, и их охраняли несколько стражей. О нем доложили, и ему пришлось подождать, но вскоре его пригласили войти.
Люкса встретила его в гостиной с камином, за которой виднелась целая анфилада комнат. Грегор подумал, что одна ее спальня, кажется, больше, чем квартира, в которой проживает вся его семья.
— И это все твое? — не удержался он.
— С тех пор как умерли мои родители — да, — сказала она.
Люкса тоже была в бинтах и повязках, и взгляд ее безучастно скользил по обстановке.
Грегор вдруг понял, как ему хорошо в их маленькой квартирке, где живут все, кого он любит.
— Теперь Газард будет жить со мной! — И ее лицо посветлело.
— Как он?
Она поманила его за собой и провела в соседнюю комнату. Это была спальня, освещенная слабым мерцающим светом. Газард и Босоножка сопели, как два щенка, раскинувшись на огромной кровати.
— Ему трудно. Он никогда не жил так — в закрытом помещении. И Хэмнет… И Гребешок… Их больше нет, а они — весь его мир… — шепотом сказала Люкса.
— Да, понимаю, — ответил Грегор. — Но теперь у него есть ты.
— Знаешь, что он сказал, прежде чем заснуть? «Мой папа убежал отсюда в джунгли. Он убежал, чтобы больше никогда не драться и никого не убивать. Но война догнала его…» — произнесла Люкса.
— Моя бабушка сказала мне то же самое. Что я могу сколько угодно убегать и прятаться, но пророчество все равно меня найдет, — кивнул Грегор.
— Викус говорит, что у каждого своя война, — вздохнула Люкса.
Она взяла что-то со стола и протянула Грегору. Это был кристалл. Бледно-голубой, по форме напоминавший рыбку.
— Это тот самый? С твоего первого полета с Хэмнетом? — спросил Грегор.
— Да. Похоже на рыбку, правда?
Грегор молча кивнул. Слова казались глупыми и ненужными. Да и что тут скажешь?
Они вернулись обратно в гостиную и сели в кресла. Грегор понимал, что его следующий вопрос, возможно, слишком личный, но все же он не мог его не задать:
— А как… Викус? Он в порядке?
— Нет, — ответила Люкса. — Он раздавлен тем, что сделала Соловет. Он организует спасательную миссию, ведет дипломатические переговоры. Крысы, конечно, в ярости. Викус делает все, что возможно, я тоже. А тебе пора возвращаться к своей жизни, Грегор. Тебе пора домой.
— Да. Я думаю, мы отправимся через несколько дней. Ну, как только мама будет чувствовать себя достаточно хорошо, — кивнул Грегор.
— Твоя мама? — В голосе Люксы слышалось удивление. — Но… тогда вам придется ждать много месяцев…

ГЛАВА 27

Он стремительно бежал вниз по лестнице. Грегор слышал, как Люкса зовет его по имени, но не мог остановиться, не мог слушать ее объяснений.
Много месяцев?! Они собираются держать здесь его маму! Нет, этого не будет!
Спустившись, он почувствовал острую боль: видимо, швы разошлись, — но это было сейчас не важно. Он метался по больнице, пока не наткнулся на кого-то, кто, видимо, имел здесь власть. Грегор принялся кричать и требовать объяснений. Закончилось все тем, что доктор распорядился, чтобы Грегора немедленно водворили на место, в его палату. Никто не обращал ни малейшего внимания на его вопросы и крики. Его быстро и умело заново перевязали, содрав повязки, через которые проступила кровь.
— Слушайте, — твердил он, — мои ноги в порядке. Мне нужно с кем-то поговорить! Я должен поговорить о моей маме! Да отпустите же меня!
Вместо ответа его скрутили и влили ему в рот какое-то лекарство. И как он ни сопротивлялся, ему пришлось его проглотить. И чуть ли не в тот же миг на него навалилась дремота.
— Нет… вы не понимаете… нет… — Он уже вяло сопротивлялся, но вокруг все уже поплыло, и Грегор окончательно провалился в темноту.
Когда проснулся, он не сразу вспомнил, что произошло. А вспомнив, подскочил на постели, но чья-то рука тут же легла ему на плечо.
Викус, на лице которого лежала печаль, заставил его откинуться обратно на подушку.
— Ляг, Грегор, иначе им придется тебя обездвижить.
— Это еще зачем? — возмутился Грегор.
— Тебе необходимо лежать, чтобы раны затянулись. Это в твоих же интересах.
— Люкса ведь не лежит! Она наверху, я ее видел, — возразил Грегор.
— Но Люкса и не бегает по дворцу, словно ее укусила бешеная собака. И не дерется. И ее раны не такие глубокие, как у тебя, — сказал Викус. — Прошу тебя, Грегор, все это займет гораздо меньше времени, если ты будешь вести себя правильно.
И Грегор послушался. Может быть, слова Викуса его и не убедили, зато вид его говорил сам за себя.
Выглядел он ужасно. Лицо у него осунулось, под глазами пролегли глубокие черные тени, а сами глаза были налиты кровью.
Грегору не захотелось еще больше его огорчить.
— Но это же моя мама! — сказал он умоляюще. — Люкса говорит, вы собираетесь держать ее здесь несколько месяцев. Но вы не можете…
— Мы обязаны, Грегор. Она слишком слаба, чтобы путешествовать даже на такие короткие расстояния. И потом — кто будет лечить ее там? Ведь это чума, Грегор, чума из Подземья. И если твоя мама не выздоровеет, она может принести ее наверх. Подумай сам, что может произойти, если вирус попадет в Наземье. Ваши доктора понятия не имеют, что это, и лекарства у них нет.
— Но… я думал, ей лучше, — пробормотал Грегор.
— Это действительно так. Но вирус чумы еще гуляет по ее организму, он все еще в ее крови. Она должна выздороветь полностью — и только тогда можно будет отправить ее домой. А ты, Грегор, должен помочь мне успокоить ее. Ты ведь знаешь, как она хочет скорее вернуться, — сказал Викус.
— Но… как же мы без нее? — Грегор почувствовал себя совсем маленьким и беспомощным.
— Вы обязательно получите ее обратно. Только не сейчас, — ответил Викус. — Ты ведь мне поможешь?
Грегор кивнул. Разве у него был выбор? Викус прав: нельзя забрать маму домой. Нельзя так рисковать. Под угрозой окажутся жизни многих людей. И их семьи тоже.
— Спасибо. Ты снял камень с моей души, — произнес Викус.
Но как же он ужасно выглядит!
— Что будет с Соловет? — осторожно спросил Грегор.
— Она под домашним арестом вплоть до приговора суда, — ответил Викус отрешенно. — И как ты понимаешь, ее дела не слишком хороши.
— Зачем она это сделала?
— Вирус чумы дал бы нам главенство над всеми теплокровными Подземья, — сказал Викус, с трудом подбирая слова. — С военной точки зрения это идеальное оружие. Смертельное. Неостановимое для тех, у кого нет противоядия… — Он потер глаза, и Грегор испугался, что он сейчас заплачет, но Викус сдержался. — Мы с ней очень разные…
— О да. Мне всегда было непонятно, как вы могли жить вместе, — не удержался Грегор и тут же пожалел, что сказал бестактность.
Но Викус лишь улыбнулся в ответ:
— Да. Для нас самих это всегда было загадкой.

Следующие два дня Грегор провел в постели. У него было множество посетителей, и все же он был ужасно утомлен своим вынужденным бездельем.
Он все думал о джунглях и о том, что там случилось. Его мысли возвращались и к пророчеству: была одна вещь, которая сильно его смущала.
А потому, когда к нему пришла Нерисса, он решил поговорить с ней об этом.
— Послушай, Нерисса, я никак не могу понять кое-что в «Пророчестве крови», — сказал он. — Зачем мы вообще отправились в экспедицию? Ведь у Нививы было противоядие, и она начала его использовать до нашего возвращения… Зачем пророчество послало нас в поход?
— В пророчестве не говорится, что теплокровных в Подземье уничтожит чума, — ответила Нерисса. — Там сказано другое:

ЛЮДИ И КРЫСЫ ЗАБУДУТ НА ВРЕМЯ ВРАЖДУ,
ЕСЛИ ЖЕ ЗЛОБУ СВОЮ ПОБЕДИТЬ НЕ СУМЕЮТ —
СТРАШНОЕ ПЛАМЯ ВОЙНЫ УНИЧТОЖИТ ВСЕХ.
И НЕ ОСТАНЕТСЯ ТЕПЛОКРОВНЫХ В ПОДЗЕМЬЕ.

— И… и что? — не понял Грегор.
— Если бы не это путешествие, мы бы никогда не узнали правду о Нививе. Она бы все равно создала противоядие, но как ты думаешь — получили бы его грызуны? — в свою очередь, спросила Нерисса.
— Думаю… нет. Вы ведь и желтую пудру не хотели им давать, — мрачно сказал Грегор.
— Вот именно. Спор о желтой пудре очень показателен. А теперь представь, что крысам стало бы известно, что у людей есть средство от чумы, но они не хотят делиться им с грызунами. Как ты думаешь, что бы случилось дальше?
— Они бы на вас напали. Им ведь нечего было бы терять — в противном случае они просто вымерли бы от чумы, — ответил Грегор.
— И началась бы война. Это ее имел в виду Сандвич, когда говорил, что все теплокровные погибнут, — сказала Нерисса. — Войну удалось предотвратить. Пока.

Чем дольше длилось вынужденное пребывание Грегора в постели, тем большее беспокойство его одолевало. Ему нужно было увидеть маму!
Грегор попросил разрешения навестить ее, и врач сказал, что, пожалуй, он может сходить к ней, только если не будет делать резких движений и если скоро вернется обратно в постель. Грегор обещал.
Мама сидела на кровати, перед ней стоял поднос с едой. Но еда, похоже, совсем ее не интересовала.
Грегор сел на стул рядом с кроватью.
— Привет, мам, — сказал он.
— Привет, малыш, — сказала она хрипло.
Фиолетовый бубон на шее стал меньше, но она все еще была слаба и бледна.
— Как твои дела, сынок?
— О, я в порядке! — бодро отрапортовал Грегор.
He то чтобы это было правдой, но он не хотел ее расстраивать. Он пытался вспомнить какой-нибудь веселый момент из похода по джунглям, но ничего такого не приходило ему в голову.
— Ты видела Босоножку?
— И да, и нет. Я не хочу, чтобы она испугалась, увидев меня в таком виде, поэтому мне принесли и показали ее через стекло, когда она спала, — сказала мама. — А девочка, которая принесла ее… она выглядела такой… холодной.
— Наверное, это была Люкса, — предположил Грегор и неожиданно для себя покраснел.
— Она мне понравилась. Я бы сказала — она точно знает себе цену.
— Я знал, что ты так скажешь, — улыбнулся Грегор.
Он зачерпнул полную ложку бульона и поднес ей ко рту.
— Давай, мам, тебе не станет лучше, если ты будешь только смотреть на еду.
Он покормил ее с ложки, как маленькую. Она послушно поела, потом спросила:
— Они тебе сказали, что мне сейчас нельзя домой?
— Я подумал… может, нам с Босоножкой тоже остаться и побыть здесь, пока ты не поправишься? — с надеждой произнес Грегор.
Ha лицо мамы легла тень.
— О нет, так нельзя! Я хочу, чтобы вы поскорее отсюда убрались. Ты возьмешь сестренку, и вы отправитесь домой немедленно!
Ему пришлось обещать ей, что так и будет, причем повторить это несколько раз, снова и снова. Мама знала, что он однажды уже нарушил обещание: вместо того чтобы вернуться домой, в Нью-Йорк, отправился в опасный поход в джунгли… Теперь никакого противоядия искать не требовалось. И он понимал, что на этот раз должен выполнить обещание.
Через несколько часов они с Босоножкой уже прощались с подземными, собравшимися в Высоком зале. Проводить их пришли Люкса, Газард, Нерисса, Марет и Темп.
Перед этим Грегор вновь обошел всех, кто был в госпитале, и каждому пообещал скорую встречу. Он не обманывал: Викус сказал, что они могут навещать маму, когда захотят.
Несмотря на занятость, Викус выделил им для полета свою летучую мышь, большого серого Еврипида. Он и сам собрался их проводить. Папе было послано извещение, чтобы он встречал детей не в Центральном парке, куда они обычно возвращались, а прямо в прачечной. Снова было много облаков, и Еврипиду почти не приходилось взмахивать крыльями, когда они поднимались вверх-вверх-вверх, в другой мир.
А там уже ждал папа, который втянул наверх сначала Босоножку, а потом и Грегора.
Лиззи тоже была там, ее лицо осунулось и побледнело, но она улыбалась.
— Высокого вам полета! — услышал он голос Викуса, когда Еврипид скрылся в клубах тумана.
— И вам высокого полета, Викус! — крикнул Грегор в ответ.
Босоножка была рада очутиться дома, она сразу побежала доставать своих пластиковых лягушек и с упоением рассказывала сестре о встрече с настоящими лягушками. Пока она прыгала по гостиной, Грегор улучил момент, чтобы поговорить с отцом.
Разговор получился нелегкий: нужно было рассказать о чуме, о джунглях, о битве, о смертях… А квартира без мамы была такой пустой…
Была пятница, около полуночи. Подумать только, они спустились под землю меньше двух недель назад!
Когда папа велел всем идти спать, никто с ним не спорил.
Грегор залез в свою конурку и моментально уснул. Во сне он за кем-то гнался и никак не мог догнать и только утром, когда проснулся, понял, что этим кем-то была мама.
Он еще лежал в постели, когда Лиззи заглянула к нему в комнатку.
— Заходи, Лиз, — улыбнулся он.
Он отогнул одеяло, и она с радостью свернулась калачиком рядом. В руке у нее был конверт, который она протянула Грегору.
— Что это?
Это была самодельная открытка с надписью «С днем рождения, Грегор!», сделанной яркими фломастерами. Его день рождения! А ведь верно, на прошлой неделе у него был день рождения.
Выходит, он встретил свое двенадцатилетие в джунглях.
— Ух ты! Какая классная! Спасибо, Лиззи, — сказал он.
— Папа сказал, мы должны подготовить подарки и вручить их тебе, когда ты вернешься. И пирог испечь, — отозвалась Лиззи. — Но только знаешь что, Грегор. Я все время думаю, что у нас теперь будет с деньгами…
Да, деньги зарабатывала мама, а она была слишком больна даже для того, чтобы просто вернуться домой.
— Папа говорит, он вернется на работу, но у него снова начались эти приступы, и я не уверена, что он сможет.
— Он снова болеет? — нахмурился Грегор.
— Я читала памятку, которую вы привезли вместе с лекарством, — ответила Лиззи. — Там написано, что иногда у больных случаются эти… редицивы… Я посмотрела в словаре — это значит, что болезнь может возвращаться.
Папа выглядел ночью вполне здоровым… Так, значит, после обеда у него снова случаются ужасные приступы лихорадки?!
Грегор почувствовал, как в нем растет тревога, но виду не подал.
— Викус сказал, что распорядится упаковать для нас денег из музея. Их хватит на некоторое время. — Он и сам на это надеялся. — Не переживай, Лиз, все будет хорошо. Сегодня к тому же суббота, помнишь? Мне надо собираться, а то опоздаю к миссис Кормаци.
Эти сорок долларов были им сейчас очень нужны.
— У тебя снова был грипп, — сказала Лиззи.
— Что? — не понял Грегор.
— У тебя снова был грипп. Я это говорила всем, кто о тебе спрашивал. Миссис Кормаци сказала, что ты чемпион по гриппу в этом году. А, да, и еще Ларри и Анджелина принесли тебе домашние задания. — И она указала на стопку книг на подоконнике, вид которых моментально вернул Грегора к реальности.
— Ох, домашние задания за две недели! — простонал он.
— Два дня был снегопад, так что на самом деле всего-то восемь учебных дней, — подбодрила его Лиззи.
— Ладно, это меняет дело, — улыбнулся Грегор и шутливо ткнул ее локтем в бок.
Было так здорово снова слышать, как она смеется!
Холода миновали, и когда он приоткрыл окно, в комнату ворвался свежий, пахнущий весной ветер. Грегор натянул поверх своих перебинтованных ног спортивные штаны и надел рубашку с длинными рукавами. И только надевая носки, сообразил, что у него нет теперь другой обуви, кроме сандалий из змеиной кожи, в которых он вернулся из Регалии. Ботинки его были безнадежно испорчены ядовитым соком плотоядного растения, а последняя пара кроссовок порвалась еще перед Рождеством.
Делать нечего — он надел поверх носков сандалии и постарался спустить штаны как можно ниже, чтобы штанины скрывали его странную обувку.
На цыпочках он пробрался в комнату к бабушке, поцеловал спящую Босоножку и подоткнул одеяло. Вокруг нее были заботливо уложены спать пластиковые лягушки.
«Надо будет избавиться от них как можно скорее», — подумал Грегор.
Папа спал в гостиной на диване. При ярком утреннем свете было заметно, что Лиззи сказала правду. Этот сероватый цвет лица… Эти шарящие что-то руки… Да, папа снова болен.

Ровно в десять Грегор постучал в дверь миссис Кормаци.
Она внимательно оглядела его с ног до головы и объявила, что он похудел и осунулся, а после этого положила ему на тарелку огромную порцию омлета. И прежде чем он приступил к исполнению запланированных на сегодня дел, попросила его пройти в гостиную и присесть. Она собиралась вручить ему подарок.
— Но вы… Вам совсем не обязательно дарить мне подарок, — смущенно сказал он, держа в руках коробку.
— Ну, я подумала, они тебе пригодятся, тем более что я гоняю тебя все время по разным делам, — объяснила она.
Он открыл коробку и увидел пару кроссовок. Не обычных кроссовок, а самых-самых крутых, о каких он и мечтать не смел, потому что знал, что они слишком дорого стоят.
— О-о-о-о… — протянул он ошеломленно. — Это просто фантастика!
— Тогда почему бы тебе их не примерить? Вдруг размер не подойдет? Тогда мы пойдем и обменяем, — предложила миссис Кормаци.
Но Грегор не шелохнулся.
Начать их мерить означало выставить на свет божий свои сандалии, которые он сейчас прятал под журнальным столиком. И перебинтованные ноги. И тогда придется объясняться. Врать. А он не мог больше врать. Мозг его и так буквально кипел от всех этих проблем.
Мама сейчас далеко, на глубине нескольких километров под Нью-Йорком, и у нее чума, а у папы рецидив, и у Лиззи испуганное лицо. И ему, Грегору, нужно что-то со всем этим делать. Вдруг мама слишком задержится там, в Подземье, а папа так плохо себя почувствует, что не сможет вернуться на работу? Кто будет заботиться о бабушке и Босоножке? На что они будут жить?
Кем бы он ни был там, в Подземье — героем, Воином, избранным, — здесь, в реальном мире, он был всего-навсего одиннадцатилетним… нет, уже двенадцатилетним ребенком — растерянным и беспомощным.
— Грегор! — позвала миссис Кормаци. — Ты будешь мерить кроссовки? Но если они тебе не нравятся — просто скажи, мы пойдем и поменяем их на то, что ты выберешь сам.
— Нет, они замечательные! — сказал Грегор. — Просто…
— Так что же случилось, дорогой? — участливо спросила миссис Кормаци.
Ему нужна была помощь. Всей его семье нужна была помощь.
И Грегор не мог и не хотел больше врать.
— Грегор! Ну что же ты молчишь? — Миссис Кормаци села в кресло напротив и посмотрела ему прямо в глаза. — Поговори со мной. У тебя что-то случилось, я же вижу!
Грегор погладил шнурки кроссовок, сделал глубокий вдох — и решился.
— Миссис Кормаци, — сказал он, — миссис Кормаци… вы умеете хранить секреты?..

Сьюзен Коллинз
ГРЕГОР И ТАЙНЫЙ ЗНАК

ЧАСТЬ 1
Корона

ГЛАВА 1

Грегор сидел на постели, с интересом разглядывая свои руки и легонько поглаживая шрамы от заживших ран. Тонкие крестообразные линии оставили на запястьях плотоядные глазастые Виноградники. А более грубые рубцы — следы мощных челюстей гигантских муравьев. Отныне шрамы покрывали все его тело, но особенно много их было на ногах.
Раны довольно быстро затянулись, но из-за этих серебристо-белых полосок и рубцов Грегор теперь не мог ходить в шортах и носить одежду с короткими рукавами. В холодное время года это его не беспокоило, но в сильную жару, как теперь, в июле, когда на улице было под тридцать, сильно усложняло жизнь.
Он поморщился, открыв небольшую каменную коробочку, стоявшую на подоконнике: в нос ударил неприятный рыбный запах, который тут же наполнил комнату. Это была мазь, что дали ему врачи Подземья, — они уверяли, что благодаря этой мази шрамы и рубцы должны стать почти незаметны, но, честно говоря, Грегор не очень-то этим заморачивался. А если сказать по правде — он про мазь забыл и ни разу не вспомнил до того самого дня в мае, когда вышел в гостиную в шортах и их соседка миссис Кормаци охнула:
— Грегор, тебе нельзя выходить из квартиры в таком виде! Стоит тебе выставить напоказ свои ноги, как люди станут задавать вопросы!
И она была совершенно права.
Его семья не могла позволить себе очень многого. А на первом месте в списке того, чего они не могли себе позволить, было именно это: они не могли рассказывать всем и каждому свою историю.
Втирая в кожу клейкую массу из баночки, Грегор думал, что, по сути, у него неплохой выбор в том, как провести день: он мог погонять мяч на баскетбольной площадке или погулять по заросшим густой травой полянам в Центральном парке. Или поплавать в бассейне.
Но вместо этого он отправится в Подземье.
И там ему будет по-настоящему хорошо.
Как ни странно, Подземье, место, которое когда-то внушало ему невыразимый ужас, в это лето стало местом, куда он убегал в поисках отдыха и покоя.
В квартире было тесно и жарко — слишком много толпилось здесь народу: совсем дряхлая бабушка, больной отец, восьмилетняя Лиззи и трехлетняя Босоножка.
И к тому же…
К тому же здесь было… пусто.
Никем не занятое место за столом… зубная щетка, которой давно никто не пользовался…
Грегор слонялся по квартире из комнаты в комнату, не понимая, что он ищет, а потом наконец спохватывался: он искал не что-то, а кого-то — маму.
Мама все еще оставалась в Подземье, но ей там было лучше всего. Да, это глубоко под землей и все они страшно по ней соскучились, но в Регалии ее лечили лучшие доктора, там было качественное питание и, межу прочим, вполне комфортный климат. А подземные жители относились к маме как к королеве. Если не обращать внимания на то, что город постоянно находился на грани войны, — можно сказать, что там практически курорт.
Грегор пошел в ванную, чтобы помыть руки единственным средством, помогавшим избавиться от мерзейшего рыбного запаха: средством для чистки унитазов. А затем отправился на кухню готовить завтрак.
Там его ждал, приятный сюрприз: миссис Кормаци уже вовсю хлопотала, разливая сок и жаря яичницу, а на столе стояла большая коробка с пончиками. Довольная Босоножка восседала на своем детском стульчике с испачканным сахарной пудрой личиком, а Лиззи ковырялась вилкой в яичнице.
— Ого! А у нас что, праздник? — спросил Грегор.
— Лиззи едет в лагерь! — сообщила Босоножка.
— Совершенно верно, юная леди, — кивнула миссис Кормаци. — И ей нужно хорошенько подкрепиться перед дорогой. Ей нужен большой завтрак.
— Басой завтрак! — согласилась Босоножка. Она запустила в коробку с пончиками липкую ручонку и, выудив оттуда пончик, протянула его Лиззи.
— У меня уже есть, Босоножка, спасибо, — отказалась Лиззи.
К своему пончику она даже не притронулась. Грегор видел, что она очень нервничает из-за лагеря и всего остального — какая уж тут еда.
— А у меня нет, Босоножка! — сказал Грегор, схватил Босоножку за запястье и отправил ее ручку с пончиком себе в рот, откусив порядочный кусок.
Малышка захихикала и старательно запихала ему в рот весь пончик целиком, перепачкав и его лицо сахарной пудрой.
Вошел отец с пустым подносом в руках.
— Как бабушка? — спросил Грегор, бросив внимательный взгляд на руки отца: не дрожат ли? Потому что если дрожат — значит, опять будет плохой день, отец снова будет лежать на диване, страдая от приступа лихорадки…
Но сегодня руки как будто не дрожали.
— О, бабушка прекрасно. Ты же знаешь, как она любит пончики! — улыбнулся в ответ отец и, взглянув на тарелку Лиззи, произнес: — Тебе обязательно нужно подкрепиться, Лиззи. Сегодня большой день.
Слова вдруг полились из Лиззи потоком — будто дамбу прорвало:
— А я думаю, что мне не стоит ехать! Папа, я думаю, мне не стоит уезжать! А вдруг здесь случится что-нибудь ужасное, и я вам понадоблюсь? Вдруг маме станет хуже? А что если я вернусь — а вас здесь уже нет?!
Она с трудом говорила, хватая ртом воздух. Грегор видел, что сестра на грани истерики.
— Ничего такого у нас не случится, милая. — Отец присел на корточки рядом с ней и взял ее за руку. — Все будет в порядке, а тебе непременно нужно хорошенько отдохнуть. Да и маме с каждым днем становится лучше, ты же знаешь.
— И мама хочет, чтобы ты поехала, Лиззи! — вмешался Грегор. — Она сама говорила мне об этом раз двадцать. Ты все равно не можешь навещать ее и…
Отец взглядом заставил Грегора заткнуться.
Ну и дурак! Какую же он сморозил глупость!
Ведь Лиззи столько уже пыталась преодолеть свой страх и спуститься в Подземье, чтобы проведать маму, — но ей так и не удалось продвинуться дальше вентиляционной решетки в прачечной: всякий раз ее охватывала дикая паника, она вцеплялась в краешек сушилки и начинала задыхаться, трястись и потеть.
Всем было прекрасно известно, как она хочет увидеть маму.
Хочет — но не может.
— Прости, я имел в виду… я не это… — забормотал Грегор.
Но было поздно — Лиззи совсем расклеилась.
— Это потому, что твоя сестра — единственный член вашей семьи, у кого есть хотя бы зачатки здравого смысла, — вмешалась миссис Кормаци. Она как раз заплетала Лиззи косички, тоненькие, как мышиные хвостики. — Меня, например, тоже не затащишь в это ваше Подземье ни за какие сокровища мира, даже за миллион долларов! О нет, я бы ни за что…
Прошлой весной в порыве откровенности Грегор доверил их семейную тайну миссис Кормаци. Он рассказал ей все, начиная с того момента, когда три с половиной года назад таинственным образом исчез его отец. Грегор рассказал, как прошлым летом Босоножка нырнула в отверстие вентиляционной решетки в прачечной и как оба они несколько километров летели вниз, пока не очутились в темном, странном мире глубоко под Нью-Йорком — Подземье. О том, что этот мир населяют гигантские говорящие животные — тараканы, крысы, летучие мыши, пауки и куча таких, которым нет названия. А люди — с очень бледной, почти прозрачной кожей и фиолетовыми глазами — построили в Подземье прекрасный каменный город, который называется Регалия. Одни обитатели Подземья дружат меж собой, другие враждуют, и очень часто одно трудно отделить от другого. Он, Грегор, бывал там уже трижды: первый раз — спасая отца, во второй — во время заварушки с белой крысой по имени Мортос и в последний, третий раз — несколько месяцев назад, — когда пытался помочь подземным найти противоядие от страшной болезни — чумы, которая убивала всех теплокровных. А мама, которая отправилась в Регалию вместе с ним, подхватила эту чуму. И теперь никто не знает, сколько понадобится времени, чтобы она окончательно выздоровела и смогла вернуться домой.
Он даже рассказал миссис Кормаци о том, что существует несколько пророчеств, в которых его, Грегора, величают Воином, и не абы каким — а Воином с большой буквы, который призван спасти Подземье от гибели. А после некоторого колебания рассказал и еще об одном: о том, что он, оказывается, яростник — то есть тот, кто от рождения наделен особым умением: умением драться и убивать.
Миссис Кормаци выслушала его молча, не перебивая и не комментируя.
А когда он закончил, объявила:
— Что ж, это звучит потрясающе.
Но самым удивительным было то, что она, кажется, поверила Грегору.
О, разумеется, несколько вопросов она задала. Например, попросила еще раз повторить ту часть истории, которая касалась его отца. Она сказала, что давно подозревала, что в их семье происходит что-то не совсем обычное, и что правда, которую она узнала, заставила ее вздохнуть с облегчением: по крайней мере теперь ей стало все понятно — и эти их исчезновения, и шрамы Грегора, и то, почему Босоножка так радуется, когда видит таракана…
Что касается фантастической природы самого Подземья — миссис Кормаци она, кажется, ничуть не смутила. Но в этом как раз не было ничего удивительного — учитывая, что она была склонна ко всяким необычным и таинственным вещам, ведь миссис Кормаци гадала по картам Таро.
Правда, когда Грегор впервые отвел ее в прачечную, где ей довелось побеседовать с огромной говорящей летучей мышью, — миссис Кормаци была слегка шокирована. Говорила она с мышью светским тоном о погоде и прочих пустяках, а когда с одной из сушилок от дуновения из вентиляционной решетки взметнулась пыль, миссис Кормаци, не прерываясь, стряхнула ее с мышиной шерстки, приговаривая: «Будьте осторожнее, ведь пыль может попасть вам в уши!»
Зато когда летучая мышь попрощалась и улетела — миссис Кормаци некоторое время сидела на ступеньках, держась за сердце и стараясь выровнять дыхание.
— С вами все в порядке? — с тревогой спросил тогда Грегор.
Меньше всего ему хотелось, чтобы у нее случился сердечный приступ или что-нибудь в таком роде — из-за того, что он втянул ее в эту историю.
— О, ничего-ничего, я в порядке, — пробормотала она, поглаживая его по плечу. — Просто все это казалось мне слегка нереальным, пока я не поговорила с летучей мышью… Но теперь стало по-настоящему реальным. Более реальным, чем я могла себе представить.
С этого момента миссис Кормаци твердо решила заботиться о семье Грегора и помогать им. А они с благодарностью приняли ее помощь, ведь она действительно была им нужна.
И вот сейчас, закончив заплетать Лиззи косички, она сказала:
— Ну что же, твои вещички собраны. Там вас покормят, как только приедете на место. Как насчет того, чтобы взять в дорогу пончиков?
— Нет, спасибо, я все равно не смогу их съесть, — покачала Лиззи головой. — Я хочу, чтобы Грегор отнес их Живоглоту.
— Ладно, Лиз, — кивнул Грегор.
Сегодня у них должен был состояться урок эхолокации.
Вообще-то Грегор не одобрял заведенную Лиззи традицию носить Живоглоту еду, но ей это было важно, а самому Живоглоту неизменно поднимало настроение.
Миссис Кормаци проворчала, покачав головой:
— В подземном мире, видать, сейчас тяжелые времена: и чума, и еды не хватает, и все время кто-то на кого-то нападает… Почему же ты намерена кормить пончиками именно этого ловкого и умного крыса, который как раз относится к тем немногим, кто может позаботиться о себе сам?
— Потому что я знаю: он очень одинок, — тихо произнесла Лиззи.
Грегор подавил возглас удивления: поистине ход мыслей Лиззи был непостижим для него. Уж кто-кто, а Живоглот меньше всего был похож на того, кого стоило пожалеть.
— У тебя, девочка, поразительно большое сердце для ребенка твоего возраста, — заметила миссис Кормаци, обнимая Лиззи. — А теперь иди почисти зубки, да поскорее, не то опоздаешь на автобус.
Лиззи вышла из комнаты, счастливая, что ее не заставляют завтракать. Миссис Кормаци покачала головой, глядя ей вслед:
— Беспокоюсь я за нее…
— Может, в лагере ей станет лучше, — сказал Грегор.
— Ну конечно! Я совершенно уверен, что лагерь пойдет ей на пользу, — ответил отец.
На самом деле ни он, ни остальные в этом уверены как раз не были.
Как бы то ни было, минут через пятнадцать Лиззи вместе с другими ребятами уехала на автобусе в летний детский лагерь.
У Грегора оставался час до занятий с Живоглотом, и они с отцом и миссис Кормаци обсудили то, что называлось у них «семейным бизнесом».
Внизу, в Регалии, существовал музей, в котором хранилось все, что падало сверху в течение многих веков, все, что роняли и теряли незадачливые жители Нью-Йорка. Там собралась неплохая коллекция. И вследствие особой ситуации в семье Грегора ему было разрешено брать в музее все, любую вещь, которая представляет собой хоть какую-то ценность. Поначалу его внимание привлекали исключительно старые бумажники и кошельки, в которых он находил деньги. Некоторое время это помогало им держаться на плаву.
Но потом миссис Кормаци пришла в голову великая идея:
— Я знаю одного человека, его зовут мистер Оттс. Он покупает и продает антиквариат, — сказала она.
Вручив Грегору чемодан, она объяснила ему, что следует взять из Регалии в следующий раз. И он последовал ее инструкциям.
Конечно, кое-что оказалось совершенным барахлом. Но среди прочего там было кольцо с большим красным камнем, за которое они получили столько денег, что им хватило на целых два месяца.
Теперь деньги, полученные за кольцо, подходили к концу, поэтому они выбирали, что продать на этот раз. Все сошлись на том, что это будет старинная скрипка, которую Грегор нашел в самом дальнем углу музея. Она была совершенно целая, в футляре, а при взгляде на нее становилось понятно, что она стоит кучу денег.
Грегор испытывал благодарность к подземным за возможность пользоваться экспонатами музея, но все же эти походы не доставляли ему удовольствия. Ему совсем не хотелось думать о том, как эти кошельки, скрипки и кольца попадают в Подземье, но главное — что случается с их владельцами. Хорошо, если человек просто уронил что-то в канализационный люк, откуда этот предмет и попал в Подземье. Но вообще-то… совсем немногих владельцев музейных экспонатов удалось спасти после такого падения. Большинство из них погибли или были съедены крысами в подземных туннелях.
Так что даже мысль об этом «семейном бизнесе» заставляла Грегора грустить.
Но сегодняшний визит Грегора в Подземье не предполагал похода в музей. Сегодня он планировал проведать маму, повидаться с друзьями и поприсутствовать на большом обеде. Сегодняшний день обещал быть довольно приятным… после того, конечно, как закончится урок эхолокации с Живоглотом.
— Тебе пора идти, если ты не хочешь опоздать на встречу с крысом, — сказала миссис Кормаци.
— Ну что, Босоножка, хочешь навестить маму? — спросил Грегор.
Он вынул из кармана куртки, висевшей в коридоре на вешалке, фонарик и положил его в задний карман штанов.
— Да-а-а-а! — радостно воскликнула сестренка. — Где мои сандалики?
Она собиралась с энтузиазмом — в отличие от Лиззи, Босоножка была большим любителем Подземья.
Миссис Кормаци решила проводить Грегора с Босоножкой до прачечной и там покараулить, чтобы никто их не увидел. Но прежде она попросила на минутку зайти к ней домой. Там она открыла холодильник и достала миску с наполовину съеденным салатом с пастой.
— Вот, — сказала она, — отнесите вашему крысу.
— У меня уже есть угощение для Живоглота, — сказал Грегор, который держал в руке завернутый в бумажку пончик.
Но миссис Кормаци возразила:
— Ведь у тебя хватит рук и сил, чтобы отнести и это, правда?
— Нет. Я не считаю правильным отдавать ему такую огромную миску прекрасного салата. Он и сам может раздобыть себе что-нибудь на обед! — заявил Грегор.
— Я все равно собиралась это выбросить, мне кажется — майонез немного начал портиться, а твоего друга-крыса это вряд ли смутит, — ответила миссис Кормаци. — Постой-ка, я переложу салат в бумажный пакет — не хочу, чтобы крыса вылизывала мою миску!
Грегор покачал головой:
— Вы еще хуже, чем Лиззи.
Миссис Кормаци могла сколько угодно хитрить, Грегор знал правду: каждый раз, когда он отправлялся в Подземье на встречу с Живоглотом, у миссис Кормаци непременно находилась в доме какая-нибудь еда, которая «немного начала портиться».
— Ну знаешь, может, Лиззи права: в конце концов этот крыс… что у него есть? Ни дома, ни семьи… и он все время вынужден с кем-то драться. Понимаешь, маленькие радости нужны всем, и слабым, и сильным. Вот и отнеси ему этот салат из соображений милосердия, — сказала миссис Кормаци.
— Хорошо, — ответил Грегор.
Он и сам не понимал, почему ему так претит носить Живоглоту угощение. Впрочем нет, понимал.
Грегор не особенно преуспевал в эхолокации, а Живоглот постоянно подгонял, торопил, давил на него — и это вызывало в нем протест. Он почти перестал практиковаться в искусстве навигации в темноте — и Живоглот это видел. А потому уроки эхолокации превратились, по сути, в двухчасовые лекции, в течение которых Живоглот объяснял Грегору, каким слабым, никчемным и ни на что на способным существом он является.
Так что сама мысль о том, чтобы доставить удовольствие Живоглоту с помощью угощения, приводила Грегора в неистовство.
В прачечной миссис Кормаци сначала проверила обстановку, убедилась, что все чисто, и дала Грегору знак заходить. Он открыл вентиляционную решетку, свистнул — и почти сразу появилась Найк. Босоножка тут же подбежала к ней и стала наглаживать черно-белые полоски на морде летучей мыши.
— Приветствую тебя, принцесса, — промурлыкала Найк.
— Приветствую тебя, принцесса, — эхом отозвалась Босоножка, и обе рассмеялись.
Эта сцена повторялась, наверно, раз в пятидесятый, но Босоножка при этом всегда неподдельно радовалась и веселилась. А про Найк Грегор думал, что та просто хочет доставить удовольствие его маленькой сестренке, поддерживая ее игру.
— Мы зе обе принцессы! — сообщила Босоножка Грегору.
— Ну… это здорово, — сказал он, улыбнувшись.
Найк, дочь королевы летучих мышей, была настоящей принцессой.
А Босоножку тараканы называли принцессой потому, что поклонялись ей, но на самом деле никакой принцессой она не была.
— Ну что ж, дорогие принцессы, давайте поторопимся, а то я опоздаю. — Он сгреб в охапку Босоножку и повернулся к миссис Кормаци. — Вечером увидимся, да?
— Конечно. Желаю вам, детки, хорошо провести время, а я тут за всем пригляжу, — ответила она.
Грегор вдруг почувствовал жгучий стыд за спор с миссис Кормаци о салате. Как ему в голову могло прийти спорить с ней и злиться из-за какой-то дурацкой пасты, когда она столько делала для его семьи?
— Ладно, и спасибо вам большое, миссис Кормаци.
Она нетерпеливо отмахнулась:
— Да за что? Что я такого сделала? Да и заняться мне особо нечем, так что… давайте, вам пора.
Спуск по длинной трубе, потом темнота каменного туннеля — и вот уже яркие огни дворца в Регалии приветливо мигают им навстречу. Правда, Грегор все никак не мог забыть свой спор с миссис Кормаци об угощении для Живоглота.
Приземлившись в Высоком зале, Грегор пулей понесся на урок — у него не было времени даже заглянуть к маме и поздороваться с ней, когда он бежал по больничному крылу дворца.
Он торопился туда, где четыре каменных колонны охраняли тяжелую каменную же дверь. Ноги привычно отсчитывали ступеньку за ступенькой. Совет Регалии дал свое согласие на эти уроки здесь, в пределах города, при условии, что о присутствии Живоглота никто не будет знать — почти никто. Ведь люди и крысы были врагами и воевали в течение многих веков и мало кому из людей, живших в городе, пришлась бы по вкусу мысль о том, что такая опасная крыса находится так близко от их собственного дома.
Живоглот уже ждал Грегора в обычном месте — большой круглой пещере в самом низу.
Крыс стоял, прислонясь спиной к стене, гоняя во рту очередную косточку.
Он зажмурился, когда луч фонарика Грегора ударил его по глазам, и зарычал:
— Убери это от моих глаз! Сколько можно тебе говорить?!
Грегор убрал фонарик, но ничего не ответил.
Даже в полумраке он видел, как задергался нос Живоглота:
— Что это так пахнет? — осведомился крыс.
— Это тебе Лиззи прислала, — ответил Грегор, протягивая Живоглоту пончик.
Живоглот моментально сунул его в рот и начал жевать, смакуя сладкий вкус:
— Лиззи… Ну почему я такой невезучий… почему мне никогда не удается проводить время с лучшими членами твоей семьи? — Живоглот облизнулся и снова принюхался. — А в пакете что?
— А это — от миссис Кормаци, — сказал Грегор.
— Ах, белла Кормаци, — вздохнул Живоглот. — И что эта кудесница кухонной плиты передала мне сегодня?
— Сам посмотри! — Грегор уже протягивал пакет с салатом вслед пончику, но тут услышал какой-то шорох в глубине туннеля.
Звук заставил его насторожиться — ведь здесь, в самом низу, никого не должно быть, кроме них с Живоглотом.
— Я же велел тебе оставаться на месте! — крикнул Живоглот в направлении туннеля.
Последовала долгая пауза, видимо тот, кто был в туннеле, обдумывал услышанное, а потом снова послышалась возня и раздался жалобный голос:
— Я унюхал еду.
На слове «еда» голос сорвался в отчаянный писк — это напомнило Грегору его кузена Родни, который в подростковом возрасте все время давал петуха, когда у него ломался голос.
— Это что? — спросил Грегор.
— А это твой маленький дружок Мортос, — ответил Живоглот. — После того как он изувечил двух последних нянек, эта работенка перешла ко мне.
— Мортос?! — поразился Грегор.
Он давно не видел Мортоса — несколько месяцев. Все, что он помнил о нем, — это ощущение вздрагивающего тельца, покрытого белой шерсткой, у себя на руках. В декабре прошлого года Грегор должен был убить его, но выяснив, что Мортос еще совсем ребенок, он этого не сделал и оставил крысеныша на попечение Живоглота.
— Я могу выйти? — жалобно позвал голос из туннеля.
— Ох, ну почему нет? — ответил Живоглот устало. — Выйди и скажи спасибо Воину, который спас тебе жизнь.
Грегор направил луч фонарика в отверстие туннеля, ожидая увидеть выходящую оттуда увеличенную копию крысиного детеныша. Но вместо этого уткнулся взглядом в двухметровую гору белой шерсти.

ГЛАВА 2

— Ни фига себе! — только и смог выговорить Грегор, когда обрел дар речи.
Да уж. За эти несколько месяцев из беспомощного щенка Мортос вымахал в огромную — даже по сравнению с Живоглотом — крысу!
— И это еще не все, — отметил Живоглот. — Он продолжает расти, и мы ожидаем еще как минимум полметра к Рождеству.
«Это как снег, — подумал Грегор. — Мы ожидаем, что еще тридцать — пятьдесят сантиметров снега покроет эту огромную гору».
— Хотя вы уже встречались, все же позвольте мне представить вас друг другу. — Живоглот вытянул кончик хвоста в сторону Грегора: — Это Грегор Наземный, тот самый Воин, который не воспользовался шансом и не убил тебя, хотя имел для этого все возможности. — Живоглот сделал жест в сторону Мортоса: — А это крыса, которую мы называем Мортосом, хотя его мамочка дала ему совсем другое имя… такое сладенькое и куда более звучное: она назвала его Жемчужок.
Ну да, потому что его шерстка была белой и переливалась, словно жемчужина. И когда на нее падали лучи света — Грегор видел розовые, голубые и зеленоватые отсветы.
Вообще в Подземье не редкостью были белые мыши-зубастики и даже белые летучие мыши встречались. Но вот белые крысы… такая была только одна. И потому все знали, что Жемчужок и есть тот самый «крыс из забытых холодов», о котором говорилось в Пророчестве Погибели.
— Привет, — сказал Грегор горе мяса, покрытого белой шерстью.
Белый крыс засопел, но ничего не ответил.
— Итак, как бы ты хотел, чтобы я тебя называл? — спросил Грегор.
— Не имеет значения, чего бы я хотел. Все зовут меня Мортосом — все, кроме Живоглота. А ему нравится забавляться с моим именем, — ответил Мортос. — Он именует меня то Жемчупопкой, то Жемчужабкой.
Живоглот пожал плечами:
— Просто это трудное имя — Жемчужок, его трудно произносить. Попробуй-ка произнести его три раза подряд. Давай, начинай. Жемчужок, Жемчужлоб, Жемчужор… видишь, это невозможно!
— Жемчужок, Жемчужок, Жемчужок! — сказал быстро Мортос и уставился на Живоглота: — Он вполне может это произнести. Ему просто нравится дразнить меня.
Грегор знал, что Мортос прав. Живоглот был мастером по части дразнилок.
Он не очень-то досаждал Грегору во время их последнего путешествия по джунглям, зато сейчас, на уроках эхолокации, отыгрывался по полной программе.
Если бедному Мортосу приходится все время быть рядом с Живоглотом — он, конечно, постоянно терпит от него насмешки. Грегор даже посочувствовал белому крысу.
— А ты не обращай на него внимания. Как я, например, — посоветовал он.
— Ты — совсем другое дело. Ты яростник, — ответил Мортос. — Я очень хочу быть яростником. Ну или хотя бы взрослым. Тогда все изменится — когда я вырасту.
— Ну-ка, ну-ка, расскажи нам, дружок, что именно изменится, когда ты вырастешь, — вмешался Живоглот и зевнул.
— Я стану королем. И все, — отрезал Мортос.
Грегор не на шутку встревожился, услышав его заявление. Причина, по которой он должен был убить Мортоса, была одна-единственная: нельзя было допустить, чтобы белая крыса получила власть. В пророчестве говорилось, что Мортос является потенциальным злом, которое ни в коем случае не должно оказаться на троне, иначе в Подземье наступят хаос и смерть…
И вот теперь Мортос рассуждал о том, как станет королем. Нехорошо.
— Вот как? И кто же тебе такое сказал? — поинтересовался Живоглот. — Уж не Умняшка ли?
— Возможно. — Взгляд Мортоса уперся в землю.
— О, она умеет воодушевлять, не так ли? — сказал Живоглот. — Но на твоем месте я бы не придавал особого значения ее словам — мне она тоже всегда говорит только то, что я хочу слышать.
— И другие мои друзья, — упрямо продолжал Мортос.
— Ах, твои друзья! — Живоглот расхохотался. — Ты каждого готов назвать другом, кто принесет тебе рыбки. А они знай нашептывают тебе всякую дребедень… какой ты сильный и какой ты храбрый… как однажды ты вдруг р-р-р-раз! — и станешь королем… А ты покорно и с радостью глотаешь и рыбу, и эту льстивую ложь… Ты просто большой белый дурак. И ты понятия не имеешь, кто твои истинные враги.
— Ты, я знаю, ты! — выпалил Мортос. — Ты всем крысам враг! Ты все время путаешься с людьми, с бабочками и зубастиками! А сам вынашиваешь планы уничтожить крыс! Мне Умняшка рассказывала, как ты расправился с Грызером, потому что сам хотел добраться до трона! Но только десятая часть грызунов поддерживает тебя. А остальные, остальные… Для нас ты никто, шут гороховый! Я… Я…
— Что ты? Убьешь меня? Так ты знаешь — у тебя всегда есть шанс попытаться, — ответил Живоглот.
И тут, к огромному удивлению Грегора, Мортос зарычал и бросился на Живоглота. Отваживались на такое считаные единицы — Живоглот был слишком силен. Мортос был на несколько футов выше и на несколько фунтов тяжелее, чем Живоглот, но все-таки как он собирался соперничать с крысой намного старше и опытнее себя?
Грегору пришлось отпрыгнуть в сторону лестницы, чтобы его не задели когти и зубы дерущихся.
Мортос сражался отчаянно, но ему не удавалось даже дотронуться до Живоглота, который точными ударами и без видимых усилий мотал его по всей пещере. И все же, глядя на этот неравный бой, Грегор впервые понял, насколько Мортос опасен. Он почувствовал страх. И пугали его не столько размеры белого крыса и даже не то, что говорилось о нем в пророчестве, — его пугала отчаянность, с какой тот дрался с Живоглотом. Он был либо действительно невероятно храбр, либо невероятно глуп, либо невероятно уверен в своих силах. А все это вместе взятое могло превратить его в по-настоящему опасного врага, несущего смерть и разрушение всему Подземью.
— Ладно-ладно, хватит, — произнес Живоглот. — Мне становится скучно. А когда мне скучно — я опасен.
Но Мортос разбежался и снова бросился на него.
— Хватит, я сказал! — повторил Живоглот и отбросил Мортоса назад с такой силой, что тот отлетел к самой стене и треснулся головой о камень так, что по пещере прошел гул. Это на мгновение отрезвило белого крыса, а Живоглот добавил: — Ты никогда не можешь остановиться, пока не причинишь себе боль.
Видимо, удар головой о камень был действительно силен, потому что Мортос отступил. Он сел, сгорбившись, и закрыл лапами морду. А потом, к изумлению Грегора, вдруг начал плакать. Не хныкать — а именно плакать: громко рыдать, сотрясаясь всей своей огромной тушей.
— О, великолепно! Наводнения нам только не хватало, — сказал Живоглот.
Видеть плачущего Мортоса было невыносимо. От бесстрашной гигантской крысы, только что яростно бросавшейся в атаку на противника, не осталось и следа — теперь перед Грегором был потерянный, несчастный малыш-переросток.
— Почему ты с ним так жесток, Живоглот? — спросил Грегор.
— Да потому, что он меня ненавидит! — ответил Мортос. — Он всегда меня ненавидел. Он вынудил меня уйти с ним. Он вынудил меня оставить моих друзей. И я живу у него в плену всю жизнь!
— Это они тебе напели, да? Твои замечательные друзья? — поинтересовался Живоглот. — А они не говорили тебе, что я спас твою никчемную жизнь и растил тебя с младенчества? Разве ты голодал? Или, может, болел чумой? Они не говорили тебе, что ты сидишь сейчас здесь, целый и невредимый, только благодаря мне?
— Ты меня не растил, — стоял на своем Мортос. — Меня Бритва растил. И он единственный, кто обо мне заботился.
— Да, он единственный, кто о тебе заботился, и чем ты ему отплатил, а? Ну-ка, расскажи Воину, пока он не растаял от жалости к тебе, бедняжечке, — давай, расскажи! — взревел Живоглот.
Но Мортос не произнес ни слова. Вместо ответа он притянул передними лапами ко рту свой розовый хвост и принялся сосать кончик.
— Ой, сю-сю-сю, бедный маленький обиженный Мортосик! А ведь Бритва действительно заботился о нем как о родном щенке. Сам недоедал, чтобы его накормить, защищал его, старался научить науке выживания… И где же Бритва сейчас? А?! Он мертв. А почему? Потому что наш милый Жемчужок убил его, сломав ему хребет, — продолжал Живоглот.
— Я не хотел! — завопил Мортос. — Я был голоден, я не думал, что это его убьет!
— Не думал? Не думал, что Бритва умрет, если ты скинешь его с обрыва? Конечно, чего особенного, обычное дело! — язвительно бросил Живоглот.
— Я не хотел, чтобы он падал с обрыва. Не хотел. Это случайно вышло… Я не рассчитал силу удара… — Слова Мортоса звучали невнятно, мешал хвост во рту.
— Конечно. Именно поэтому ты и попытался съесть его, стараясь скрыть следы. — Живоглот повернулся к Грегору: — Там мы его и нашли. Он сосал кровь Бритвы, пожевывая его печень.
Грегор почувствовал, как желудок совершает головокружительный кульбит, желая немедленно выплеснуть содержимое наружу. Он посмотрел на Мортоса с возросшей тревогой.
— Нет-нет-нет-нет! — Мортос, не удовлетворившись сосанием, начал грызть собственный хвост, и на нем выступила кровь.
— Да-да-да-да! Только за последнюю неделю ты двинул в глаз одному крысу и вцепился в ногу другому. Зачем? Почему? Ты даже не можешь объяснить! Вот почему я забрал тебя с собой — чтобы больше никто от тебя не пострадал. И прекрати сосать хвост! — Живоглот был вне себя. — Король, тоже мне! Ты думаешь, кто-то бросится исполнять приказы, исходящие от крыса, который сам себе хвост собирается отгрызть?!
— Может, кто и бросится, — прошипел Мортос в ответ. — Ты ничего не знаешь! Может, кто и бросится! — И с этим словами белый крыс кинулся вон из пещеры.
— Жди там, где я велел! — заревел ему вслед Живоглот.
Но вместо ответа послышался лишь скрежет когтей Мортоса по каменному полу — Мортос убегал прочь.
— Если, конечно, он найдет, где это, — меланхолично добавил Живоглот. — Он плохо ориентируется в темноте.
Живоглот снова прислонился спиной к стене в нескольких футах от Грегора и выждал некоторое время, прежде чем заговорить:
— Теперь он точно не услышит. Итак, ты его видел, Наземный. Что скажешь? Каково твое впечатление?
Грегор ответил не сразу. Буквально за несколько минут он успел испытать шок при виде Мортоса, тревогу в связи с его королевскими амбициями, страх при виде отчаянности, сочувствие к нестабильному эмоциональному состоянию крыса и отвращение из-за жестокого убийства его кормильца.
— Он… по-моему, он — проблема, — произнес наконец Грегор.
— И очень опасная проблема, Грегор! Мы с тобой в том виноваты, — заявил Живоглот. — Ты — потому что не смог убить щенка. А я — потому что подумал, что, убив его, мы закроем все двери надежде на мир в Подземье. Ведь когда ты сказал, что никто не пойдет за мной, если я его убью, ты был прав.
Внезапно Грегор осознал, что у него нет ни малейшего понятия о планах Живоглота. Раньше он знал, что Живоглот хочет свергнуть короля Грызера — и Грегор ему в том помог. Но что он собирался делать теперь?
— Ты сам-то хочешь стать королем, Живоглот? — спросил Грегор.
— Честно говоря, нет, — ответил тот со вздохом. — Но я хочу, чтобы все изменилось к лучшему. Чтобы войны закончились. Как ты думаешь, Мортос — это тот, кто сможет остановить кровопролитие?
— Нет, — покачал головой Грегор.
— Вот именно. А ведь он мечтает о короне, и нет никаких причин думать, что он ее не получит. Так как ты полагаешь, что нам с этим делать? — спросил Живоглот.
— Делать?!
У Грегора не было ни малейшего представления, что делать с Мортосом.
Голос Живоглота дрожал от напряжения, когда он наклонился поближе к Грегору:
— Думаю, ты был прав. Ну, в том, что я мог бы научить его чему-то другому, кроме того, к чему он был предназначен. Но… он попал ко мне слишком поздно. Отец уже успел оставить в его душе слишком глубокий след.
— Отец? — переспросил Грегор.
— Да. Капкан. Ты видел, как он погиб в смертельной схватке с матерью Мортоса.
— О да.
Грегор вспомнил страшную крысиную битву в лабиринте между Золотцем — матерью Мортоса — и Капканом, серой крысой. Но ему и в голову не могло прийти, что Капкан был отцом Мортоса. Не было в нем ничего отцовского…
— Капкан был чудовищем — по любым меркам. Как Золотце решилась связаться с ним — загадка. Я предупреждал ее, что не надо этого делать. Но она не послушала — и за это поплатилась. Ты никогда не задумывался, что случилось с остальными щенками из помета, в котором родился Мортос? — спросил Живоглот.
— Нет, — отозвался Грегор, думая, что действительно странно: почему Мортос оказался единственным крысенышем у матери, ведь обычно их бывает довольно много.
— Капкан убил их. Всех. Прямо на глазах у Золотца и Мортоса. Чтобы они не отбирали у Мортоса материнское молоко, — сказал Живоглот. — И ведь в этом не было ни малейшей нужды: многие крысиные семьи с удовольствием взяли бы малышей к себе.
— Это ужасно! — шепнул Грегор.
— Мортос не забыл об этом. А еще Капкан его бил. И потом его родители поубивали друг друга. — Живоглот помолчал, затем продолжил: — Ты счел, что он еще слишком маленький. Но он все помнит. Стоит при нем упомянуть имя Капкана, как он весь начинает трястись мелкой дрожью.
— Ты думаешь, он действительно может стать королем? — помолчав, спросил Грегор.
— У него найдется немало приспешников — он ведь Мортос. У него белая шкура, и размеры подходящие, а внутри кипит столько злобы, что ее хватит, чтобы не оставить в Подземье камня на камне. Большинство крыс закроют глаза на то, что он противоречит сам себе, потому что им он будет говорить то, что они будут хотеть услышать. Они слишком долго голодали, и чума унесла слишком много жизней… особенно щенков. Нет, крысы не будут колебаться: кто бы он ни был — они пойдут за ним, если он пообещает им реванш, — ответил Живоглот.
По спине у Грегора во время этой речи Живоглота побежали мурашки. Он пытался соотнести гигантскую белую крысу, которую видел сегодня, — угрюмую, злобную, молчаливую — с образом малыша, которого когда-то пожалел. Вспомнил, как Мортос скулил рядом с телом матери и лизал ей морду, пытаясь привести в чувство…
— Может, если бы Золотце осталась в живых — все было бы нормально, — нерешительно сказал он наконец.
— Все возможно. Но она мертва — так что мы никогда не узнаем этого наверняка. — Живоглот покачал головой и снова откинулся к стене: — Бритва очень хорошо о нем заботился. Да и несмотря на сегодняшнее маленькое представление, свидетелем которого ты стал, — я тоже был неплохой нянькой, когда он был маленьким.
Живоглот уставился в темноту. Когтями он теребил шерсть на груди — там, где был шрам, который он получил в их первой экспедиции. Плечи его поникли, будто его придавливал к земле какой-то тяжелый груз. И выглядел он несчастным.
Грегор вспомнил слова миссис Кормаци: у каждого в жизни должны быть маленькие удовольствия — и протянул крысу пакет с салатом:
— Вот. Это тебе.
Живоглот схватил пакет и потянул носом, сунув его внутрь. А потом буквально в два укуса сожрал весь пакет целиком!
Еда слегка улучшила его настроение. Мышцы расслабились, он фыркнул от удовольствия:
— Ф-р-р-р. Что ж, думаю, нам не остается ничего другого. Ждать нечего — лучше не будет. И мы должны покончить с этим как можно скорее.
— С чем? — не понял Грегор. — С чем мы должны покончить?
— Ты меня не слушал, что ли? — оскорбился Живоглот.
Грегор слушал, но все равно еще не мог понять, о чем идет речь.
— Я понимаю, что Мортос — это большая проблема… — начал он.
Живоглот положил лапу на плечо мальчика, прерывая его речь.
Грегор увидел собственное отражение в мерцающих глазах крыса — он был таким маленьким и растерянным!
— Мы должны убить его, Воин, — шепнул Живоглот. — И чем скорее — тем лучше.

ГЛАВА 3

— Убить Мортоса? — растерянно спросил Грегор.
Он-то думал о чем-то вроде консультаций психолога или о том, чтобы за Мортосом организовать особый надзор. Да, он был проблемой, он неприятен, возможно, он даже слегка сумасшедший, но ведь нельзя забывать, что ему довелось пережить. Грегор не верил, что Мортос намеренно столкнул Бритву с обрыва — если бы это было так, Мортос не плакал бы столь горько и не грыз бы свой хвост. То, что он этого Бритву употребил в пищу, конечно, отвратительно, но, насколько Грегор знал, крысы вообще не гнушались тем, чтобы поедать своих сородичей. Крысы едят крыс. А в их первом путешествии, помнится, один паук съел другого паука — и Живоглот не только не имел ничего против этого, а наоборот, именно это он и предложил. То, что Мортос постоянно причиняет боль другим крысам… — ну так крысы постоянно дерутся друг с другом.
Может, Мортосу просто нужен кто-то, кто сможет научить его владеть собой?
Грегор и сам яростник, а значит, тоже не всегда способен контролировать себя, и он не мог приговорить Мортоса к смерти.
— Да, убить Мортоса. И мы не можем позволить себе тянуть время, — кивнул Живоглот.
— Но… у меня уже был шанс убить его. И я этого не сделал. Ты помнишь?
— Все меняется, — возразил Живоглот.
Мозг Грегора не успевал за тем, что говорил Живоглот, — все это было так неожиданно и странно.
Грегор попытался успокоиться.
— Если ты так хочешь, чтобы он умер, — почему сам не убил его до сих пор?
— Из-за пророчества, — ответил Живоглот.
Какого еще пророчества? Насколько Грегору было известно, никаких иных пророчеств не существовало. И честно говоря, с тех пор как над его головой перестали висеть все эти пророчества, жить ему стало гораздо легче. Пророчества составил Бартоломью Сандвич, основатель Регалии, который, погружаясь в свои видения, испещрил ими стены и пол специального помещения во дворце. И в трех из них фигурировал Грегор, которого Сандвич назвал Воином.
Грегор представить себе не мог, что есть еще какие-то пророчества. И что все начнется сначала.
— О каком пророчестве ты говоришь? Я ничего не слышал, — сказал Грегор.
Возможно, Живоглот просто привирает в своих интересах — как тогда, когда обманом заманил Грегора в Подземье на поиски лекарства от чумы.
— Мы и сами думали, что тебе настало время отдохнуть после твоего последнего похода. Но поверь, оно существует, — произнес Живоглот. — Оно называется «Пророчество Времени».
— И в нем говорится, что мне все-таки необходимо убить Мортоса? — с сомнением спросил Грегор.
— Я считаю, что да. Но ты не волнуйся, я тебе помогу, — успокоил Живоглот и принялся излагать свой план: — Мы сделаем это завтра, во время урока. Захвати с собой меч. И никому не говори об этом, ни одной живой душе!
Грегору предложение Живоглота не понравилось:
— Что, и Викусу не говорить?
Старик был главой Совета Регалии, а также дедушкой его подруги Люксы, будущей королевы Регалии. Но самое главное — он был одним из немногих регалианцев, кому Грегор безоговорочно доверял.
— Особенно Викусу! Он будет вне себя, если узнает, что я привел сюда Мортоса. Ведь Совет с трудом разрешил мне самому здесь находиться. Все, что ты скажешь Викусу, он непременно отправится обсуждать на Совете. К тому же он стал беспомощным и практически бесполезным после того, что сотворила его милая женушка Соловет во время заварухи с чумой, — заявил Живоглот. — Так значит, завтра, в это же время. Ты захватишь свой меч — и мы с ним покончим.
Грегор крепко сжал губы.
Спорить с Живоглотом было бессмысленно. Крыс был абсолютно уверен в правильности принятого решения. Поэтому не стоило ему возражать — по крайней мере пока, до того, как Грегор сам во всем разберется и поймет, что на самом деле происходит. На данный момент точно он знал только одно: что-то есть неправильное в том, чтобы тайно сговариваться с Живоглотом об убийстве Мортоса.
— Увидимся, — уклончиво ответил он.
— Я рад, что ты все правильно понял, Грегор. У нас просто нет иного выхода. — С этими словами Живоглот растворился в сумраке.
Грегор медленно брел обратно, голова у него шла от всего этого кругом.
— Наземный! — вернул его к реальности чей-то голос.
Он повернул голову и только теперь понял, что находится уже в больничном крыле дворца. А окликнул его Говард, стоявший возле маминой палаты.
Грегор все время невольно сравнивал нынешнего Говарда с тем, каким тот был до чумы: прежний Говард был здоровым и сильным, а кожа у него была чистая. Несколько месяцев назад Говард чуть не умер от страшной болезни, и теперь он весил килограммов на десять меньше своего нормального веса. А уродливые багровые шрамы, избороздившие лицо, никогда уже не пройдут, хотя врачи обещают, что со временем они станут бледнее.
Болезнь заставила Говарда резко изменить свою жизнь. Ему разрешили остаться и работать в госпитале, где по-прежнему находилось много больных чумой, и теперь он еще и учился на доктора. Говард был молод и силен — вот почему ему удалось справиться с болезнью быстрее многих других, которые поправлялись мучительно долго. Как мама Грегора например. И Говард как раз помогал таким, как она.
— Наземный, у нас для тебя сюрприз! — радостно сообщил Говард.
— Надеюсь, хороший, — буркнул Грегор, думая о том, что один здоровенный и не самый приятный сюрприз ему сегодня уже преподнес Живоглот.
— Пойди и посмотри сам, — предложил Говард, приглашая его в палату.
Грегор увидел, что мама сидит в кресле. Его лицо озарилось улыбкой:
— И что это ты, интересно, делаешь не в кровати?
— Я? Ну как… я проснулась около шести. Приготовила завтрак, покаталась на летучей мыши, а теперь вот думаю о том, как переставить мебель. Ну, чтобы изменить декор. Ты понимаешь? — сказала мама.
Грегор рассмеялся. Разумеется, она ничего не делала из того, о чем сказала. Она вообще впервые встала с постели.
— Может, тебе все-таки стоит оставить перестановку мебели на завтра, мама?
— Да, вам действительно пора прилечь, — кивнул Говард. — Мы не хотим, чтобы вы в первый же день переутомились.
И протянул руку, чтобы помочь ей подняться.
— Нет, Говард, я попробую сама, — отказалась она.
С огромным усилием мама встала на ноги. Кровать была всего в пяти шагах от нее, но, одолев их, она повалилась на нее без сил.
Говард и Грегор бросились ей на помощь, чтобы она смогла принять удобное положение.
— Это было замечательно, — похвалил ее Говард. — Каждый день понемножку увеличивайте нагрузку — и тогда очень быстро восстановитесь. А теперь прошу меня извинить — мне пора разносить лекарства.
— Он хороший парень, этот Говард, — сказала мама, когда тот вышел.
— Он лучший, — кивнул Грегор.
— И он станет отличным врачом, — добавила мама. — Может, и ты когда-нибудь тоже?
Грегор кивнул. Вообще-то он никогда не думал о том, чтобы стать врачом. Он вообще не представлял себе, кем бы ему хотелось быть. С тех пор как он попал в Подземье — у него как будто появилась работа. Быть Воином — это ведь тоже работа. Но это не та работа, о которой он мог мечтать. Такая работа ему не нравилась, и уж конечно такое занятие никогда бы не одобрила мама. Она теперь знала, что в местных пророчествах его называют Воином, но вряд ли себе представляла, что это означает на деле.
— Где Босоножка? — спросил он, чтобы сменить тему.
— О, она навестила меня, а потом Люкса забрала ее с собой на стадион — делать какие-то упражнения, — ответила мама. — Как Лиззи, она в порядке?
Грегор поведал маме домашние новости: Лиззи уехала в лагерь, они намерены продать скрипку, на улице страшная жара.
Она кивала, стараясь ничего не упустить, даже малейшей подробности. И он постарался, чтобы в рассказе было побольше мелких деталей, хотя в этот момент его больше всего занимал разговор с Живоглотом и Мортосом.
— Ты сегодня витаешь в облаках, — сказала мама.
Пальцы ее потянулись к бордовому шраму на щеке — она всегда делала так, когда начинала волноваться: трогала рукой шрам.
— Что случилось, Грегор?
— Да ничего, — ответил он.
В ее взгляде он прочел, что она ему не верит, но, к счастью, в этот момент в палату вошел Говард, который принес лекарство. Говард сказал Грегору, что его маме нужно отдыхать.
— Скоро увидимся, — сказал Грегор и выскользнул в коридор.
Он отправился на поиски своих друзей. Раз Люкса взяла Босоножку с собой на стадион, там, должно быть, идет игра или тренировка. Грегор надеялся, что это не тренировка с кровавыми шариками. Ему и в хорошие дни доставляло немного удовольствия наблюдать за тем, как лопаются эти восковые шарики, обдавая красными брызгами все вокруг, когда их коснется меч. Теперь же момент был совершенно для этого неподходящим.
Добравшись до места, Грегор убедился, что на стадионе действительно шла тренировка. Но это было совсем не то, что он сначала подумал: просто малыши учились летать на летучих мышах. И даже не только летать.
Малыши с отчаянным радостным визгом падали откуда-то сверху, но не успевали пролететь и половину расстояния до земли, как летучие мыши подхватывали их на лету и снова подбрасывали вверх, чтобы потом опять поймать. Каждый ребенок пролетал в свободном падении метров пять-шесть, а потом его ловила очередная летучая мышь и снова подкидывала вверх.
Руководил тренировкой Марет. Он стоял в центре поля, опираясь на костыль. Доктора изготовили из кожи и рыбьих костей что-то наподобие протеза вместо отсутствующей ноги, но Марет пока не вполне его освоил.
Королева Регалии Люкса ему помогала — если, конечно, это можно так назвать, потому что в данный момент оба умирали со смеху, наблюдая за сценой, разыгравшейся перед ними.
Марет показывал на Босоножку, которая пыталась исполнить сальто, продемонстрированное ей Люксой. Когда летучая мышь подбросила ее вверх, Босоножка свернулась калачиком и несколько раз прокрутилась в воздухе. Но, разумеется, потеряла контроль над собственным телом и, раскорячившись, понеслась к земле, размахивая ручками, словно крыльями.
— Меня! — кричала она, словно призывая летучих мышей не забыть, что ее нужно поймать.
— Не расслабляйся, Босоножка! — смеясь кричала Люкса. — Держи колени!
— Я держу мои колени! — подтвердила Босоножка, которую поймала летучая мышь и снова подбросила. Девочка снова попыталась сделать сальто — и снова превратилась в беспомощного, падающего из гнезда птенца. — Меня! — снова завопила она.
— Эй, Босоножка! Почти получилось! Попробуй еще разок! — подбодрила ее Люкса.
Грегор на секунду оторвал взгляд от тренировавшихся детей и летучих мышей и уставился на Люксу. Он не мог не заметить, что выглядела она на редкость счастливой.
Три месяца в джунглях, в одиночестве, с раненой летучей мышью, проведенные Люксой в колонии зубастиков, изменили ее до неузнаваемости. Она была так рада вернуться домой! А ее подданные встречали ее с таким искренним восторгом — они словно прозрели и наконец поняли, как им повезло, что именно эта двенадцатилетняя девочка будет ими править. Правда, Люкса не могла обладать всей полнотой власти до тех пор, пока ей не исполнится шестнадцать, но и в свои двенадцать она могла высказывать свое мнение на Совете, когда обсуждались важные политические вопросы. И хотя Люкса порой проявляла упрямство и даже доводила Совет своими выходками, при этом она оставалась умной, сильной и безоговорочно храброй девочкой. К тому же теперь она готова была учиться находить взаимопонимание со своими подданными.
Все это несомненно способствовало тому, чтобы Люкса почувствовала себя счастливой. Но Грегор знал и другую причину ее радости. Причину звали Газард, это был шестилетний кузен Люксы, мальчик с зелеными, как лайм, глазами и черными кудрями, рожденный и выросший в джунглях. Когда его отец, Хэмнет, дядя Люксы, погиб в неравной схватке с муравьями, Газард осиротел. Его мама, которая была из наземных, давно уже умерла. И тогда Люкса забрала его с собой в Регалию, и они стали настоящими братом и сестрой. Он жил в ее апартаментах, ел вместе с ней и всюду за ней следовал, словно преданный паж. И Люкса позволила себе полюбить его всей душой.
Грегор увидел, как Газард пролетает на летучей мыши прямо у него над головой.
Газард был старше остальных малышей на площадке, но искусство управления летучей мышью было для него в новинку. Когда мальчик изъявил желание приступить к тренировкам, Люкса строго-настрого запретила подпускать его к какому-либо оружию. Его отец, умирая, просил, чтобы Газарда ни в коем случае не растили воином, и Люкса ему это обещала. Поэтому пока остальные дети его возраста учились военному искусству, Газард занимался тем, к чему у него был особый талант, — языками.
Вообще-то регалианцы не особо заморачивались изучением чужих языков, но Газард не был регалианцем по рождению — он родился и вырос в джунглях, где пытался разговаривать со всем, что встречал на пути и что могло ему ответить. Он прибыл в Регалию, в совершенстве владея языком «шипучек» (змей и ящериц) и умея объясниться еще на нескольких языках не привыкших общаться с людьми животных. Викус, дедушка Газарда, тут же пригласил для него учителей: Живоглот обучал его крысиному языку и все время ставил его в пример Грегору, говоря, что Газард несравненно более способный и старательный ученик; Темп, таракан, который несколько раз спасал Босоножку от неминуемой гибели, обучал сразу двоих — и Газарда, и свою обожаемую принцессу — щелкающему языку тараканов; а Парвокс, необыкновенной красоты красный паук, учил его своему странному способу общения при помощи вибраций. В свободное время Газард пытался беседовать с летучими мышами на их языке, хотя некоторые звуки, при помощи которых они общаются, слишком высоки для человеческого уха.
Грегор направился к своим друзьям и вдруг услышал, как кто-то промурлыкал ему в ухо:
— Прыгай!
Он сделал шаг и подпрыгнул как можно выше в воздух, расставив ноги в стороны. А в следующую секунду он уже сидел на спине Ареса.
Рядом с Аресом Грегор всегда чувствовал себя по-особому — в полной безопасности. Они породнились и были единым целым, командой из человека и летучей мыши, которые поклялись защищать друг друга ценой собственной жизни. А пройдя через невероятные трудности и вместе их преодолев, они стали к тому же настоящими друзьями.
— Как дела, парень? — спросил Грегор.
— Хорошо. Дела идут, — ответил Арес.
Грегор обнял Ареса за шею: на месте уродливых багровых шрамов от чумных бубонов пробивалась новая мягкая шерстка.
Арес был самой первой жертвой ужасной болезни и не только смог выжить, но и на удивление быстро восстанавливался. Уже через несколько недель после начала лечения врачи выписали его из больницы. Поскольку Арес был не очень-то общительным, врачи боялись, что он снова улетит в свое укромное убежище в пещере, где его невозможно отыскать, в то время как он нуждался в присмотре и продолжении лечения, а потому ответственность за него взяла на себя Люкса. И теперь Арес жил вместе с ней, Газардом и Авророй в королевских покоях дворца. Грегор полагал, что Арес и сам предпочел бы жить здесь, среди друзей, чем сидеть в одиночестве в своей пещере.
— Скоро мы будем есть? — спросил Грегор, у которого от голода сосало под ложечкой.
Марет свистнул, созывая летучих мышей и их маленьких наездников на поле.
— Думаю, прямо сейчас — тренировка-то окончена, — ответил Арес.
И через десять минут они уже сидели за большим накрытым столом.
Кроме Грегора, Люксы, Газарда, Босоножки, Ареса и Авроры сегодня за столом присутствовала еще одна летучая мышь — любимица Газарда. Ее звали Талия. Шерстка у нее была персикового цвета с белыми полосками, что делало ее слегка похожей на кошку. Талия была еще совсем молодой, почти подростком, и очень смешливой, что немало удивляло Грегора: ему уже доводилось шутить с ней, и над каждой самой незамысловатой шуткой она заливисто хохотала минут десять, не меньше.
Сегодня он вспомнил старую шутку: «В черном-черном доме в черной-черной комнате сидит черная-черная собака. — Ой, и зачем это я все черным разукрасила?» В этот момент у Талии рот был набит едой, и бедняжка едва не задохнулась, поперхнувшись от неудержимого хохота.
— Как ты думаешь, она это перерастет? — спросил Грегор Люксу шепотом, делая круглые глаза.
— Очень надеюсь, — прошептала она в ответ. — Кстати, Газард склоняется к тому, чтобы с ней породниться.
Грегор ел нежную рыбу, приготовленную на гриле, в маринаде из грибов, и свежий хлеб. Он не принимал участие в беседе, потому что все не мог отделаться от мыслей о Живоглоте и Мортосе.
После обеда, когда остальные отправились играть в апартаменты Люксы, он отговорился, сказав, что намерен прогуляться в музей. На самом деле ему хотелось побыть одному и подумать.
Вопреки предупреждению Живоглота, Грегор намеревался пойти и поговорить с Викусом. Но Живоглот был прав — Викус непременно вынесет сообщенное Грегором на обсуждение Совета. А большинство членов Совета слишком скоры на решения.
Если бы только знать, что в том пророчестве говорится…
Нерисса!
Грегор резко развернулся на пятках и помчался к каменной комнате с пророчествами Сандвича. Нерисса проводила там почти все свободное время. Если кто-нибудь и может сказать Грегору, что его ожидает, — то это именно она.
Нерисса была членом королевской семьи, кузиной Люксы, и даже несколько месяцев носила корону, пока все думали, что Люксу убили крысы. Но в отличие от своей решительной и властной двоюродной сестры, Нерисса была тонкой и ранимой натурой, неустойчивой психологически, к тому же у нее случались видения — и порой она могла предвидеть будущее. Контролировать и объяснять свои видения она могла не больше, чем Грегор мог контролировать и объяснять свои приступы яростничества. Она даже не могла сказать, когда случится то, что она видит: через час или через добрую сотню лет.
И все-таки когда она что-то говорила — это всегда сбывалось.
Как и рассчитывал, Грегор нашел Нериссу в комнате пророчеств.
Выглядела она теперь точно так же, как в те дни, когда еще не была королевой: длинные спутанные волосы ниспадали по спине до талии, а одежда была мятая и в беспорядке.
— Приветствую тебя, Наземный, — произнесла она, как обычно, еле слышно.
— Привет, Нерисса, — ответил Грегор и решил сразу перейти к делу: — Знаешь, меня интересуют пророчества. Те, в которых речь шла обо мне. Есть еще какое-то пророчество, где бы я упоминался?
— Да, — сказала Нерисса. — Есть. Одно.
— И там, насколько мне известно, сообщается, что я все-таки должен убить Мортоса? — неуверенно спросил Грегор.
Она посмотрела на него с недоумением:
— Оно очень уж неясное. Возможно, что Мортос и в самом деле должен умереть, но прямо о том не говорится. А почему ты спрашиваешь, Грегор?
Он не ответил — не мог же он рассказать ей про Живоглота.
— Кто-то зачем-то пытается заморочить тебе голову и заставить думать о Мортосе. Но ты можешь быть уверен: пророчество, о котором мы говорим, относится к будущему, а не к сегодняшнему дню. Так и передай тому, кто тебе о нем рассказал.
— Откуда ты знаешь? — спросил Грегор.
— Потому что события, предсказанные в нем, еще не произошли. А может быть, никогда не произойдут. Я уверена, что некто это прекрасно знает. Возможно, он считает, что может таким образом обмануть судьбу, — но это не так, — сказала Нерисса.
«Она знает, что речь идет о Живоглоте», — подумал Грегор.
— А ты можешь показать мне это пророчество? — спросил он.
— Нет. Оно недоступно. И я думаю, что это к лучшему. Я думаю, что в целях твоей безопасности и безопасности тех, кого ты любишь, тебе не надо знать, о чем там говорится. Разумеется, ты можешь обо всем расспросить Викуса — этого я тебе запретить не могу, — подумав, промолвила она.
А что еще ему оставалось делать?
Если раньше он сомневался, стоит ли спрашивать у Викуса, то теперь сомнения отпали сами собой.
— Да ладно, если ты говоришь, что это мне во вред — то бог с ним, с пророчеством.
С одной стороны, он испытал громадное облегчение от того, что в ближайшее время ему не придется убивать Мортоса. А из того, что сказала Нерисса, следовало, что, может, и никогда не придется это сделать.
А с другой — он слишком хорошо понимал, что мнение Нериссы вряд ли поколеблет решимость Живоглота: крыс, как и многие в Подземье, относился к провидческим способностям Нериссы весьма скептически.
Чувствуя, что мозг просто закипает, Грегор никак не мог решить, что ему делать на завтрашнем уроке, как себя вести, но в конце концов составил себе план действий.
Он встретится с Живоглотом и попытается отговорить крыса от убийства Мортоса.
Уверенности в том, что его миссия увенчается успехом, у Грегора не было, поэтому на всякий случай он решил взять с собой меч — если придется защищать жизнь белой крысы. Конечно, мысль о том, что, возможно, ему придется драться с Живоглотом, внушала Грегору ужас и сама по себе была просто безумием, но, возможно, Грегору удастся хотя бы задержать Живоглота и тем дать Мортосу возможность убежать…
Понимая, что в случае драки Живоглот в первую очередь постарается выбить из рук Грегора фонарик, мальчик решил примотать его скотчем к предплечью. А вместо факела, который следовало держать в руках, решил взять с собой большой стеклянный масляный светильник наподобие тех, что были у них в джунглях, — его можно при необходимости поставить на пол.
Уже подходя к тяжелой каменной двери, что вела к круглой пещере, он мысленно подбадривал себя, стараясь сформулировать аргументы в пользу того, чтобы оставить Мортоса в живых.
Но когда Грегор подошел к месту встречи, он обнаружил, что там никого нет. Ни Живоглота, ни Мортоса. Ни одной живой души.
Грегор подождал минут десять, может — пятнадцать.
Живоглот не имел привычки опаздывать. Напротив — он любил появляться раньше времени, а еще тогда, когда его меньше всего ожидали.
Грегор готов был уже вернуться обратно в Регалию, как вдруг услышал тихий скрежет в туннеле, в котором накануне скрылся Мортос.
— Живоглот! — позвал он.
Скрежет повторился.
— Есть здесь кто-нибудь?
Грегор поставил на пол лампу и включил фонарь на руке. Он шел на этот странный звук в туннеле и не мог отделаться от ощущения, что звук как будто удаляется, уводя его все дальше от лампы, лестницы, от города наверху.
— Эй! Есть кто-нибудь?
Он вошел в маленькую пещеру. Откуда-то слева послышался уже иной звук — сдавленный смех. По спине Грегора побежали мурашки: внезапно он понял, что совершил ужасную ошибку. Он резко развернулся, готовясь броситься обратно к выходу, но из сумрака выступили три крысы, загораживая ему путь к отступлению.
Ни одну из них Грегор не знал.

ГЛАВА 4

Меч словно сам собой оказался в руке Грегора.
Крысы окружили его, делая любое его движение в сторону выхода невозможным. Но при этом они не предпринимали никаких попыток напасть. Вместо этого они лениво, в расслабленных позах, расположились вокруг, словно просто пришли позагорать и приятно провести время.
У двух крыс была обычная темно-серая шерстка — такая встречалась у большинства их сородичей. А вот третья крыса, стоявшая прямо перед Грегором, отличалась от остальных: ее шерстка отливала серебром.
Эта крыса и заговорила первой:
— Итак, наконец-то. Наконец-то мы встретились с Воином. Живоглот так старательно не подпускал никого из нас к тебе близко.
Услышав ее голос, Грегор сразу понял, что это самка. Но какой это был голос! Шелковый и нежный, полный дружеского расположения к собеседнику. Чарующий — вот самое правильное слово.
— Ты можешь убрать свой меч, Грегор — ведь никто из нас не собирается с тобой сражаться.
Грегор даже не шелохнулся, он только спросил:
— Кто вы такие?
— Это Кровопуск, а это — Задира, — представила серебряная крыса, и две другие вежливо кивнули при звуках своего имени. — А меня зовут Умняшка.
Умняшка. Он помнил это имя. Это та крыса, которая говорила Мортосу, что он станет королем. Как там Живоглот о ней отозвался? «Она умеет воодушевлять»?
— Вы друзья Мортоса, — сказал Грегор.
— Ты встречался с ним? — живо отреагировала Умняшка.
— Да, встречался, когда…
Грегор вдруг замолчал.
Почему он разговаривает с этой крысой? Ведь ему известно, что Живоглот ей не доверяет.
Вопрос был вроде бы обычный, но ответив на него, Грегор бы тем самым дал ей знать, что Мортос здесь бывал.
— …когда Мортос был еще щенком, — закончил Грегор.
Умняшка улыбнулась:
— Ладно, Грегор, мы и так знаем, что Мортос здесь был. Его следы здесь повсюду. Не говоря уже о его крови.
Грегор испугался, что Живоглот решил убить Мортоса самостоятельно, без него.
— Он умер?!
— Возможно, он только и мечтает об этом. Я, например, на его месте мечтала бы, если бы мне пришлось постоянно иметь дело с Живоглотом, — сказала Умняшка, и остальные крысы рассмеялись. — Но нет. Мы просто нашли несколько капель его крови — у него есть дурацкая привычка грызть собственный хвост. А почему ты решил, что он умер?
— Потому что… вы сказали про кровь, — замялся Грегор.
Что-то в этой крысе настораживало его и не давало расслабиться.
— Ну разумеется. Итак, ты с ним встречаешься? — спросила Умняшка.
— Да нет, не особо, — возразил Грегор.
— Ну, если вдруг встретишь — прошу, передай ему, что друзья его ищут. Честно говоря, мы беспокоимся о нем. Мортос еще щенок, а Живоглот… как бы это мягче сказать… бывает иногда слишком резким, — сказала Умняшка. — Находиться рядом с ним — не самая приятная вещь на свете. Но ведь ты это знаешь после вашего совместного путешествия по джунглям, верно ведь? Тебе можно это не объяснять?
— Не стоит, — буркнул Грегор.
Крысы захихикали, и Грегор позволил себе улыбнуться. Конечно, было здорово, что кто-то еще в курсе, каким ужасным может быть Живоглот.
— Я как-то провела с Живоглотом четыре дня в одной пещере, спасаясь от армии муравьев. Но уже на третий день готова была бежать куда глаза глядят, только бы подальше от Живоглота. Я думала так: «Пускай на меня накинутся ужасные муравьи и начнут терзать меня своими жвалами. Вряд ли это будет более мучительно, чем сидеть здесь и слушать стихи, которые Живоглот мне посвятил».
И Умняшка начала читать стихи:

Умняшка большая молодец,
Думает, что она искусный боец,
А на самом деле никчемный щенок.
И любой самый дурной муравей
Даже сражаться не стал бы с ней,
А на завтрак с маслом съесть ее смог.

Грегор, не удержавшись, тоже засмеялся, присоединившись к смеху крыс.
— Не особо искусные вирши, но вполне в его духе, — продолжала Умняшка. — И я не знаю, что бесило меня больше: содержание этого шедевра или его форма.
Грегор почувствовал, что непроизвольно кивает. Умняшка совершенно правильно определила, как действует на окружающих Живоглот.
— Словно ты слишком ничтожен для того, чтобы для тебя стараться, — произнес Грегор.
— Вот именно! Да! — воскликнула Умняшка, и крысы принялись рассказывать, перебивая друг друга, истории про Живоглота.
Грегор опустил руку с мечом. Он и раньше порой задумывался о Живоглоте.
Хорошо ли он знает этого крыса? Возможно, тот просто помешан на жажде власти над другими крысами. И этот жестокий убийца ради трона готов принести в жертву и Мортоса, и Умняшку, и кого угодно.
А может, Живоглот просто чокнутый?
Эта мысль заставила Грегора вздрогнуть. Ведь если это действительно так и Живоглот на самом деле сумасшедший — почему Грегор должен делать то, что тот велит?
Тут Умняшка потянулась всем телом, демонстрируя завидную гибкость, и промурлыкала своим волшебным голосом:
— О Наземный, о Воин, как бы я хотела первой познакомиться с тобой — до того, как ты познакомился с Живоглотом. Но поскольку я не успела сделать это раньше, думаю, сейчас — самое подходящее время.
Грегор был абсолютно не готов к нападению. Ему лишь чудом удалось увернуться и нырнуть вправо от передней лапы Задиры, так что чудовищный коготь крысы лишь царапнул камень там, где Грегор только что стоял.
— Никаких когтей, Задира! — скомандовала Умняшка любезным голосом. — И никакой крови. Он нужен нам целым, без царапин. Сломай ему шею.
Времени спрашивать, зачем они хотят убить его, у Грегора не было.
Может, потому, что он Воин? Да и потом — он был человеком, а для многих крыс одного этого вполне достаточно, чтобы считать его своим кровным врагом.
Грегор подскочил на месте, а Задира и Кровопуск набросились на него, пытаясь хвостом перебить ему шею. Он отступал к стене, сжимая в руке меч. Вдоль стены он начал двигаться к выходу. Хвосты крыс мельтешили у него перед глазами, меч не успевал за их движениями, а кроме того, Грегор не мог как следует размахнуться и ударить по этим хвостам — они непрерывно атаковали, не давая ему возможности опомниться.
Когда началась яростническая трансформация, Грегор облегченно вздохнул: теперь у него появились шансы на спасение.
Как водится, зрение его стало выборочным, концентрируясь на целях, а рука превратилась в одно целое с мечом. Он чувствовал, что крысы начали колебаться и терять уверенность, они даже, похоже, готовы были отступить.
Но тут кое-что произошло. Хвост Кровопуска сбил фонарик с руки Грегора — и пещера погрузилась во мрак.
Грегор тут же потерял ориентацию: где право, где лево, где верх, где низ… Он начал беспорядочно метаться по пещере, а вокруг была лишь темнота, в которой раздавался отвратительный торжествующий крысиный смех, столь отличавшийся от того, каким сопровождалось чтение стихов Умняшкой.
Яростничество буквально испарилось, будто его и не было. Колени Грегора ослабели, а сердце бешено заколотилось. Вот оно!
Вот и наступил момент, о котором предупреждал Живоглот. Остаться наедине с разъяренными крысами в пещере — без света.
Значит, Живоглот не преувеличивал опасность. Значит, он не просто так, не из упрямства и самодурства настаивал на уроках эхолокации.
И сейчас, в темноте, Грегор, лишенный возможности видеть, был беспомощен как ребенок.
Он махнул мечом прямо перед собой — но там была пустота. И тут же раздался свист рассекающего воздух хвоста, который ударил его сзади и отбросил к стене. Он упал на четвереньки и в панике пополз в темноту, а его меч звенел о камень.
— Живоглот! Жи-во-гло-о-от! — в отчаянии закричал Грегор.
Где же он? Где этот крыс?
Следующий удар хвоста последовал незамедлительно, Грегора подбросило в воздух и с силой швырнуло на камень животом.
«Все кончено, — подумал он. — Это конец».
Но подняв голову, Грегор вдруг увидел краем глаза проблеск света. Он напряг глаза и обнаружил, что это свет от масляной лампы, которую он оставил на полу круглой пещеры: значит, выход там!
Грегор рывком вскочил и со всех ног кинулся на свет — так быстро он еще никогда не бегал. Крысы замешкались от неожиданности, но потом он услышал, что они бросились за ним.
Да, у него была небольшая фора — но будет ли ее достаточно?!
Мерцающий впереди свет дал ему надежду — несмотря на то, что его преследовали крысы. Он кинул меч назад — и одна из крыс вскрикнула. Освободив руки, Грегор одним прыжком преодолел последние несколько метров. Схватив лампу, он резко развернулся.
Умняшка как раз вбегала в пещеру, когда Грегор кинул лампу ей под ноги. Масло вылилось на пол, и столб огня моментально поднялся в воздух, опалив крысе шерсть на морде.
Грегор не стал ждать продолжения событий — он помчался по ступенькам вверх.
Вбежав в каменную дверь, которая закрывала вход в подземелье, он постарался как у него сильно дрожали, поэтому он едва справился с задвижками. И когда наконец последняя задвижка встала на место, ноги его подогнулись, и он сполз на пол, прислонившись спиной к двери.
Из-за двери не доносилось ни звука.
Значит, крысы за ним не побежали.
Постепенно он начал приходить в себя. Страх уходил, на смену ему пришел жгучий стыд. Он вспоминал, как ползал, жалкий и беспомощный, по каменному полу. Звал Живоглота. Готов был сдаться.
Воин! Во всей своей ослепительной красе и славе.
Грегор не мог поверить, что Умняшке так легко удалось заставить его сомневаться в Живоглоте. Да, он часто спорил с ним. Но ведь Живоглот несколько раз спасал ему жизнь! А эту Умняшку он и знал-то всего несколько минут. Живоглот не зря говорил о ее даре убеждения. И если она с такой легкостью манипулировала сознанием Грегора — то что же она может натворить с Мортосом?!

Когда его плеча коснулся Викус, Грегор подпрыгнул от неожиданности.
— Извини, я не хотел пугать тебя, Грегор.
Грегор поднялся на ноги:
— Ничего, все в порядке. Что случилось?
— Я искал тебя. У меня для тебя весточка от Живоглота: урока сегодня не будет, отменяется, — сказал Викус.
— Отменяется? — переспросил Грегор. — А я тем не менее пришел, но его не было. Он не сказал, почему не будет урока?
— Он сказал, что кое-что потерял и должен это найти. Вы сможете возобновить уроки, когда он вернется, — ответил Викус.
Потерял?! Единственное, что мог потерять Живоглот, — это Мортос.
Белый крыс сбежал! Он был по-настоящему зол и расстроен, когда покинул пещеру. Значит, он сбежал, и Живоглот теперь охотится за ним. А Умняшка и ее приспешники пытаются ему помешать.
— Знаете, Викус… Если Живоглот может пробраться сюда, в подземелье под городом, то и другие крысы способны это сделать. И наверняка сделают — учуяв его следы, — осторожно сказал Грегор. — Вы уверены, что эта дверь прочная?
— Она выдержала множество атак на протяжении нескольких веков, — мягко ответил Викус.
Грегор пару раз хлопнул по двери:
— Хорошо.
— А почему это тебя вдруг взволновало? — спросил Викус.
Если Грегор собирался рассказать Викусу о крысах — сейчас был самый подходящий момент.
Но Живоглот предупреждал его, чтобы он ничего не говорил Викусу. А сомнения в том, стоит ли слушать Живоглота, сегодня чуть не стоили ему жизни.
Лучше уж сохранить все в тайне.
— Так, в голову пришло, — буркнул Грегор.
Все в нем по-прежнему сопротивлялось мысли об убийстве Мортоса. Даже теперь, когда Мортос, похоже, сбежал. Если Живоглот настигнет беглеца в каком-то из туннелей — вдруг он просто убьет его сам? Или у него не поднимется рука, он изменит свое решение и постарается помочь Мортосу?
Все это было ужасно. Ужасно.
Грегор мог придумывать сколько угодно сценариев возможного развития событий, но, ложась в постель вечером того дня, в глубине души он не верил ни в один.
Он думал о пророчестве, о котором никто не хотел ему рассказать. О пророчестве, в котором снова говорилось о нем и о Мортосе.

ГЛАВА 5

В течение следующих нескольких недель Грегор почти ежедневно бывал в Подземье, но о Живоглоте ничего не было слышно. Грегор не знал, как понимать его исчезновение и как к этому относиться.
Значило ли это, что Живоглот убил Мортоса и сбежал, чтобы спасти свою жизнь?
Или, может, у него были серьезные неприятности?
Этот крыс не отличался многословностью, он был одним из самых молчаливых и скрытных обитателей Подземья, но чем дольше тянулись неизвестность и молчание — тем больше Грегор беспокоился, думая, что с ним что-то случилось.
Грегор видел, что Викус тоже волнуется.
— Раньше Живоглот никогда так надолго не пропадал, — поделился старик с Грегором, который постоянно боролся с желанием рассказать ему все, что знал.
И все же Грегор не мог этого сделать. Не только потому, что Живоглот просил его хранить молчание, но и потому, что старик и так был выбит из колеи предстоявшим судом над его женой Соловет, и Грегору не хотелось еще сильнее расстраивать его. Поначалу все думали, что на суде ей просто сделают внушение и, возможно, сместят с занимаемой должности. Но по мере того как росло число умерших от чумы, не только среди крыс, но и среди людей, перспектива суда становилась все более зловещей. Люди начали говорить, что доктор Нивива, которая занималась научными исследованиями и поисками лекарства и которую казнили за то, что по ее вине началась эпидемия, — была лишь исполнителем, инструментом в руках Соловет, возглавлявшей вооруженные силы Регалии и отдавшей приказ о накоплении вируса чумы как возможного оружия. А значит, она и должна была нести ответственность за последствия.
Грегор предпочитал держать свои мысли при себе и старался сосредоточиться на приятных моментах своих летних каникул. На том, что маме с каждым днем становится лучше, что из писем Лиззи видно, что в лагере ей очень нравится, на том, что в Подземье на самом деле бывает весело, если на вас никто не нападает. Можно плавать, исследовать пещеры, играть в мяч с летучими мышами, а иногда даже устраивать вечеринки.
Наконец однажды, едва они с Босоножкой приземлились в Высоком зале, к ним подбежал взволнованный Газард и протянул небольшой свиток:
— Это приглашение! На мой день рождения! По поводу моего семилетия! Вы ведь придете, да, придете? — теребил он Грегора, не давая тому даже развернуть свиток.
— Ну разумеется, мы придем, — сказал Грегор. — А что бы ты хотел получить в подарок?
— Не знаю, — ответил Газард и растерянно посмотрел на Люксу.
— Может быть, пусть это будет что-нибудь из Наземья? — предложила она. — Что-нибудь такое, чего у нас тут нет?
Газард радостно закивал:
— Да! Что-нибудь, чего я даже не видел никогда!
— Хм-м… надо подумать… — Грегор сделал вид, будто сомневается, на самом деле он уже знал, что подарит Газарду.
Скрипку из музея удалось продать за очень неплохие деньги — их должно было хватить на полгода. И сейчас с деньгами все устроилось — не было нужды считать каждый пенни. Поэтому с утра в день рождения Газарда Грегор и Босоножка отправились на метро в большой магазин игрушек, купить Газарду подарок.
Грегор сразу увидел то, что нужно: совсем детскую игрушку, для малышей, но в данном случае не это было главным.
Пластиковый диск, на котором по кругу расположены изображения животных. Если его крутануть и остановить стрелку напротив одной из картинок, раздается звук, который издает это животное. Газард был мастером подражать звукам живших в Подземье существ, и Грегор был абсолютно уверен, что игрушка придется ему по душе. Босоножка нашла набор фигурок животных джунглей, а поскольку она вела себя в магазине хорошо и не попрошайничала, Грегор позволил ей выбрать что-то и для себя.
Это была серьезная задача — и Босоножка отнеслась к ней со всей ответственностью. Она посмотрела почти каждую игрушку в отделе для дошкольников, пока не увидела это : набор аксессуаров для принцессы. Там была пластиковая диадема, украшенная «драгоценными камнями», прозрачная розовая накидка, которая завязывалась под подбородком, и скипетр, который начинал светиться, если нажать на кнопочку.
Босоножка была в величайшем восторге от такой красоты.
— Я могу это взять? Гре-го, могу, да? Потому что я принцесса? — с надеждой спросила она.
— Ладно, принцесса, — разрешил Грегор. — Кидай в корзину.
Но она не могла расстаться с такой драгоценностью. Сестренка несла набор в руках до самого дома, крепко прижимая его к груди и мурлыча:
— Пэ — это принцесса…
А как только они переступили порог квартиры, Босоножка нарядилась в свой принцессин наряд, который и правда производил впечатление, и они отправились в Подземье на вечеринку.
У миссис Кормаци был старый фотоаппарат — из тех, у которого сразу отпечатывается карточка.
Она остановила детей на пороге квартиры со словами:
— Я хочу фотографию. И сделайте несколько штук для именинника, чтобы он мог вспоминать об этом особенном дне.
Люкса взяла все приготовления на себя. Стадион был празднично украшен разноцветными флажками. Длинные столы, покрытые скатертями, ломились от яств. Гигантский торт, щедро декорированный фигурками летучих мышей, тараканов и других животных, вызвал всеобщий восторг. А пятнадцать музыкантов играли приятную музыку.
Газард, увидев Грегора с Босоножкой, понесся к ним, и Грегор сразу вручил ему подарок. Игрушка так понравилась имениннику, что он тут же уселся на траву и начал играть с ней, крутя диск и нажимая кнопку снова и снова, чтобы услышать, как ржет лошадь, или мычит корова, или лает собака. Несколько минут спустя Люкса ласково взяла его за руку и сказала, что другим гостям тоже следует уделить внимание.
Вокруг было полно взбудораженных детей, летучих мышей и даже с десяток тараканов.
Гигантские жуки моментально окружили Босоножку, потеряв дар речи от ее неземной красоты и принцессиного наряда. Босоножка, не теряя времени, вскарабкалась на черный панцирь своего друга Темпа и устроила демонстрацию скипетра, нажав на кнопочку и размахивая им из стороны в сторону.
— Не пойму, во что одет этот ребенок? — услышал Грегор изумленный голос и увидел маму, укрытую одеялами, которая сидела в кресле у стола. Она качала головой, пораженная видом Босоножки.
— Мам, ну она же принцесса, — ответил Грегор. — Ты же понимаешь, я не мог привести ее на вечеринку, одетую не по статусу.
Грегор заключил маму в объятия:
— Ну как тебе здесь, за пределами больницы?
— Я будто на небесах, — сказала мама.
Грегор включил фотоаппарат миссис Кормаци, чтобы сделать несколько снимков.
Никто вокруг не понимал, что он делает, пока ему не удалось упросить Газарда и Талию перестать бегать и попозировать, обнявшись руками и крыльями.
Появившаяся почти сразу картинка поразила подземных. Они никогда не видели фотографий и не были знакомы с этим искусством, поэтому вся процедура выглядела для них настоящим волшебством. Когда Грегор собрал в кучу несколько детей, они встали напротив камеры, вытянув руки по швам, с ужасно серьезным выражением на лицах. И ему пришлось раз десять попросить их сказать «сыыыыыр!», прежде чем они наконец начали хихикать, забыв о том, какое важное дело фотографирование.
Люкса объявила, что начинаются танцы, и Грегор поскорее занял место рядом с мамой. Он и в Наземье-то танцевать не любил да и не умел, так что меньше всего на свете ему хотелось сейчас опозориться на глазах у всей этой кучи народу, пытаясь изобразить… Что они там танцуют? Какой-нибудь менуэт? Ну, что-нибудь этакое.
Но подземные как по команде побежали к середине поля, где начинались танцы.
Первый танец назывался «Мышка, мышка» и был парным. Небольшой хор пел песню под оркестр, но большинство присутствовавших знали слова и подпевали, танцуя. Босоножка, которая в садике уже, видимо, разучивала и песню и танец, чувствовала себя непринужденно, танцуя с Газардом и подпевая:

Летучая ты мышка,
Надень мои штанишки,
Я дам тебе покушать творожок.
А плюшки печь я буду —
Тебя уж не забуду
И дам тебе румяный пирожок.

Один из пары танцующих махал руками и бегал по кругу, изображая летучую мышь, а второй догонял его и делал вид, будто пытается накормить и угостить. И на каждое слово песенки существовало свое особое движение, как Грегор и ожидал.
— Вот так раз, — удивился он и обратился к маме: — Мам, мне почему-то кажется, что я уже слышал слова этой песенки.
— Она есть в детской книжке стихов Босоножки, которая у нас дома, — ответила мама. — Я и тебе ее читала, когда ты был маленьким. Этой песенке уже много-много лет, должно быть сотни.
— О, точно! — сообразил Грегор.
Он сам читал книжку Босоножке, но не сразу вспомнил об этом и не соотнес стишки и песенку. Было что-то странное в том, что они с Люксой слушали одни и те же стишки, когда были такими же маленькими, как Босоножка.
Музыканты играли мелодии все новых песенок: о паучках, прядших паутинку, о плывущей лодочке… Но наконец наступил небольшой перерыв.
Раскрасневшиеся и запыхавшиеся, к Грегору и маме подошли Люкса, Газард, Говард и Босоножка.
— А ты почему не танцуешь, Грегор? — спросил Газард.
— Я ни одного танца не знаю, Газард, — ответил Грегор, но тут вмешалась мама:
— Как это — ты не знаешь? Знаешь, разумеется! Ты знаешь танец маленьких утят.
— Танец маленьких утят? — оживился Газард. — А как это? Ты покажешь нам, научишь, да?
Грегор, вцепившись в фотоаппарат, начал отказываться:
— Простите, но мне нужно фотографировать и…
— Конечно покажет! — заявила мама, забирая у него из рук фотоаппарат.
И вот, к ужасу Грегора, его потащили на самую середину поля, чтобы он учил толпу из двухсот человек танцу маленьких утят. И мало того, что он должен был показывать движения, — ему пришлось напеть мелодию, чтобы оркестр ее уловил и смог сыграть.
К счастью, у него была Босоножка: она с готовностью подхватила эту идею и начала с энтузиазмом демонстрировать движения, поэтому Грегор поскорее сбежал и предоставил свое почетное право ей. И тут же увидел, что Люкса и Газард буквально умирают со смеху в стороне от основной массы танцующих.
Да, танец маленьких утят не способствовал укреплению имиджа Воина.
Сама песенка сразу стала хитом среди детей Подземья, они быстро выучили ее и пели так здорово и слаженно, будто репетировали много раз.
Грегор упал на стул рядом с мамой.
— Вот спасибо тебе, мам, — буркнул он.
— Не за что, дорогой, — ответила она.
Когда объявили следующий танец, дети начали переговариваться между собой:
— Кто будет королевой? Кто будет королевой?
— Конечно Люкса, кто же еще! — объявил Газард и побежал за ней.
Люкса сопротивлялась, когда он тащил ее за руку в центр круга, где стояли дети, но на самом деле явно не была против. Да и с чего бы ей возражать? Ведь Люкса, кажется, была рождена для танца как птица для полета.
Дети захлопали в ладоши и начали двигаться в одну сторону по кругу, а Люкса двигалась в другую.

Раз-два-три-четыре-пять, та-ра-ра!
Вот танцует в свете жарком детвора.
В ярком золоте горячем, посмотри,
Королева-королева, раз и два и три.
Мама и папа,
Сестра и братишка —
Все разбежались зубастики-мышки.
Может быть, даже ушли навсегда,
Больше не встретишь ты их никогда.

Теперь к ней присоединились в центре крута несколько детей, которые изображали зубастиков (так в Подземье называли мышей). Они крутились, вертелись, изгибались и царапали воздух лапками, а под конец клали ладошки под щечки, делая вид, будто уснули.

А зубастик, погляди-ка, раз-два-пять,
Покрутился, повертелся — и лег спать.
Угодили все в ловушку, раз и два и три,
Попрыгали, побегали и спать легли,
смотри.
Мама и папа,
Сестра и братишка,
Спать улеглись все зубастики-мышки.
Может быть, даже уснут навсегда,
Больше не встретишь ты их никогда.

А в финальном куплете, насколько мог разобраться Грегор, каждый предлагал своему соседу по кругу какое-то угощение и чай. При этом руками танцующие изображали, что режут что-то на кусочки, а потом из сложенных вместе ладошек как будто лили что-то горячее.

Вот и гости на пороге, раз и два и пять.
Надо их скорей с дороги угощать.
На кусочки режь скорее, раз и два и шесть,
Кой-кому горяченького надо бы поесть.
Мама и папа,
Сестра и братишка,
Спят крепким сном все зубастики-мышки.
Может быть, даже уснут навсегда,
Больше не встретишь ты их никогда.

Слова песенки Грегор не понимал, хотя все поющие и танцующие, казалось, прекрасно понимают смысл своих действий. Он подумал, что большинство детских песенок в Наземье тоже немножко бессмысленные: взять хотя бы «Каравай, каравай…» или «Если весело тебе, то делай так…» Какой смысл у них? Никакого!
Через некоторое время, когда Грегор стоял у стола и накладывал себе еду на тарелку, к нему подошла Люкса и взяла его за руку:
— Пойдем, Грегор. Газард хочет, чтобы ты был моим партнером в этом танце.
— Люкса, слушай… я не танцую, понимаешь? Я думал, все уже в этом убедились, — ответил он.
— Но это очень простой танец, и слова сами подскажут тебе, что нужно делать. Пойдем, а то Газард волнуется, что тебе не нравится его вечеринка, — взмолилась она.
Грегор вздохнул и неохотно отставил тарелку в сторону.
— Ну ладно. Но только один этот танец!
И Люкса потащила его в центр поля. Здесь уже сформировался новый круг, на этот раз все танцевали парами.
— Начни с поклона в мою сторону. А потом просто следуй за словами, — сказала Люкса.
Тут неожиданно заиграла музыка, и Грегор вдруг обнаружил, что кланяется, как картонный болванчик.

Потанцуй со всеми вместе,
Вот тебе моя рука.
Ты держи ее пока
И давай не стой на месте.
Шаг и два и три вперед,
Шаг и два и три назад.
Повернись, перевернись,
И обратно возвернись.

У него не так уж плохо получалось. А следующая часть была довольно трудной: ему нужно было поднять Люксу, покружить и поставить на место. И он сделал это четыре раза подряд, а потом вдруг Люкса куда-то исчезла, и он двигался по кругу, держа кого-то за руки, пока снова не очутился лицом к лицу с Люксой и тогда опять начал кланяться.

Потанцуй со мною вместе.
Прогони свою печаль.
Пусть умчат тревоги вдаль,
Ты давай не стой на месте.
Шаг и два и три вперед,
Шаг и два и три назад.
Повернись, перевернись,
Снова к радости вернись.

Он снова шел по кругу, а когда надо было делать шаги вперед и назад, Грегор вдруг обнаружил, что ему все это начинает нравиться.

Чтобы нас не разлучали,
Крепче за руку держи.
Свет в твою ворвется жизнь
И забудешь все печали.
Шаг и два и три вперед,
Шаг и два и три назад.
Повернись, перевернись
И закончи то, что начал.
И друг дружке поклонись.

В этом месте партнеры отступали друг от друга для финального поклона. И когда Грегор выпрямился, оказалось, что он смотрит прямо в фиолетовые глаза Люксы. Щеки ее раскраснелись от танца, и она смеялась — но не над ним.
— Ты был хорош, — похвалила она его.
— Да уж, — ответил он.
И в этот момент произошло сразу два непредвиденных события.
Грегор вдруг понял, что Люкса ему очень нравится. А откуда-то сверху вдруг упала золотая корона и приземлилась на траву, ровно между ними.

ГЛАВА 6

Грегор машинально задрал голову, чтобы посмотреть, откуда взялась корона.
Большая летучая мышь с оранжевыми и черными полосками парила над их головами — Грегор узнал ее: это была одна из тех летучих мышей, что приносила ему сообщения из Подземья, когда он был у себя, в своем мире.
— Это вам, ваше высочество, — произнесла летучая мышь. — Ее прислала мышь-зубастик. Она сказала, вы поймете, что это значит.
Люкса засмеялась:
— Это значит, что я опять где-то посеяла свою корону, Гермес. Спасибо тебе за беспокойство!
Летучая мышь улетела. Люкса подняла корону и пошла по полю, подняв руку в воздух, — это был сигнал Авроре.
Озадаченный Грегор в несколько шагов догнал ее и спросил.
Эй, а разве это не та самая корона, которую ты дала мышам, чтобы они в случае…
Люкса схватила его за руку и шепотом заговорила:
— Прошу тебя, Грегор! Не говори никому то, что я сказала в тот день. И постарайся, чтобы ни Газард, ни Найк не узнали ничего об этой короне. Они наверняка тоже помнят, что означает ее появление, и могут проговориться.
Она взволнованно огляделась по сторонам.
Газард с довольным видом показывал Говарду фигурки животных на торте, а Найк нигде не было видно.
— Почему? Почему никому нельзя знать? — не понял Грегор.
— Я объясню после. И очень прошу тебя хранить молчание до тех пор, пока у меня не будет возможности поговорить с тобой с глазу на глаз, — произнесла девочка.
— Ладно, — сконфуженно пообещал Грегор.
Люкса сделала еще несколько шагов, а потом подпрыгнула и оказалась на спине Авроры.
Грегор осмотрелся, пытаясь понять, видел ли кто-нибудь то, что сейчас произошло.
Впрочем, даже если и видел — только Грегор, Аврора, Найк, Газард и Босоножка присутствовали, когда Люкса передала свою корону мышам. Это было в джунглях, они собирались в обратный путь домой. И чтобы отблагодарить мышей за их доброе отношение к ней и Авроре, Люкса сняла с головы корону и отдала мышам со словами… Что она там сказала? Он попытался вспомнить. «Если когда-нибудь вам понадобится моя помощь — пришлите мне эту корону с одним из своих гонцов, и я сделаю для вас все, что будет в моих силах».
Итак, корона здесь. Значит, мыши в беде.
Но почему Люкса хранит это в тайне? Если мышам грозит опасность — разве не должна она отправить к ним армию или хотя бы отряд гвардейцев?
Она вернулась меньше чем через минуту, спрыгнула со спины Авроры перед Газардом и прощебетала:
— А не разрезать ли нам торт? По-моему, самое время!
Грегор увидел, как Аврора и Арес встали друг против друга, вытянувшись в струнку и замерев, головы у них слегка подергивались — было похоже, что они обмениваются какой-то информацией.
Да что тут вообще происходит?
Через несколько минут к нему подбежала Босоножка и восторженно закричала:
— Гре-го! Мама сказала, мы мозем остаться здесь ночевать!
— Здорово, Босоножка, — отозвался Грегор и повернулся к маме удостовериться, что это соответствует действительности.
— Люкса попросила разрешить вам. Я знаю, что сегодня вечером планируется праздничный семейный ужин в честь дня рождения Газарда, и он хочет, чтобы вы двое остались. И вы можете переночевать здесь — мы пошлем летучую мышь в прачечную, чтобы предупредить отца, — сказала мама.
— Звучит заманчиво, — ответил Грегор.
Но он чувствовал, что что-то происходит.
Пытался поймать взгляд Люксы — но она, казалось, избегала его. И так несколько часов — до самого конца вечеринки. И даже во время ужина он так и не смог обратить на себя ее внимание.
От Ареса тоже не было никакой помощи.
— Что не так? Что с Люксой и этой короной, Арес?! — спросил у него Грегор, когда они летели на ужин.
— Я не могу сказать, — ответил Арес.
Грегор так и не понял, что он имел в виду: то ли «я не знаю», то ли «я не имею права говорить». Грегор склонялся ко второму варианту. И только когда Газард и Босоножка уже мирно спали в королевских покоях, Люкса наконец открыла, в чем дело.
Они собрались вокруг камина в ее гостиной: Грегор, Люкса, Арес и Аврора. И хотя гвардейцы, охранявшие ее покои, были довольно далеко и ничего не могли услышать — Люкса говорила шепотом:
— Зубастики в большой беде. Видимо, случилось что-то серьезное, раз они прислали мою корону, потому что вообще-то они мудрые и выносливые существа и справляются со многими проблемами самостоятельно, — начала Люкса.
— Так давайте расскажем все Викусу и отправим им помощь, — предложил Грегор.
— Нет! — хором ответили остальные трое участников совещания.
— Он пойдет совещаться с Советом, Наземный, — объяснил Арес. — У нас мало данных, а эпидемия чумы закончилась совсем недавно — они ни за что не одобрят сейчас наше участие в судьбе зубастиков.
— И заключат меня под стражу, — с несчастным видом добавила Люкса, — потому что будут знать, что отрицательный ответ меня не удовлетворит. Они знают мое отношение к зубастикам и знают также то, что я не успокоюсь. За мной будут наблюдать круглосуточно, и я не смогу покинуть Регалию.
— Но ты же королева! — недоумевал Грегор.
— Именно потому, что она королева. Они не захотят снова рисковать, подвергая ее опасности, — сказал Арес.
— Поэтому мы должны разрулить ситуацию с зубастиками сами, — закончила Аврора. — Возможно, если мы узнаем побольше о том, что у них случилось, — мы сможем придумать, как им помочь.
— А! Подождите-ка… дайте сообразить! Итак, это «мы» означает нас четверых? И что мы должны делать? — спросил Грегор.
— Мы должны лететь туда, — произнесла Люкса.
— Куда? Где мыши живут? В джунгли, да? — спросил Грегор.
— Нет, на курган к востоку отсюда. Именно там Гермес встретил мышь, которая отдала ему корону, — сказала Люкса. — И я уверена, что она там и будет ждать ответа. Ты с нами, Грегор?
С одной стороны, Грегор понимал, что это плохая идея. Втайне от Викуса и Совета… втайне от мамы… Господи, если она узнает, что он часами болтается по Подземью, она посадит его под домашний арест до конца каникул! И не здесь, в Регалии, а наверху, в их собственной квартире.
А с другой стороны… В эти дни от Викуса помощи ждать не приходилось.
А мыши, вероятно, попали в большую беду. И остальные трое собираются лететь, значит, если он, Грегор, останется, он лишится не просто друзей — он лишится своего побратима. А вдруг им будет грозить опасность? Вдруг он понадобится Аресу?
Если вылететь прямо сейчас, чтобы поговорить с зубастиком, пославшим корону, и выяснить, что стряслось, они смогут вернуться еще до того, как проснется мама.
— А этот курган — он далеко? — спросил Грегор.
— Нет, лететь до него недолго. Мы сможем обернуться до того, как нас хватятся, — быстро ответила Люкса.
— Что ж, давайте. Только как вы собираетесь выскользнуть из дворца, не привлекая внимания охраны? — поинтересовался мальчик.
Люкса и Арес переглянулись.
— Генри знал потайной выход, — произнес Арес. — А мы с Авророй встретим вас у него.
— Да. Только дайте нам пару минут, чтобы собраться, — заключила Люкса.
Они оделись в темную одежду. У Люксы был факел, но по дороге они забежали в музей, и Грегор, как водится, примотал очередной фонарик скотчем к предплечью. Путешествие не должно было быть опасным, но после встречи с Умняшкой и ее дружками он был так напуган возможностью остаться без света, что делал все возможное, чтобы этого не произошло. В одной из многих оружейных комнат дворца они взяли пару мечей: Люкса взяла легкий клинок с длинным тонким трехгранным лезвием, которым удобно колоть. Она сказала Грегору, что предпочитает именно такой вариант, потому что с ним легче совершать те акробатические трюки, на которые она мастерица. А Грегор выбрал себе подобие тяжелого меча Марета, который тот использовал в путешествиях. Его лезвие было широким и очень острым.
Потом они на цыпочках прошли через залы, стараясь не попасться на глаза охране, и пришли в ту часть дворца, в которой Грегору еще бывать не доводилось.
Вход в эту потайную часть находился в детском садике, который был теперь заброшен — после того как построили новый замечательный садик, который частенько посещала Босоножка. Прежний садик был, прямо скажем, мрачноват — казалось, он кишел привидениями. Сандвич немало времени проводил в этом помещении, когда не был в комнате предсказаний, он был умелым резчиком по камню, и барельефы с изображениями животных на стенах были его работой. Видимо, предполагалось, что это будет красиво. Но в мерцающем свете факелов фигуры казались зловещими — глаза у них были слишком большими, а клыки слишком длинными.
Грегор даже ощутил некоторую дрожь, глядя на барельефы, — настолько это было неприятно. Даже заполненное игрушками и детьми, это место не выглядело ни уютным, ни радостным.
— Я в этом жутком помещении нечасто бывала, — нахмурилась Люкса, оглядываясь по сторонам. — К счастью, новый садик уже был построен к тому времени, как я родилась. Но Генри пришлось провести здесь свои детские годы.
«Может, это и объясняет то, что он совершил?» — подумал про себя Грегор, но вслух спросить не осмелился. Люкса уже гораздо спокойнее реагировала на разговоры о Генри — видимо, рана в ее сердце уже начинала заживать. Но все же тема была болезненная и просто так ее касаться не стоило.
— Вот вход, — сказала Люкса, остановившись напротив большой каменной черепахи, изображенной на задней стене.
Черепаха напомнила Грегору огромную металлическую черепаху в Центральном парке, на которую любила залезать Босоножка, — только у той не было такого зверского выражения морды и рот не был так широко открыт, словно она собиралась откусить здоровенный кусок чьей-то плоти.
— Гадость какая! — поморщился Грегор. — Но дети такое любят.
— Нет, эту они избегали. Кроме Генри — он любил сидеть у нее на спине и сочинять про нее разные истории. И однажды, когда остальных уже не было, он отважился сделать вот так.
Люкса сунула руку в пасть черепахе и что-то повернула внутри. Раздался щелчок, и панцирь с одной стороны медленно поднялся.
— Он тогда сразу прихлопнул эту штуку, чтобы никто не увидел его находку. Но той же ночью пробрался сюда и снова открыл ее. — Люкса отвела поднявшуюся часть панциря в сторону, и открылся выход на лестницу. — Мне он показал этот выход, когда мне было восемь. Это был только наш секрет, мой и Генри. — На лицо ее легла тень, но она тряхнула головой: — Пошли.
Грегору пришлось слегка изогнуться, чтобы пролезть в узкий проход. Воздух здесь был затхлый — словно эту дверь закрыли еще во времена Сандвича и с тех пор не открывали. Меч Грегора был в ножнах, но все же он звякнул о камень. И Люкса тут же обернулась и вложила меч в руки Грегора:
— Мы сейчас в самом центре дворца, — прошептала она. — Нам нельзя шуметь, иначе нас заметят.
Путь вниз по лестнице казался бесконечным. Но вот наконец последняя ступенька — и перед ними возникла еще одна черепаха. Эта должна была, видимо, по задумке автора, смеяться. Но жуткая улыбка делала выражение ее морды еще более отталкивающим, чем у черепахи с открытой пастью. Люкса открыла и ее панцирь тем же способом, и изнутри черепахи в лицо Грегора ударила струя свежего прохладного воздуха. Он заглянул в отверстие: ничего не было видно, но чувствовалось, что там — большое открытое пространство.
Он инстинктивно отступил назад.
— А что там, внизу? — спросил он.
— Водохранилище, — ответила Люкса. — Весной оно становится похоже на озеро. Оно обеспечивает холодной водой почти всю Регалию. Нам нужно прыгнуть.
Поскольку с его стороны никакой реакции не последовало, Люкса шагнула в отверстие и тут же исчезла.
— Эй! — закричал удивленный Грегор и кинулся к дыре. Он ожидал услышать плеск воды — но его не было. Люксу он не видел, но свет ее факела отражался в воде в двадцати ярдах внизу.
— Прыгай, Наземный! — услышал он мурлыкающий голос Ареса.
О, здорово! Он только и мечтал, что снова прыгнуть в черную пустоту.
«Ну, может, и обойдется», — подумал Грегор, сунул меч в ножны и покрепче взялся за факел. Побалансировав секунду на краю, он все-таки слегка оттолкнулся и начал падать.
Арес поймал его буквально в ту же секунду.
До кургана они летели около часа.
Это был, конечно, не курган, а большая скала в центре пещеры. Считалось, что скала по форме напоминает женскую голову в короне, и если не придираться, в известном смысле так оно и было.
Когда начали снижаться к подножью скалы, Люкса взволнованно закричала:
— Смотрите, это же Чевиана! Аврора, ты видишь? Это Чевиана!
Грегор увидел маленький комочек: это была мышь, должно быть, она уснула, пока ждала их появления.
«Не слишком подходящее место для сна, — подумал он. — Ведь любой может увидеть».
— Чевиана! Проснись! — звала Люкса. — Проснись же! Мы уже тут!
Арес приземлился раньше Авроры, поэтому Грегор первым добрался до Чевианы. И он все понял еще прежде того, как дотронулся до холодного, окаменевшего тельца и заметил зияющую рану на ее голове.
Грегор обернулся и взял за плечо подошедшую Люксу. Ему ужасно не хотелось этого говорить, но еще меньше ему хотелось, чтобы она обнаружила все сама.
— Она не проснется, Люкса, — сказал Грегор. — Она умерла.

ГЛАВА 7

— Что?! — Люкса оттолкнула его и бросилась к мыши: — Чевиана! — Но, дотронувшись до тела, все поняла. — О, Чеви… — Она упала на колени и взяла в руку мышиную лапку.
— Это Чевиана нашла нас тогда в джунглях, — негромко сказала Аврора. — Если бы не она — мы бы обе пропали.
Грегор понимал, что это «пропали» означает не только то, что они потерялись бы, заблудились в джунглях: оно означает «погибли». Люкса и Аврора отбились от других участников экспедиции за Мортосом. Сражаясь с огромным количеством крыс, они дали возможность Темпу сбежать с Босоножкой на спине и тем самым спасти ей жизнь, но сами заблудились. Через несколько часов блужданий по извилистым туннелям Лабиринта, они наконец нашли выход. Но он вел прямиком в смертоносные джунгли, где Аврора повредила крыло. А мыши приютили их и спасли им жизнь.
— Когда боль в крыле становилась невыносимой, она сидела у меня за спиной и рассказывала забавные истории или сказки, играла со мной, чтобы отвлечь меня, — продолжала Аврора. — Она беспокоилась, ей хотелось, чтобы я не теряла надежду…
— Я доверяла ей, — тихо произнесла Люкса.
Эти слова словно повисли в воздухе — Грегор знал, что в устах Люксы это значит наивысшую похвалу, она редко говорила такое. Список тех, кому она могла доверять после предательства Генри, был небольшим — считанные единицы. Аврора. Арес. Возможно, Нерисса. Грегор сомневался, входит ли в этот список Викус, и был уверен, что его самого в этом списке нет. По крайней мере еще несколько месяцев назад, в джунглях, Люкса точно не доверяла Грегору. Она даже не пошевелилась, чтобы спасти его от неминуемой смерти в зыбучих песках, — и все потому, что он появился перед ней в обществе парочки крыс.
Чевиана была, очевидно, совсем особенной, если Люкса прониклась к ней доверием.
— Мне жаль, — сказал Грегор. — Я вам соболезную…
— И я, — произнес Арес.
Аврора в ответ лишь слегка махнула крылом, а Люкса, похоже, и не слышала их.
— Кто убил тебя, Чевиана? — спросила она, поглаживая нежное мышиное ушко. — И за что? Почему ты прислала мне корону? И как я все это узнаю теперь… когда тебя нет…
Люкса встала с колен и уткнулась лицом в золотистую шерстку Авроры. Летучая мышь обняла ее крыльями. Но объятие было не долгим.
— Сейчас не время распускать нюни, — заявила Люкса.
— Надо отправляться в джунгли, — подхватила Аврора.
Грегор не был готов к такому повороту.
— Прямо сейчас?
— Чевиану убили. И мы не знаем, почему. Мы знаем лишь, что она пришла сюда, потому что мыши в большой беде. И поскольку она не может говорить — мы должны немедленно лететь в джунгли и там все выяснить, — мрачно сказала Аврора. — Мы должны узнать, что угрожает мышам. Мы должны отомстить за смерть Чевианы.
Для Авроры это была целая речь — Грегор никогда раньше не слышал, чтобы она столько говорила: обычно она ограничивалась отдельными короткими фразами. Получается, что, побывав вместе с Авророй в трех путешествиях, Грегор ничего о ней не знал.
— Ты можешь отправляться домой, если у тебя кишка тонка. Мы с Авророй сами справимся, — заявила Люкса.
У кого это кишка тонка?! Она что, подумала, что он боится?!
Грегор хотел было оскорбиться, но потом решил воздержаться от комментариев. Не время было выяснять отношения, да и ему самому хотелось знать, что произошло.
— Вы с Авророй вдвоем отправитесь в джунгли? — переспросил он. — В прошлый раз ни к чему хорошему это не привело.
Люкса зыркнула на него:
— Лети домой, Наземный! Нам больше не нужна твоя помощь. Когда доставишь его — ты знаешь, где нас искать, Арес!
Аврора взмыла в воздух и полетела прочь от Регалии.
Да, Люксе удалось задеть Грегора за живое! Она прекрасно знала, что он ни за что не откажется помочь, стоит ей попросить. Но зачем она все так повернула? Зачем? Это что — вызов?
Арес неловко переминался с лапы на лапу:
— В джунглях много опасностей.
— Угу. Я там бывал, — кивнул Грегор.
— Еще эти растения… Они нападают… — продолжал Арес.
— И у меня остались от них шрамы.
— Люкса так себя ведет, потому что ей больно, — произнес Арес.
Грегор, вне себя от злости, повернулся к нему:
— Слушай, Арес, ведь мы оба знаем, что полетим туда! Давай задержимся на несколько минут — пусть это выглядит так, будто тебе пришлось меня долго уговаривать, хорошо?
Арес разразился своим странным смехом:
— Хух-хух-хух!
Он вообще-то редко смеялся. Грегор сначала недовольно покачал головой, но потом не выдержал и тоже захохотал. Но тут же умолк, когда взгляд его упал на мертвую мышь.
— Мы можем хоть что-нибудь сделать для бедной Чевианы? Мне не хочется оставлять ее здесь вот так: любой сейчас может прийти сюда и попросту сожрать ее.
— Наверно, лучше предоставить Люксе и Авроре решать, что с ней делать, — возразил Арес. — Ведь она была их другом.
— Да, думаю, ты прав, — согласился Грегор.
Он огляделся по сторонам и увидел расщелину у подножья большой скалы.
— Ну, мы по крайней мере можем положить ее в эту расщелину. Спрятать — хотя бы так.
Вместе они затащили тельце Чевианы в расщелину — здесь ее было почти не видно.
Когда Грегор шел обратно, он вдруг заметил в свете факела след на земле. Раньше его не было видно, Чевиана лежала прямо на нем. Грегор опустился на корточки и внимательно изучил след, отчетливо видный на известняке: это была прямая линия. Наверху, чуть уходя вправо, был виден тоненький, еле заметный отросток. Все вместе это напомнило Грегору клюв фламинго.
— Посмотри-ка! — позвал он Ареса.
— Ты думаешь, Чевиана оставила этот знак? — спросил его бонд.
— Не знаю. Может быть. Не исключено, что она пыталась написать какое-то слово. Мыши вообще умеют писать? Живоглот говорил, что крысы, например, не могут, потому что не в состоянии держать в лапе ручку, — сказал Грегор.
— Вообще-то и крысы, и мыши вполне могут нацарапать одно слово, если нужно, — возразил Арес.
— Похоже, Чевиана пыталась написать букву П, но не смогла ее дописать, — произнес Грегор, задумчиво водя указательным пальцем по следу.
«Пэ — это принцесса», — пронеслась у него в голове строчка из азбуки Босоножки.
— Возможно, она пыталась написать чье-то имя. И это может быть не только «пэ»: это может быть и «эм», и «жэ».
Грегор почувствовал острый укол вины.
«Жэ» — это Живоглот.
«Эм» — это Мортос.
Они оба где-то поблизости, в бегах. Что если кто-то из них напал на бедняжку Чевиану?
— Странно. Мне кажется, Чевиана умерла мгновенно, удар по голове был слишком силен. Значит, она должна была оставить этот знак до того, как на нее напали, — сказал Арес.
— Она могла увидеть, что убийца приближается, и начать писать его имя, — возразил Грегор. — Если она его узнала.
Живоглота и Мортоса в Подземье знали все.
— Да, и тут на нее напали, — кивнул Арес.
Оба внимательно разглядывали в молчании таинственный знак, но никакой дополнительной информации почерпнуть из этого не могли.
— Ну что — может, прошло уже достаточно времени, и я успел уговорить тебя отправиться в джунгли? — спросил Арес.
— Да, думаю, в самый раз, — ответил Грегор и запрыгнул на могучую спину летучей мыши.
Примерно через полчаса они догнали Аврору и Люксу, Грегор молча обменялся с Люксой взглядом, и оставшуюся часть пути они игнорировали друг друга.
Вскоре Грегор почувствовал, что вокруг все изменилось. Прежде всего — ему стало жарко. Влажный липкий воздух был тяжелым и плотным, а поверхность, над которой они летели, заметно отличалась от каменных пустошей с бедной растительностью. Грегор мог уловить ароматы растений и слышал механическое гудение насекомых. И в памяти Грегора отчетливо всплыли места, полные ядовитых лягушек, плотоядных растений и зыбучих песков.
Он искренне надеялся, что они не задержатся здесь надолго.
Они направлялись в самую глубину джунглей — Грегор уже бывал здесь несколько месяцев назад, тогда он страдал от жажды и чуть не погиб в зыбучих песках. Именно здесь жили мыши, которым обязаны жизнью Аврора и Люкса.
— Пока не спешиваемся, — скомандовала Люкса, когда летучие мыши летели уже над верхушками деревьев.
Они приземлились на тихой поляне и стали внимательно осматриваться.
Единственное, что в джунглях было хорошо, — это то, что там всегда был свет, пускай не очень яркий, который исходил из небольших извергающихся вулканчиков, спрятанных в расщелинах с горячей водой. По крайней мере блуждать здесь в полной темноте не приходилось.
На первый взгляд все было мирно.
— Эй, зубастики! Это Люкса! Покажитесь! — позвала Люкса.
В ответ послышалась какая-то возня в ветвях деревьев, но мыши не показывались.
— Нужно проверить пещеру, — сказала Люкса, спешиваясь и доставая свой кинжал. — Я пойду первая, за мной Аврора и Арес, а Наземный пусть прикрывает нас сзади.
Наземный. Не Грегор.
Значит, она все еще злится на него за… за что-то. За то, что он не проявил особого энтузиазма при мысли о путешествии в джунгли. Или за что-то еще.
И кто, интересно, назначил ее главной? Впрочем, он с готовностью уступил ей сейчас лидерство. И он даже мог объяснить, почему.
Один из них должен идти впереди, а другой — прикрывать тылы. Она знает эту территорию гораздо лучше, чем он, поэтому логично, что она возглавляет процессию.
Но спорить он не стал не только поэтому. Он помнил, что она только что потеряла друга.
Грегор молча вынул из ножен свой меч и встал позади Ареса.
Местность была знакомая. Грегор узнал и тропинку между деревьями, и пещеру, где страдала от невыносимой боли Аврора, вывихнувшая крыло. Сейчас пещера еще сильнее заросла плющом, словно в ней давным-давно никто не бывал.
Когда они подошли к пещере, Люкса еще раз позвала зубастиков — но ответа опять не последовало. Она порубила плющ, закрывавший вход в пещеру, и заглянула внутрь.
— Никого, — растерянно сказала Люкса. — Их нет. Они ушли.
Все четверо прошли чуть дальше и осмотрели еще несколько пещер. Люкса все звала зубастиков, но нигде не было даже следов, которые бы свидетельствовали, что в этих пещерах обитают мыши.
Усевшись на большой камень в центре полянки, Люкса уставилась на вход в заброшенную пещеру.
— Помню, мы не спали уже несколько суток, когда Чевиана привела нас в свою колонию, — сказала она негромко.
— И не ели, — добавила Аврора.
— И не ели, — эхом отозвалась Люкса. Теперь ее взгляд блуждал по зарослям, окружавшим поляну. — Я ожидала, что мы найдем зубастиков там же, где видели их в последний раз. Это при хорошем раскладе. При плохом я полагала, что мы увидим следы бойни или сражения. Но они… они просто исчезли — без всяких видимых причин и объяснений. И это самое плохое.
— Может, они просто куда-то перебрались, — предположил Грегор, садясь позади нее.
— Крысы все время гоняли их с места на место в каменных туннелях. Поэтому они с большим трудом нашли местечко, где их никто не трогал и можно было жить, — возразила Люкса.
— Возможно, они решили присоединиться к мышиной колонии рядом с Источником, — высказал идею Арес.
— Нет, там правит мой дядя, и он, разумеется, отслеживает всех вновь прибывших. Он говорил, там давно никто не появляется из новичков. И кроме того, для мышей такое долгое путешествие было бы весьма затруднительным — у них маленькие лапки, — отмела и этот вариант Люкса.
— А есть здесь кто-нибудь, у кого можно было бы спросить? — поинтересовался Грегор.
Люкса криво усмехнулась:
— Газард бы сумел это сделать. Ведь он умеет разговаривать на языках живущих в джунглях существ. Но, полагаю, никто из нас не владеет этим искусством.
Им ничего не оставалось, как лететь домой.
Когда они были готовы отправиться с обратный путь, внимание Грегора вдруг привлекло нечто странное. Какое-то движение, почти неуловимое, в ветвях у него над головой. Он направил луч фонарика туда, стараясь проникнуть в глубину кроны, но не увидел ничего, кроме переплетения серо-зеленых лиан.
Внезапно и Арес насторожился:
— Здесь что-то есть, — сказал он. — Справа от тебя.
— Что? Я ничего не вижу, — ответила Люкса, водя фонариком по сторонам.
— Посмотри-ка сюда. — Грегор направил свет своего фонарика на ветви у себя над головой, которые как будто ожили. — Там. Ветки. Они шевелятся.
— Но я знаю эти ветки очень хорошо, — сказала Люкса. — И они вполне безобидные.
В прошлый раз, когда Грегор оказался в джунглях, на него напал и чуть его не съел чудеснейший на вид ароматный персик, а потом вьющиеся, с дурманящим ароматом, красивые цветочки чуть было не высосали из него кровь. Поэтому теперь он опасался всего, что имело корни.
— Надо убираться отсюда. И как можно скорее.
И все четверо двинулись к тропинке.
Но тут же выяснилось, что прохода на тропинку с поляны уже нет — его перекрывают переплетающиеся ветки.
— Мечом! Руби их мечом! — скомандовала Люкса.
Но Грегор уже и сам выхватил меч, и сразу два клинка врезались в зеленую массу.
Что-то брызнуло Грегору в глаза. Поначалу он подумал, что это сок растения, стреловидный лист которого он повредил мечом. Но у листа вдруг открылась пасть, и стали отчетливо видны жуткие острые клыки.
Меч Грегора отсек голову от тела будто сам по себе, когда Грегор отчаянно закричал, пытаясь предупредить друзей:
— Змеи! Это змеи!

ГЛАВА 8

Грегор, Люкса, Арес и Аврора поспешно отступили к камню, напротив которого находился вход в пещеру.
Ветки, загораживавшие проход, ожили и превратилась в шипящий извивающийся клубок змей. Они были разной длины, одни тонкие, словно карандаш, а другие толстые, словно ствол зрелого дерева. И настолько были похожи на лианы, что Грегор не мог даже при ближайшем рассмотрении отличить их от растений, пока не увидел головы.
И теперь этих голов было видимо-невидимо.
Отрубленная голова первой рептилии спровоцировала атаку остальных. Змеиные головы нападали на путников со всех сторон: раздвоенные трепещущие жала, сочащиеся ядом клыки.
Преодолевая отвращение и ужас, Грегор стиснул зубы и бросился на змей, размахивая мечом.
Он старался представить себе, что это тренировка с кровавыми шариками в Регалии — принцип был тот же: отрубить голову змее, пока она тебя не коснулась. А то, что он не смог сделать мечом — он доделывал с помощью горящего факела.
С облегчением Грегор ощутил начало трансформации — по телу пробежала знакомая дрожь, предвестник яростничества. Он с радостью отметил прилив адреналина, чувства его обострились, на первый план вышли инстинкты. Живоглот снова оказался прав — он ведь говорил, что когда-нибудь Грегор будет радоваться своему дару. Возможно, Грегор уже начал привыкать к своей особенности, потому что сегодня он уже мог сражаться, не теряя контроль над собой и не испытывая страха перед самой трансформацией.
Сейчас, например, он вполне осознанно отметил факт, что Арес дрожит у него за спиной. Летучие мыши были беспомощны: змеи окружили их со всех сторон, поэтому взлететь мыши не могли, а когти мало помогали им в этой драке.
— Постарайтесь стать как можно меньше! — велела им Люкса, и Арес с Авророй съежились, прижавшись друг к другу. — Они не доберутся до вас, пока мы с Грегором рядом!
Он рубил голову за головой, но их как будто становилось только больше — если раньше до камня доползали только змеи покрупнее, то теперь и маленькие присоединились к атаке.
— Джунгли! — закричала Аврора. — Они сжимаются!
Она была права: змеи ползли отовсюду. До камня они еще не добрались, но подбирались к нему все ближе, они были везде — буквально в нескольких шагах, со всех сторон. Джунгли словно подступали к ним вплотную, и вскоре любая даже самая маленькая змейка сможет до них дотянуться, а перебить всех змей было невозможно.
— В пещеру! — крикнула Люкса. — Там мы сможем защищаться!
Они медленно двинулись в направлении пещеры.
Грегор краем глаза видел, как мелькал кинжал Люксы в свете факела, когда она крест-накрест рубила головы змеям, пока Арес и Аврора отступали назад.
Грегор с Люксой встали плечом к плечу у входа в пещеру, и сражение продолжилось.
Но на место каждой убитой змеи будто приползало две новых. И это был вопрос времени: когда первой удастся прорвать глухую оборону, когда чей-то ядовитый клык коснется кого-то из четверых — в тот момент все будет кончено.
— Это нехорошо! — крикнул Грегор, пытаясь перекричать громкое шипение. — Их только больше становится — всех нам не перебить!
Если бы Живоглот был сейчас здесь, с ними!
Как бы сильно ни злился Грегор порой на Живоглота, как ни раздражал его этот крыс с ужасным характером — все же лучшего товарища в бою придумать было нельзя. Живоглот бы придумал, как им остаться в живых.
Живоглот… Живоглот…
Что бы он сделал? Грегор попытался представить себе, что огромный крыс со шрамом на морде стоит сейчас у него за спиной, но не смог. Живоглот не стоял бы у него за спиной, отбиваясь от змей. Он… он…
— Подожди-ка, я, кажется, придумал! — заорал он. — Постарайся прикрыть летучих мышей!
И прежде чем Люкса успела запротестовать, он уже снова бежал к камню.
У него не было никакого плана — только картинка в голове. Картинка, в которой Живоглот сражается с людьми на стадионе… ведет бой с плотоядным персиком… противостоит армии муравьев…
Когда численность врагов была очень большой, Живоглот применял одну и ту же тактику: он вращался. Он двигался по кругу с такой скоростью, что количество нападавших не имело значения: каждый получал свою порцию его когтей.
У Грегора когтей не было. Но у него был меч. И факел. И ему было даже проще вращаться, чем Живоглоту.
Только бы у него получилось набрать нужную скорость!..
Секунду он постоял на камне, а потом начал движение. Он выставил меч вперед, а факел держал на вытянутой руке за спиной. Кружась все быстрее и быстрее, он только и видел, что отрубленные головы, пульсирующую кровь и извивающиеся тела. Он не думал ни о чем, он освободил сознание и позволил яростничеству полностью овладеть собой.
Количество змей стало стремительно уменьшаться, но Грегор и не думал останавливаться, продолжая свой странный танец.
И только кинжал Люксы, который вдруг возник на пути его меча, вернул Грегора к реальности. Сила, с которой его меч ударился о ее кинжал, была такой, что у кинжала отвалилась рукоять. Перестав вращаться, Грегор некоторое время мотался по поляне, словно пьяный, голова жутко кружилась. Он врезался в ветку, которая оказалась на поверку безголовой змеей, он хватался за все, что попадалось под руку, а мир все продолжал вращаться вокруг со страшной скоростью.
Пожалуй, он в жизни не испытывал ничего более отвратительного. Его мутило, он хотел, чтобы его вырвало, но никак не мог собраться с силами и выбрать подходящий момент.
Пара когтей подняла его в воздух и посадила на спину Аресу — видимо, Аврора.
— Нет, — с трудом выговорил Грегор. — У меня слишком кружится голова.
— Держись за мою шкуру покрепче! — скомандовал Арес. — Нам нужно поскорее убраться отсюда.
Грегор вцепился в Ареса что было сил и мечтал лишь об одном: чтобы все это поскорее закончилось.
Шли минуты. Мир постепенно прекратил вращение. Арес приземлился, и Люкса помогла Грегору слезть с его спины. Грегор сел и попытался сосредоточиться. Люкса в ладонях поднесла к его рту воду — и он жадно начал пить.
Сердце наконец ушло из горла и заняло свое место в груди.
Он пришел в себя.
Они были уже не в джунглях — Грегор чувствовал под собой каменный пол туннеля. Он сунул лицо под прохладную струю воды — чтобы освежиться, пить ему не так уж и хотелось. А когда открыл глаза и высунул голову из-под воды, посвежевший, он обнаружил, что все трое его спутников смотрят на него с какой-то странной тревогой.
— Ты не болен? Тебе плохо? — спросил Арес.
— Нет, со мной все в порядке, — ответил Грегор. — Просто голова немного закружилась. Бывает.
— Твое сознание… Оно прояснилось? — озабоченно спросила Люкса.
— Думаю, да. — Грегор пожал плечами. — Серьезно, со мной все хорошо!
Ага, как же! Как будто он сначала бежал в тяжелых ботинках несколько километров, а потом разгрузил вагон угля. Примерно так ему было сейчас хорошо. Только еще и похуже.
— А что?
Никто не ответил.
— Что не так? — настаивал Грегор.
— Просто… когда ты дрался… это было как будто в тебя кто-то вселился… будто это не ты. И ты издавал звуки… Нечеловеческие, — сказала Аврора.
— Слушай, я дрался с миллиардом змей. Это… это был просто приступ яростничества.
— Я никогда раньше такого не видела, — смутилась Аврора. — Разве что тогда, с кровяными шариками… но все-таки было иначе…
Грегор стал вспоминать и вдруг сообразил, что Авроре действительно никогда не приходилось видеть, как он сражается.
— Ну, именно так это обычно и происходит. Скажи, Люкса.
— Вообще-то нет, Грегор, — тихо сказала Люкса. — Вообще-то когда ты дрался с муравьями, все было иначе.
— Как? В чем отличие?
Грегор никакого отличия не почувствовал: разве что на этот раз он лучше себя контролировал.
Люкса старательно подбирала слова:
— Ты выглядел так… так… будто тебе это нравится. Доставляет удовольствие.
— Что?! Да нет, конечно! Какое удовольствие?! — Грегор почти кричал. — Я не понимаю, как ты можешь это говорить — это оскорбительно в конце концов!
— Я не хотела… — начала Люкса, но он прервал ее:
— Давайте просто отправимся домой.
Все остальные тоже умылись и в полном молчании Грегор и Люкса оседлали летучих мышей. Только сидя на спине Ареса, далеко от Авроры и Люксы, Грегор набрался духу спросить:
— Что я такого сделал?
— Ты был потрясающий! Ты будто за один день превратился в настоящего Воина. Ты был похож на Живоглота, — ответил Арес.
— А знаешь, как я до этого додумался? Я стал думать: что бы сделал Живоглот в такой ситуации? И мне в голову пришла эта мысль, с вращением! — возбужденно заговорил Грегор — и вдруг резко остановился. А почему он испытывает радостное волнение, вспоминая и говоря об этом? Ведь там было столько крови, столько смерти… Но, может, он радуется от облегчения, оттого, что им удалось выжить? Или все-таки есть в этом что-то еще?
— Почему Люкса сказала, что я испытывал удовольствие от убийства?
— Потому что во время этого боя ты… ты улыбался, — сказал Арес.
— Я?! Улыбался?! — По коже Грегора поползли мурашки. Дома, наверху, он никогда не затевал драк и участвовал в них только тогда, когда не было возможности этого избежать. Он не считал правильным решать проблемы силой и был не слишком высокого мнения о тех ребятах, которые предпочитали именно такой способ. Ему вообще претила мысль о том, чтобы кого-то ударить.
— Я улыбался?!
— Наземный, послушай… не бери в голову. Все знают, что яростничество — не твой собственный выбор, — заговорил Арес. — Мы просто удивились, когда увидели. Ведь мы знаем, что ты не любитель подобных вещей.
За все время полета Грегор не сказал больше ни слова.
Факелы они оставили в джунглях. Грегор оторвал клейкую ленту от рукава и сунул фонарик обратно в карман. Ему сейчас хотелось спрятаться, укрыться в темноте и попытаться разобраться, что же с ним произошло. Возбуждение, охватившие его после боя, улетучилось без следа, и сейчас он чувствовал внутри лишь пустоту, которая пугала его самого.
Ему отчаянно хотелось видеть Живоглота, говорить с ним — ведь только с Живоглотом, единственным яростником, которого он знал, и можно было обсудить все эти непонятные моменты. Но где искать крыса, Грегор не имел ни малейшего понятия. Живоглот ведь гонялся за Мортосом — и он мог быть где угодно.
Только по пути в старый детский сад, шагая по ступенькам вверх, Грегор и Люкса вдруг сообразили, что у них есть еще одна проблема.
— Тихо! Слышишь? — прошептала Люкса, хватая его за руку.
В зале были слышны чьи-то шаги.
В самом деле, во дворце уже наверняка всполошились, ведь они отсутствовали всю ночь и полдня. И мама Грегора, и Совет Регалии с ума сойдут, если узнают об их путешествии.
— Брось меч! — шепотом велела Люкса, и они оба бесшумно отстегнули ножны, а Грегор положил свой меч на ступеньки. Люкса открыла панцирь черепахи, а когда они вылезли наружу, ткнула пальцем в сторону старого матраса, валявшегося в углу:
— Спи! — скомандовала она Грегору и сама тут же повалилась на другой матрас, лежавший в нескольких футах от первого.
Едва Грегор успел лечь и закрыть глаза, как за дверью раздались шаги и голоса:
— Марет проверил помещение старого детского сада? — Это был Викус.
— Думаю, это крыло еще не проверяли. Здесь редко кто-то бывает, — а это был голос Говарда.
— Я уверен, что вижу свет, — сказал Викус.
Грегор включил свой фонарик, когда они с Люксой поднимались по ступенькам, и не подумал о том, что его следует сразу выключить. Но теперь было уже поздно — он услышал, как Викус и Говард входят в помещение.
Викус облегченно вздохнул:
— Ах, они здесь! Проспали тут всю ночь, пока мы их всюду искали. Люкса, просыпайся! — позвал он тихонько.
Грегор почувствовал, как Говард трясет его за плечо:
— И ты тоже, Грегор. Пока Совет не отрядил на ваши поиски армию.
— Что? Что такое? — Грегор постарался изобразить свой самый сонный, заспанный голос. Он сел и широко зевнул: — А что случилось?
Люкса потерла глаза и поморгала, смущенно глядя на деда:
— Ой! Это мы здесь всю ночь провели? Я решила показать Грегору старый детский садик, а он зачем-то начал вспоминать свои подвиги в Лабиринте. И вконец уморил меня своими рассказами — я заснула.
Грегору понадобилась пара секунд, чтобы сообразить: она специально подкалывает его, чтобы все выглядело как обычно! Чтобы скрыть, что на самом деле случилось с ними этой ужасной ночью. Он решил подыграть ей.
— Вот как?! Ну разумеется — куда интереснее слушать твои россказни о том, как трудно быть королевой, — произнес он, потягиваясь. — А сколько сейчас времени?
— Да почти обед, — с усмешкой сказал Викус.
— Отлично. Я умираю с голоду, — заявила Люкса.
— Ну так идите и поешьте. А я пока велю Марету прекратить поиски. И… что мне сказать Совету, Люкса? — Викус вопросительно смотрел на внучку.
— О, расскажи им что-нибудь драматичное. Например, что я ночью сбежала, обманув охрану, и отправилась в джунгли! — не моргнув глазом, заявила Люкса.
Грегор быстро взглянул на нее, но она знала, что делает.
— Да. Очень смешно. Найди себе более подходящее место для сна, Наземный, когда будешь ложиться сегодня спать, — и Викус вышел из помещения.
Говард не сдвинулся с места. Он внимательно изучал их обоих. Как-то слишком внимательно.
— Какая милая история! Про джунгли. И что хорошо — она кое-что объясняет, — сказал он вдруг.
— Что же? — напрягся Грегор.
— А вот что, — ответил Говард.
Он протянул руку и снял с волос Люксы застрявшую в них маленькую веточку. Очень маленькую, всего сантиметра три в длину, с тремя крошечными серо-зелеными листиками.
Грегор ее и не заметил. К сожалению.
— Ах это? — Люкса непринужденно забрала веточку из рук Говарда и растерла ее пальцами. — Я, видно, принесла ее с полей — я там была вчера утром. Совет просил меня ознакомиться с тем, как обстоят дела с урожаем: я ведь будущая королева, а значит, должна уметь отличать хороший год от плохого.
— Правда? Ты уверена? — Говард не скрывал своего недоверия. — Вот только понимаешь какая штука: ни одна из наших зерновых культур не относится к этому виду растений… Что это было?
— Ну, Говард, я же не эксперт! Именно поэтому меня и отправили в поля — чтобы я их изучала, — выкрутилась Люкса.
Говард переводил взгляд с Люксы на Грегора и обратно.
— Вы оба выглядите усталыми. Вам нужно отдохнуть, — и, улыбнувшись, вышел.
Перед тем как идти обедать, Грегор помылся и переоделся в чистую одежду: на темной ткани и в неверном свете фонарика не были видны следы высохшей змеиной крови. Потом он собирался навестить маму и готовился к неприятному разговору, но Викус опередил его, поэтому Грегору досталось лишь несколько упреков — и мама отпустила его обедать.
В обеденной зале уже были Люкса, Викус, Говард, Босоножка и Газард. Все они сидели вокруг стола, и слуги как раз разносили жаркое.
Они уже приступили к еде, когда в залу вошел Марет, который торопливо, задыхаясь, начал говорить:
— Викус, прошу прощения за вторжение, но случилось кое-что очень странное. И мы никак не можем понять, в чем дело.
— Что там такое, Марет? — спросил Викус.
— Наши бойцы патрулировали реку, которая течет рядом с Источником. И вот что они обнаружили на берегу между двумя скалами.
Марет махнул кому-то, и двое гвардейцев втащили в зал большую круглую корзину.
Корзина была плотно закрыта крышкой, а с ее прутьев капала вода.
Гвардейцы аккуратно и бережно поставили корзину на пол, и Марет открыл крышку.
В корзине копошилась дюжина крошечных мышат.

ГЛАВА 9

Мышата были совсем крошечные, с мягким серым пушком на розовых тельцах. Свет, неожиданно ударивший им в глазки, ослепил их, и они пытались спрятать мордочки. От страха и волнения они громко пищали.
— Ой, мысата! Мэ — мысата! — воскликнула Босоножка. Она встала на стул коленками и тут же сунула ручонку в корзину, чтобы погладить пушистую шерстку.
— Они голодные, — сказал Газард, взял со стола кусок хлеба и встал рядом с Босоножкой.
Дети отламывали маленькие кусочки хлеба и кормили мышат, которые с жадностью глотали угощение. Газард издал несколько тихих пискливых звуков, подражая голосам мышат. Босоножка захихикала, когда маленькая теплая мордочка потерлась о ее палец.
— Ты смесной, — заявила она. — Секотно!
Но никто больше не смеялся. На лицах подземных читалась озабоченность.
— Ты говоришь, корзина приплыла по реке? — спросил Викус.
— Да, к северу от нас, — подтвердил Марет. — Это наши владения. Ее вынесло на берег между двумя скалами.
Викус потрогал пальцем крышку.
— Мы посылаем мышам подарки в таких корзинах, — задумчиво произнес он.
— Но кому придет в голову так поступить? — недоумевал Марет. — Отправить собственных детей по реке на таком ненадежном плавсредстве? Это чудо, что они остались в живых!
Грегор не мог с этим не согласиться. Он имел удовольствие плавать по этой реке на маленькой лодочке — управлять ею было безумно трудно, а течение оказалось невероятно сильным, таким, что в воде то и дело образовывались белые буруны, так что река с легкостью подбрасывала тяжелые камни, словно мячики для пинг-понга.
— Но если кто-то хотел убить их — не слишком ли изощренный путь он выбрал? — рассуждал Викус. — Думаю, тут дело обстоит иначе. Кто стал бы тратить время на то, чтобы посадить их в корзину и отправить по течению?
— Их мама, — просто ответил Газард. Он держал в руках тарелку с жарким, которую взял со стола, и продолжал кормить голодных мышат. — Она посадила их в корзину и велела вести себя тихо.
— О, Газард! Ты понял, что они сказали?! — воскликнул Викус.
— Не все. Это непросто. Они же дети — не всегда можно разобрать, что они лепечут, — сказал Газард.
— Спроси их, зачем мама это сделала, — попросила Люкса.
Газард обменялся с мышатами серией писков.
— Точно не могу понять. Произошло что-то нехорошее, и мыши были очень, очень напуганы.
— Скажи им, здесь они в полной безопасности. Здесь с ними ничего плохого не случится, — подал голос Викус. — Отнесите их в старый детский сад — пусть Далей за ними присмотрит. И, Газард — наверно тебе стоит время от времени к ним заходить, чтобы им было с кем поговорить. — Он кивнул. — А я должен созвать Совет, чтобы все обсудить.
Грегор, Люкса, Газард и Босоножка отправились вместе с гвардейцами и мышатами в старый детский сад. Далей, замечательная няня, которая обычно занималась с Босоножкой, появилась почти немедленно. Она велела гвардейцам принести побольше факелов, и когда помещение хорошенько осветили — оно стало выглядеть чуть менее пугающим и зловещим. Каменные звери не казались теперь такими страшными, и Грегор заметил, что под каждым внизу имеются слова забавных песенок или считалок. Только у чудовищной черепахи не было песенки — ее Сандвич песенкой не наделил.
Далей прибрала в нише и расстелила в ней несколько одеял, устроив уютное теплое гнездышко. Потом села в самый центр гнезда, скрестив ноги по-турецки, и по нескольку минут провела с каждым мышонком, бережно доставая его из корзины, прижимая к груди, разговаривая с ним ласковым голосом, поглаживая и давая что-нибудь вкусненькое, например кусочек морковки. И вскоре они все уже требовали ее внимания, забирались к ней на колени, терлись носиками о ее руки, а она гладила пушистые головки. Глядя на это, можно было подумать, что она всю жизнь только тем и занимается, что работает няней у мышиных детей.
Босоножка и Газард, конечно, тоже влезли в гнездо, и скоро двое человеческих и шестеро мышиных деток уютно устроились вокруг Далей. Она начала напевать им какую-то песенку — одну из тех, слова которых были выбиты на стенах. Прошло совсем немного времени, и уставшие, измученные мышата тихо уснули.
Люкса потянула Грегора в коридор — туда, где их никто не мог услышать.
— Нужно попасть в мышиную колонию на Источнике, — сказала она.
— Ну уж нет. Только не это, — ответил Грегор и пошел вниз по коридору.
Он и думать не хотел о том, чтобы оправляться с ней в очередное тайное путешествие. Он даже говорить с ней не хотел — после ее слов о том, что он получает удовольствие от убийства.
— Мы должны выяснить, что заставило мать этих мышат посадить их в корзину и отправить по реке, зная, какой это риск, — догнала его Люкса.
— Может, она сумасшедшая. Других причин я не вижу, — бросил Грегор из-за плеча.
— То есть ты бы тоже мог просто так, от нечего делать, посадить свою Босоножку в корзину и спустить ее вниз по реке? — Люкса не отступала. — Грегор!
Она схватила его за руку и развернула лицом к себе.
— Нет! — Он вырвал руку. — Что ты хочешь от меня услышать?!
— Ты ведь делал нечто подобное в джунглях, — тихо сказала Люкса.
— Что?
— Ты отправил Босоножку в Регалию на Авроре, а ведь она была ранена. И только с Газардом, которому всего-то было шесть. Когда острогубцы наступали, помнишь? — Люкса смотрела на него в упор.
— Да! Потому что иначе они бы ее убили!
И тут до него начало доходить, что она имеет виду. Что-то очень страшное происходило вокруг, раз мама маленьких беспомощных мышат посадила их в эту корзину. У нее просто не было выбора…
Из помещения детского садика послышался мышиный писк — один из мышат расплакался во сне.
— Ты думаешь… думаешь, на мышиную колонию у Источника тоже напали змеи? — шепотом спросил Грегор.
— Нет, змеи не могут жить нигде, кроме джунглей — во всех других местах для них слишком холодно, — задумчиво ответила Люкса. — И мы ведь даже точно не знаем, нападали ли они на колонию Чевианы. Знаем только, что они напали на нас. Зубастики могли просто покинуть насиженные места, потому что против змей у них шансов нет. То есть змеи появились — и зубастики ушли.
— Скорее всего, так и было, — кивнул Грегор. Он понимал, что ей хочется надеяться на лучшее, — на то, что ее друзья живы. Поэтому он поддержал эту версию, хотя сам не очень-то в нее верил.
— В любом случае с мышами что-то происходит, и на Источнике тоже возникли проблемы. Не исключено, что всем мышам Подземья грозит беда. Мне нужна твоя помощь, Грегор, — сказала Люкса.
Она была сейчас такая несчастная. Только вчера они танцевали на празднике, и всем было ужасно весело!
А сегодня… Чевиана мертва. Остальные ее сородичи из колонии в джунглях, видимо, уничтожены кошмарными змеями. Корзина с мышиными детьми — свидетельство того, что еще какая-то трагедия разыгралась с зубастиками на Источнике…
Грегор чувствовал, как его решимость слабеет:
— Может, все-таки лучше, чтобы этот вопрос решал Совет?
— Они не будут ничего делать. Ничего — только целыми днями переливать из пустого в порожнее, — горько сказала Люкса. — Мы с Авророй не справимся. Прошу тебя, Грегор.
Стоило ему услышать эти слова, как раздражение куда-то ушло.
— Ладно, — буркнул он. — Летим осматривать колонию.

Но до следующего утра им не представилось возможности осуществить задуманное. Аврора и Арес слишком устали от перелета и нуждались в отдыхе. Кроме того, Грегор и Люкса не могли воспользоваться потайным выходом в старом детском саду — ведь там теперь были мышата. Следовало искать какой-то другой, законный повод исчезнуть.
Люкса решила сказать всем, будто они отправляются на пикник — тогда и еды окажется достаточно, чтобы хватило на долгий путь к Источнику.
Грегор получил у мамы согласие на то, чтобы остаться в Подземье еще на одну ночь. Он не спал уже двое суток, а потому отправился спать сразу после ужина, но предварительно все-таки заглянул по дороге в музей, чтобы подготовиться к предстоящему путешествию. На всякий случай он теперь всегда держал в музее довольно большой запас батареек — их он и прихватил, а еще три фонарика, скотч и большую бутылку воды, сунув все это в рюкзак: это был уже стандартный набор для длительных прогулок. После некоторых колебаний он добавил к содержимому рюкзака бинокль, на который наткнулся, когда искал вещи на продажу. Это был настоящий полевой бинокль — не игрушка, и, похоже, он вполне мог сослужить неплохую службу в путешествии. Правда, большая часть Подземья была погружена в темноту — поэтому Грегор сомневался, будет ли у них шанс воспользоваться биноклем. Им бы гораздо больше пригодились приборы ночного видения… но Центральный парк, откуда в основном попадали в музей Подземья вещи, все-таки был местом прогулок с детьми и наблюдения за птичками, а военные в полном обмундировании, да еще и с биноклем, заходили в него не так уж часто.
Как и условились, Грегор встретился с Люксой, Авророй и Аресом в Высоком зале на следующее утро. Глаза у Люксы были красными и слегка припухли. Грегор догадался, что она совсем не спала, оплакивала ночь напролет своего друга Чевиану.
Как раз закончили нагружать большую корзину с провизией, которую должен был нести Арес. После этого они остались в зале одни.
— Я велела приготовить побольше еды. Сказала на кухне, что ты прожорлив, как светляк, — сказала Люкса, стукнув по корзине.
Светляками в Подземье называли насекомых, похожих на светлячков, только гигантских размеров. Грегор был знаком с двумя представителями этого вида — с Фотосом Свет-Светом и Бац, и оба были невероятно занудливы и изумительно прожорливы.
— Вот спасибо! — ответил он. — После такой рекомендации и есть-то особо не захочется. Думаешь, приятно такое слышать?
— Зато таким образом мне удалось добиться, чтобы нам дали побольше еды, — улыбнулась Люкса. — Ты же не хочешь голодать во время путешествия?
— Нет, — буркнул Грегор. — Я хочу обжираться, как светляк.
Он как раз устраивался на спине Ареса, когда вдруг услышал за спиной голос и обернулся.
— Ну что, значит, пикник? — на спине Найк, которая как раз в этот момент изящно опустилась на землю, сидел Говард. Они здорово сдружились во время тренировок, поэтому, хоть и не объявляли себя породнившимися, на деле таковыми уже являлись. Меч Говарда был надежно спрятан в ножны, а позади него виднелась еще одна корзина для пикника.
— Вообще-то это наша идея, — заявила Люкса.
— Надо же, какое совпадение — нам с Найк пришла в голову такая же мысль! — радостно ответил Говард. — Ведь мы можем отправиться на пикник все вместе.
— А разве у тебя нет работы в больнице, братец? — прищурилась Люкса.
— Я свободен — у меня только ночное дежурство, — улыбнулся Говард. — А мы ведь до вечера точно вернемся!
Что тут скажешь? И что можно придумать, чтобы отделаться от него?
— Ну конечно, Говард, — сладким голосом сказала Люкса. — Мы бы и рады были пригласить тебя, но… не можем. Потому что… потому что… — и она взглядом попросила помощи у Грегора.
Ему в голову в этот момент пришло только одно:
— Потому что, понимаешь… это в некотором роде свидание.
— Свидание?! — слово это, казалось, мало что говорило Говарду.
— Ну да. Знаешь, когда мальчик приглашает девочку… Одну. Без друзей, — продолжал Грегор.
Уши у него горели, момент был просто ужасный — пожалуй, так неловко он себя в жизни не чувствовал. Он с трудом верил, что вообще говорит это. Да и у Люксы было совершенно неописуемое выражение лица. Это Грегор решил обратить в свою пользу:
— Видишь, Люкса вон злится на меня — что я рассказал обо всем тебе.
Люкса стала ярко-розового цвета. Вся. Но ей ничего не оставалось, как подтвердить его слова:
— Да. Честно говоря, я думала, что это наше личное дело и это никого не касается!
— Так и есть. Но ты же не хочешь, чтобы Говард сопровождал нас на нашем свидании? — ответил Грегор.
О свиданиях он мало чего знал. Он на них никогда и не ходил. А его мама наверняка запретила бы ему и думать о каких-то там свиданиях до того момента, как он закончит школу. Однажды, правда, он был на вечеринке у Анжелины и там так и не отважился пригласить кого-нибудь из девочек на танец.
И вот тебе пожалуйста. Тоже мне, мальчик-успех. На свидание он идет.
На какое-то мгновение казалось, что Говард купился. Но вскоре его глаза обратились к корзине:
— Многовато провизии для одного… эээ… свидания.
Да, корзина и впрямь была огроменная. Тем более для двоих. Ну и кто же столько ест на свидании?
— Не твое дело, Говард, — сказала Люкса голосом, в котором была скрыта угроза. — Иди и оставь нас в покое.
— Не могу. Хотя и боюсь показаться навязчивым, — произнес Говард. — Видите ли, мы с Найк… Мы все знаем. Ну, то есть мы знаем про корону.
Повисла пауза.
— Гермес сказал, что принес тебе корону, — объяснила Найк. — И я объяснила Говарду, что это значит. Рассказала, как ты отдала корону зубастикам из джунглей и велела прислать ее тебе, если они будут нуждаться в твоей помощи.
— Ну и что! — Люкса нетерпеливо топнула ногой. — Вы все равно не можете лететь с нами!
— Пускай летят, Люкса, — возразил Грегор. — Ведь нам может понадобиться их помощь.
— Тогда и ты не полетишь! — Она была вне себя.
— Я этого и хотел, ты что, забыла?
— У тебя есть выбор, Люкса, — мягко сказал Говард. — Или ты берешь нас с Найк с собой, как бы это ни выводило тебя из себя. Или я немедленно отправляюсь к Викусу и все ему рассказываю. Выбирай.
И словно по волшебству, будто он только этого и ждал, перед ними возник Викус с кучей свитков под мышкой.
— Я не ослышался? Кто-то упомянул обо мне? Назвал мое имя? Что тут происходит? Куда это вы все собрались?
— Пикник, — хором ответили Люкса, Грегор и Говард.
— Пикник? — переспросил Викус, улыбаясь. — Как бы я хотел иметь время, чтобы составить вам компанию. — Вот это корзинища! Сколько же вас будет?
Шорох крыльев нежнейшего персикового цвета привлек всеобщее внимание. В Высокий зал влетела Талия. И это могло означать лишь одно: вслед за ней в зал вбежала Босоножка в своем великолепном принцессином наряде. С ней были Газард и верный Темп.
— Газард, я же велела вам с Босоножкой присматривать за мышатами! — растерялась Люкса.
— Мы присматривали. Но сейчас время тренировки на стадионе, — объяснил Газард. При виде огромной корзины лицо его озарилось сияющей улыбкой. — Ого, мы летим на пикник? Здорово! А ты мне не говорила!
— Это должен был быть сюрприз, — сквозь зубы процедила Люкса. — Я как раз собиралась послать за вами.
— Ладно, не мешкайте, летите, — напутствовал их Викус и посадил Босоножку к Аресу, за спину Грегора.
«Но что же теперь делать?» — лихорадочно соображал Грегор.
То, что они с Люксой собирались тайно отправиться в мышиную колонию, было уже само по себе плохо, и мама никогда не одобрила бы этого. Но если он возьмет Босоножку с собой… Нет, лучше уж еще раз оказаться перед разъяренными змеями.
Темп вскарабкался вслед за своей ненаглядной Босоножкой, а Викус заботливо усадил Газарда на спину Талии:
— Веселитесь хорошенько, но к ужину возвращайтесь, — улыбнулся старик.
— Конечно. К ужину. Вернемся. — Люкса заняла привычное место на спине Авроры.
— Пиканик! Пиканик! — пела Босоножка, довольно чувствительно тыкая своим скипетром Грегора в спину.
Да. Костюм принцессы определенно был его ошибкой. В следующий раз надо будет ограничиться покупкой книжки-раскраски.
Они полетели над городом, а потом, сделав в воздухе разворот, направились на север. Под ними расстилались поля с зерновыми, которые освещали газовые светильники, расположенные по определенной системе. Подземные фермеры с помощью каких-то металлических орудий собирали колосья, и это было похоже на кино о давно минувших временах.
У них наверху атмосфера была напряженная. Люкса страшно злилась на всех: на Говарда — за его появление так некстати, на Найк — за то, что та растрепала все Говарду, на Грегора — за то, что тот встал на сторону Говарда. И за его версию о свидании — уж наверняка. Хотя она и не говорила об этом, но явно разозлилась не на шутку. И при этом была полна решимости продолжать путь, даже в обществе Босоножки и Газарда.
У Грегора было множество возражений против этой части ее плана, но Люкса отмела их все:
— Если будет опасно — мы отправим их с Источника домой.
— Источник? Мы что, направляемся на Источник? — спросил Говард.
Грегор ввел его и Найк в курс дела, рассказав им, что произошло, и сообщив об их плане.
— Это все звучит тревожно. Но Люкса права — просить помощи у Совета было бы бесполезно. Мы должны все сделать сами, — сказал Говард.
Путь до мышиной колонии занял минимум двенадцать часов.
Большую часть этого времени они летели над широкой рекой, которая протекала и по территории Регалии, и по территории Источника и мышиной колонии, а потом впадала в огромное Подземное море, прозванное Водным путем. Примерно на половине дороги Талия, еще совсем молодая, почти подросток, не справилась с воздушными потоками и угодила в облако пара. Пришлось всех пересаживать: сама она теперь летела на мощной спине Ареса, Люкса взяла к себе на Аврору Газарда, Босоножку и (куда ж без него?) Темпа, а Грегор составил компанию Говарду на его летучей мыши.
Именно этот момент Говард счел подходящим, чтобы обсудить с Грегором тему свиданий.
— Грегор, поскольку у Люксы нет родного старшего брата, — думаю, я должен поговорить с тобой относительно нее. Я знаю, ты соврал насчет того, что ты называешь «свиданиями». Но на будущее — я не советовал бы тебе даже думать о ней.
— Почему? — в глубине души Грегор прекрасно понимал, к чему он клонит.
— Потому что она королева. Потому что ты Наземный. Потому что вы оба слишком юные. И потому что у вашей пары, которой еще и нет, будущее не слишком светлое, — произнес Говард. — В Подземье процесс выбора супруга очень долгий и деликатный.
Супруга?! Ну это уже просто ни в какие рамки не влезает.
— Говард, прежде всего это никакое не свидание, — начал Грегор.
— Я понимаю. Но этот случай как раз наглядно показывает, как мало ты знаешь о Подземье и наших обычаях, — прервал его Говард. — Я никак не мог поверить в твою ложь, понимаешь? А вот тебе стоит задуматься, почему именно эта ложь первой пришла тебе в голову.
Грегор почувствовал, что краснеет, — весь, с головы до ног, не хуже Люксы.
Значит, Говард предполагает, что они с Люксой и в самом деле симпатизируют друг другу. И ведь он даже сделал вид, что почти купился на ложь о свидании!
— У нас в Наземье свидания — обычное дело, никто не придает им большого значения, — произнес Грегор, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно.
Для него самого это было далеко не так, но он знал ребят, которые ходили на свидания довольно часто: в кино, в пиццерию, на пикник. Куда угодно.
— Ну, а у нас они значат очень много, — ответил Говард. — Особенно если дело касается моей кузины.
— Ладно, я понял, — буркнул Грегор, готовый под землю провалиться.
Когда цель путешествия была уже близка, Говард и Грегор полетели вперед, чтобы провести разведку. Мышиная колония представляла собой большое открытое пространство за рекой. Это пространство было сплошь усеяно маленькими пещерками с петляющими узкими туннелями. Учитывая близость реки и возможность ловить в ней рыбу и брать свежую воду, а также наличие подходящих для гнездования укромных местечек — это было просто идеальное место для мышей.
Но сейчас ни одной мыши здесь не было видно. Приветствия Люксы остались без ответа. Летучие мыши не услышали ни единого признака жизни, даже используя эхолокацию.
Чтобы получше все рассмотреть, они приземлились на берегу.
— Эта территория официально приписана к Источнику, но мой отец позволил зубастикам здесь поселиться, — сказал Говард. — Он всегда с симпатией относился к ним из-за всех их злоключений.
— А что именно за злоключения? — поинтересовался Грегор.
— У них всегда были трудности с тем, чтобы найти место для проживания, — ответил Говард. — Их вечно сгоняют с насиженных мест: то острогубцы, то пауки, часто — крысы, которые ненавидят мышей за то, что они так похожи на них. Вот мыши и скитаются по Подземью, пытаясь найти себе убежище.
— И при этом они все-таки ушли отсюда. Странно, — огляделся по сторонам Грегор.
— Я не верю, что они ушли отсюда по доброй воле, — возразил Говард. — Скорее всего их снова кто-то прогнал.
— Надо осмотреть пещеры, — велела Люкса.
Это было похоже на город-призрак. Недоеденная пища. Пустые гнезда. Валявшиеся на полу маленькие камешки-игрушки. Словно за секунду до того, как произошло нечто, колония была полна жизни, и вдруг — бах! — все исчезли без следа.
И никаких следов того, что заставило их исчезнуть. К последней пещере Люкса подходила уже в полном отчаянии.
— Что могло с ними произойти?! Для всего должна быть причина… Совершенно непонятно, что случилось!
И вдруг Газард коротко вскрикнул — он как раз находился в глубине пещеры. Все бросились к нему, уверенные, что он ударился или упал, но оказалось, что он с ужасом смотрит на стену. Люкса подбежала к нему, он обхватил ее и крепко к ней прижался.
— Газард, что такое? Что случилось? — Она пыталась оторвать его руки от себя, чтобы посмотреть, нет ли у него синяков или шишек. — Тебе больно? Ты ударился? Почему ты так дрожишь?
Мальчик молча указал на стену. Говард поднес к стене факел, и в мерцающем свете Грегор увидел выцарапанный на камне знак. Знакомый знак. Прямая линия и небольшой отросточек справа.
— Мы с Аресом нашли точно такой же возле тела Чевианы. Мы думали — может, она пыталась написать что-то, например Пэ или Эм. Сообщить нам чье-то имя, — произнес Грегор.
— Нет! Нет! — дрожащим голосом заговорил Газард. — Это не буква! Это один из тайных знаков!
— Что еще за тайные знаки? — спросил Грегор.
— Это секретный способ передачи информации. Существует целая система тайных знаков, в которых зашифровано то, что нужно скрыть от чужих, и с их помощью можно рассказать своим все — а враги не поймут, — объяснил Газард.
— Но Газард, давным-давно никто не пользуется этими знаками, уже много столетий, — снисходительно сказала Люкса. — Они потеряли свое значение.
— Но не в джунглях, — возразил мальчик. — Мы их используем! Гребешок научила меня и папу понимать их. Вот это, например, коса.
— И что она обозначает? — спросил Грегор, кивком указывая на знак. — Что-нибудь плохое?
— Она обозначает смерть, — сказал Газард и расплакался.
— То есть она обозначает, что кто-то умрет? — уточнила Люкса, прижимая его к себе покрепче.
— Не кто-то! — всхлипнул Газард. — Не кто-то! Она обозначает, что мы… мы — те, кто видел ее, — умрем!

ЧАСТЬ 2
Знаки

ГЛАВА 10

Люксе понадобилось много времени и усилий, чтобы успокоить Газарда. И даже когда они вышли из пещеры и собрались на берегу реки, мальчик все еще вздрагивал и всхлипывал и никак не мог отойти от того, что увидел.
Грегор попытался представить себе, какой знак дома, в Наземье, мог бы напугать его до такой степени, — и не смог, но потом подумал, что по сравнению с жизнью Газарда его собственная жизнь была гораздо более спокойной и безопасной.
— Что такое коса вообще? — спросил он озадаченно.
— Это инструмент, которым косят траву. Фермеры и сегодня используют косу при сборе урожая — помнишь, мы видели, когда летели над полями?
Грегор вспомнил чудные инструменты, которыми фермеры махали из стороны в сторону.
— Ну, и почему она означает смерть?
— Потому что забирает жизнь. В старых летописях Подземья встречается образ Смерти, и она всегда в длинном черном балахоне и с косой. Она вроде как косит косой людей, понимаешь? — объяснил Говард.
— А, точно. Я где-то такое видел, — кивнул Грегор.
Говард развел небольшой костер, чтобы стало веселее, но в городе-призраке, который когда-то был мышиной колонией, отблески огня на каменных стенах казались зловещими и только нагоняли тоску.
Босоножка, расстроенная всем случившимся, подползла к Газарду на четвереньках и погладила его по ноге:
— Газард пачет. Газард грустный, — сказала она.
— Все в порядке, Босоножка, с ним все в порядке, — ответил Грегор, поднимая ее на руки и обнимая.
— Нет, не в порядке. Мы не в порядке. Мы видели косу, — произнес Газард.
— Но ведь мы до сих пор живы! — попыталась успокоить Люкса, нежно поглаживая его кудряшки.
— Да, правда! Может, этот знак означает что-то другое? — подхватил Говард.
— Или, может, его оставили давно — когда была чума, — предположила Люкса. — Еще до того, как было создано лекарство, и все теплокровные мерли как мухи.
Газард притих, осмысливая услышанное.
— Я не знаю, — сказал он растерянно. — В джунглях все боялись знаков.
— А ты видел знаки когда-нибудь прежде, Газард? — спросил Грегор. — В джунглях, я имею в виду.
— Один раз. А потом был рой насекомых. От их укусов быстро умирают, — ответил малыш.
— Но ты же не умер! Ты жив! — торжествующе произнес Говард. — Ведь иначе ты бы не сидел сейчас с нами и не рассказывал об этом.
— Я не умер. Но моя мама умерла, — еле слышно произнес Газард. — Гребешок пыталась убежать, но было поздно — они успели искусать маму.
На это им нечего было ответить. И как объяснить Газарду, что все это могло оказаться простым совпадением? Что в Подземье смерть ходит по пятам за любым и постоянно. Что это могло случиться каждую минуту, и причина могла быть любая: другой вид летающих убийц… еще один вирус чумы… любой другой способ погибнуть.
Кто-то из мышей нацарапал этот знак на каменной стене пещеры. И Чевиана оставила его там, где они нашли ее хладное тело.
Зачем? Что он скрывает? И какие бедствия предвещает?
— Слушай, Газард, — обратился Грегор к мальчику, — вот когда ты жил в джунглях… Как мыши вели себя со змеями? С такими, знаешь, которые похожи на лианы.
— Со змеями? — переспросил Газард. — Вообще-то они старались друг друга избегать. Змеи поедают детенышей мышей, а мыши — яйца змей.
— Это правда, — вмешалась Люкса. — Когда я жила у мышей, я ни разу не видела там змей поблизости. Думаю, для обеих сторон это рискованное соседство.
— То есть ты полагаешь, что змеи пришли туда уже после того, как исчезли мыши? — спросил Говард.
— Я надеюсь, — ответила Люкса. — Но в то же время боюсь. Потому что это означает, что уже как минимум две колонии мышей покинули свои привычные места обитания по неизвестной нам причине.
— Но ведь у них куча врагов, вы сами говорили, — сказал Грегор. — Пауки, острогубцы…
— У них были территориальные споры. Но поскольку мыши покинули эти земли, пауки и острогубцы потеряли к ним всякий интерес. И я знаю только одного врага, который на данный момент мог вынудить их это сделать, — заявил Говард.
Никто не произносил слово «крысы» — но все прекрасно понимали, что именно их имел в виду Говард.
То, что было в большой корзине, они умудрились съесть еще во время полета, теперь Говард поделился с ними содержимым своей корзинки. Острый рыбный салат, десяток сортов сыра, нарезанные овощи, жареный цыпленок, тонкие кусочки говядины, вареные яйца, несколько ломтей хлеба и всякие сласти — здесь было чем поживиться, но никто не получил удовольствия от еды. Кроме Босоножки. Она ела до тех пор, пока ее животик не раздулся и не стал похож на баскетбольный мячик.
— Видис? — гордо задрала она перед Грегором свое платьице.
Он похлопал ее по животу и погладил по головке:
— Вот кто у нас такой же обжора, как светляки! — улыбнулся он.
Он знал, что сестренке надо много есть, ведь вскоре ей предстоит скачок роста. По крайней мере он так думал.
К тому моменту, как трапеза подошла к концу, всех начало клонить в сон. За исключением Босоножки, которая хорошенько выспалась во время полета и была готова к играм и веселью. Они установили дежурство — каждому по два часа вахты, и Грегор с Темпом вызвались быть первыми.
Грегор стал шарить в рюкзаке в поисках того, чем можно было бы развлечь сестренку. Он не планировал, что она отправится с ним в путешествие, поэтому ничего для нее не взял. Единственное, что могло ее заинтересовать, — это бинокль.
— Смотри, Босоножка, здесь волшебные стеклышки, — сказал он и несколько минут с удовольствием наблюдал за тем, как она глазеет через бинокль на все вокруг.
Вещь произвела на Босоножку большое впечатление. Она подносила бинокль близко к глазкам, смотрела в него, все время переворачивая, и приговаривала:
— Темп басой. Темп маленький. Темп басой. Темп маленький.
— Тс-с-с. Все спят, — постарался угомонить ее Грегор.
Тогда она стала говорить шепотом:
— Темп басой. Темп маленький. Темп басой. Темп маленький.
Грегору было приятно провести время наедине с тараканом. Темп редко вступал в беседу, когда было много народу, хотя и любил поболтать с Босоножкой и Газардом на странной смеси английского и тараканьего языков, которой владели все трое. А большую часть времени он вел себя столь тихо и деликатно, что легко можно было вообще забыть о том, что он рядом.
— Ну, Темп, а ты что думаешь об этой истории с зубастиками? — спросил Грегор, когда все уснули.
— Ненавидеть зубастиков, крысы, ненавидеть зубастиков, — ответил таракан.
— Но мы ведь не знаем, крысы тут виноваты или нет, — возразил Грегор.
— Поздно, когда узнаем, будет поздно, — продолжал таракан.
— Поздно для чего, Темп?
— Поздно для делать.
— Поздно будет делать что-то, чтобы помочь зубастикам? — уточнил Грегор.
И таракан кивнул.
За время дежурства Грегора Босоножка тоже утомилась. Он улегся рядом с ней, и вскоре она уже вовсю сопела. Ему, чтобы заснуть, понадобилось куда больше времени.
Он все думал о том, что сказал Темп, — о том, что будет поздно что-либо делать.
Обводя взглядом мертвую колонию, Грегор с грустью признавал, что таракан, видимо, прав.

Утром никто не испытывал энтузиазма от мысли, что надо возвращаться в Регалию.
— То, что мы видели и о чем можем рассказать, прозвучит для Совета неубедительно и не заставит их действовать, — сказала Люкса.
— Ну, может, если ты расскажешь им предысторию с твоей короной, они сдвинутся с места, — предположил Грегор.
— Нет. Чевиана не успела объяснить нам, по какой причине она ее послала, поэтому Совет наверняка постановит, что змеи напали на мышей, и мыши покинули джунгли в поисках нового места, — ответила Люкса.
— А как насчет тайных знаков? — вмешался Газард. — В джунглях бы этого было более чем достаточно.
— Но мы не можем сказать точно, когда были сделаны эти знаки. Поэтому Совет не найдет оснований посылать солдат на помощь мышам, — произнесла Люкса.
— На самом деле, кузина, мне кажется наиболее правдоподобной версия о том, что это крысы напали на обе мышиные колонии. Но доказательств у нас нет. А даже если бы и были — мы не можем посылать армию на помощь зубастикам, пока не установим, где они находятся, — резонно заметил Говард.
— Но мы должны им помочь, — мрачно заявила Люкса.
— А что с мышатами? — спросил Грегор. Почему-то его это беспокоило даже сильнее, чем все остальное.
— Совет решит, как первоначально подумал ты. Что их мама сошла с ума. Или — если примет версию о том, что зубастиков согнали с места, — что она была уверена, что они не смогут пережить долгое путешествие. Они непременно найдут причины отказать в помощи, — горько сказала Люкса. — Даже если выложить им все-все — про корону, про Чевиану, про мышат, про две пустые колонии, про тайные знаки… все равно в глубине души я понимаю: это не может убедить Совет. Нам нужны более убедительные факты.
— Но это довольно трудно осуществить, Люкса, — ответил Говард. — Ведь если мы вернемся в Регалию — откуда нам эти факты раздобыть?
— А нас с Босоножкой мама вообще отправит домой, — с обидой в голосе произнес Грегор. — И я сильно сомневаюсь, что она разрешит нам вернуться.
— Надолго? — спросил Газард.
— Да может, и навсегда.
Его семья ждала лишь одного — когда мама выздоровеет. Как только она попадет наверх — она тут же соберет вещи и увезет их в Вирджинию. Немедленно.
— То есть… после этого нашего путешествия мы тебя больше никогда не увидим? — упавшим голосом спросила Люкса.
— Очень может быть, — сказал он.
Самому ему казалось невозможным и нереальным, что завтра, возможно, он навсегда попрощается с Подземьем и подземными.
Но маме не нравилось тут, внизу, и она с настороженностью относилась к тому, что он здесь делал. А уж теперь, после того как он взял Босоножку на этот «пикник»…
— Мы бы не позволили тебе лететь, если бы знали об этом!
Само путешествие было не такое уж опасное, да и результата особого не принесло. Но Грегор не был особой королевских кровей, а Подземье не было его домом.
— Но подожди-ка! Ты все-таки ошибаешься, Грегор! Потому что существует проро…
Она тут же замолчала, но Грегор понял, что она хотела сказать. Потому что существует «Пророчество времени»?
Пророчество, о котором никто не хотел с ним говорить. Пророчество, в котором говорится о том, что он якобы должен убить Мортоса. Грегор думал о том, чтобы выяснить суть пророчества и разгадать его смысл, но Нерисса сказала, что эти знания могут представлять опасность для него и для тех, кого он любит. Может, она боялась, что, узнай Грегор правду, он совершит какую-то страшную глупость? Он вспомнил, как бился над разгадкой «Пророчества крови» — и как это не дало ему ровным счетом ничего. Кроме того, что это знание висело у него над душой и давило на психику.
Он решил не спрашивать Люксу о «Пророчестве времени», а, вернувшись в Регалию, пойти к Викусу и поговорить с ним. О чем там говорится? Точно ли оно о нем, о Грегоре? Потому что если да — получается, он действительно должен остаться в Подземье и исполнить его. Но мама ни за что на свете не захочет на это согласиться.
Сейчас у него не было ни малейшего желания обсуждать это с Люксой.
— Слушай, относительно моего ухода… — начал он. — Это все равно должно было произойти, и довольно скоро — даже если бы я не отправился в это путешествие. А я хотел сюда лететь. Потому что хочу выяснить, что случилось с зубастиками.
— Чего мы по-прежнему не знаем, — заметил Говард. — Ни того, что с ними случилось, ни того, куда они подевались. В любом случае здесь их не убивали. И в реке нет их тел, иначе их бы обязательно принесло в Регалию.
— А что если они ушли в глубь туннелей? — предположила Люкса.
— Возможно, — согласился Говард. — Но каким образом целая колония мышей могла ускользнуть от охранников Источника? Они ведь патрулируют территорию.
— Тогда куда они могли уйти? — спросил Грегор.
— У меня есть только одно предположение. Впадина, — ответил Говард.
— Это что? — не понял Грегор.
— Это такой туннель. Он проходит от этих пещер под рекой, — сказала Люкса. — Ты знаешь, где вход, Говард?
— Знаю. У меня есть друзья среди зубастиков — они мне показывали. Я даже однажды прошел по Впадине. И не могу отделаться от ощущения, что именно там мы найдем ответы на все вопросы, — произнес Говард. — Но мне не хотелось бы, чтобы у Грегора из-за этого были еще большие проблемы.
— О, забудь. Я уже и так перешел все границы, — усмехнулся Грегор. — Одной Впадиной больше, одной меньше — разница незначительная: меня все равно отправят домой.
— Чем это может навредить, Говард? — поддержала его Люкса. — Мы и так уже все порядочно напортачили.
Через несколько минут они обнаружили вход во Впадину и вошли в нее, скатившись, словно с горки, по крутому склону туннеля. На самом деле сделать это было не так-то просто, потому что пол в туннеле был покрыт чем-то вроде гравия. Сам туннель был достаточно широким для того, чтобы летучие мыши при желании могли лететь, но было принято общее решение, что в данном случае все пойдут пешком: найти следы маленьких мышиных лапок гораздо проще при медленной пешей прогулке, чем при стремительном полете на высоте.
Вообще вся эта прогулка по Впадине вызвала у Грегора ассоциации с поездкой на метро, на той линии, что соединяет Манхэттен и Бруклин на 14-й стрит. Поездка недолгая, но уже через несколько минут, где-то на половине пути, Грегор всегда чувствовал некоторое беспокойство при мысли, что над головой сейчас течет полноводная река. И всегда недоумевал: почему нельзя было просто построить мост?!
Что-то подобное он испытывал и здесь, во Впадине. Наконец спуск закончился, и под ногами у них оказалась обычная земля. Теперь можно было оглянуться и сосредоточиться на чем-то еще, кроме собственных ног и попыток удержать равновесие.
Грегор посветил фонариком на пол, надеясь увидеть следы, оставленные мышами, но никаких следов там не было. Он попробовал осматривать стены туннеля. Поначалу казалось, что и здесь его подстерегает неудача, но по мере того как они двигались в сторону подъема (то есть приближались к противоположному берегу реки), он кое-что заметил.
— Подождите-ка минутку, — сказал Грегор, подошел ближе и осветил фонариком место сантиметрах в пятидесяти от пола.
Там был след — отпечаток лапки, не очень отчетливый, но несомненный.
— Посмотрите.
Он опустился на колени, одной рукой держась за стенку.
Остальные столпились вокруг.
— Это след лапки зубастика, — сказала Люкса. — Никакого сомнения нет. Но как он появился?
Говард указательным пальцем поскреб отпечаток, растер то, что соскреблось, между пальцами и понюхал. А потом дал понюхать Найк для подтверждения своей версии.
— Кровь?
— Кровь зубастика, — подтвердила Найк. — Но ей уже несколько дней.
— У нас не было времени как следует исследовать знаки… — начал Грегор, а Люкса подхватила:
— Или мы могли не обратить на это внимание…
— Точно. Скорее всего, они тоже были написаны кровью — это самый быстрый способ оставить сообщение… — сказал Грегор.
— Особенно если кто-то истекает кровью, — заключила Аврора.
Они молча смотрели на отпечаток. Он хранил в себе разгадку всех тайн: и холодное, окоченевшее тело Чевианы, и корзину с мышатами, и пустые колонии — все было в нем. Грегор чувствовал, что Люкса права: во всем этом было что-то… ужасное. Дьявольское.
Это слово было какое-то ненастоящее — оно относилось к комиксам и фантастическим мультфильмам. В реальной жизни он его не употреблял и даже не думал, что когда-либо употребит. Но сейчас, в этом туннеле, оно было наиболее подходящим.
Люкса в задумчивости приложила руку к отпечатку лапки. Голова ее поникла, и на минуту она прикрыла глаза, словно от невыносимой усталости. Грегор почти чувствовал волну печали, которая от нее исходила.
Он пытался сообразить, что делать дальше, как вдруг земля у него под ногами начала трястись.
«А, это следующий поезд идет!» — подумал он: от движения поездов платформы в метро слегка вибрируют, порой это чувствуется даже на поверхности. Но тут же вспомнил, что они не в подземке.
— В воздух! — скомандовал Говард.
— Что это? — спросил Газард. — Что происходит?!
Грегор подхватил на руки Босоножку и одним прыжком взобрался на спину Ареса: ему не обязательно было ждать ответа Говарда, чтобы понимать.
Это было первое в его жизни землетрясение.

ГЛАВА 11

И в этот момент страшная взрывная волна ударила по летучим мышам. Арес смог удержаться в воздухе, Найк, на которой сидел Говард, тоже, а также Аврора с Люксой. А вот Талии повезло меньше: юная летучая мышь, на которой летел Газард, кувыркнулась в воздухе.
— Газард! — закричала Люкса и протянула руки, летя на Авроре к Газарду, чтобы схватить его и перетянуть к себе, но мальчик оттолкнул ее.
— Нет! Нет, Люкса! Я останусь с Талией! — крикнул он. — Мы с ней собираемся породниться!
— Но она не сможет лететь с тобой, — вмешался Говард. — И у нас нет времени на все это! Найк!
Найк нырнула к Талии, а Говард закинул одной рукой на ее спину мальчика.
— Талия! — кричал Газард, пока Говард усаживал его на спине Найк. — Талия!
Та отчаянно махала крыльями, но не могла взлететь. Все вокруг дрогнуло и покачнулось — Грегор почувствовал себя так, будто они находились сейчас внутри стеклянного шарика с домиком, который кто-то трясет. Откуда-то из-под ног послышался глухой низкий рев или гудение.
— Держись крепче! — услышал Грегор голос Ареса.
Грегор посильнее сжал ноги вокруг его шеи, обхватив руками Босоножку, и они рванули вниз. А потом снова набрали высоту, только на этот раз у Ареса в когтях безвольно висела Талия — Грегор чувствовал, как тяжело его нетопырю, но тот только крикнул:
— Куда теперь? Обратно в колонию?
— Нет! — ответил Говард. — Туда мы не попадем! Следуйте за мной!
И он понесся вперед по туннелю, который вел на противоположный берег реки. Сверху начали падать камни, поначалу маленькие, похожие на гравий, но постепенно они становились все больше. Один ударил Грегора в плечо, острым концом продырявив рубашку и поранив кожу. Грегор прижал Босоножку к шее Ареса, защищая ее собственным телом от летящих камней.
Внезапно ужасная мысль пришла ему в голову:
— Темп! Мы забыли Темпа! Он остался там!
Грегор не видел, чтобы таракан забирался на спину Ареса. Но деликатный толчок в спину дал ему знать, что таракан все-таки забрался на свое место, когда началось землетрясение.
Гора с плеч. Ведь возвращаться сейчас за Темпом в эпицентр землетрясения было бы слишком опасно.
Перегнувшись вниз через шею Ареса, Грегор мог видеть, как пол изгибался и ходил ходуном, словно он и не пол вовсе, а взбаламученная поверхность океана.
В стенах туннеля начали образовываться трещины: сначала тонкие, словно морщинки на камне, потом они превратились в паутину трещин, а потом стены покрылись глубокими зияющими отверстиями. И Грегору на спину упала первая капля воды.
Пока это были лишь отдельные капли — словно легкий дождик накрапывал, но Грегор понимал, что они означают.
— Свод! Свод туннеля! Он рушится! Река! Сейчас ее прорвет! — закричал он, не совсем уверенный, что Арес слышит его сквозь стоявший вокруг рев и грохот.
Но Арес и так летел изо всех сил — так быстро, как только мог.
Сверху падали уже совсем огромные камни и куски породы. И как ни старался Арес от них увернуться — не всегда ему это удавалось.
И тут каменный пол исчез — на его месте появилась пенящаяся вода, и Грегор догадался, что где-то сзади река прорвала каменный заслон. А выход из туннеля уже маячил впереди.
Найк и Аврора уже вылетали на свободу в тот момент, когда волна настигла Ареса.
Босоножка выпала из рук Грегора, и Ареса он больше под собой не чувствовал. Грегор был один под водой, его тащило вниз, и он не мог даже попытаться вдохнуть, не имея ни малейшего понятия, где для этого следует вынырнуть.
«Босоножка! — билась в голове единственная мысль. — Босоножка!»
Он уцепился за какой-то обломок скалы и успел сделать вдох, когда следующая волна обрушилась на него и закружила, утягивая назад, в черную воду. Ударившись головой обо что-то твердое, он охнул и тут же почувствовал, как вода заливает легкие. Сознание медленно покидало его.
Потом была острая боль в ноге — и он снова мог дышать, болтаясь в воздухе, а вода лилась у него изо рта и носа фонтаном. Кто-то из летучих мышей вытащил его из воды и нес — но определить, кто конкретно, Грегор был не в состоянии.
Чьи-то когтистые лапы опустили его на мокрый от брызг камень, и он изверг из себя остатки реки, скопившиеся в легких. Земля под ним все еще ощутимо тряслась. Грегор заставил себя подняться и встать на колени. Фонарик еще работал!
Говард, Люкса и Аврора — вот она, лежит, пытаясь восстановить дыхание. Вероятно, их тоже накрыла волна. И все. Больше никого. Ни следа остальных.
— Босоножка! — заорал Грегор.
Луч фонарика метался по сторонам, пытаясь найти ее в темноте. Они находились довольно высоко над беснующейся водой. Метрах в четырех под ними он увидел остатки того, что совсем недавно было, по всей вероятности, выходом из Впадины. Арес и Найк парили над водой, ища остальных пропавших.
— Газард! Газард! — кричала Люкса, и в голосе ее тоже слышалось отчаяние.
Босоножка. Газард. Талия. Темп. Самые маленькие. Самые юные. Самые слабые. И их нет.
— Аврора, ты можешь лететь? Ты можешь лететь?! — молила Люкса, но золотая летучая мышь продолжала извергать из себя воду и ответить не могла.
В свете фонарика стало заметно какое-то движение на мелководье, Арес стрелой полетел вниз и вернулся, держа в когтях Талию. А у той в когтях повис Газард.
Арес бережно положил обоих на камень.
Талия наглоталась воды, но она по крайней мере дышала и подавала признаки жизни.
С Газардом дело обстояло намного хуже: его бледная кожа приобрела синюшный оттенок, из раны на голове текла кровь, а грудь была совершенно неподвижной — он не дышал.
Говард тут же бросился к мальчику, оказывая ему первую помощь.
Грегору и Авроре вдвоем пришлось удерживать Люксу, которая рвалась к Газарду.
— Пусть Говард это сделает! Он умеет! — увещевал ее Грегор, но она не хотела его слушать.
Будь здесь Марет — он бы, наверно, смог вырубить ее, как вырубил Говарда, когда его летучую мышь, Пандору, у них на глазах сожрали плотоядные клещи.
Но Грегор не мог себе даже представить, чтобы ударить Люксу с такой сокрушительной силой.
Когда Люкса немного успокоилась и Аврора уже могла удерживать ее одна, Грегор взмахнул руками, подзывая Ареса. Они летели низко над водой в поисках хоть каких-то признаков жизни.
— Босоножка! — вопил Грегор. — Босоножка-а-а-а!
С каждой секундой надежды оставалось все меньше. Отчаяние уже завладело его душой, когда ушей коснулось слабое, еле слышное:
— Ма-а-а-а-ма! — А потом громче: — Ма-а-а-а-ма-а-а-а!
— О Господи, она жива! — заорал Грегор, и из глаз его хлынули слезы облегчения, мешая ему смотреть. — Босоножка! Я здесь! Я иду! Держись!
— Ма-а-а-а-ма-а-а-а-а! — Снова он услышал ее плач, но по-прежнему не видел, где она.
— Ну где же она, Арес?!!
— Я не знаю! Не могу определить! — ответил тот.
Снова раздался крик:
— Ма-а-а-а-ма-а-а-а!
На этот раз он звучал как будто слабее. Грегор вдруг испугался, что темнота сейчас заберет ее навсегда.
— Босоножка! Где ты?!
Как будто она могла ему ответить!
А ведь смогла.
Неожиданно темноту прорезал луч розового света и ударил Грегору по глазам.
Ее скипетр! Дурацкий, дешевый, прекрасный, волшебный и ко всем своим достоинствам еще и водонепроницаемый скипетр принцессы!
Они нашли ее в маленьком бассейне. Всю в слезах и мокрую. Диадема и накидка бесследно исчезли, остался только скипетр. Она сидела на спине у Темпа, который бегал по кругу, безуспешно пытаясь вскарабкаться по скалам, которые их окружали, чтобы выбраться из ловушки.
— О, милая! — простонал Грегор, беря ее на руки и изо всех сил прижимая к себе. — О, Босоножка!
Она прижалась к нему в ответ, но все же была на него очень сердита:
— Ты бросил меня! Бросил! Бросил в воду! — рыдала она, молотя по нему своими маленькими кулачками. — Ты бросил меня в воду!
— Прости! Прости! Я не хотел! Прости меня, Босоножка! — приговаривал он, но она не собиралась его прощать.
Вытащить Темпа оказалось задачей не из легких. Арес несколько раз безуспешно пытался зацепить его когтями за панцирь, но бедный таракан выскальзывал и падал на спину. Наверняка это не доставляло ему особого удовольствия, но Темп не жаловался.
А вот Босоножка была недовольна:
— Ты бросил Темпа! Ты и Темпа бросил! — и она снова накинулась на Грегора с кулаками.
— Прости, прости! — повторял Грегор, счастливый, что она рядом, и готовый терпеть все это сколько угодно.
В конце концов Аресу удалось зацепить Темпа, и таракан в не самой удобной позе — кверху брюшком — был доставлен к остальным.
Говард все еще пытался реанимировать Газарда, когда земля снова начала качаться.
«Это вторая волна! — пронеслось в голове у Грегора. — Думаю, именно так это и называется».
Он обвил руками Босоножку и думал только об одном: как найти выход? Куда бежать, если мир вокруг рушится? Внимание Грегора привлекло то, что происходило перед входом во Впадину: там камни сталкивались друг с другом с ревом и грохотом. Каменная стена, уже вся в трещинах, разрушенная первой волной землетрясения, начала разваливаться на глазах. Раздался оглушительный взрыв, которым Грегора отбросило назад, и он оказался лежащим на спине, все так же крепко сжимая руками Босоножку.
Он поднял фонарик и в его свете смог увидеть, как вход во Впадину исчезает, погребенный гигантской горой камней.

ГЛАВА 12

Этот взрыв и обвал подняли такие волны, что они чуть ли не доставали до небес (которых, правда, здесь не было). Но на волны никто не обратил внимания — всем было не до этого: они и так насквозь промокли.
Говард, казалось, вообще ничего не заметил, потому что был сосредоточен на Газарде. Остальные сидели рядом, мокрые и дрожащие, а Говард, перевернув мальчика и перекинув его через колено, все пытался вылить из его легких воду. Секунды казались вечностью. Люкса перестала рваться и теперь просто смотрела на Газарда, не мигая и не отводя взгляда, словно окаменев. Грегор понимал: она наконец признала очевидное — мальчик умер.
Но Говард вдруг закричал: «У него бьется сердце!» — и тут же жизнь вернулась и к Люксе.
Да и все вокруг словно ожили. Люкса кинулась вперед и схватила Газарда за руку с криком:
— Он жив?! Он жив?!
И в этот момент изо рта Газарда стала выходить вода. Говард велел Люксе поддерживать Газарда, пока из того извергались все новые струи воды. Корзины для пикника были приторочены к спинам летучих мышей — Говард торопливо сунул руку в меньшую корзинку и достал оттуда большую кожаную коробку: это была аптечка первой помощи. Хорошо, что он не забыл взять ее с собой — Грегору, например, это бы и в голову не пришло. Возможно, потому, что он не собирался учиться на врача.
Грегор поднес поближе фонарик. Кроме него, нескольких запасных батареек и скипетра Босоножки другого источника света у них не было, факелы утонули.
— Мне нужно зашить ему рану, — сказал Говард. И пока Люкса держала Газарда за руку и пыталась всячески отвлечь, он промыл и зашил рану на голове мальчика быстрыми уверенными стежками. Потом посветил фонариком ему в глаза, проверяя зрачки.
— Он поправится? — спросила Люкса.
— Конечно. Ничего особенного: он просто слегка ударился головой и нахлебался воды, — весело ответил Говард. — В следующий раз, Газард, если захочешь пить — пей из чашки, а не из реки.
Газард сделал слабую попытку улыбнуться:
— Я постараюсь.
Талия сначала истерически засмеялась, а потом начала плакать. Для нее все это было чересчур. Найк ласково взяла ее под свое крыло и держала там до тех пор, пока бедная Талия не успокоилась.
Говард стянул с Газарда мокрую одежду и закутал его в одеяло, которое они прихватили с собой для пикника и которое хранилось на дне корзины в непромокаемом пакете.
— Готов поспорить, голова у тебя болит.
С этими словами он заставил Газарда сделать глоток из большой зеленой бутылочки, которую Грегор узнал: в таких обычно подземные хранили обезболивающее средство.
— А теперь постарайся лежать спокойно. Сможешь?
Газард кивнул.
— Так, хорошо. Теперь чья очередь? — спросил Говард.
Они непонимающе уставились на него: все так волновались за Газарда, что собственные травмы и царапины не чувствовали.
Ну, кроме Босоножки, разумеется.
— Гре-го бросил меня, — все еще всхлипывая, сообщила она. — Смотри.
И драматичным жестом протянула свой маленький пухлый указательный палец. На нем было нечто, что при очень большом желании можно было расценить как порез или царапину. Очень маленькую. Почти незаметную. Возможно, просто заусенец.
— О, дорогая, мы должны заняться этим немедленно! — промолвил Говард. — И вы готовьтесь, остальные. Не надо, чтобы кто-то изображал из себя героя.
Меньше минуты ушло на перевязку пальчика Босоножки, и Говард обратил свое внимание на других членов экспедиции, внимательно разглядывая их царапины и порезы и проверяя, целы ли кости. У всех были синяки и ушибы, но серьезных травм, к счастью, удалось избежать.
Люкса, которая все это время держала Газарда на руках, была последней, кого осмотрел Говард: у нее оказался вывихнут палец на левой руке. Говард сделал ей иммобилизующую повязку, используя тонкие пластины камня и ткани. И она произнесла:
— Я так счастлива, что ты с нами. Так благодарна тебе.
— Надо увековечить эти слова в камне, — отозвался Говард с улыбкой. — На будущее. На тот случай, если ты решишь не приглашать меня на следующий пикник.
— Спасибо, что спас Газарда, — с волнением продолжала она.
— Он мой двоюродный брат, — ответил Говард и поправил ей повязку. — Как и ты, правда ведь?
В ответ Люкса обвила руками шею Говарда.
— О нет, неужели ты действительно обнимаешь меня?! — шутливо изумился он и тоже обнял ее, подмигнув из-за ее плеча Грегору. — Понадобилось землетрясение, потоп и обвал, чтобы это произошло, причем все сразу.
Все засмеялись, даже летучие мыши и Темп. Даже Люкса.

Теперь, когда все требующие незамедлительного решения вопросы были решены, встал более глобальный вопрос.
— Обвал заблокировал вход во Впадину. Как мы вернемся в Регалию? — спросил Грегор.
Поиски мышей продолжать было невозможно — им необходимо было в первую очередь доставить Газарда домой.
— Вообще-то это проще сказать, чем сделать, — ответил Говард. — Потому что, насколько я понимаю, мы находимся в миленьком местечке, которое называется Царство теней.
— Ну и что же? Что это за место? — нетерпеливо допытывался Грегор.
— Это длинный канал, расположенный очень глубоко под землей. И выходов из него существует два. Один — это Впадина, которая для нас теперь не существует. А второй — в самом конце Царства теней, во многих милях отсюда, там, где начинается Огненная земля, — удовлетворил его любопытство Говард.
— И что, других вариантов выбраться не существует? — упавшим голосом спросил Грегор.
— Боюсь, что нет. Тут есть кое-где пещеры. Но туннелей больше нет.
— Огненная земля… это где-то рядом с Джунглями? — Грегор попытался вспомнить карту Подземья, которую видел лишь однажды.
— Да. Добираться нам до дома дней пять: три на то, чтобы преодолеть Царство теней, и еще два, чтобы долететь до Регалии. Но прежде чем мы отправимся в путь, нам следует поесть. И отдохнуть: всем нужно восстановить силы, да и Газарду нельзя пока двигаться, — объявил Говард.
Есть никому не хотелось — в их желудках было слишком много речной воды. Грегор убавил свет фонарика до минимума и положил его в центр круга, в котором они сидели. Этот фонарик — все, чем они располагали. Больше никаких источников света, а впереди несколько дней пути.
— Твой свет, Грегор… Насколько его хватит? — спросила Люкса.
— На пять дней не хватит, — ответил он.
— Не люблю темноту, — жалобно произнес Газард. — Я скучаю по джунглям — там всегда есть свет.
— Когда мы спим, малыш, не важно — светло вокруг или темно, — сказала Люкса, поглаживая его кудряшки. — Можно ему поспать, Говард?
— Да, пусть отдыхает. Но нам придется будить его всякий раз, когда будет меняться дежурный, — предупредил Говард. — Это обязательно — при его травмах.
Люкса вызвалась дежурить первой. Она слишком беспокоилась за Газарда, чтобы быть в состоянии делать что-либо еще. Грегор подумал, что привязанность к Газарду не только изменила ее жизнь, но и привнесла в нее новые поводы для тревоги. Эта любовь сделала ее более слабой и уязвимой — ведь теперь ей было что терять. Когда любишь кого-то — у тебя всегда есть поводы для беспокойства. Сегодня Грегор думал, что потерял Босоножку, и это было как… как… как будто все кончилось, весь мир рухнул, и больше ничего не осталось.
Дети. Любовь к ним — вещь совсем особенная.

Из-за происшествия с Газардом и страхов, связанных с исчезновением мышей, Люкса была без сил. Грегор вызвался нести вахту вместе с ней, пока никто другой этого не сделал, — чтобы присматривать и за ней тоже.
Несмотря на мокрые насквозь одежду и шерсть — даже панцирь Темпа, из-под которого то тут, то там выкатывались капли воды, — остальные быстро уснули.
Грегор сел рядом с Люксой, которая расположилась возле Газарда, и стал обдумывать ситуацию.
Да, натворил он дел. Список его проступков выглядел впечатляюще: он тайно бежал в мышиную колонию вместе с Люксой; взял с собой Босоножку; полез в эту Впадину, ничего о ней не зная и не имея представления о том, что их ждет; вдобавок его оцарапал во время обвала камень; пять дней они будут добираться до Регалии — а это значит, что все эти пять дней будут просто адом для мамы — ведь все, что она знает, — это то, что он взял с собой Босоножку на пикник и не вернулся.
Эта мысль была хуже всего.
— Слушай, Люкса. Ведь вся вода, которая теперь во Впадине, — она же из реки, да? Значит, в Регалии поймут, что что-то не так? Ну, то есть я имею в виду — ведь река обмелеет…
— Думаю, да. Из-за этого обвала вода в реке перестанет течь — он перекрыл ей путь. Но мы не знаем, как обстоят дела на другом конце Впадины, — возразила Люкса. — А что?
— Я подумал… Может, люди по этим признакам догадаются, что мы здесь, и поймут, что нам нужно время, чтобы добраться до дома, — произнес Грегор. — Река подскажет им это — когда обмелеет. И еще они могут наткнуться на остатки нашего костра в колонии зубастиков. Может, сложат два и два и поймут, что мы здесь.
— Но, Грегор, костер может быть чей угодно. А потом — если с той стороны Впадины тоже прорвало реку, все следы нашего пребывания там уничтожены, так же, как и следы мышиной колонии.
Она была права. Если большая волна пришла на эту сторону Впадины — такая же большая волна вполне могла прийти и на другую сторону. Грегор не особенно разбирался в физике и не представлял себе, что сейчас может происходить с рекой и ее берегами вдали от того места, где они сидели.
— Да и потом… у них даже мысли не возникнет, что мы забрались так далеко. Если бы здесь были только мы с тобой — тогда еще возможно. Нам особого доверия нет. Но с нами Газард и Босоножка, которых мы обожаем. И Говард… никто не ожидает от Говарда, что он способен пуститься в такую авантюру — он ведь такой положительный! — сказала Люкса.
— Это не уберегло его от судебного процесса, если помнишь, — возразил Грегор.
— Да. Но его оправдали и сняли с него все обвинения. А сегодня утром Викус видел нас с двумя большими корзинками для пикника. И я думаю, что они будут искать нас в более подходящих для пикника местечках.
— Ох… Похоже на правду, — вздохнул Грегор. — Ладно. Как ты?
— Лучше — с того момента, как Газард снова начал дышать, — ответила она.
— Ты не волнуйся, Говард сказал, что с ним все в порядке.
— Да, Говард о нем очень заботится, — кивнула Люкса.
— И о тебе, — добавил Грегор, вспомнив тот не самый приятный в его жизни разговор о свиданиях. Лицо его снова запылало: — Слушай, помнишь, когда мы собирались улетать из Регалии, нас застали врасплох и я ляпнул про свидание? Так вот — прости меня. Я просто… я не думал… ну, понимаешь — я ведь не знал, что… у нас в Наземье это обычное дело, и никто не придает этому особого значения… Ну, то есть я-то как раз придаю, но люди разные и относятся к этому по-разному… короче… пожалуйста, хватит на меня смотреть — я уже все сказал.
Но фиолетовые глаза продолжали, не отрываясь, смотреть на него, пока он путался в неловких объяснениях.
— Тебе Говард что-то сказал, да? — спросила Люкса, не отводя взгляда.
— Ну да. Он относится к этому очень серьезно и считает, что я не должен даже думать о свиданиях с тобой, — промямлил Грегор.
Они оба рассмеялись.
— О, не беспокойся, я уверена, что ты и не собирался об этом думать! — сказала Люкса. — Уж кого-кого ты бы пригласил на свидание — только не меня.
— Вообще-то это не так, — буркнул Грегор.
И испугался сам. О нет! Зачем он это сказал?! Он же сам только что объяснял ей, что это была всего лишь отмазка, ведь их застали врасплох, а им надо было удрать из Регалии. И вот, пожалуйста — тут же сам себе противоречит!
Он попробовал было сделать шаг назад:
— Ну, то есть… С тобой-то все в порядке. — М-да — прозвучало это как-то не очень. — Просто… Ты же королева — и в этом вся штука.
— А ты — Наземный, — произнесла она, отведя наконец глаза.
— Ну да.
И что все это могло значить? Что если бы он не был Наземным, она могла бы… могла что?
Надо немедленно все это прекратить! Сменить тему.
Сменить тему… сменить тему…
— Бутерброд хочешь? — выпалил он.
— Бутерброд? — Люкса искренне удивилась, но ответила: — Да, пожалуй.
— Я сделаю, — подхватился Грегор.
Они ели бутерброды с сыром и почти не разговаривали. Когда Арес и Найк проснулись, чтобы заступить на дежурство, Грегор улегся рядом с Босоножкой и укрылся одеялом с головой, чтобы только спрятаться от глаз Люксы.

Утром во время завтрака Говард попытался описать им географическое положение Царства теней.
— Я никогда не бывал здесь сам — люди вообще редко забредают сюда, а для всех остальных есть более легкие и менее опасные пути.
— И куда из этого Царства можно попасть? — поинтересовался Грегор.
— В Огненную землю. Вот, смотри, это выглядит примерно так.
Он сунул палец в острый соус и нарисовал букву А.
— Мы вот здесь. — Он провел длинную прямую с левой стороны буквы. — Вот река, которая впадает в Водный путь. — Большой овал изобразил Водный путь. Слева от Водного пути Говард написал букву В. — А это — Огненная земля. Царство теней лежит примерно тут, — и Говард изобразил букву S между точками А и В.
Грегор уставился на эту импровизированную карту. Что-то его смущало.
— А где Регалия?
— Вот здесь, — ответил Говард, указывая на точку на самом верху изогнутой буквы S.
— Тогда почему мы не можем отправиться в Регалию напрямую? — недоумевал Грегор.
— Потому что Царство теней слишком далеко от Регалии и туда не добраться по прямой. Ведь Подземье — не ровная поверхность, не представляй его в виде широкой ровной долины. Оно скорее похоже на сферу, поэтому прямой путь не всегда возможен, — объяснил Говард.
— В каком-то смысле Регалия сейчас находится прямо у нас над головами, — заметила Люкса. — Не очень-то я люблю гулять так глубоко под землей.
Только Грегор смог оценить иронию, которая содержалась в ее словах: ведь вообще-то все, кроме него, и жили глубоко под землей!
Они собрали вещи и были готовы выступать. Газарду стало гораздо лучше, Говард разместил его на спине Авроры, объяснив Люксе, как следует о нем заботиться во время полета. Грегор взял Босоножку и Темпа с собой, Говард оседлал Найк, и все они надеялись, что Талия одна, без седока, справится с полетом.
Поначалу Грегор был настроен оптимистично. Царство теней представляло собой огромный туннель, такой широкий, что порой невозможно было увидеть его стены. Здесь были источники, полные рыбы, так что им не грозила жажда или голод. Пол туннеля был каменистым и неровным, но они ведь летели, так что это им не мешало. Вначале путешествие обещало быть довольно легким и даже приятным. Но через несколько часов Грегор почувствовал, что не все так здорово, как казалось.
Продвинулись они на самом деле не слишком заметно. Туннель начал идти под уклон, причем так круто, что летучие мыши практически не летели, а падали, парили в свободном падении, лишь иногда расправляя крылья. Но скорость их передвижения была медленной. При этом им все время приходилось останавливаться — почти каждые десять минут: то Босоножке надо пописать, то Талия устала и ей нужно отдохнуть, то надо поправить повязку Газарду, то Найк обнаружила источник, и ей непременно следует совершить в нем водные процедуры прямо сейчас…
Так они перемещались часов шесть, а потом Говард объявил, что пора разбить лагерь на ночлег. Газарду вредно было долго находиться в пути.
Царство теней все так же резко уходило под уклон, но им удалось найти удобную площадку, чтобы на ней остановиться.
Газард и летучие мыши сразу уснули, остальные собрались кружком вокруг фонарика Грегора и старались делать вид, что совершенно ни о чем не беспокоятся. Ну, Босоножка, предположим, действительно ни о чем не беспокоилась — она просто играла в игру «Я — шпион» с Темпом, хотя играть было не очень удобно в царившей вокруг темноте. Впрочем, это ее никогда не останавливало.
«Я — шпион, глаза мои вон, вижу только черное!» — говорила она в сотый раз. И бедный Темп должен был отгадать, что именно она загадала. После многих безуспешных попыток Босоножка тыкала пальчиком в какое-нибудь (любое) место в темноте вокруг и победно заявляла: «Ну вот же!» Надо признать, эта игра порядком всех утомила — всех, кроме верного Темпа, разумеется.
Но вот малышка наконец уснула. Грегор решил, что пришел момент обсудить кое-что с Говардом — то, что ему не хотелось обсуждать в присутствии маленькой девочки, которой многое придется объяснять.
— Говард, — обратился он, — ты сказал, что этот путь — более опасный, чем остальные. Что ты имел в виду? Какие опасности?
— Во-первых, в этом туннеле чертовски трудно ориентироваться. Во-вторых — воздух станет очень тяжелым, когда мы приблизимся к Огненной земле. И в-третьих — здесь проживают некоторые создания, которые не любят, когда их беспокоят, — ответил Говард.
— Они опасны, это создания?
— Некоторые — очень. Нам лучше по возможности избегать встречи с ними. Тех, которые живут у поверхности, можно не опасаться: им нас не достать, а летать они не умеют. Но есть и другие. Они не слишком гостеприимны и предпочитают скрываться, — продолжал Говард.
Все это звучало так, будто темнота кишмя кишела ужасными монстрами, которые только и выжидают момент, чтобы их сожрать. Но слушая Говарда, Грегор заметил слабый мерцающий свет, который тут же погас и снова зажегся.
Ну конечно… как же такое можно забыть?!
— Приветствуем вас! Я самец, меня зовут Фотос Свет-Свет, а это Бац, и она самка.

ГЛАВА 13

— Только не это! — помимо воли вырвалось у Грегора.
Меньше всего он хотел снова встретиться со светляками: эти жуки дезертировали с корабля, на котором они плыли за Мортосом, и сообщили о приближавшейся экспедиции крысам. Грегор, Босоножка, Арес, Говард, Люкса, Аврора и Темп оказались тогда на волосок от гибели. Грегор не знал, что светляки делают здесь, в Царстве теней, но у него не умещалось в голове, как после всего, что произошло, эти бесстыжие создания как ни в чем не бывало приходят и самым дружеским образом приветствуют их.
Говард, который был больше всех возмущен тогда трусостью и предательством светляков, вскочил и схватился за меч.
— А ну покажитесь, светляки! — заорал он в темноту, разбудив летучих мышей. — Покажитесь, вы, мешки, набитые трусостью и вероломством!
Последовала долгая пауза, затем Грегор услышал голос Бац:
— Фу, это так грубо!
— Очень грубо, — подтвердил Фотос Свет-Свет.
— И это после всего, что мы для них сделали! Вместо того, чтобы сказать хоть слово благодарности, — продолжала жалобным голосом Бац.
— Благодарности?! Благодарности?! — Говард был вне себя. — Вы продали нас крысам — и теперь ждете от нас благодарности?! А ну покажитесь!
— Кое-кто страдает провалами в памяти, — ответствовал Фотос Свет-Свет. — Почему-то ты не вспоминаешь, как мы голодали по вашей вине, ведя вас по Водному пути, как героически защищали вас от ужасного спрута!
— Да, я помню, вы с аппетитом отведали этого спрута, — вмешался Грегор. — Это точно.
Он не стал даже подниматься: светляки были такими ленивыми и неумелыми, что он был уверен — они никогда их не атакуют. Сначала Грегор думал было погоняться за ними в темноте, но потом поразмыслил и решил, что это ни к чему. Да, он презирал их — но он не собирался их убивать.
Говард был другого мнения.
— Найк! — позвал он. — Найк! Полетели-ка, разберемся с этими предателями раз и навсегда!
Найк подлетела к нему. Но Люкса схватила его за руку:
— Подожди, — сказала она.
Говард посмотрел на нее в изумлении:
— Ты не хочешь присоединиться ко мне, кузина? После того, что они натворили?!
Грегор сразу угадал, что она прошептала Говарду на ухо:
— У них есть свет.
Говард выставил руки вперед, словно защищаясь от того, что она говорила, но, подумав, нехотя убрал меч в ножны.
— Светляки, не могли бы вы показаться? — произнесла Люкса сладким голоском. — Мы не причиним вам вреда.
— Безопаснее будет держаться на расстоянии, — возразил Фотос Свет-Свет, а Бац тут же поправила:
— Он имел в виду — держать дистанцию. Он всегда неправильно употребляет слова.
— Я имел в виду на расстоянии! На расстоянии — и выключенными! — заспорил Фотос Свет-Свет.
И они начали пререкаться, споря о том, какое слово лучше подходит.
Когда светляки утомились, Люкса предприняла еще одну попытку:
— Как жаль! Ведь мы встретили вас именно в тот момент, когда у нас накопилось очень много еды, которая вот-вот пропадет. Особенно кекс, — сказала она.
— Кекс? — переспросила Бац.
Последовала еще одна долгая пауза.
— А этот кекс… он с посыпкой? — спросил Фотос Свет-Свет.
— О, разумеется, иначе я не называла бы его кексом, — ответила Люкса. — Будет очень, очень жаль выкидывать его.
Она достала круглый, посыпанный сахарной пудрой кекс из корзины и с грустью на него посмотрела. Он, конечно, слегка помялся за время их кувырканий в воде, но все еще выглядел довольно аппетитно, а запах от него исходил просто чудесный.
— Что ж, ваше высочество не разговаривает с нами грубо, как некоторые. Если мы сможем доставить вам удовольствие, съев этот кекс… Не вижу причин для отказа, — решил Фотос Свет-Свет.
— И я тоже! — подхватила Бац.
И тут же справа и чуть впереди от Люксы зажглись два огонька — с удивительным для них единомыслием оба сейчас горели желтым светом.
Впервые за весь этот долгий день Грегор мог видеть отчетливо. И тут же об этом пожалел.
Увиденное ему совсем не понравилось: с потолка свисали какие-то чудовищных размеров грибы… Из трещин в стенах периодически вырывались клубы пара… У Босоножки, спавшей у него на руках, на щеке была здоровенная царапина…
Всего этого он раньше не видел. И теперь думал о том, что еще можно встретить в этой темноте. Какие ужасы и опасности скрываются там, куда не может проникнуть его взгляд.
Грегор знал, что Люкса испытывает к светлякам непреодолимое отвращение. В то же время светляки были им сейчас нужны. И Грегор был просто поражен тем, как быстро Люкса проанализировала ситуацию и приняла решение вступить в мирные переговоры. Живоглот, вероятно, аплодировал бы стоя, оценив ее дальновидность. Если бы большой крыс был сейчас здесь — он сделал то же самое или что-то в этом духе.
Если бы он был здесь. Вместо того чтобы бегать по следам Мортоса — или где он там бегает…
Грегор искренне надеялся, что когда они вернутся в Регалию, там их будут ждать хоть какие-то известия о Живоглоте.
Люкса разделила кекс на две равные части, и светляки заглотили каждый свою, не жуя.
— Каким ветром занесло самую грациозную из королев в Царство теней? — светским тоном осведомился Свет-Свет.
— Мы решили ради развлечения пройти по Впадине — а там случился оползень. И теперь вынуждены добираться домой этим путем, — сказала Люкса. — А вы как сюда попали?
— А мы здесь живем, — несчастным голосом ответила Бац.
— Вы здесь живете?! — не удержался Грегор.
Он никогда не задумывался о том, где живут светляки.
— Нас выжили с лучших земель чужаки, которых было гораздо больше, и они были сильнее, — поведал Свет-Свет с печалью в голосе. — Лизуны.
Говард счел нужным пояснить:
— Это слизняки, Грегор. Их вытеснили и выгнали из их земли слизняки.
— А что, слизняки у вас здесь быстро ползают? — удивился Грегор.
— Достаточно быстро! — огрызнулся Свет-Свет.
— На полной скорости они могут проползти за час целый метр, — язвительно сказала Найк.
— Но они такие упорные! — негодующе произнесла Бац.
— Насколько я понял, слизняки даже не в курсе, что они помешали светлякам, не говоря уж о какой-то борьбе, — отрезал Говард.
Грегор видел, что Говард еле сдерживает себя.
Бац замигала короткими, тревожными вспышками света, а брюшко Свет-Света приобрело красный оттенок.
— Говард, Найк, зачем же вы обижаете наших гостей? — проворковала Люкса.
— Мы надеемся, что они обидятся достаточно для того, чтобы покинуть нас, — сказала Найк.
— А я надеюсь, что они останутся с нами, — заявила Люкса. — Помимо всего прочего — это вообще-то их территория. Они это понимают. А вы?
— Нет, — угрюмо промолвил Говард.
— Тогда, прошу, ведите себя прилично и не разочаровывайте меня, — попросила Люкса.
— Надеюсь, ваше высочество знает, что делает, — буркнул Говард.
— Ты, видно, здорово устал. Почему бы тебе не отдохнуть? — любезно предложила в ответ Люкса.
Бормоча что-то под нос, Говард завернулся в одеяло и улегся. Найк придвинулась к нему поближе. Они очень подходили друг к другу, Найк и Говард: оба были гордыми, храбрыми и оба имели доброе сердце. Они делились друг с другом самым сокровенным. И у них обоих светляки вызывали неприязнь, которую они не могли и не хотели скрывать.
— Кажется, здесь кто-то считает, что мы поступили непорядочно во время нашего прошлого совместного путешествия, — заговорил Фотос Свет-Свет. — А ведь это не так. Ведь на самом деле это именно люди нарушили свои обещания по контракту: нам обещали, что еды будет вдоволь… а это не соответствовало действительности.
— Мы терпели голод в течение нескольких дней, просто из любезности, — добавила Бац.
— Да, просто чтобы не причинить никому неудобства или не расстроить, — закончил ее мысль Свет-Свет.
Было даже забавно слушать сейчас это умничанье. У светляков явно был особый, совсем свой взгляд на вещи. Вообще-то во время похода за Мортосом они были всего лишь светильниками — большими живыми лампочками. И Грегор тоже не мог простить им то, что они сделали.
— Положим, то, что вы ушли — вполне простительно. Гораздо хуже то, что вы предупредили крыс, что мы приближаемся, — сказал из своего одеяла Говард.
Светляки сконфуженно засопели.
— Это была идея Бац, — промямлил Свет-Свет.
— Лжец! — завизжала Бац и фурией налетела на Фотоса.
Их головы ударились друг о друга с неприятным треском, и оба повалились на землю, стеная и плюясь. Потом они уставились друг на друга со злобой и угрозой.
— Что ж, что было — то прошло, — вмешалась Люкса. — Может, вы присоединитесь к нам на время нашей прогулки по Царству теней? Я не могу обещать вам много еды, но мы можем гарантировать, что будем делиться с вами всем, что у нас есть, а наши летучие мыши прекрасно ловят рыбу.
Фотос Свет-Свет и Бац с готовностью согласились — возможно, они надеялись получить еще что-то на сладкое. И потом — что им оставалось делать? Грегор был уверен, что у них недостаточно сил и жизненной энергии, чтобы самостоятельно выжить здесь и обеспечить себе сносное существование. Они были растеряны и не знали, как им быть, а вернуться на свои земли, по которым теперь ползали слизняки, не могли.
Но все же светляки попытались изобразить, что делают Люксе одолжение.
— Что ж, я думаю, мы сможем принять ваше предложение, — заявила Бац. — Даже если таким образом нарушим кое-какие ранние договоренности — кое с кем.
— Да, кое-кто будет очень разочарован, но мы принимаем предложение, — подхватил Фотос Свет-Свет. — Не можем же мы вот так просто бросить вас на произвол судьбы, когда тут повсюду снуют крысы.
— Крысы?!
Говард резко сел — он, оказывается, и не думал спать.
— Вы видели крыс где-то поблизости?
— О, смотрите-ка, кто снизошел до разговора с нами, недостойными! — протянул Свет-Свет.
— Да, какая честь! — подхватила Бац.
— Многоуважаемые светляки, если у вас есть информация о крысах, я была бы премного благодарна, если бы вы ею поделились, — предложила Люкса.
— Они были здесь незадолго до вас, — заявила Бац, кивком указывая на туннель впереди.
— После мышей, — добавил Фотос.
Все, что произошло с ними: землетрясение, камнепад, ранение Газарда и утомительное путешествие по Царству теней — вытеснило из головы Грегора мысли о мышах и их проблемах. Зато Люкса ни на минуту не переставала думать о своих друзьях.
— Где?! — Она вскочила, словно готовясь немедленно куда-то бежать. — И сколько было зубастиков? А крысы были с ними? Или они их преследовали? Говорите же!
— О, их были сотни, — сказала Бац. — А может, тысячи.
— Крысы куда-то их гнали. Они все время гонят куда-то мышей. Из пещер, из джунглей, из туннелей. На это всегда так неприятно и скучно смотреть, — произнес Фотос Свет-Свет.
— Мы даже уснули, — добавила Бац.
— Это были зубастики из джунглей? — спросил Грегор.
— Нет, тех, из джунглей, погнали прямиком к Огненной земле. Но знаете что… Думаю, кто-то должен это сказать. Это было несколько дней назад. Но крысы гоняют мышей из года в год, — сказала Бац.
— Может, они решили наконец загнать их к Огненной земле, решить таким образом вопрос окончательно и уже не раздражать этим никого из нас, — предположил Свет-Свет.
— Но зубастики не смогут жить в Огненной земле, — возразила Найк.
— У всех свои проблемы, и все как-то сами справляются, — заявила Бац. — Посмотрите хотя бы на нас. Эти отвратительные слизни выжили нас, лишили собственного дома — и что же, кто-то разве пришел нам на помощь?
— Но ведь никто не знал, что на вас… напали, — заметила Люкса.
— Потому что мы слишком горды, чтобы просить о помощи! — пафосно воскликнул Свет-Свет.
— А еще потому, что лететь до Регалии далеко, — добавила Бац, — и никто не хотел напрягаться.
— Но в основном — в основном все-таки потому, что мы слишком горды, чтобы просить о помощи! — повторил Фотос с воодушевлением.
Светляки заявили, что слишком утомлены, чтобы нести вахту. И вскоре они уже дружно похрапывали. Люкса попросила Говарда дежурить первым вместе с ней, и, проваливаясь в сон, Грегор слышал, как она пыталась уговорить своего брата быть повежливее со светляками, объясняя, что их следует потерпеть ради Газарда — и ради того, чтобы получить как можно больше информации о зубастиках.
Утро началось для Грегора с удивленного голоска Босоножки, которая вопрошала:
— Фу-фу? Это ты, Фу-Фу?
— Меня зовут Фотос Свет-Свет! И я не отзываюсь на другие имена! — злобно ответил светляк.
— Ой, светляки! — произнес Газард, улыбаясь и протирая глаза. — Какие они яркие!
— Темп! Темп! Смотри, тут Фу-Фу! — радостно вопила Босоножка.
— Я же сказал, меня зовут… впрочем, ладно, не имеет значения, — проскрипел Фотос.
В этот момент его гораздо больше занимал завтрак. Летучие мыши наловили много рыбы, учитывая аппетиты светляков, а Люкса вдобавок отдала им остатки салата из креветок. Он уже начал слегка попахивать, но светляки этого не заметили и проглотили салат в один присест.
Буквально через пять минут полета их маленькая компания достигла места, где теперь жили светляки. Это была одна из немногих пещер в Царстве теней, битком набитая безостановочно ноющими жуками. Пещера светилась разноцветными огоньками, и отовсюду доносились жалобные голоса, причитавшие, куда же делись Фотос Свет-Свет и Бац. При этом никто из обитателей пещеры не делал попытки преодолеть свою лень и полететь на поиски товарищей.
Да, Фотос Свет-Свет и Бац были, пожалуй, лучшими представителями своего народа.
Продолжая стремительный спуск с опасной скоростью, путешественники все глубже уходили под землю, причем спуск был настолько крут, что у Грегора порой закладывало уши.
Им приходилось не раз останавливаться и кормить светляков рыбой, чтобы жуки не ныли и не жаловались. Но они все равно ныли и жаловались, и Грегор даже подумал было, что ничего хуже этого в его жизни не бывало, а потом вспомнил, как улепетывал от Умняшки — и признал, что все-таки светляки — это не самое худшее.
— Мы достигли дна, — объявил наконец Фотос Свет-Свет.
— Отлично, здесь мы можем разбить лагерь, — обрадовался Говард.
Но Бац заявила:
— О нет. Без нас.
— Почему? — удивился Грегор.
— У вас что, начисто отбито обоняние? Вас совсем не беспокоит этот запах? — осведомился Фотос.
Тут и другие его почувствовали. О да, запах был. Еще какой! Он шел откуда-то спереди.
Грегор будто вернулся на несколько лет назад, в то лето, когда он гостил у дедушки на ферме, и тот наткнулся у себя в сарае на гниющий труп опоссума.
«Кто-то умер», — подумал Грегор.
И буквально через секунду он все увидел. Сотни мертвых мышей, лежавших в самых разных позах, ковром устилали пол туннеля.

ГЛАВА 14

— Мыски спят? — спросила Босоножка.
— Уберите свет! — крикнул Грегор светлякам, ведь через пару секунд даже Босоножка догадается, что мышки не спят, что они мертвы.
Некоторые мыши лежали в лужах собственной крови. Глаза у многих были открыты и неподвижно смотрели в пустоту перед собой.
— Да выключите же их!
Брюшки Фотоса Свет-Света и Бац наконец погасли. Грегор включил фонарик, но на пол старался не светить.
— Что говорит Босоножка? Это мышки? Где мышки? Мы нашли зубастиков? — спрашивал Газард, пытаясь принять сидячее положение.
— Лежи, Газард. Здесь не на что смотреть, — сказал Говард.
— А что это так воняет? — не унимался Газард.
— Это какой-то источник, видимо, с сероводородом, — успокоила Люкса. — Мы сейчас улетим отсюда.
Никому не хотелось, чтобы Газард и Босоножка видели трупы. Но они даже не вспомнили про юную Талию. Когда же наконец было найдено место для лагеря в стороне от жуткого кладбища, Грегор заметил, что летучую мышь бьет мелкая дрожь, и испытал к ней острое сочувствие.
Говард подготовил постель для Газарда и подошел к Люксе с Грегором:
— Один из нас останется с малышами, остальным придется вернуться, — сказал он.
— Я могу пойти, — вызвалась Люкса.
— Давай ты останешься, Говард. На тот случай, если Газарду вдруг станет хуже или еще что, — предложил Грегор.
Они оставили Говарда, Темпа и Найк приглядывать за Газардом, Босоножкой и Талией в обществе Фотоса Свет-Света, а Бац сопровождала Грегора, Люксу, Ареса и Аврору обратно к мышам.
Но прежде они получили от Говарда по кусочку ткани, пропитанному антисептиком, чтобы закрывать носы — хоть какая-то защита от чудовищного запаха.
— Не трогайте их, ни в коем случае! — предостерег Говард. — Мы ведь не знаем, от чего они погибли.
Антисептик был, конечно, кстати, но все же, подойдя вплотную к мертвым мышам, Грегор с трудом сдерживал рвотные позывы.
Света было достаточно для того, чтобы все рассмотреть. С одной стороны туннеля был очень высокий утес. Похоже, мышей сбросили с утеса, и они разбились, несколько детенышей были буквально расплющены в лепешку.
Крыс среди трупов не было.
Даже не слишком чувствительная Бац испытала нечто вроде жалости.
— Какой ужас. Какой ужас. Не то чтобы я любила зубастиков — но это просто ужас.
— Если бы у них была возможность — они бы смогли уцепиться за скалу и не упасть, — с горечью произнесла Люкса. — Я не сомневаюсь: это работа крыс.
— Может, мы должны что-то сделать с этими телами? — спросил Грегор.
— Что же тут сделаешь? Если бросим их в воду — мы лишим себя питьевой воды. А чтобы их похоронить, у нас недостаточно рук, да и камень придется долбить слишком долго… Сжечь их тоже не получится, нам нечем станет дышать, — возразила Люкса.
Она была права. Им оставалось только улететь, оставив все как есть.
— Надо хотя бы написать что-то на камне, — предложил Грегор.
Но сделать это оказалось непросто: он хотел оставить запись о том, что случилось, — но с трудом смог выбить мечом на камне какую-то линию. А пока он в растерянности стоял у стены, подошла Люкса и добавила к его линии небольшую загогулину — превратив эту линию в косу.
В тайный знак.
— Это предупреждение для тех, кто придет после нас, — произнесла она. — А для зубастиков — что-то вроде эпитафии.
Сказав это, Люкса убрала от носа платок, встала на колени и сняла с головы корону. Скрестив запястья, она положила руки на свой золотой ободок и громко произнесла:

Здесь, на этой короне, я жизнью клянусь.
До последнего вздоха клятве буду верна.
Пусть трепещут убийцы и знают пусть:
За всех, кто погиб, я отомщу сполна.

Слова эхом разносились по туннелю. Это не был экспромт, который она придумала на ходу. Это был мрачный ритуал. Грегор был уверен, что данная ему клятва была из тех, какие берешься исполнить — или умереть. Видно было, как происшедшее давит на Люксу, и Грегору очень хотелось подбежать и обнять ее.
Но клятва отдалила ее от него, словно бы отодвинула куда-то в немыслимую даль. Ведь она напомнила ему, что он всего-навсего гость, чужак в этой загадочной стране, где люди живут по законам, для него непонятным и непостижимым.
Глядя на поднимавшуюся с колен Люксу, Грегор вдруг осознал, что перед ним уже не двенадцатилетняя девочка, ищущая следы своих друзей и оплакивающая их кончину. Перед ним была будущая правительница Регалии. И крысам придется дорого заплатить за кровь зубастиков.
А в туннеле тем временем что-то происходило: слышались какие-то шелестящие звуки, жужжание, хлопанье крыльев. Грегор вспомнил слова Говарда о том, что здесь обитают самые разные существа. Видеть он никого не видел, но кто-то точно здесь был — смотрел, слушал, а теперь вот реагировал на клятву, произнесенную Люксой. Она тоже заметила эту реакцию — и почему-то улыбнулась.
В этот момент раздался еле слышный стон. Бац направила свой свет в сторону, откуда он послышался, и они заметили слабое движение в куче мертвых тел. Кончик хвоста одного из зубастиков чуть подергивался. Забыв предостережение Говарда, Люкса бросилась к зубастику и села перед ним на корточки, поглаживая его шерстку.
Говорить зубастик не мог. Вместе с Люксой Грегор бережно положил зубастика на спину Ареса, привычным движением уселся тому на шею, но Люкса почему-то не двигалась с места.
— Ты что, не летишь? — спросил удивленный Грегор.
— Нет, — ответила она. — Я должна остаться и посмотреть очень внимательно — вдруг среди них еще у кого-то остался свет.
Грегор знал, что в Подземье слово «свет» означает то же, что «жизнь». Он посмотрел с сомнением на неподвижные тела.
— Хорошо, мы к тебе вернемся и поможем, — сказал он наконец.
— Не стоит, — возразила Люкса. — Мы с Авророй справимся и сами.
— Мы вернемся! — заявил Арес.
С величайшей осторожностью Грегор и Арес доставили еле живого зубастика Говарду и тут же вернулись к утесу. Одного за другим они осматривали мертвых мышей. Понимая, что ответить им никто не сможет, пытались найти хоть какие-то признаки жизни хоть у кого-то: ниточку пульса, слабый вздох, неуловимое движение, просто теплое тело…
Но живых больше не было.
По пути назад Грегор с остервенением думал о въевшемся, казалось, в кожу запахе смерти — он чувствовал, что каждая пора дышит теперь этим запахом. Изуродованные мертвые тела… Теперь он хорошо знал, какие кошмары будут сниться ему в ближайшие годы.
Говард делал все возможное и невозможное, чтобы помочь зубастику. Одна из передних лапок мыши была сломана, и Говард сделал ему фиксирующую повязку. Он втер целебную мазь в израненное, изувеченное тельце. Дав зубастику пить — чайную ложечку, не больше, воды, — примерно через час положил в мясной бульон хлебные крошки и нарезанную на малюсенькие кусочки рыбу и дал зубастику поесть.
Вода и еда придали раненому сил, и он даже смог промолвить несколько слов, начав со своего имени: Картик. Говард смог получше рассмотреть повреждения на его теле: ребра сломаны не были, хотя удар на них пришелся сильнейший, зато на голове была рана, да и обезвоживание и голод тоже сказались на его состоянии. По повреждениям на тельце невозможно было сделать вывод о том, что произошло, но мучить его дальше расспросами Говард не позволил. Он сделал зубастику компресс на голову, дал ему немного обезболивающего и еще одно лекарство от отеков и продолжал понемножку его кормить.
Босоножка рвалась помогать, и Говард поручил ей петь зубастику колыбельные песенки. Она тут же опустилась на корточки возле несчастного зубастика и своим нежным голоском начала петь все, что знала. Это были в основном песенки из детских телепередач, которые она смотрела. Когда они закончились — она перешла к репертуару подземных песенок, включая песенки про пауков, рыбку и летучих мышей.

Летучая ты мышка,
Надень мои штанишки,
Я дам тебе покушать творожок.
А плюшки печь я буду —
Тебя уж не забуду
И дам тебе румяный пирожок.

Потом она запела песенку про мышей и королеву, видимо, решив, что Картику это понравится.

А зубастик, погляди-ка, раз-два-пять,
Покрутился, повертелся — и лег спать.
Угодили все в ловушку, раз и два и три,
Попрыгали, побегали и спать легли, смотри.
Мама и папа,
Сестра и братишка,
Спать улеглись все зубастики-мышки.
Может быть, даже уснут навсегда.
Больше не встретишь ты их никогда.

Картик медленно погрузился в сон, и Говард поблагодарил Босоножку за ее заботу.
Воодушевленная обнаруженным в себе новым талантом, Босоножка решила использовать его по полной и начала искать, кому бы еще попеть колыбельные. Все были и так вымотаны, а теперь вынуждены были вновь и вновь слушать репертуар Босоножки — пока она сама не утомилась. Тогда Грегор, Люкса, Говард, Аврора, Найк и Арес собрались на совет, а светил им Фотос Свет-Свет.
— Что ж, то, что мы увидели сегодня, — невероятно трагично. Но теперь мы по крайней мере знаем, что идем в правильном направлении, по следам зубастиков, — сказал Говард.
— Нашей заслуги в том нет, — возразила Люкса. — Мы ведь выбрали этот путь вынужденно, другого нам не оставалось. И мы пойдем по их следам до самого конца Царства теней.
— А потом? — спросил Грегор.
— Что потом? — не поняла Люкса.
— Ты предполагаешь продолжить их поиски и дальше, вместо того чтобы вернуться в Регалию?
Она не ответила, но он и так знал, что правильно ее понял. Люкса не собиралась возвращаться домой. Не для этого она стояла на коленях и произносила клятву, возложив руки на корону.
— Но мы не можем так поступить. Мы и так наломали дров и просто обязаны вернуться домой как можно скорее, — вмешался Говард. — И там предстать перед Советом, потому что у нас уже достаточно фактов, чтобы убедить Совет. К тому же теперь у нас есть живой свидетель, Картик.
— Вы можете возвращаться. А мы с Авророй пойдем дальше, искать зубастиков, — упрямо сжала зубы Люкса. — Кто-то должен прекратить этот геноцид.
— Кто-то, но не ты, дорогая кузина. Я скорее свяжу тебя и силой доставлю в Регалию, чем позволю тебе остаться здесь одной, — резко произнес Говард.
— Она дала какую-то клятву, — тихо сказал Грегор. — Там, возле утеса.
— Клятву?! — Говард взглянул на Люксу, и его лицо потемнело. — Надеюсь, не Смертельный обет?
Люкса молча кивнула.
— О, Люкса, что ты наделала! Ведь ты еще маленькая! У тебя нет власти! И армией ты не командуешь! Как ты собираешься держать свое слово?!
— Единственным способом, который есть в моем распоряжении, — ответила Люкса. — Я пойду вслед за зубастиками. И Совет будет вынужден послать армию, чтобы вызволить меня.
— Что-то они не выслали никакую армию, когда ты пропала в крысином Лабиринте, — возразил Грегор.
— Тогда все думали, что она умерла, — пояснил Говард. — А сейчас все не так. Сейчас они действительно будут вынуждены это сделать. Тем более если она дала эту клятву.
— А как они об этом узнают? — поинтересовался Грегор. — Что-то я не наблюдаю в Царстве теней чьих-либо разведчиков.
— Ты думаешь, только у людей есть уши? — ехидно спросил Свет-Свет. — У светляков они, кстати, тоже имеются, и у зубастиков. Бац, кстати, слышала клятву и уже успела рассказать о ней мне. Мы в Царстве теней, не в Мертвых землях. Кто знает, сколько еще разных существ могли, скрываясь в темноте, ее слышать?
«Много», — подумал Грегор, вспомнив о странных звуках, которые сопровождали клятву Люксы. Вот почему она улыбнулась тогда — она хотела, чтобы ее услышали.
— Половина Подземья уже в курсе, что она это сделала, — вздохнул Говард. — И обратного пути теперь нет.
— Я бы не свернула, даже если бы могла, — резко заявила Люкса.
— Но ведь тебе всего двенадцать! — воскликнул Грегор. — Разве это может считаться?
— Может, — сказал Говард. — В тот момент, когда весть о клятве дойдет до ушей Совета, — она уже дойдет и до наших врагов. И не будет никакой возможности отменить ее или от нее отказаться. Учитывая все обстоятельства, все это означает только одно.
— Что же? — спросил Грегор, понимая, что ничего хорошего не услышит.
Люкса посмотрела на него в упор:
— Это означает, что я объявила крысам войну.

ГЛАВА 15

«Так вот, значит, как начинаются войны…» — подумал Грегор.
Не с противостояния двух армий на поле боя, когда вооруженные до зубов бойцы только и ждут сигнала к атаке…
Не с вторжения крыс, волной хлынувших на улицы Регалии…
Не с пикирующих на ничего не подозревающих крыс летучих мышей…
Нет, все начинается тихо и незаметно.
В какой-нибудь уютной комнате, или на природе, или вот как сейчас — в туннеле, когда кто-то наделенный властью решает, что время пришло.
— Нет, — сказал Грегор. — Ну нет. Нужно сначала попытаться найти другие способы это остановить.
— Слишком поздно, — ответила Люкса. — Находясь в Регалии, я никогда бы не смогла объявить эту войну! Я и на безобидный пикник с трудом смогла отпроситься! А здесь, вдали от города, я свободна в своих решениях!
— Так, может, тебя потому и держали в городе — чтобы ты ненароком не объявила кому-нибудь войну! — не удержался Грегор.
— Ты что, не видел эти мертвые тела, Грегор?! — взвилась Люкса. — Что, по-твоему, мне оставалось делать? Просто сидеть и смотреть, как моих друзей убивают?
— Ну, мы не можем знать планов крыс относительно зубастиков, — вмешался Говард. — Но мы знаем, что вся их история — это кочевания с места на место, кузина. И возможно, большинство зубастиков сейчас уже достигли своего нового места обитания и находятся в полной безопасности, обустраивая свои гнезда.
— Но они покинули старые гнезда не по доброй воле! — не сдавалась Люкса. — И те сотни, которые лежат там мертвые, не выглядят особенно счастливыми!
— Ладно! Но все равно — почему ты не хочешь сначала поискать какие-то другие возможности, кроме объявления войны? — спросил Грегор.
— Например? — Люкса смотрела на него в упор.
— Сейчас мне ничего не приходит в голову, — растерялся под ее взглядом Грегор. — Но я подумаю — и обязательно предложу что-нибудь менее экстремальное!
— Отлично. Если тебе придет что-то в голову — я с великим удовольствием тебя выслушаю, — ответила Люкса. — Уверена, это будет нечто потрясающее!
Она насмехалась над ним. У Грегора вдруг возникло ощущение, что он говорит с Живоглотом. Он тоже посмотрел на нее в упор и сказал:
— Конечно, гораздо проще взять и объявить войну.
— Да, это нетрудно, — парировала она.
— Интересно, как ты собираешься теперь из всего этого вылезать.
— Сомневаюсь, что тебе удастся удовлетворить свой интерес. Потому что ты отправишься домой, — произнесла Люкса. — А нам, знаешь ли, придется остаться и жить здесь.
Больше они не сказали другу ни слова и даже избегали друг на друга смотреть.
Грегору не хотелось спорить с Люксой. Единственное, чего ему теперь хотелось, — это придумать такое решение проблемы, которое бы убедило и устроило всех.
Но дело было в том, что он не знал, как еще заставить крыс прекратить мучить мышей. Как люди могут повлиять на крыс без применения силы? Даже Грегор понимал, что крысы не станут слушать никакие доводы людей. Да, во время эпидемии чумы люди помогали крысам, давая им еду и лекарства, но все же у крыс от всей этой истории горький осадок — и их можно понять.
А еще больше все осложнялось тем, что у крыс не было общепризнанного лидера, который мог повести их за собой. После гибели короля Грызера крысы разделились на враждующие группы, а чума и вовсе ввергла крысиный народ в хаос и неразбериху.
И вот теперь появился Мортос. Он должен был стать следующим королем.
Но что в этом случае будет с крысами, которые откажутся следовать за ним? С такими, как Живоглот и его стая. Что будет с такими крысами, как Коготок, которая участвовала вместе с Грегором в поисках лекарства от чумы, пытаясь спасти своих детенышей?
Мысль о ней не давала Грегору покоя. Стала бы она поддерживать Мортоса?
Да и жив ли еще Мортос? Может, Живоглоту все-таки удалось настигнуть и убить его?
Кому Люкса объявила войну? Тем крысам, которые сбросили несчастных зубастиков с утеса? Тем, кто поддерживает Мортоса? Или всем крысам вообще — независимо от того, какую позицию они занимают и что думают? И как бы Люкса ни представляла себе все это — Грегор был уверен, что если война начнется — ни у кого не будет ни времени, ни желания, ни возможности спрашивать каждую крысу о ее взглядах, прежде чем убить ее.
Грегор вдруг понял, что ему очень хотелось бы обсудить все это с Хэмнетом, отцом Газарда.
Но Хэмнет погиб — его убили острогубцы-муравьи во время битвы в джунглях.
Десять лет назад Хэмнет был лучшим воином во всей Регалии, потенциальным главнокомандующим армии регалианцев. Однажды во время атаки на крыс он последовал приказу и велел разрушить дамбу, которая окружала сад, подаренный крысам людьми. Вода, которая хлынула в сад, уничтожила огромное количество не только крыс, но и людей, и летучих мышей. Она унесла жизни многих крысиных детенышей, спрятанных в ближайших пещерах.
Хэмнет был вне себя от ужаса и горя, после чего просто исчез. Долго о нем ничего не было известно, но спустя десять лет он вдруг обнаружился в джунглях с маленьким сыном на руках и стал проводником для Грегора.
Грегор вспомнил, как Викус, уговаривая Хэмнета вернуться в Регалию, спросил: «Что такого ты делаешь в джунглях, чего не можешь делать в Регалии?» И Хэмнет тогда ответил: «Я не причиняю боли… Я больше никому не причиняю боли».
Он слишком хорошо понимал, что, если вернется в Регалию — ему снова придется участвовать в сражениях и убийствах.
Хэмнет пытался объяснить свою позицию Люксе. Он говорил, что война — это плохо, в ней гибнут ни в чем не повинные создания. Война ничего не решает, а только усиливает противостояние между людьми и крысами и заставляет их сильнее ненавидеть друг друга… Он считал, что война — самое крайнее средство, которое нужно использовать, когда все мирные возможности исчерпаны.
Все это находило живой отклик в сердце Грегора.
Потом, правда, случилось так, что на них напала целая армия муравьев-острогубцев, с которыми пришлось сражаться, и в этом бою Хэмнет погиб. Но все, что он говорил о войне… вообще все, что он говорил, — было правильно. В глубине души Грегор и сам это знал. Он только не знал, как донести свое понимание до Люксы, как переубедить ее.
Видимо, здесь это невозможно. Здесь, по соседству с разлагающимися телами несчастных мышей и рыскающим где-то неподалеку Мортосом.
Да и с чего бы ей его слушать? С чего прислушиваться к нему, вещающему о том, что война — это плохой выбор, если он сам не так давно уничтожил сотни змей с довольной улыбкой на лице?
Он наконец уснул, сконфуженный и с болью в сердце. И без единой «потрясающей» идеи.

Когда Грегор проснулся, летучие мыши уже наловили рыбы. Светляки набросились на еду, издавая довольно противные чавкающие звуки, словно не ели несколько дней.
Кроме рыбы, Говард выдал всем остатки еды для пикника: там были грибы в сметанном соусе и слегка увядшие овощи.
Темп и летучие мыши теперь питались только рыбой, но еда в корзинах стремительно убывала. Теперь там оставались лишь несколько ломтей черствого хлеба, немного сыра, немного сухих овощей и пара кексов. Грегор оценил количество припасов и вспомнил, как Босоножка ныла, требуя еды и воды в джунглях. Это было невыносимо.
Поэтому он со вздохом взял в руки меч и порубил мелкими кусочками сырую рыбину — себе на завтрак.
Еду из корзин лучше оставить детям.
Говард явно придерживался такой же точки зрения, потому что как раз в этот момент занимался тем, что разбивал о камень какую-то ракушку.
Разбив, он протянул Грегору створку с малоаппетитным скользким содержимым:
— На, попробуй, — сказал он. — У нас на Источнике это деликатес.
Грегор сунул в рот скользкую массу. Зубы увязли в чем-то сопливом и довольно мерзком на вкус, он с трудом преодолел желание немедленно выплюнуть это и, почти не жуя, поспешно проглотил угощение.
Фу, гадость.
— И я понимаю, почему, — произнес Грегор, стараясь соблюсти правила этикета.
— Их тут множество! — обрадованно сообщил Говард и протянул Грегору следующую порцию.
— Да он не хочет их есть, Говард! Это же мерзость! — сказал Люкса, поморщившись. Она в этот момент виртуозно разделывала рыбу, снимая с нее кожу.
Люкса была права, но Грегору нравился Говард, а на Люксу он злился, поэтому он через силу съел еще несколько ракушек, чтобы досадить девочке. А потом попил водички, чтобы уменьшить противное послевкусие. Но все равно его слегка подташнивало.
Очнулся Картик, его состояние слегка улучшилось. Он был одурманен лекарствами и все время спрашивал:
— Где остальные? Где все остальные?
— Мы как раз идем к ним, — ласково успокаивала его Люкса, но он все твердил:
— Где остальные? Где же остальные?
Говард дал ему немножко рыбы и воды и порцию лекарства. Вскоре зубастик затих и снова уснул.
— Боюсь, мне придется усыплять его всю дорогу, — покачал головой Говард.
Все начали располагаться на летучих мышах.
Газарду все еще нельзя было вставать, поэтому они с Люксой разместились с удобством на спине Авроры. Грегор, Босоножка и Темп оседлали Ареса, а на спину Найк Говард бережно уложил Картика.
— Мы похожи на летучий госпиталь, — пошутил он, — с ранеными Газардом и Картиком на борту. Хорошо еще, больше никто не пострадал!
Босоножка незамедлительно выставила вперед свой указательный пальчик — царапину на нем уже едва можно было разглядеть:
— А я?! — завопила она, возмущенная пренебрежением к собственной персоне.
— О, прости, пожалуйста! Как я мог забыть о тебе, Босоножка?! Разумеется, и ты тоже! Мы сейчас обязательно помажем твою ужасную рану мазью! — спохватился Говард.
В течение примерно часа они летели над ровной поверхностью дна Царства теней, затем туннель начал резко подниматься вверх, почти так же отвесно, как опускался.
Если во время падения летучим мышам приходилось несладко из-за проблем с ориентацией, то сейчас вертикальный подъем требовал от них невероятных физических усилий. И все же вверх они двигались быстрее.
Бедная Талия начала уставать почти сразу, а к обеду совершенно выбилась из сил.
— Так, — сказал Говард во время привала, — я понимаю, что всем придется нелегко, но нам нужно произвести некоторые перестановки.
И он вручил Грегору очередную замечательную свежерасколотую ракушку.
На этот раз Грегор проглотил ее, не жуя. Что ж, вполне терпимо.
— И что ты предлагаешь?
— Талию нужно поместить на Ареса, — сказал Говард. — Темп, как ты думаешь, ты сможешь лететь на Талии, которая будет лететь на Аресе?
Грегор вспомнил, как бедный Темп впервые забрался на летучую мышь, вспомнил, как таракан ненавидит летать…
И услышал шелестящий голос:
— Делать это, могу я, делать это.
Но Грегор понимал, что для Темпа это будет настоящим подвигом: лететь на самом верху пирамиды из летучих мышей.
— Картик довольно тяжелый, и я тоже, — продолжал Говард. — Поэтому к себе на Найк я смогу взять только Босоножку.
Теперь стало понятно, что остается Грегору: лететь на Авроре вместе с Люксой.
— Если, конечно, никто не возражает, — внимательно посмотрел на них Говард.
— Да все отлично, — буркнул Грегор.
Люкса, по всей вероятности, тоже не испытывала особого восторга от соседства Грегора, но возражений с ее стороны не последовало.
Когда пришло время взлетать, Грегор уселся на шею Авроре лицом вперед, а Люкса села сзади, к нему спиной, повернувшись лицом к Газарду: так она могла во время полета следить за малышом.
Первые несколько часов Люкса игнорировала Грегора, делая вид, что его нет рядом. Она играла с Газардом в слова, а когда игра ему наскучила — начала рассказывать сказки, среди которых была и хорошо знакомая Грегору «Красная Шапочка».
В интерпретации Люксы Красная Шапочка летела из Регалии на своей летучей мыши навестить бабушку на Источник. По пути она нарушила запрет и свернула в один из туннелей, где росли замечательные грибы. Там она встретила Огромного Злого Крыса. Огромный Злой Крыс не стал убивать ее — просто не мог, потому что она была на летучей мыши, слишком высоко. Поэтому Огромный Злой Крыс притворился хорошим и выведал у Красной Шапочки ее планы. И когда Красная Шапочка прилетела к бабушке, там ее уже ждал Огромный Злой Крыс в обличье бабушки. Дальше следовали все положенные: «Бабушка, а почему у тебя такие большие глазки?» — а заканчивалось все тем, что появлялась бабушка и убивала Огромного Злого Крыса, и вместе с Красной Шапочкой они сбрасывали его тело в реку.
Мораль сказки была такова: никогда не доверяй крысам.
— А как же хорошие крысы, Люкса? — спросил Газард. — Коготок например — ведь она спасла жизнь Босоножке там, в джунглях. Или Живоглот. Мой папа говорил, что Живоглот хороший, и Викус считает его своим другом.
— Да, ваше высочество, как насчет них? — не выдержал Грегор. Ведь как раз эта мысль не давала ему уснуть накануне.
— С крысами надо быть очень, очень осторожным, Газард, — ответила Люкса. — Для того чтобы я могла назвать крысу другом, должно пройти много лет, и она должна много раз доказать мне свою преданность. Пойми, они учат своих детенышей ненавидеть нас, людей.
— Но вы делаете то же самое! — возмутился Грегор. — Или, может, эта твоя сказка про Красную Шапочку должна пробудить в детях сочувствие в Огромному Злому Крысу?!
— Ты что, не понимаешь, насколько сильно они ненавидят тебя, Наземный? — негромко спросила Люкса.
Это слегка озадачило его, но после паузы он продолжил:
— Да, большинство из них — да. Но нескольких из них я считаю своими друзьями.
— Точно. Только вот интересно — считают ли они себя твоими друзьями, — негромко произнесла девочка.
Это был ощутимый удар. Ведь если задуматься — действительно, трудно представить себе, чтобы Живоглот или Коготок назвали себя его друзьями. Единственная крыса, которая и правда могла бы это сделать, была Вертихвостка, но она провела многие годы в полном одиночестве в Мертвых землях, а потом сразу отправилась с ними в поход за Мортосом, так что ее пример нельзя считать показательным.
Газард начал зевать, и они затихли, чтобы не мешать ему уснуть. Но стоило малышу засопеть, как Люкса снова заговорила:
— Ты здорово сердишься на меня за то, что я объявила войну, — сказала она.
— Да, я думаю, что это неправильное решение, — ответил Грегор.
— Но это должно было произойти, Грегор, рано или поздно. И все знают это. Люди и крысы не могут жить в мире — кто-то из нас должен уйти, — грустно произнесла Люкса.
— Живоглот говорил, что в прошлом бывали времена, когда люди и крысы неплохо уживались, — возразил Грегор.
— Очень недолгие, Грегор. Это никогда не продолжалось долго. Нам все равно нужно расставить все точки над «и» и ответить наконец на вопрос: кто останется, а кому придется уйти.
— Куда уйти, Люкса? Если люди проиграют — куда вы пойдете? Или, может, вы подниметесь на поверхность?
— Я не знаю. Скорее всего мы отправимся в Неизведанные земли — те, что лежат за пределами нашей карты. И возможно, — не без потерь, конечно, — мы сможем найти себе новый дом, — грустно сказал Люкса.
— А если проиграют крысы — тогда, значит, те, что останутся в живых, отправятся в эти Неизведанные земли? — спросил Грегор.
— Я постараюсь оставить при себе Живоглота. Как домашнее животное, — сказала вдруг Люкса.
Грегор не сдержал улыбки.
— Как своего питомца, да?
— Я буду завязывать ему бантики на хвосте и кормить его креветками в сливочном соусе, а спать он будет у меня на подушке.
— О да, ему это понравится! — уже открыто засмеялся Грегор.
Живоглот в бантиках — это нечто!
— У меня как-то был барашек, и он был очень послушный, — продолжала Люкса.
— Может, ты даже сможешь научить его каким-нибудь трюкам, — подхватил Грегор.
— Да, может быть, — хихикнула Люкса. — Например, кувыркаться и бежать на мой свист. А мой барашек даже умел прыгать через кольцо.
— Тебе придется порядочно потрудиться, но, думаю, что в конце концов Живоглот тоже этому научится.
— Да уж, он ведь такой сообразительный! — Люкса уже хохотала, привалившись к спине Грегора. Он чувствовал, как она трясется от смеха. А потом она перестала смеяться, но не поменяла позу и продолжала сидеть, привалившись к нему спиной и положив голову ему на плечо. И он чувствовал, как ее волосы щекочут ему ухо.
Он сидел неподвижно, чтобы ее не потревожить. Ему не хотелось думать ни о войне, ни о возвращении домой. Ему хотелось просто сидеть вот так, близко-близко к ней, в тишине и покое.
Так они летели довольно долго. Воздух становился теплее, и уже явственно ощущался в атмосфере неприятный запах — пахло тухлыми яйцами. Наверно, сероводород… и еще дым.
«Мы, похоже, приближаемся к Огненной земле, — подумал Грегор. — Говард говорил, воздух сильно испортится, когда мы ее достигнем».
Аврора нырнула в очередной изгиб туннеля — и в этот момент светляки погасли.
Но Грегор почему-то продолжал видеть все вокруг — на какое-то мгновение ему даже почудилось, что они снова оказались в джунглях, где всегда был слабый свет.
Когда глаза его совсем привыкли к сумрачному свету, он понял, что они покинули Царство теней и оказались в совершенно другом, новом мире. Пейзаж вокруг был очень похож на картинки из фантастических фильмов про другие планеты. Определить, насколько глубокой была эта пещера, не было возможности, но в высоту она достигала примерно шести метров. Земля здесь была высохшая и покрытая трещинами и ямами, по ней гуляли пыль и пепел, которые то сворачивались в небольшие клубочки-облачка, то снова рассыпались на мельчайшие частицы.
Да, маловероятно, чтобы кто-то мог жить в таких условиях.
Но кое-кто живой здесь все-таки был. Довольно далеко, в нескольких сотнях метров, впереди маячили спины каких-то существ, которые окружили что-то или кого-то. Они были такими маленькими, а то, вокруг чего они столпились, возвышалось над ними так сильно, что Грегору поначалу показалось, будто это мыши-зубастики окружают довольно крупную крысу.
Но потом громадная серая фигура в центре отряхнулась, во все стороны полетели серый пепел и пыль, и показалась жемчужно-белая шерсть.

ГЛАВА 16

Аврора резко повернула, и они приземлились в нише у стены справа. Эта ниша была довольно глубокой — ее можно было бы даже назвать пещерой, и в то же время из нее хорошо просматривалось то, что происходило у крыс.
Арес и Найк последовали примеру Авроры.
— Эта гарь не дает им учуять нас, — сказал Говард.
Грегор хорошо слышал вопли крысиной толпы, но пока не раздавалось призывов к атаке.
— И увидеть нас здесь они не смогут, — шепнул он.
— Не смогут, — согласилась Аврора. — Потому что они смотрят, словно загипнотизированные, на… на… это ведь он, да?
— Да, это Мортос, — кивнул Грегор, сползая с ее спины на землю и слегка высовываясь из-за края ниши, чтобы лучше видеть и слышать. Говард и Люкса тут же присоединились к нему.
— И мне дайте посмотреть! — заверещала Босоножка, размахивая своим скипетром и собираясь включить его.
— Нет, Босоножка! — Грегор поспешно выхватил у нее из ручки символ принцессиной власти и спрятал в задний карман. — Нужно, чтобы было темно. Я тебе скоро отдам его, ладно? — пообещал он.
— Он просто чудовищный! — произнес Говард.
— Он стал больше с тех пор, как я видел его в последний раз, — ответил Грегор.
— Когда же ты его видел? Когда он был щенком? — тут же прищурилась Люкса.
Ну конечно, он ведь не рассказывал им о своей встрече с Мортосом в подвалах Регалии…
Он никому об этом не рассказывал.
— Я потом расскажу, — пробормотал он.
Но Люкса не отставала:
— А может, ты все-таки расскажешь сейчас? Выходит, ты встречался с ним…
Но Говард прервал ее:
— Тихо, он собирается говорить.
Мортос взобрался на камень перед крысами.
— Грызуны! Грызуны! — позвал он. — Прошу вашего внимания!
Голос его изменился с того дня, как Грегор видел и слышал его — теперь он был низким и глубоким, и в нем отчетливо слышались командные нотки. При звуках этого голоса с разных сторон выбежали еще крысы и присоединились к остальным, выстроившись ровными рядами.
Их было несколько сотен.
— Прежде всего хочу выразить вам благодарность, — начал Мортос. — За то, что вы здесь. За то, что поддерживаете меня. Потому что кем бы я был, кем был бы каждый из нас, если бы мы не поддерживали друг друга?
Крысы уселись на задние лапы и сосредоточенно внимали Мортосу. Белый крыс спрыгнул с камня и, опустившись на все четыре лапы, стал прохаживаться перед толпой взад-вперед. Вид у него был расслабленный, а в голосе появились философские нотки:
— Я знаю, кем мы были когда-то. Мы были силой. Неоспоримой силой, которой подчинялось все Подземье. И я знаю, кто мы сейчас. Слабые. Голодные. Униженные. Живущие милостыней от своих врагов. Попираемые людьми. Над нами сейчас насмехается все Подземье — даже те жалкие ничтожные создания, которые когда-то боялись поднять на нас глаза.
По толпе прокатился гул.
— Нас никогда не любили, — продолжал Мортос. — Но нас хотя бы боялись. Пока не умер Грызер. А когда нас перестали бояться — нас перестали и уважать. Разве не закипает в ваших сердцах ярость, когда жалкие ползучие смеются и ловят рыбу в наших водах?
— Да! — отозвались несколько крыс.
— Когда острогубцы живут на исконно наших землях, принадлежавших нам веками?
— Да! — Голосов стало больше.
— Когда люди заражают нас вирусом, который уничтожает наш народ, а потом пытаются решить все проблемы несколькими жалкими корзинами зерна? — Голос Мортоса дрожал от гнева.
— Да! — Голосов стало еще больше.
Грегор видел, как крысы начинают возбуждаться, многих стала сотрясать дрожь, а хвосты у них начали нервно подергиваться.
— Многие из вас потеряли щенков, — продолжал Мортос. — А иные пока не могут назвать себя родителями. Но что хуже? Смотреть, как твой ребенок умирает от болезни мучительно, но быстро — или наблюдать, как он медленно гибнет, униженный, раздавленный, ставший пылью под ногами чудовищных существ? Разве такой жизни мы хотели для наших детей?!
Несколько крыс закричали «Нет!» — а остальные завопили: «Смерть Регалии! Смерть человеческим детенышам!»
— Люди… Люди… — Мортос произнес это слово с омерзением. — Мы знаем, что с самого момента их появления Подземье было слишком мало для двух наших народов. И мы разберемся с людьми — в ближайшее время. Но сейчас… есть еще другие, те, на ком нужно сосредоточиться в первую очередь… — Он перестал расхаживать и остановился прямо перед толпой: — Чтобы понять, кто является виновником наших бед, — нужно в первую очередь понять, кому было бы выгодно, чтобы нас не стало. Кто вечно ищет плодородные земли, чтобы их объедать? Чье поголовье все время растет, в то время как наше неуклонно уменьшается? Чьи щенки жиреют, в то время как наши голодают и умирают от истощения? Вы знаете, о ком я говорю!
— Зубастики! — взревела толпа.
— Да, зубастики! Мой отец шутил, что хороший зубастик — это мертвый зубастик! — криво усмехнулся Мортос.
В толпе раздался утробный смех.
— Но, может, если бы мы не тратили время на шутки, а действовали — мы бы не оказались сегодня здесь! — оборвал смех Мортос. — Скажите-ка, если, конечно, сможете — почему ни один щенок зубастиков не умер от чумы? Почему, когда грызуны, и летучие мыши, и даже люди мучились в агонии — их это не коснулось? Не знаете? Я вам отвечу. Потому что это была их чума. Все считают виновными в эпидемии людей — даже они сами. Но откуда вообще взялся этот вирус? Он ведь появился откуда-то! Люди не могли создать его в своей лаборатории. Мы все знаем, где он родился и откуда пришел. Из джунглей. А кто жил до недавнего времени в джунглях? Зубастики. Они принесли вирус. Они принесли его людям, а те уже решили использовать вирус в качестве оружия против нас. У самих же зубастиков было — у них у всех оно было! — противоядие от чумы, вот почему они не болели, а спокойно наблюдали, как умираем мы!
Толпа явно не понимала, как реагировать на эти слова. Грегор сообразил, что, видимо, Мортос впервые озвучивает перед крысами свою теорию.
— Но разве удивляет нас этот факт? — полным горечи голосом продолжал Мортос. — Разве не всегда они были против нас? Разве не шпионят они по всему Подземью в интересах людей с того самого момента, как Сандвич их нанял? Разве не они по сей день являются ушами и глазами Регалии? Из всех существ, заинтересованных в нашей гибели, зубастики — первые в списке!
Это заявление было встречено возмущенным гулом.
Мортос слегка возвысил голос:
— Мы пытались просто выгонять их из наших владений — снова и снова. Но они никогда не уходили далеко. Я думаю, я надеюсь, на этот раз мы наконец сможем отправить их туда, откуда не возвращаются!
Толпа впала в неистовство.
— Есть ли среди вас те, кто сомневается? Кто считает, что нужно искать другие решения? Только вспомните — мы все время искали другие решения в прошлом. И посмотрите, куда эти решения нас привели! — проревел Мортос.
Он выпрямился во весь рост, встав на задние лапы.
— Это закон природы. Сильный решает судьбу слабого. Разве мы слабые? Мы — слабые?!
Крысы начали подпрыгивать в воздухе и истерично визжать:
— Не-е-е-ет! Не-е-е-ет!
— Тогда собирайте все свои силы и сражайтесь вместе со мной! Нас ждет долгая и кровавая борьба! У нас много врагов. Будет трудно. Но когда будете сомневаться — пробудите мужество и ненависть внутри себя. Вспомните, как смеются тараканы, как усмехаются люди, как жиреют мыши, когда мы умираем с голоду, — и вы увидите, что ваши силы сразу утроятся, и вы сможете преодолеть все, что нас ожидает!
Толпа стала скандировать имя Мортоса.
— Вы хотите, чтобы я повел вас? Я поведу вас! Но лидер силен настолько, насколько сильны те, кто за ним стоит. Вы сильны? — взревел Мортос.
— Да!!!
— Тогда наши враги получат то, что заслужили. Никто в Подземье не сможет остановить нас! — Мортос задрал голову и издал леденящий кровь боевой клич, который тут же подхватили остальные крысы.
Грегор прислонился к стене, чувствуя, как подгибаются у него ноги и перехватывает дыхание.
Не может быть! Этот Мортос не был жалким, как тот, которого помнил Грегор. Этот был весьма… убедителен.
«Хорошо поработала с ним Умняшка, — вдруг подумал Грегор. — Это она вложила в его голову эти мысли, это она научила его, как говорить с крысами. А теперь он и сам во все это верит».
Лица Люксы и Говарда были бледными и испуганными.
— Он монстр, — проговорил Говард. — Ты слышал, что он говорил? Он что, сумасшедший? С какой стати он обвиняет в эпидемии зубастиков?!!
— Но остальные ему поверили, — возразила Люкса.
— Да я сам почти поверил, — вмешался Арес. — Он изложил это так логично…
— Что он собирается сделать с зубастиками? — спросила Аврора. — Что он имел в виду под «отправить их туда, откуда не возвращаются»?
— Не знаю. Может, за пределы Подземья, — предположил Говард.
— В Неизведанные земли, — добавила Люкса.
Шум толпы начал стихать.
Босоножка потянула Грегора за рукав:
— Я кусать хочу.
Он быстро прижал палец к ее губам:
— Тс-с-с. Нам нельзя шуметь, Босоножка. Нельзя, чтобы нас заметили. Как будто мы в прятки играем, поняла?
Босоножка кивнула и радостно подхватила:
— Тс-с-с!
— Тс-с-с! — повторил Говард.
Но был еще кое-кто, кого было гораздо сложнее заставить соблюдать тишину.
В своем беспокойном сне заворочался Картик — должно быть, ужасные слова Мортоса нарушили его покой даже во сне.
— Нет! — закричал он. — Нет!
— Угомони его, Говард! Они услышат! — зашептала Люкса.
Говард дотронулся до Картика, но тот в ужасе начал кричать:
— Где остальные? Где же остальные?
— Нет, Картик, тихо, пожалуйста, тихо. Они спасены. И ты тоже, — шептал ему в ухо Говард, но бедный зубастик не успокаивался:
— Где остальные? Где все остальные?
Грегор глянул в сторону крыс и увидел, что вся эта жуткая крысиная армия уже несется к ним.
— Они нас услышали! Скорее в воздух! Взлетаем! Убираемся отсюда!
Через пару секунд они уже были в воздухе. Грегор подхватил Босоножку, пока Говард удерживал бившегося в истерике Картика на спине Найк.
— Где остальные? Где же все остальные?
Летучие мыши заметались по пещере, не понимая, куда лететь. Их, конечно, увидели. Послышались выкрики: «Это Воин! Это королева Люкса!» некоторые крысы хохотали от радости, что такая отличная добыча попала им в лапы так легко и просто.
— Куда? — кричал Арес, кружась в воздухе с Талией и Темпом на спине.
Грегор видел что-то похожее на входы в туннель в стенах, но во многие было уже не попасть: крысы клубились вокруг, словно пыль, мимо пролететь было нереально.
— Нам нужен свет! Больше света! — крикнул Грегор, ожидая, что сейчас лучи света прорежут сумрак. Но ничего не произошло. — Светляки! — Он покрутил головой в поисках светляков. — Где же они?
— Ушли! — в ярости произнес Говард. — Сбежали обратно в Царство теней, как только мы вышли сюда.
— Вот уроды! — ругнулся Грегор.
Но чего он, собственно, ожидал? Он знал, что нельзя рассчитывать на Фотоса и Бац.
Грегор выхватил фонарик и поводил им вокруг. Под ними, внизу, подпрыгивали в нетерпении, пытаясь их достать и изрыгая проклятия, сотни крыс. Остальные группками неслись ко входам в туннели, чтобы окончательно заблокировать их. Многие туннели уже были недоступны.
— Может, вернуться в Царство теней? — крикнул Грегор.
— Тогда мы останемся там навсегда! — ответила Люкса.
— Быстро выбирай туннель, Люкса! — скомандовал Говард. — И поторопись!
— Слева, Аврора! — приказал Люкса.
Крысы еще не успели перекрыть вход в этот туннель, и летучие мыши нырнули в него буквально в последний момент, когда крысы уже были совсем рядом. Но они почему-то не стали преследовать путников, а только, сунув носы, сразу выскочили наружу. И до ушей Грегора донесся их довольный смех и повизгивание.
Это не предвещало ничего хорошего.
— Что-то они не слишком переживают из-за того, что нам удалось убежать, — сказал он.
— Это может означать лишь одно, — кивнула Люкса. — Похоже, в туннеле находится нечто, что убьет нас еще быстрее, чем крысы.
Она не успела договорить, как Арес предупредил:
— Оружие к бою! Здесь ядоносцы! Оружие к бою!
Летучие мыши влетели в огромный зал.
На полу, подняв смертоносные жалахвосты для атаки, их ожидали два гигантских скорпиона.

ГЛАВА 17

Скорпионы были метра три в длину. В придачу к восьми ногам каждый имел пару клешней. Но Грегор знал, что главная опасность таилась не в клешнях: смертельное оружие представляли собой хвосты, изогнувшиеся в боевой позиции. Он покосился на жало на конце хвоста скорпиона — почти полметра длиной, оно буквально сочилось ядом.
Большинство скорпионов в Наземье тоже могут пустить в дело ядовитое жало, но только у некоторых, особо опасных, хватит яда, чтобы убить человека. И наземные скорпионы маленькие — гораздо меньше своих потенциальных жертв.
А эти…
Какой бы яд ни скрывался в их жалах, — Грегор не сомневался, что его хватит на любого из их компании. Летучие мыши тоже, видимо, понимали это, поскольку изо всех сил старались держать дистанцию и не приближаться к ядовитым хвостам скорпионов, даже если приходилось отклоняться в сторону выглядевших устрашающе клешней.
Правой рукой Грегор держал Босоножку, в левой у него был фонарик. Не отпуская сестру, он попытался было вытянуть левой рукой меч из ножен, но девочка начала вертеться и выглядывать из-за плеча Найк:
— Что там? — спрашивала она. — Кто там? Паучки?
— Сиди спокойно, Босоножка! — одернул ее Грегор.
— Нужен еще свет! — крикнула Люкса.
— Там, в рюкзаке! — бросил ей Грегор, которому наконец удалось вытянуть меч из ножен. Теперь он перехватил свою вертлявую сестрицу рукой с фонариком: — Да ты можешь сидеть спокойно?!
— Это паучки, Гре-го, да? — приставала она с вопросами. — Как паучок Ананси, да?
— Нет! — заорал Грегор. — Босоножка, прекрати! Давай-ка, держись крепко! Забирайся на меня как обезьянка!
Она выполнила его требование, но все еще вытягивала шею, пытаясь через плечо увидеть «паучков».
Грегор чувствовал, как позади него Люкса роется в рюкзаке, и через несколько секунд еще один луч света прорезал пространство зала.
— Ну и дела, — произнес он, когда получше рассмотрел скорпиона.
При ближайшем рассмотрении он выглядел еще более грозным, чем показалось Грегору сначала. Тело скорпиона было заковано в мощную хитиновую броню, к тому же у него было пять пар глаз.
А мультиглаза всегда пугали Грегора.
— Держись, Босоножка! Или я сейчас уйду! — прикрикнул он на сестренку.
Это наконец возымело действие. Может, она вспомнила потоп и как он выронил ее, и теперь она крепко обхватила его ручками и ножками, так что он едва мог дышать.
— Вот и молодец, — прохрипел он.
— Надо рубить им хвосты! — услышал он голос Говарда.
— Точно! — ответил Грегор, но он не мог кинуться в атаку. Аврора металась вправо и влево, пытаясь увернуться от хвостов скорпионов, Босоножка верещала, вцепившись в него мертвой хваткой… Он мог совершать мечом движения весьма скромной амплитуды, потому что должен был держать сестру.
«Надеюсь, Люкса или Говард смогут это сделать!» — подумал он, но вскоре понял, что ничего не происходит. Говард не мог даже достать свой меч, ведь он придерживал стонущего Картика, а Люкса сидела в неудобной для боя позиции позади Грегора, с трудом удерживая равновесие и следя, чтобы Газард не свалился вниз.
— Грегор, ты можешь их атаковать? — спросил Говард.
— Пытаюсь, — ответил Грегор, разрубая воздух, но сильно промахнувшись.
О яростнической трансформации в таких условиях даже думать было смешно: в такой тесноте это было даже опасно, ведь он не мог сосредоточиться, и мало ли что могло попасть под удар… Грегор чувствовал себя героем фильма ужасов, которого заманили в ловушку.
— Паучатки! — завопила Босоножка восторженно, будто они были на увлекательной прогулке в парке. — Смотрите, там малысы-паучатки!
— Они совсем не малыши, — возразил было Грегор, но его пронзила ужасная мысль: а вдруг это действительно только детеныши, и Босоножка обнаружила их родителей, каких-нибудь скорпионов метров девять высотой, которые движутся на подмогу своим чадам.
— Привет, малысы! — крикнула Босоножка.
— Да где? Где эти малыши?! — не выдержал Грегор.
— Вон они, на маме, — показала Босоножка. — Видис? Малысы.
Грегор направил фонарик на меньшего скорпиона и впервые увидел то, о чем говорила Босоножка. Около десятка маленьких скорпионов копошились на материнском панцире.
«Класс!» — подумал он. Хуже настроенного воинственно гигантского скорпиона может быть только настроенный воинственно гигантский скорпион, защищающий свое потомство.
— Я спою, чтобы малысы уснули, — заявила Босоножка.
— Ладно, пой, — разрешил Грегор, решив, что пусть она хоть чем-нибудь займется. Ему необходимо было добраться до ядовитого хвоста — а любое насилие пугало и расстраивало ее. Она непременно расстроится, если увидит, что он делает больно «паучкам».
Но стоило Босоножке запеть песенку «Паучок, паучок…», как Грегор понял, что это была плохая идея. Песенка предполагала движения руками, — там, где пелось, как паучок карабкается по водосточной трубе, как капает дождик… И Босоножка, чтобы выполнить эти движения, отцепилась от его шеи.
— Держись за меня, Босоножка! Держись! — закричал Грегор.
Но было уже поздно.
Когда в песенке снова появлялось из-за туч солнышко, Аврора совершила крутой вираж, чтобы избежать столкновения с ядовитым хвостом, и Босоножка упала.
Оказавшись на полу, она стала тянуть ручки вверх и проситься:
— Меня! Меня!
— Босоножка! — кричал Грегор.
Арес нырнул, пытаясь ее схватить, и у него это получилось, но он двигался слишком резко, и Талия не удержалась на его спине и скатилась вниз, а вместе с ней, естественно, упал и Темп. Ни Аврора, ни Найк не имели ни малейшего шанса поймать их. Юная летучая мышь и таракан оказались на каменном полу и застыли в ужасе.
— Талия! — завопил Газард. — Взлетай!
— Не двигайся, Темп! — закричал Грегор.
Талия переступала с лапы на лапу, а Темп отбежал на пару метров в сторону и замер, не зная, что делать дальше. Арес заложил крутой вираж и попытался схватить их когтями — но не успел. В мгновение ока скорпиониха-мать бросилась в атаку и прижала своими клешнями крылья Талии к земле. Ее жуткий хвост загнулся ей за голову, готовясь к убийству. Талия только слегка пискнула, жалко и отчаянно, понимая, что обречена.
— Нет! — завизжал Газард. — Не-е-е-ет!
Он вывернулся из рук Люксы и полетел вниз. К счастью, Аврора находилась довольно близко к земле, и ему удалось мягко приземлиться на четвереньки. Он вскочил и понесся прямо к Талии, упал на колени перед ней и протянул руки, защищая ее от скорпиона.
Люкса спрыгнула следом за Газардом, тяжело приземлилась на ноги и с мечом наперевес встала, закрывая мальчика собой от скорпионихи. Скорпиониха издала угрожающее шипение, а Газард неожиданно повернулся и схватил Люксу за руку, в которой она держала меч.
— Не делай этого! Не нападай на нее! — закричал он отчаянно. — Вообще — никто не нападайте!
Все еще не выпуская Люксиной руки, он повернулся к скорпионихе и издал серию коротких шипящих звуков. Хвост скорпионихи подергался в воздухе еще несколько мгновений — будто она колебалась.
— Уберите мечи! Все уберите мечи! — велел Газард.
Люкса послушалась не сразу, и он повторил:
— Прошу тебя, Люкса, убери меч!
Нехотя она сунула меч в ножны, но руку продолжала держать на рукояти.
Газард издал новую серию шипящих звуков, и скорпиониха медленно опустила хвост, все еще не отпуская Талию.
В этот момент на землю опустились Аврора и Грегор. Грегор, спешившись, первым делом убрал меч в ножны.
— Ты можешь говорить с ней, Газард? — спросил он мальчика.
— Не знаю. Я говорю на языке шипучек, на котором говорила Гребешок. Но я не уверен, что эти слова означают то же самое на языке скорпионов, — с сомнением произнес тот.
Грегора осенило. Босоножка была права относительно кое-чего: у скорпионов ведь восемь лапок, как у пауков… Они, конечно, другие, но все-таки…
— Попробуй поговорить с ними по-паучьи!
Газард начал стучать себя по груди, извлекая серию вибрирующих звуков. Скорпионы начали сконфуженно переступать своими многочисленными лапами с места на место.
— Темп! Темп! — позвал Говард. — Попробуй поговорить в ними на тараканьем языке!
Темп засеменил к Газарду, торопливо щелкая. Газард тут же начал ему вторить — тараканьим он теперь владел практически свободно. И конечно, кое-кто еще не мог оставаться в стороне.
— И я! И я тозе! — завопила Босоножка. Она нетерпеливо прыгала на спине Ареса, Грегору с трудом удавалось удерживать ее.
— Эй! — сказал он. — Ну нельзя же просто вот так спрыгнуть и…
Но она уже вывернулась из его рук и неслась к скорпионихе с воплями:
— Дайте мне сказать! Дайте мне сказать!
Она нетерпеливо переступала с ноги на ногу, изо рта ее полилась причудливая смесь английских слов и тараканьего щелканья. И делала она это столь увлеченно, что Газард и Темп посторонились, пропуская ее вперед.
Босоножка болтала без умолку около минуты, показывая на детенышей, напевая какие-то отрывки из «Паучок, паучок…» и щелкая, щелкая, щелкая без остановки, а потом вдруг остановилась, сложила ручки вместе и вся подалась вперед, словно взволнованно ожидая ответа.
Последовала долгая пауза, а потом скорпион, что стоял позади Грегора, издал несколько щелчков.
И все снова начали щелкать, шипеть и балаболить, пока Говард не призвал всех к тишине.
Найк спустилась с высоты. Картик, обессилев от переживаний, лежал на спине и безучастно смотрел прямо перед собой.
Говард слез с летучей мыши и взял Газарда за руку.
— Ну что, Газард? Что они понимают?
— Я думаю, оба немного понимают язык шипучек. Про паучий язык ничего сказать не могу, а большой скорпион владеет тараканьим, — резюмировал Газард.
— Хорошо, тогда попроси их освободить Талию, — сказал Говард.
Газард обратился к тому скорпиону, который говорил по-тараканьи. Ответа никто не услышал, но он, видимо, все же что-то сказал скорпионихе, потому что она ослабила хватку и выпустила Талию на волю. Юная летучая мышь тут же забилась под крыло Авроре и даже носа оттуда не высовывала.
Скорпион снова защелкал.
— Он спрашивает, как мы сюда попали и зачем, — перевел Газард.
— Скажи ему, — начала Люкса, — скажи ему, что нас сюда загнали крысы, потому что были уверены, что скорпионы нас убьют.
Газард перевел это скорпиону, и тот ответил через минуту.
— Крысы и их враги тоже, они когда-то изгнали ядоносцев с их исконных земель.
— А зубастиков они тут не видели? — спросила Люкса.
Газард побеседовал со скорпионом и ответил:
— Видели. Крысы гнали их здесь буквально вчера. И зубастики выглядели плохо — многие из них больны или ранены.
Босоножка, которой было всего-то три года, больше не могла сдерживаться. Она снова начала щелкать и петь и что-то выделывать руками вокруг матери-скорпионихи.
— Да чего ты хочешь-то? — спросил Грегор, пытаясь остановить ее.
— Она хочет потрогать малышей, — объяснил Газард.
— Что?! Босоножка, это же скорпионы! Нельзя их трогать!
Но он снова ошибся. После нескольких минут уговоров, переговоров и выяснений, не опасно ли трогать малышей, Босоножка сидела на спине у матери-скорпионихи и гладила-баюкала маленьких скорпиончиков.
И Грегор подумал, что, пожалуй, удивляться этому не стоит, если вспомнить, с какой готовностью она приняла тараканов и подружилась с ними. А ведь они были взрослыми.
Газард тут же присоединился к ней и о чем-то переговаривался с матерью-скорпионихой на языке шипучек. Говард и Темп продолжали беседу с двуязычным скорпионом, а Люкса достала из корзины последний, изрядно подсохший кекс и разделила его на кусочки на всех, не забыв и скорпионов.
Ни о каком сражении теперь и речи не было. Люкса слизнула сахарную пудру с пальца и покачала головой.
— Знаешь, — сказала она Грегору, — я, кажется, начинаю понимать, что имел в виду Хэмнет тогда, в джунглях.
— Ты о чем? — не понял Грегор.
— Помнишь, он говорил, что очень многие существа не любят сражаться, — напомнила она, и он подхватил:
— И еще он тогда сказал, что ты никогда этого не узнаешь, если будешь сразу хвататься за меч. Я думаю, мы сегодня все в этом убедились.
— Да, — кивнула Люкса. — А если бы мы вступили в бой — без сомнения, никого из нас в живых бы уже не осталось.
— Скорпионы разрешают нам остаться здесь и отдохнуть, прежде чем мы двинемся дальше, — объявил Говард.
Арес и Найк полетели к источнику, что протекал в соседнем туннеле, и вскоре вернулись с рыбой. Они устроили некое подобие пикника, пригласив и скорпионов к трапезе: сырая рыба, кекс и холодная свежая вода.
Босоножка рыбу не ела, но с удовольствием кормила ею маленьких скорпиончиков. Они брали кусочки, но проглотить их не могли — они, похоже, питались как пауки, высасывая жидкость из пищи. Поэтому скорпиончики выплевывали обсосанные кусочки рыбьей плоти обратно на хитиновый панцирь матери. Грегор предпочитал на это пикантное зрелище лишний раз не смотреть.
Газард и Темп продолжали выполнять роль переводчиков.
— Мы так мало знаем о скорпионах, — сказал Говард. — Спроси их, они тут всегда жили или они кочевники?
— Они говорят, что теперь постоянно здесь живут, обычно здесь тихо и спокойно. Никто не осмеливается их беспокоить. Но в последнее время здесь все время кто-нибудь толчется: светляки, грызуны, тараканы, бабочки. И даже убийцы, — перевел Газард. И впился зубами в рыбу, будто и не сказал чего-то из ряда вон выходящего.
Но Грегор заметил, как изменились в лице Говард и Люкса.
— Убийцы, — повторил Грегор. — А кто это? Неужели здесь еще какие-то монстры бегают поблизости?!
— О нет, Грегор, — просто сказал Газард. — Это мы. Мы, люди, и есть убийцы…

ГЛАВА 18

— Что ты имеешь в виду? — спросил Грегор.
— Ты же знаешь, у нас каждый имеет два имени. Крысы еще называются грызунами. Летучие мыши — летящие. Тараканы — ползучие, вот Темпа большинство людей назовет ползучим, хотя моя мама употребляла слов «таракан», — объяснил Газард. — И она говорила не «прядущий», а «паук» — как Босоножка.
— Когда Сандвич пришел сюда, он тоже говорил «паук», — сказал Говард. — Но потом более употребительной стала форма «прядущий».
— В Подземье все существа получают свои названия в зависимости от того, что они делают. Вот почему скорпионы называются ядоносцами, — продолжал Газард, кивая в сторону скорпионов. — Вот почему Арес — летящий. А мы… мы убийцы.
— Я никогда не слышал об этом раньше, — растерянно сказал Грегор.
— Нам не нравится это название, поэтому наши друзья не употребляют его, — объяснил Говард. — А наши враги редко осмеливаются произнести его нам в лицо, потому что люди слишком бурно на это реагируют.
— Убийцы значит. Уф. — Грегор повернулся к Люксе.
Он уже слишком много знал о Подземье, чтобы обольщаться насчет людей и считать их добрыми и хорошими. Люди оказались способными слишком на многое. Но что же такого надо было сделать, чтобы все Подземье дало им такое прозвище? Убийцы… Они что, действительно убивали и убивают больше, чем остальные?
— Это очень старое название, — ответила Люкса на его невысказанный вопрос. — И я удивлена, что ты употребил именно его, Газард.
— Мой папа иногда употреблял его, — ответил Газард.
— Да, но твой папа… он не был одним из нас, — сказала Люкса. — То есть, я имею в виду, что он не хотел жить среди нас.
— Не хотел. Он не хотел быть убийцей.
— Перестань! Не говори так! — оборвала она мальчика.
Газард посмотрел на нее с удивлением — она почти никогда не повышала на него голос.
— Почему? Это же правда! Люди именно этим и славятся — своими убийствами.
— Это очень старое название, Газард, — вмешался Говард. — И оно сегодня уже не употребляется, перестало быть актуальным.
— Не знаю, откуда у вас такие сведения, — стоял на своем Газард. — Большинство существ в Подземье на своем языке называет людей именно так. Шипучки, прядущие, ползучие, да почти все.
— Вот как! Какая приятная новость, — бросила Люкса взгляд в сторону Темпа.
— Старый мир, это быть, старый мир, — забормотал тот, чувствуя себя неловко.
— Неужели вы этого не знаете? — поразился Газард.
— Да ведь ты и твой отец — единственные люди, которые снизошли до того, чтобы разговаривать с другими на их языке, — сказал Грегор. — И давай лучше оставим эту тему, Газард.
— Прости. — Газард сжал ладонь Люксы.
— Да ничего страшного, — обняла она его в ответ, но Грегор мог поклясться, что разговор был ей глубоко неприятен.
Его настроения это тоже не улучшило.
Если люди известны в Подземье как убийцы, то кто же тогда он, Воин, яростник? Убийца среди убийц? Он впервые задумался, что означает война, развязанная Люксой, лично для него. Должен ли он, Воин, принять в ней участие? Он ведь никогда не участвовал в настоящей войне. Он только дрался несколько раз, но никогда не противостоял армии крыс. Он был, если по совести, совсем неопытным, но сомневался, что это имеет значение. Чего подземные ожидают от него? Отводится ли ему какая-то особая роль? Как, например… убить Мортоса.
Грегор попытался отогнать эту мысль. Нет смысла даже думать об этом до возвращения в Регалию и разговора с Викусом относительно «Пророчества времени».
А что потом? А потом он сам определится…
Утром скорпионы помогли им разработать дальнейший план передвижений.
Вход в туннель был заблокирован крысами на случай, если вдруг путникам удастся выжить в схватке с ядоносцами. Но скорпионы знали здешние места куда лучше, чем крысы. И предложили людям маршрут по туннелям, уходящим в глубину Огненной земли. Хотя это увеличивало время пути до Регалии, зато им предстояло перемещаться по открытому пространству, а значит, они могли лететь, а вероятность столкнуться с крысами была очень мала.
Люкса не обсуждала ни с кем свои планы относительно дальнейших поисков зубастиков, но Грегор был уверен, что она от них не откажется.
— И еще они сказали, чтобы мы были осторожны с воздушными потоками, — сказал Газард.
По поводу этих потоков никто не беспокоился. Грегор много раз попадал в них во время спусков и подъемов, и они ему даже нравились.
Когда все прощались, Люкса попросила Газарда перевести следующую речь:
— Скажи им, что отныне люди всегда будут проявлять огромное уважение к ядоносцам. Скажи им, что мы хотим жить с ними в мире и строить хорошие отношения между нашими народами. Скажи им, что, оставив Талию в живых, они навеки покорили наши сердца.
Газард передал им эти слова. Скорпионы тут же произнесли ответную благодарственную речь, простую и гораздо менее эмоциональную. А может, из-за отсутствия опыта общения со скорпионами и из-за смешения нескольких языков Газарду не удалось уловить чувства, которые они вложили в свои слова.
И немудрено: ведь скорпионы говорили на тараканьем языке, а переводчиком был семилетний мальчик, который совсем недавно выучил тараканий язык, а сам говорил на смеси подземного и наземного английского. А при переводе, как известно, многое теряется.
Грегор тихо радовался, что им удалось остаться в живых. И что, похоже, им даже доверяют. Восторги Босоножки по поводу скорпионьих детей возымели неожиданный эффект: скорпионы теперь хотели помочь им в борьбе против крыс.
— Знаешь, кому бы все это понравилось? — обратился он к Люксе, когда они взлетели и направились вдоль по туннелю. — Твоему деду.
— О да, — согласилась девочка. — Викус предпочитает мирные соглашения. Как и я. Но я также считаю, что в некоторых опасных ситуациях он слишком доверяет другим. Вспомни-ка наш визит к прядущим. Чем он кончился? Мы оказались пленниками.
— Но они ведь нас не убили, — возразил Грегор.
— Вообще-то меня почти убили! — воскликнула она.
— Ну, это потому, что мы попытались бежать, — напомнил он.
— А потом пришел Грызер со своей армией и устроил побоище паукам за то, что те упустили нас, и тогда они решили к нам все-таки присоединиться.
— Да. А может, этого бы не произошло, если бы они не доверяли Викусу.
— Может быть. А может, и нет, — сказала Люкса.
— Я просто хочу сказать, что это здорово — когда никто никого не убивает, — резюмировал Грегор.
— Это слова настоящего Воина, — усмехнулась Люкса. — Не думаю, что именно их каждый захочет услышать перед боем, — она изобразила его акцент: — По-о-омни, как здо-о-о-орово, когда никто-о-о никого-о-о не убива-а-а-а-ет!
Грегор рассмеялся:
— Кто знает, может, именно эти слова я и скажу перед боем.
Учитывая обстоятельства, у него было удивительно хорошее настроение.
Он был далеко от дома, окруженный врагами, кое-кто из их компании был ранен, члены его семьи серьезно больны, зубастиков увели неведомо куда, Мортос превратился в ужасного, гениального, дьявольского полководца, да еще впридачу где-то имелось тайное пророчество, в котором опять говорилось о нем, Грегоре.
А он знай себе шутил и смеялся с Люксой. Может, от облегчения, что все они остались живы. А может, по какой-то совсем другой причине…
Люкса снова привалилась к нему спиной, положив голову ему на плечо. Говард послал Грегору недовольный взгляд. Да что такое?
Пусть Говард сердится сколько хочет. Так удобнее лететь, опираясь друг на друга.
Похоже, Грегора ожидал еще один малоприятный разговор о свиданиях с королевами и прочих таких штуках. О том, что он и думать не должен о Люксе.
«Ладно, какая разница! Все равно мама отошлет меня в Наземье в ту же секунду, когда мы явимся в Регалию», — подумал он. И эта мысль не вызвала у него особой радости.
Стены и пол туннеля из темно-серых превратились в антрацитно-черные. Свет от фонарика Грегора и скипетра Босоножки отражался в них, словно в зеркалах. Когда они сделали привал возле родника, Грегор провел пальцем по поверхности под ногами: она была гладкой и даже немножко скользкой.
Люкса тоже потрогала землю:
— Как черное стекло, да?
— Я думаю, это обсидиан, — сказал Грегор.
Босоножка сразу оценила необычный пол.
— Смотри, Гре-го, я катаюсь на коньках! — закричала она и заскользила по черному гладкому полу, помахивая своим скипетром.
— Я тоже хочу попробовать! — воскликнул Газард.
Говард схватил Газарда в охапку, пока тот не успел набрать скорость:
— О нет, нет, Газард! Последнее, что нам сейчас нужно, это еще одна травма!
Люкса все смотрела в пол, не отрываясь.
— Что такое этот об… обсидиан? — спросила она Грегора.
— Этот камень встречается только вблизи вулканов. Он образуется из застывшей лавы, — пояснил он.
— Наверно, ты прав. Огненная земля славится вулканами, — промолвила Люкса.
— Действующими вулканами? — поинтересовался Грегор. — И они до сих пор извергаются?
— Почему бы нет? — удивилась Люкса. — Им отдых не нужен.
— Но они могут и бездействовать. Дремать, — сказал Грегор.
— Ох, не знаю! Никто из людей не проводил здесь достаточно времени, чтобы как следует изучить этот вопрос. Воздух здесь уж слишком неподходящий для длительных визитов, — заявила Люкса.
Неожиданно все четыре летучие мыши характерным жестом подняли головы — обычно это означало сигнал тревоги.
— Что такое, Аврора? — спросила Люкса.
— Не пойму. Какое-то существо… Оно не двигается… — Летучая мышь кивнула в ту сторону, куда направилась Босоножка.
— Не могу определить, кто это, — добавил Арес растерянно.
— Босоножка, вернись! — позвал Грегор.
Но она либо не слышала его, либо проигнорировала его призыв.
— Эй, я не шучу! — крикнул он снова, идя за ней следом.
Через десять шагов ноги у него разъехались, и он приземлился на пятую точку.
— Босоножка!
— И-и-и-и-и! — взвизгнула Босоножка, закладывая на скользком полу вираж, а потом раздался вопль «Ой!» — а вслед за этим глухой звук, будто она врезалась во что-то. Или в кого-то.
— Где она?! — разволновался Газард.
— Ой! — послышался из темноты нежный голосок. — Мы столкнулись.
Топоток сандаликов…
— А я тебя знаю! — вдруг заявила она. И потом: — Ой… ой-ой-ой… — Это последнее «ой» не было наполнено страхом или болью… скорее симпатией и сочувствием…
Грегор ринулся на ее голос и непременно упал бы снова, если бы Говард не подхватил его сзади. Они стояли на краю довольно глубокого колодца. Обсидиановые стены колодца были абсолютно гладкими и отвесными.
— Гре-го! Гре-го!
Босоножка была внутри, она пыталась взобраться по скользким стенам, но тут же скатывалась вниз.
— Гре-го, посмотри, кто здесь! Ой!
Она прижала ладошку к губам, а потом направила скипетр в сторону существа, лежавшего на дне колодца. Оно располагалось справа от нее. Крыса, до того худая, что скорее напоминала скелет, обтянутый кожей, чем живое существо. Передние зубы были чудовищных размеров, они буквально заворачивались внутрь, придавая морде жуткое выражение и искажая ее гримасой боли.
Но Грегор увидел еще кое-что. Он увидел шрам.
— Живоглот! — выдохнул он.
Крыс с трудом перевел на него взгляд, но сказать ничего не смог.
— Не двигайся! — промолвил Грегор. — Не двигайся! Мы пришли.

ЧАСТЬ 3
Королева

ГЛАВА 19

Грегор с надеждой обернулся к Говарду — ведь если кто и мог оказать первую медицинскую помощь грамотно, так это Говард.
— Что делать, Говард?!
Но на этот раз и Говард был растерян:
— Я не знаю. Наверно, надо попытаться удалить ему эти зубы. Я никогда такого не делал и не представляю, как это делается, но если нужно…
— А ну-ка разойдитесь, дайте дорогу! — резко сказала Люкса, расталкивая их. Она шагнула без колебаний на край колодца и спустилась вниз, скользя по гладкой стене, одна нога вытянута, вторая согнута в колене, — как заправский альпинист. Приземлившись на ноги, она выхватила меч и выставила его вперед, словно собираясь атаковать.
— Стой там, Босоножка! — велела она, и малышка застыла на месте.
На какую-то долю секунды Грегор испугался, что Люкса сейчас убьет Живоглота: она ведь даже шага не сделала тогда в джунглях, чтобы помочь крысу выбраться из зыбучих песков… Но лезвие меча Люксы, вместо того чтобы вонзиться в горло крыса, с силой ударило по его чудовищным зубам, и в левой половине челюсти Живоглота с неприятным треском появилась наконец предусмотренная природой дырка. Живоглот издал полный боли стон, но в то же время слегка вытянул голову вперед, словно прося ударить еще. После второго удара Люксы, нанесенного справа, Живоглот широко раскрыл рот, хватая им воздух. Острые осколки зубов ранили его губы, он сплевывал крошки вперемешку с кровью. Но главное — его челюсти снова были свободны.
С минуту Живоглот смотрел на Люксу, потом глухо заговорил:
— Ты помнишь… там, в джунглях… ты сказала, за тобой должок…
— Да, если ты расскажешь мне историю Хэмнета, о Садах Гесперид, — кивнула Люкса.
— Считай, что долг… ты отплатила, — прохрипел Живоглот.
— Историю за жизнь? Нет, это слишком дешево. Теперь ты у меня в долгу, — возразила Люкса.
— Ох, какой кошмар!.. Ненавижу влезать в долги… — вздохнул Живоглот.
— Уверена, что так, — усмехнулась Люкса. — Арес, ты сможешь поднять его?
Арес спустился, подцепил когтями Живоглота за плечо и вытащил из колодца, а Аврора подхватила Люксу и Босоножку.
— Воды! — первым делом попросил Живоглот.
Пока крыс утолял жажду, Говард осмотрел его и обработал раны.
— У меня есть кусок необработанного алмаза с собой, — чувствуя неловкость, предложил он. — Я им точу лезвие меча. Может, я попробую подточить им твои зубы, Живоглот?
Грегор понимал, что для Живоглота, всегда такого сильного и самостоятельного, невыносимо унизительно, если кто-то станет наблюдать, как человек подтачивает ему зубы. Поэтому он попытался создать для этой процедуры соответствующие условия: летучих мышей и Темпа он попросил наловить в ближайшем источнике рыбы, Газард и Босоножка помогали Люксе наполнять мешки водой, а Картик, одурманенный лекарствами, тихо посапывал в углу и никому не мешал.
Когда принесли рыбу, Грегор стал резать ее совсем маленькими кусочками. Потом добавил немного воды и покрошил хлеба. К тому времени как Говард закончил неприятные манипуляции с зубами Живоглота, у Грегора была готова огромная миска рыбного фарша для крыса, из которого он сделал что-то вроде фрикаделек. Босоножка вызвалась покормить его, но Грегор подумал, что это будет чересчур, и предоставил крысу класть еду в рот самостоятельно. Грегор приготовил довольно много такого фарша, и ему пришлось снова и снова подкладывать добавку, пока Живоглот не наелся.
— Хорошо. Теперь я в порядке, — заявил он, отставляя в сторону миску с несколькими оставшимися фрикадельками. Он осторожно подвигал челюстями, несколько раз открыл и закрыл рот и обратился к Говарду: — Могу я взять этот волшебный камешек?
Говард тут же протянул ему алмаз, и Живоглот покатал его во рту, а потом погрыз, как всегда это делал.
Наконец он обвел взглядом всех присутствовавших и впервые за все время поинтересовался:
— Итак, что привело этих детей-крестоносцев в Огненную землю? Я не настолько глуп и наивен, чтобы льстить себя мыслью, будто вы явились сюда в поисках моей скромной особы.
— Мы хотели устроить пикник и заблудились, — сказала Люкса.
— Знаю, я низок и недостоин, но, ваше высочество, не унижайте меня столь очевидной и неприкрытой ложью, — с укоризной произнес Живоглот. — Разве я не говорю тебе правду?
— Вообще-то ты соврал мне про «Пророчество крови». Ты сказал тогда, что я просто появлюсь на встрече, а сам прекрасно знал, что мне придется тащиться в джунгли, — возразил Грегор.
— Не совсем так. Если отмотаешь назад, ты увидишь, что мои слова можно было интерпретировать по-разному. А ты просто взял тот смысл, который был на поверхности, — ответил крыс. — Но что касается королевы… как бы трудно мне ни приходилось — я всегда был предельно честен с ней и ожидаю того же взамен.
Люкса, поколебавшись, призналась:
— Мы ищем зубастиков. Они прислали мне мою корону, это была просьба о помощи. Колония мышей в джунглях исчезла. То же самое произошло с колонией на Источнике. И мышей с Источника, по всей видимости, погнали сюда, в Огненную землю.
— О, мой милый малыш Мортос не очень-то их любит, верно? — заметил Живоглот. — И что вы собираетесь делать, когда найдете их?
— Вызвать регалианскую армию, чтобы она меня вызволила, — просто ответила Люкса. — Я дала Смертельный обет в Царстве теней.
— Да ты что, серьезно?! — обомлел Живоглот. — Но ведь еще вчера ты была совсем малышкой, и твой дед качал тебя на коленке… И вот ты уже начинаешь войну. Да, как летит время! Как быстро растут дети!
— А ты что собираешься делать дальше? — осведомилась Люкса.
— Я в сомнениях, ваше высочество, — ответил крыс. — С одной стороны, я вроде бы должен ответить, что собираюсь найти этого поганца Мортоса и убить его самолично, а попутно разогнать серпентарий, что собрался вокруг него. Тем более что, не зная о моем чудесном спасении из этого милого колодца, Мортос и его команда уверены, что я если еще не умер, то уже точно при смерти, и мне ни за что не выбраться из этого каменного мешка… Так что мое появление будет весьма и весьма эффектным.
— Ты не мог оттуда вылезти самостоятельно? — спросил Говард.
— Нет, стены слишком скользкие — по ним не выберешься. Но самым мучительным для меня было отсутствие возможности что-либо грызть — вы видели, как выросли мои зубы. Еще немного — и они пронзили бы мне мозг. В отличие от Мортоса, у меня он есть, — сказал Живоглот.
— Это он бросил тебя в колодец? — с сочувствием произнес Грегор.
— Кто, Мортос? О, прошу тебя… Нет конечно. Его солдаты.
— Но… но как же они тебя одолели? — удивился Грегор.
— Даже у яростника есть предел возможностей, Воин. Их было слишком много. Я начал уставать где-то к четвертой сотне. — Живоглот хитро глянул на Грегора: — А вот ты, я слышал, не устоял перед тремя! Хотя, разумеется, обстоятельства были против тебя.
— О чем это он? — поинтересовалась Люкса.
Грегор не ответил. Ему было невыносимо стыдно, что Живоглот знает о его столкновении с Умняшкой и ее приспешниками. Теперь все крысы над ним смеются!
— Лучше тебе самому рассказать ей, пока кто-то другой не сделал этого, — посоветовал Живоглот.
— Три крысы сбили меня с ног в туннеле под Регалией, — выпалил Грегор.
— А что ты и эти крысы делали в туннеле под Регалией?! — возмущенно воскликнула Люкса.
— Это я виноват, я. Слушай, я привел как-то Мортоса на урок эхолокации, чтобы Грегор посмотрел на него и помог мне его убить. К сожалению, мой перламутровый дружок ночью сбежал. Я, разумеется, отправился на его поиски, и когда Грегор пришел на следующий день на урок эхолокации — он нашел на нашем месте не меня, а трех приспешников Мортоса, — заговорил Живоглот. — И воин храбро и славно сражался с ними до тех пор… Пока не произошло что, Грегор?
— Пока они не выбили у меня из рук фонарик, — угрюмо буркнул Грегор.
— И в этот момент он вдруг понял, что все это время был категорически не прав, ленясь и халтуря на уроках эхолокации, и что его учитель, Живоглот, был… был что, Грегор?
— Ты был прав, Живоглот, — пришлось признать Грегору.
— Ты был прав, Живоглот, — эхом повторил Живоглот, смакуя каждое слово. — Знаешь, это самое приятное из того, что я мог услышать из твоих уст. Остались еще рыбные фрикадельки? Я снова хочу есть.
И Живоглот сунул свой нос в миску с фрикадельками.
Грегор чувствовал, как глаза Люксы прожигают в нем две дыры.
— И когда ты собирался рассказать мне об этих ваших занятиях, встречах с Мортосом и тремя его друзьями прямо под моим дворцом?! — спросила она.
— Вообще-то никогда, — пробормотал Грегор. — Я не думал, что это важно.
— Думаю, ты относился бы к этому иначе, будь это твой дом, — заявила она.
— Викус сказал, дверь надежная, — возразил Грегор.
— А дверь была заперта, когда ты дрался с этими крысами? — осведомилась Люкса.
— Нет, — признал Грегор.
А ведь и правда — если бы ему не удалось тогда проделать этот трюк с лампой, ничто не помешало бы крысам ворваться во дворец.
— Но я же не знал, что они там! Я думал, там только Живоглот и Мортос!
— Они везде, Грегор, — раздался тихий голос Говарда.
Только теперь Грегор начал понимать, насколько беззаботным и безответственным он был. Говард не вспыльчив, как Люкса, и если он говорит об опасности — значит, опасность была реальной.
— Я всегда оставлял дверь открытой во время наших занятий, — растерянно сказал Грегор. — Викус и не велел мне ее закрывать.
— Потому что знал, что с тобой я, а я не допущу, чтобы кто-нибудь проник во дворец. Оставьте его в покое! Обвиняйте меня, обвиняйте Викуса наконец — если очень нужно найти виноватого, — сказал Живоглот.
— Я обвиняю вас всех! — воскликнула Люкса.
— Твое право. Но это не было подстроено, это случайность, — пожал плечами Живоглот.
— Это не твой город!
— Он вскоре перестанет быть и вашим, ваше высочество, если такие негодяи, как мы с Воином, вдруг откажемся его защищать! — прорычал Живоглот. — Вы, может, забыли о пророчествах?
— Ваша защита ничего не гарантирует, или, может, ты забыл о пророчествах? — ответила она. — И то, что я вытащила тебя из этого дурацкого колодца, совсем не значит, что я считаю тебя такой уж великой драгоценностью!
— Прекратите! — Говард вскочил на ноги. — Вы пугаете детей. И так вы не добьетесь ничего, даже если перегрызете друг другу глотки.
Грегор оглянулся. Говард был прав. Газард и Босоножка стояли, взявшись за руки, возле Темпа, и лица у них были встревоженные и испуганные. Крылья летучих мышей трепетали от волнения. Даже Картик постанывал и беспокоился во сне.
— А ты кто такой? — уставился Живоглот на Говарда.
Грегор решил, что Живоглот придуривается.
— Живоглот, хватит! Ты же знаешь, кто он такой.
— Да не знаю я! — стоял на своем Живоглот.
— Ну вот! Его зовут Говард, он кузен Люксы, его отец правит Источником, — устало промолвил Грегор.
— Ладно. Все, что я могу пока сказать, это то, что ваш Говард неплохо соображает, — ответил Живоглот. — И говорит правильные вещи. Драка нам ничего не даст, ваше высочество. У нас слишком много дел, если мы хотим помочь твоим друзьям.
— Твоя помощь мне не нужна, Живоглот, — огрызнулась Люкса.
— То есть, я так понимаю, ты собираешься справиться с армией Мортоса в одиночку? — уточнил Живоглот.
— Армия Регалии будет здесь через несколько дней. И мы освободим зубастиков, — отрезала она.
— Через несколько дней, девочка, уже некого будет спасать, — тихо произнес Живоглот.

ГЛАВА 20

Эти слова моментально сбили с Люксы спесь.
— Что ты имеешь в виду? — испуганно спросила она.
— А как ты думаешь, что собирается делать Мортос? — ответил он ей вопросом на вопрос.
— Мы слышали его речь. Он сказал, что загонит зубастиков туда, откуда еще никто не возвращался, — вмешался Говард.
— А он не уточнил, где это конкретно? — настаивал Живоглот.
— Где-нибудь за пределами Подземья? — неуверенно предположил Грегор.
— В Неизведанных землях, — добавила Люкса.
— Но ведь зубастики вполне могут вернуться из Неизведанных земель обратно — по своим собственным следам, — возразил Живоглот. — Дорогие мои, есть только одно место, откуда еще никто не возвращался.
И крыс замолчал, ожидая, что они и сами догадаются.
— Он говорил о смерти! — прошептала Люкса.
— Это же очевидно, — кивнул Живоглот.
— Ты говоришь, он собирается убить их? Всех? — спросил Говард.
— Такова главная идея, да, — подтвердил Живоглот.
— Но ведь зубастиков тысячи. Их можно гнать с места на место — но они никогда не сдаются без боя, если им угрожает опасность, — сказал Говард. — Как же крысы собираются их всех уничтожить?
— Теперь послушайте меня, — заговорил Живоглот. — Зубастики действительно хорошие бойцы, когда идет открытый бой, лицом к лицу. Их гораздо больше, чем крыс, думаю — десять к одному. И хотя битва была бы кровавой, а их потери в этой битве были бы неисчислимы — все же они вполне могли одолеть Мортоса, если бы до этого дошло. Поэтому крысам нужно, чтобы зубастики верили, что это просто очередное переселение. Что если они не будут ему сопротивляться — останутся в живых. Но можете не сомневаться, Мортос не оставит ни единого зубастика, им всем придет конец.
— Я это говорил! — раздался хриплый голос. — Я говорил им!
Все повернулись к Картику. Он перевернулся на живот и пытался приподняться на передних лапках.
Говард бросился к нему:
— Тихо, тихо. Я сейчас дам тебе успокоительное.
Он потянулся к зеленой бутылке с лекарством и открыл крышку.
— Мы должны сражаться! Это другое! Не то, что было раньше! Грызунам не нужна земля на Источнике — люди все равно не позволят им жить там, — говорил Картик.
— Говард, подожди, — остановила Люкса Говарда, который уже готов был влить в рот Картику лекарство. — Дай ему сказать.
— Он думает, что он все еще на Источнике! — шепнула Найк.
— Да, — кивнула Люкса и позвала: — Картик, Картик! Это королева Люкса из Регалии!
— О, славная королева. Хорошая королева. — Картик чуть успокоился при звуках ее голоса. — Скажите им: «Сражайтесь! Сражайтесь за Источник!»
— Я скажу, обязательно, — поглаживала Люкса его спину.
— Я им говорил, но мало кто хотел меня слушать. Они поверили грызунам, поверили, что их просто снова уведут в другое место, — причитал Картик. — Не верьте! Не верьте им!
— Нет, я не верю им, — успокаивала его Люкса. — Я верю тебе.
— Зачем крысам земля у Источника? Ведь вы, люди, не отдадите им ее, — продолжал он.
— А зачем им земля в джунглях? — вмешался Живоглот. — Ни одна крыса ни за что не станет там жить.
— Я это говорил! — снова закричал Картик. Глаза его приоткрылись, и блуждающий взгляд вдруг зацепился за Живоглота. Бедный зубастик ощерился и снова начал кричать: — Где остальные? Где все остальные?
Он даже попытался броситься в атаку, приволакивая сломанную лапку.
— Где остальные? Где все остальные?
— Вот сейчас самое подходящее время, чтобы дать ему лекарство, — негромко посоветовал Живоглот.
— Где все остальны-ы-ы-ые?! — визжал зубастик.
Говард быстро влил лекарство в рот раненому, пока тот не потерял над собой контроль, и через несколько минут зубастик затих.
Слова Картика будто открыли Грегору глаза — теперь он четко понимал, что происходило внутри мышиных колоний: он видел вторгшихся крыс… видел, как зубастики спорят, что делать — сражаться или подчиниться… и как Картик проигрывает этот спор.
Грегор даже подумал, что именно Картик начертил тот тайный знак на стене пещеры.
— Итак, вы можете поверить мне и этому несчастному зубастику — или можете и дальше продолжать утешаться мыслью, что зубастиков просто ведут на новое, чудесное и комфортабельное место проживания, — заключил Живоглот.
Грегор вспомнил корзину с мышатами… раздавленные тела, сброшенные с утеса… речь Мортоса.
— Я не могу вам не верить, — сказал он. — Мы должны найти зубастиков и освободить их. Ты можешь передвигаться? — обратился он к Живоглоту.
— Да. Я слегка засиделся, но стоит мне пройти пару километров — и я снова буду в форме, — заявил крыс.
— Я не согласна, чтобы ты шел с нами! — резко сказала Люкса.
— Ну так летите вперед, ваше высочество, — ответил Живоглот. — Ты будешь очень скучать по мне, когда достигнешь цели.
Глаза Люксы превратились в щелки — она соображала, как ей поступить.
— Иногда лучше чуть согнуться, чем сломаться, кузина, — негромко произнес Говард. — Он действительно нам нужен. Дай ему выплатить тебе долг.
— Да, дай мне стать одним из вас, — попросил Живоглот.
— Я не потерплю от него приказов, — отрезала наконец Люкса. — Ты будешь слушать меня.
Живоглот пожал плечами:
— Чудненько. Я уже наотдавался приказов. У тебя есть план. Но если вдруг ты захочешь услышать мой совет — не стесняйся.
— Что ж, тогда вперед, — сказала Люкса. — К крысам.
Они забрались на летучих мышей и взлетели, а Живоглот бежал внизу. Надо сказать, у него была неплохая скорость — учитывая, что он просидел в колодце без еды, воды и движения несколько недель.
Грегор с беспокойством думал о зубастиках.
Как крысы намереваются убивать их? Может, сбросить всех с высокого утеса, как тех несчастных, в Царстве теней? Утопить? Он не очень-то представлял себе, умеют ли зубастики плавать. Заморить голодом? В Подземье, похоже, это популярный метод расправы с врагами… А может, заразить их всех смертельной болезнью?
Через полчаса Грегор взглянул вниз и понял, что Живоглоту нужна передышка: крыс бежал уже с трудом, тяжело дыша.
Мальчик знал, что гордость не позволит Живоглоту просить об остановке.
— Живоглот не выдержит так долго, — сказал он Люксе.
— Ничего, справится, — отрезала она.
— У него будет инфаркт или что-нибудь вроде того, — настаивал Грегор.
— Не стоит волноваться о Живоглоте, — только и услышал он в ответ.
— Ты что, хочешь загнать его до смерти? — спросил он.
Люкса перегнулась через крыло Авроры и посмотрела, как Живоглот отчаянно старается не отстать. Потом приняла прежнюю позу:
— Он слишком худой, чтобы умереть.
— Да что с тобой такое, Люкса!
Грегор вдруг понял, что с него хватит.
— Так, стоп! — заорал он. — Всем спуститься на землю!
— Ты не можешь приказывать мне! — взвилась Люкса.
— Так же, как и ты — мне! — ответил он резко.
Спрыгнув еще в полете с Авроры, он подбежал к опускающемуся на землю Аресу, на котором громоздились Талия и Темп.
— Талия, ты сможешь лететь сама?
— Да, если мы не полетим слишком быстро, — ответила юная летучая мышь.
— Арес, ты сможешь нести Живоглота?
Арес был единственным, кому это было под силу.
— Я постараюсь, — кивнул Арес.
— Нет, Арес, ты не понесешь этого крыса! — вмешалась Люкса.
— Понесет, — отрубил Грегор. — Талия, ты подхватишь Темпа.
— О, — прищурилась Люкса, — так у нас теперь тут ты командуешь? Ты главный, да?
— Почему обязательно кто-то должен быть главным?! Все было хорошо, пока ты не объявила войну и не начала командовать всеми налево и направо! — крикнул он.
— О, я думаю, все началось гораздо раньше, — заметил Живоглот, тяжело забираясь на спину Ареса. — Она и маленькой девочкой была очень упрямой.
— Я просто пытаюсь помочь зубастикам! — нахмурилась Люкса.
— Да ты что, правда? Что ж, лучшее средство им помочь — это уморить Живоглота! — съязвил Грегор. Люкса открыла было рот, чтобы ответить, но Грегор не дал ей такой возможности: — И знаешь, мне плевать, что ты злишься, Люкса! Злись сколько хочешь! Не разговаривай. Какая разница — ты и так девяносто процентов времени за что-то злишься на меня. Я даже не понимаю, за что. А с какой, собственно, стати? Я даже не живу здесь! Я просто прихожу в гости. И все, что здесь делаю, — пытаюсь помочь тебе, причем по доброй воле. Я тебе ничего не должен, Люкса. И когда мы вернемся в Регалию и меня отошлют домой, давай просто забудем о существовании друг друга. Согласна?
Последнее слово эхом разнеслось по туннелю. Эта вспышка удивила и самого Грегора.
Пожалуй, это было немного слишком. Откуда столько экспрессии? Может, его яростничество выплеснулось сейчас в этой тираде? Зачем он это сказал? И что он, собственно, сказал? Он толком и не помнил, но по выражению глаз Люксы видел, что ему удалось задеть ее за живое.
— Гре-го слиском громкий. — Босоножка прижалась к Люксе и взяла ее за руку, защищая. — Тс-с-с, Гре-го.
Все смотрели на него в ожидании.
— Я просто уверен, что так будет быстрее, — сказал он сердито.
— Прекрасно, — ответила Люкса и снова заняла свое место на спине Авроры. Босоножка торопливо вскарабкалась и села за ней.
Говард тронул Грегора за плечо:
— Может, лучше я полечу с…
— О’кей, я полечу на Найк, — бросил Грегор. — Не волнуйся, я присмотрю за Картиком.
Карабкаясь на Найк, он поймал внимательный взгляд Живоглота.
— Что?
— Да ничего, — невинно ответил крыс, но Грегор заметил, как он глубоко потянул воздух своим чувствительным носом, словно принюхиваясь к чему-то.
Теперь они летели значительно быстрее. Грегор старался оправдать свой срыв этой мыслью, но получалось довольно плохо.
В лицо ему дул легкий ветер. Не тот, к которому он уже привык и который всегда возникал во время быстрого полета на летучих мышах. Сейчас воздух был теплым, пожалуй даже горячим, и довольно ощутимо попахивал серой. Какие-то соринки или пылинки все время попадали в глаза, и глаза слезились.
Но что из сказанного им так расстроило Люксу? Явно не сам факт спора — они ведь постоянно спорили и ссорились.
Он стал вспоминать свои слова. Что-то о зубастиках. О Живоглоте. «Злись сколько хочешь». Что еще-то? «И забудем о существовании друг друга». Вот это последнее.
Он представил себе, что это Люкса говорит ему такие слова, — и понял, что это действительно звучит ужасно.
Разве может он забыть весь последний год? Забыть, что они сделали друг для друга.
Без Люксы его убили бы в первую же ночь его пребывания в Подземье. Без нее он никогда бы не смог вернуть домой отца, а Босоножка погибла бы в крысином Лабиринте.
И он много делал для Люксы, это правда. Много хорошего. Много такого, чем мог гордиться. Спас ее от пауков, помог найти средство от чумы. И сейчас он тут кувыркается в поисках зубастиков, помогая ей, разве не так?
К счастью или на беду, жизни их тесно переплелись между собой с того самого момента, как они увидели друг друга. И он вовсе не хотел забывать о ее существовании.
— Найк, ты можешь догнать Люксу? — спросил он летучую мышь. — Мне нужно ей кое-что сказать.
Мысленно Грегор репетировал, что он скажет — слова извинения. «Прости меня» — вот неплохое начало. Прости меня, я не хотел.
Найк поравнялась с Авророй. Газард спал, положив голову на колени Люксы. Говард сидел к ней спиной, держа на руках Босоножку.
Люкса в ожидании уставилась на Грегора. Он сглотнул и подался вперед, чтобы не кричать:
— Слушай… я хотел сказать… я…
И в этот момент их завертело воздушным потоком.

ГЛАВА 21

Первый порыв отбросил Найк назад и вверх, так что Грегор и Картик впечатались в самый потолок пещеры. Хорошо, что Грегор в этот момент наклонился над шеей Найк: рюкзак на его спине смягчил удар о камень, хотя при этом фонарик и бинокль ощутимо впечатались ему в спину. Лицом его вдавило в затылок Найк, и он с трудом смог повернуть голову, чтобы глотнуть воздуха.
Найк изо всех сил пыталась противостоять воздушному потоку, но тот вдруг ослаб.
Они резко опустились на несколько футов вниз — и попали в следующий поток, который с силой отбросил их назад. Крылья Найк сложились и вытянулись вдоль туловища, и они, словно пуля, выпущенная из ружья, пролетели несколько сотен метров в туннеле и оказались на открытом пространстве.
Здесь ветры бушевали везде. Их были десятки. Отдельные потоки можно было видеть: они были такими же, как тот, что принес когда-то Грегора из прачечной, напоминали туманные облака и светились странным, призрачным светом.
Грегор ощутил себя маленькой лодочкой, затерянной в шторм в океане. Причем без руля и ветрил — без всякой надежды на то, чтобы взять управление в свои руки.
Хорошо хоть фонарик надежно прикреплен к рукаву. Посветив вокруг, Грегор увидел остальных: они выглядели так же беспомощно, как и он сам.
На какое-то мгновение его охватила паника — он обнаружил, что пол пещеры где-то далеко внизу. Но потом он понял, что не упадет — не может упасть. И остальные тоже. Воздушные потоки удерживали их наверху, и они кружились в них, словно осенние листья.
Грегор вытянул руку с фонариком вперед, желая проверить силу ветра.
Сильная встречная волна воздуха отбросила его, и он поспешил убрать руку.
Мимо него проплыл Живоглот, с растопыренными лапами, похожий на здоровенную белку. Крыс что-то кричал, но Грегор не мог разобрать слов в свисте и реве воздушных потоков. Через несколько минут, врезавшись в Говарда и убедившись, что Босоножка, хоть и удивлена происходящим, но не напугана, Грегор снова увидел Живоглота, парившего в воздухе все в той же позе. На этот раз он смог разобрать, что кричал крыс: «Перестань сопротивляться!»
Перестать сопротивляться? Грегор прислушался к себе и обнаружил, что каждый мускул его тела до предела напряжен, и каждая мышца дрожит от напряжения — да, так и есть, он действительно сопротивляется. Пытается контролировать руки и ноги.
«Перестать сопротивляться, — подумал он. — Расслабиться. Просто расслабиться!»
Почему бы не попытаться? Но это оказалось не так-то легко! Каждая новая волна воздуха заставляла его вновь сжиматься и напрягаться.
«Расслабься! — приказал он себе. — Ты не должен сопротивляться. Слушай Живоглота!»
Грегор закинул руки за голову и вытянулся. И вдруг почувствовал, что ветер больше на него не нападает. Теперь он его… баюкал.
Конечно, Грегор тут же вновь напрягся, но быстро подавил в себе это движение. «Расслабься!» — вновь приказал он себе, и вскоре уже просто лежал в воздухе, без всяких усилий и напряжения.
Теперь он все понял. Если не сопротивляться потокам, на них можно кататься!
Его затопило радостное осознание чуда:
— Я лечу!
С минуту он пытался приспособиться к своей новой способности. Это совсем не то, что летать на летучих мышах, где он был просто пассажиром. Грегор парил в небе — ну ладно, не в небе! — парил в воздухе словно супергерой. Это ощущение безграничной свободы было потрясающим. Теперь он знал: будь у него крылья — он бы не боялся в Подземье никого и ничего!
Он сделал кувырок и попытался оседлать Живоглота. У него не совсем получилось, он соскользнул со спины крыса, но зато удалось схватить Живоглота за хвост и дернуть.
— Развлекаешься? — прокричал Живоглот сквозь рев воздушных потоков. — Не забудь пересчитать своих дружков!
Пристыженный, что так увлекся самим собой, Грегор посветил вокруг фонариком.
Позади он увидел Люксу, которая замечательно справлялась с потоками: она даже могла прыгать по облакам! Когда она перепрыгивала с одного облака на другое, Грегор заметил, что на спине у нее сидит Босоножка, обняв Люксу руками и ногами. Темп важно плыл по воздуху, а на спине у него был Газард, который держался за панцирь. Говарда слегка кидало из стороны в сторону, потому что он все время оглядывался на летучих мышей.
А вот летучим мышам приходилось несладко. Длинные, сильные, прекрасные крылья совсем им не помогали, а напротив, мешали. Из-за крыльев получалось, что мыши одновременно находились в разных воздушных потоках. Привыкшие к обычным потокам, они все не отказывались от попыток управлять полетом. Крылья слегка распахивались, и тогда они начинали кружиться, словно флюгеры. Хуже всех приходилось Аресу — он был самым крупным и тяжелым.
— Арес! — закричал Грегор.
Он отпустил хвост Живоглота, но крыс тут же повернулся и схватил его своей когтистой лапой за рюкзак.
— Каков твой план? — спросил Живоглот.
Плана у Грегора не было. Он просто повиновался импульсу — и собирался помочь своему побратиму.
— Не знаю! Я не знаю!
— Нам нужно приземлиться! — прокричал Живоглот. — Готовься!
— Хорошо! — ответил Грегор, хотя и не представлял себе, что имел в виду Живоглот.
Тот поплыл, маневрируя между потоками, вперед, подальше от эпицентра воздушного шторма, и Грегор, которого он тащил за собой, завертел головой, стараясь понять, куда они двигаются. Оказалось, что они довольно стремительно приближались к одной из каменных стен пещеры.
— Нет! — крикнул он, когда ему показалось, что сейчас они неминуемо впечатаются в камень, и попытался вырваться.
Но в последний момент Живоглот успел перепрыгнуть на другой воздушный поток, и Грегор вдруг обнаружил себя на полу, целого и невредимого.
— Чуть больше доверия, прошу тебя! — попросил Живоглот сердито.
— Прости, — виновато улыбнулся Грегор.
Он сел, потирая ушибленный о каменный пол локоть. И смотрел, как летают его друзья.
— И что теперь?
— Нужно найти какой-то способ приволочь их сюда. У тебя случайно нет с собой ничего вроде каната или веревки? — спросил Живоглот, тыча в сторону рюкзака.
— Нет, — ответил Грегор.
— Ну и ладно, — кивнул Живоглот. — Думаю, хватит моего хвоста.
Живоглот расположился задом к краю пещеры, вцепился когтями в пол и отправил свой длиннющий хвост болтаться в воздушных потоках.
— Что это мы такое делаем? — осведомился Грегор.
— Ждем, — просто ответил Живоглот. — Не волнуйся, они разберутся.
Грегор сделал фонариком восьмерку, чтобы привлечь внимание. Живоглот был прав: через несколько минут Люкса, перепрыгивая с потока на поток, приблизилась к хвосту и ухватилась за него. Крыс немедленно доставил ее в пещеру, и Грегор снял с ее спины Босоножку.
— Эй, что это тут происходит? — спросил он сестренку.
— Люкса летучая мыска. Я катаясь, — сообщила малышка. — И исё я летала.
— Ты отлично поработала, — сказал Грегор. — А теперь нам надо вытащить остальных.
— Я могу помогать! — воскликнула Босоножка и побежала к выходу из пещеры.
Она уже поднималась в воздух, когда он схватил ее и прижал к себе:
— Опа! Нет, Босоножка, для тебя у меня есть особое задание.
— Для меня? Задание? — заинтересовалась Босоножка.
Никакого задания у него, разумеется, не было. Он думал было попросить ее снова петь, но это вряд ли могло надолго занять ее внимание. Тогда Грегор порылся в рюкзаке в поисках какой-нибудь идеи и наткнулся на бинокль.
— Вот, — сказал он. — Ты будешь нашим разведчиком. Ты будешь смотреть в бинокль и предупреждать нас, если кто-нибудь будет улетать или прилетать.
Конечно, это была невыполнимая задача: света, шедшего от воздушных потоков от его фонарика, было бы явно недостаточно для того, чтобы увидеть в нем кого-то. Но это должно было отвлечь Босоножку и занять ее.
— Темп басой. Темп маленький. Темп басой. Темп маленький, — сразу же запела она, переворачивая бинокль и приставляя его к глазам то широкой, то узкой стороной.
— Внимание, таракан на подходе! — предупредил Живоглот.
Темп подплыл к хвосту Живоглота и уцепился за него, крыс довольно мягко опустил его на землю, и Газард сполз с панциря.
— Газард, ты в порядке? — спросил Грегор, обнимая его.
— Я-то в полном порядке. А вот летящие… — взволнованно сказал малыш.
Да, летучим мышам приходилось несладко: они все еще не могли справиться с воздушными потоками, и их носило туда-сюда, кувыркая в воздухе, словно зонтики на ветру.
Следующим прибыл Говард, державший Картика за хвост.
— Не знаю, что делать с летучими мышами, — озабоченно сказал он. — Я пытался оседлать Найк, чтобы помочь ей, но только добавил ей проблем. Они скоро выбьются из сил.
— Нужно же что-то делать! — горячо сказала Люкса.
— Может, устроить цепочку? — предложил Грегор.
— Ага, и вы все навалитесь скопом на мой бедный хвост? — саркастически вопросил Живоглот. — Я не смогу поднять и удержать вас всех, даже с помощью всех потоков.
— Но не можем же мы оставить их здесь! — воскликнула Люкса. — Я возвращаюсь!
И она уже почти вынырнула из пещеры, когда Живоглот остановил ее своим хвостом:
— Каков твой план? — спросил он.
— Я… у меня… у меня нет плана, — призналась Люкса.
— О, тогда дело плохо! — Он убрал хвост, но она не стала двигаться дальше.
— А у тебя есть план? — запальчиво спросила Люкса Живоглота.
— Возможно. Если, конечно, кое-кто спросит в более вежливой форме, — ответил Живоглот.
— Ты не мог бы поделиться со мной своим планом? — сердито спросила Люкса.
— Пожа-а-а-а-алуйста, — подсказал Живоглот.
— Пожалуйста, — процедила она сквозь зубы.
— Хорошо. Итак. Ты идешь к летящим — начнем с самой маленькой. Ногами зажимаешь крылья — но это потребует усилий. Тебе придется даже преодолеть их сопротивление. Я думаю, они так же не могут не лететь, как мы не можем не дышать. И верхом пригоняешь ее сюда, — объяснил Живоглот. — Главное — не дать крыльям раскрыться. Понятно?
— Понятно, — кивнула Люкса и ворвалась в потоки.
— Да, и спасибо! — крикнул ей вслед Живоглот.
Талию Люкса пригнала довольно быстро. Чтобы усмирить крылья летучей мыши, девочке пришлось применить не только ноги, но и руки — только тогда оказалось возможным направлять движение Талии в нужно направлении. А когда Талия приблизилась к хвосту Живоглота, она ухватилась за него единственным доступным ей на тот момент способом — зубами.
— Ого! — охнул Живоглот, втаскивая их в пещеру. — Ладно-ладно, отцепись уже, маленькая вампирша.
Талия разжала зубы и рухнула без сил на пол пещеры.
— Думаю, Аврору я тоже смогу пригнать, — сказала Люкса, приходя в себя после утомительных физических упражнений. — А вот насчет остальных — сомневаюсь…
— Хочешь, я займусь Аресом? — предложил Говард.
Он был выше и сильнее, чем Грегор, и возможно, его предложение имело смысл: у него было больше шансов справиться с такой крупной летучей мышью.
— Нет. Он мой побратим. Я сам это сделаю, — ответил Грегор.
Правда, он плохо представлял себе, во что ввязался.
Добраться до Ареса оказалось не так уж трудно: Грегор просто перепрыгивал с одного потока на другой, пока не приблизился к Аресу почти вплотную. Только тогда он понял, как Арес мучился. Все его тело сопротивлялось и напрягалось, когда нетопырь пытался расслабиться и предоставить себя потокам. Он словно угодил в чудовищную ловушку, и какие-то неведомые силы заставляли его двигаться, причем двигаться он мог всего на несколько футов в любую сторону, а потом эти силы вновь возвращали его на то же место, в самый центр ловушки.
Но больше всего Грегор испугался звуков, которые издавал Арес.
Это не были слова или щелчки, которые иногда Грегор слышал от Ареса. Больше всего эти звуки были похожи на стон. Непрекращающийся, полный боли стон.
Видимо, бессмысленная и безрезультатная борьба с воздушными потоками совершенно вывела его из равновесия. Грегор еще сильнее почувствовал себя виноватым за то, что дурачился и играл, наслаждаясь полетом, в то время как Арес здесь нешуточно страдал.
Сперва он попробовал обхватить шею Ареса руками, но каждый раз, когда он почти достигал цели, одно из крыльев Ареса дергалось, ударяло и закручивало Грегора вокруг собственной оси. Это было больно и довольно опасно, потому что потом Грегору приходилось возвращаться обратно и начинать все сначала.
Живоглот был прав — летучие мыши не могли контролировать свой летательный инстинкт. Где-то на десятой попытке Грегору наконец удалось обойти дергавшиеся крылья и схватиться руками за шею Ареса. Туловище его нелепо болталось в воздухе. Из такого положения он не мог ногами прижать трепещущие крылья. Он знал, что Арес не хочет сбросить его с себя, но выглядело все так, будто именно это он и пытался сделать.
— Перестань сопротивляться! — крикнул он летучей мыши, как совсем недавно крикнул ему Живоглот.
Но Грегор даже не был уверен, что Арес его услышал: стоны продолжались, и никакой перемены в поведении летуна заметно не было.
— Перестань сопротивляться! Просто расслабься! — кричал Грегор.
Снова никакого результата.
Грегор не знал, на сколько ему хватит сил. Сколько он сможет вот так болтаться в воздухе. Но тут очень кстати подвернулся воздушный поток, который забросил Грегора на спину Ареса и прижал крылья Ареса к туловищу. Грегор воспользовался моментом и принял необходимую позу.
— Это я, Грегор! — крикнул он прямо в ухо летуну.
Стоны прекратились. Арес, видимо, впервые наконец почувствовал присутствие Грегора.
— Я помогу! Не расправляй крылья! Только не расправляй крылья, Арес!
Теперь Грегор чувствовал, как Арес преодолевал себя и свои инстинкты, пытаясь удержать крылья сложенными в новом воздушном потоке.
— Я не могу, Наземный… не могу…
— Нет, можешь! Просто держи их сложенными! А я буду управлять полетом! Хорошо? — снова крикнул Грегор.
— Хорошо… — послышался слабый отклик. — Не бросай меня!
Продвигались они медленно — Грегор был не таким уж уверенным пилотом, направлять летучую мышь в нужное место в лабиринте воздушных потоков он не учился. И при этом ему еще приходилось говорить не останавливаясь, убеждая летуна не расправлять крылья. Как только он замолкал хоть на мгновение — Арес тут же начинал стонать.
Грегор уже думал, что они практически у цели, им оставалось лишь повернуть еще раз — и выход окажется прямо перед ними, но в этот момент сильный воздушный вихрь отнес их в сторону. Ноги Грегора начинали дрожать от напряжения — удерживать крылья Ареса в сложенном положении было трудно.
Грегору нужна была помощь, но он даже не мог вернуться за ней: Ареса нельзя было оставлять одного — ведь он обещал, что его не бросит.
Он обнаружил, что уже никуда Ареса не направляет и они не движутся к выходу, а просто болтаются в воздухе. Все его силы теперь уходили на то, чтобы удержаться. Может, потоки сами вынесут их куда надо, а там остальные увидят и помогут…
Кто-то уселся позади него. Грегор от облегчения чуть не расплакался, но тут же вспомнил, что отвечает не только за себя, и сосредоточил все свои силы на том, чтобы удерживать крылья Ареса. Он приник головой к летучей мыши, закрыл глаза и говорил, говорил, говорил с летуном до тех пор, пока они не оказались на полу пещеры.
Грегор разжал ноги и обернулся. За ним на Аресе сидели Говард и Люкса.
— Мы только вдвоем смогли справиться с Найк, — сказал Говард. — И подумали, что тебе не помешает наша помощь.
— Не помешает, это точно. Спасибо, — слабо улыбнулся Грегор.
Он глянул на Люксу, вспомнив, как собирался ей что-то сказать перед тем, как они попали в эти чертовы воздушные потоки.
Живоглот носом стал отталкивать их от Ареса:
— Прочь. Прочь. Дайте ему дышать.
Грегор скатился со спины летуна и встал на ноги. Все четыре летучие мыши лежали на полу без движения, слишком измученные, чтобы подняться.
— Что ж, конец полетам, — с сожалением произнес Живоглот. — Им понадобится много часов, чтобы хоть немножко прийти в себя.
— Мне кажется, им поможет, если их подвесить вверх ногами, — подал голос Говард, поглаживая Найк.
— Тут есть подходящий выступ, — указал Газард.
— Молодец, Газард. Умница! — похвалил Говард. — Давайте-ка посмотрим, сможем ли мы подтащить туда Талию.
Грегор не понимал, зачем они это делают, но все же он помог Говарду перевернуть Талию вниз головой и подвесить ее на каменном уступе. Когти моментально вцепились в камень, и она повисла, заметно расслабившись. В путешествиях летучие мыши обычно спали, сбившись в кучку и вверх головой, но, конечно, по-настоящему они могут отдыхать, только повиснув вверх ногами.
Одну за другой Говард и Грегор подтаскивали летучих мышей к уступу и подвешивали их вниз головой. Летуны едва могли шевельнуть когтями, чтобы зацепиться за камень.
Никто из них не сказал ни слова, но выглядели они теперь явно более спокойными.
— Отдыхайте, — сказал им Говард. — Все хорошо. Отдыхайте.
Все собрались рядом с летучими мышами, подальше от проклятых воздушных потоков.
Темп обнаружил какие-то съедобные грибы, и они собирали эти грибы со стен пещеры и ели их прямо так, сырыми, не заморачиваясь готовкой. Потом все по очереди подошли к кожаному мешку с водой.
— Спать, все вы, спать идут, — заявил Темп. — Смотреть, буду я, буду смотреть.
Поскольку никакой явной опасности поблизости не наблюдалось, все с радостью приняли его предложение.
Через некоторое время Грегор вдруг проснулся от какого-то невнятного шума. Все спали, и было тихо. Он осмотрелся и увидел Темпа, который мирно нес свою вахту у входа в пещеру. Грегор перевернулся на другой бок, положил голову на небольшой камень — и снова услышал странный звук. Треск вперемешку с чем-то вроде бульканья.
Он поднялся и нашел в темноте Живоглота:
— Я слышал странные звуки. Как будто треск, — сказал Грегор.
— Я знаю. Ничего страшного. Иди спать, — ответил крыс.
Чувствуя себя в полной безопасности под охраной Живоглота, Грегор с удовольствием сделал, что ему велели.
А через несколько часов Говард потряс его за плечо:
— Грегор, воздушные потоки усиливаются. Нам нужно двигаться вперед, пока они снова не захватили нас врасплох.
Грегор чувствовал себя совершенно разбитым, у него болели все мышцы, он едва смог встать на ноги. А каково было бедным летучим мышам, он даже боялся себе представить. Они уже приняли обычное положение и потихоньку объедали со стен грибы.
Грегор подошел к Аресу:
— Как ты? Пришел в себя?
— Да, — ответил нетопырь, но голос его звучал довольно слабо.
— Уж лучше никогда не попадать в эти воздушные потоки, — сказала Найк.
— Это было ужасно! — поддержала ее Аврора.
А Талия вдруг принялась безудержно рыдать — так на нее подействовали воспоминания о происшедшем. Глотая слезы, она забилась под крыло Найк.
— Эй, Талия, у меня есть кое-что для тебя! — позвал Грегор. — Как ты думаешь, что говорит одна стена другой?
— Я не зна-а-а-аю, — всхлипнула Талия из-под крыла Найк.
— Она говорит: встретимся на углу, — объявил Грегор.
Несколько секунд понадобилось, чтобы до Талии дошла шутка, и тогда рыдания стали перемежаться хихиканьем, и в конце концов она расхохоталась. Не так громко и заливисто, как обычно, — но все-таки она смеялась, и смех ее был все таким же заразительным. Остальные летучие мыши разулыбались — не столько от шутки, сколько от облегчения.
Надо было выдвигаться. Ведь где-то зубастики находились на краю гибели, и время работало не на них. Конечно, летучие мыши не восстановились еще в полной мере, но тут уж ничего поделать было нельзя.
— А у нас есть хоть какое-то представление о том, куда именно крысы гонят мышей? — спросил Грегор.
— Я уверен, если мы пройдем в том направлении, в результате мы выйдем на дорогу, по которой крысы их гнали, — ответил Живоглот.
— Нужно по возможности избегать открытого пространства. Держитесь поближе к стенам, — велела Люкса. — Но особенно будьте осторожны, почувствовав хоть малейшее дуновение — воздушные потоки в основном в центре пещеры, но мало ли что.
— Вот это отличный план, ваше высочество, — одобрил Живоглот. — Удивительно, как он пришел вам в голову.
Люкса была слишком уставшей для того, чтобы ответить, — у нее хватило сил лишь на то, чтобы послать ему негодующий взгляд.
Они полетели, держась вплотную к стене. Грегор все ждал, что пещера закончится или хотя бы начнет раздваиваться, но она все тянулась и тянулась. Это была, пожалуй, самая длинная пещера из всех, какие он видел в Подземье. И вообще — самое обширное пространство, если не считать Водного пути.
Первый вулкан он увидел примерно через час. Извержения не было, только легкий дымок курился над его жерлом. Потом показались другие вулканы. Из некоторых даже вытекала лава, но не бурным потоком. Ни один из них не извергался по-настоящему, они просто портили воздух, делая его горячим, тяжелым и наполняя его пеплом.
Неожиданно воздушные потоки усилились, и путники поскорее нырнули в укрытие, чтобы спрятаться и переждать, пока ветер не утихнет и не появится возможность лететь безопасно.
Этот новый воздушный шторм слегка разогнал плотный горячий воздух и сделал его более пригодным для дыхания. Но и в укрытии тоже был ветер. После очередной неудачной попытки приземлиться Грегор подумал, что, пожалуй, летучие мыши уже на пределе. Это был далеко не легкий бриз, и бороться с ним было невозможно.
Живоглот велел было всем лечь на пол, но потом вдруг вспомнил, что ему не позволено отдавать приказы.
— О, прошу прощения, — сказал он Люксе. — Просто старая привычка.
— Делайте, что он говорит, — буркнула она.
И сама легла на пол, поползла и укрылась за небольшим каменным выступом. Грегор тоже опустился на живот и ползком добрался туда же, где собралась их дружная компания.
Его глазам открылось величественное зрелище. Это был вулкан. От его кратера исходило золотистое сияние. И вдруг все услышали голос Картика, который прошептал:
— Остальные… вот остальные…

ГЛАВА 22

Грегор напряг глаза, вглядываясь в серую дымку из пепла и пыли, и наконец увидел зубастиков. Они шли там, внизу, друг за другом, по длинной дороге, которая начиналась у выхода из какого-то туннеля и вела в огромную впадину у основания вулкана. С одной стороны от этой дороги высился утес, с другой обзор закрывали каменные стены, поэтому мыши не видели колодца, к которому шли. Они не видели конечного пункта назначения. Только оказавшись на самом дне колодца, они наконец понимали, куда их загнали крысы.
Зубастики, уже упавшие в колодец, метались и пронзительно кричали, пытаясь предупредить об опасности тех, кто шел следом. Грегор видел, как тревога распространилась по толпе зубастиков, как многие пытались повернуть назад, а кто-то даже прыгал через спины своих сородичей, чтобы вернуться обратно, к выходу из туннеля… Но все было напрасно: они снова попадали в лапы крысам. А потом зубастики отчаянно завизжали, потому что из туннеля выкатился огромный валун и заблокировал выход. Обратной дороги не было!
— Вперед! — крикнула Люкса, вскакивая на ноги. — Пошли!
— И что же дальше? Что ты намерена сделать? — встал у нее на пути Живоглот. — Вы, все вы, хватит уже сломя голову лететь навстречу опасности! Включайте мозги! Это ведь не соревнования, кто быстрей сдохнет!
— Нам нужно поскорее вытащить их из колодца в безопасное место! — закричала Люкса.
— Разумеется, и кое-кого ты сможешь спасти. Но лишь немногих! А сотни и сотни останутся там, в ловушке. Ты думаешь, крысы будут стоять и смотреть, как ты их спасаешь?! Мы потеряем наше единственное преимущество — неожиданность, — ответил Живоглот.
— А что предлагаешь ты? — в отчаянии крикнула она. — Просто ждать, пока вулкан начнет извергаться, и они сгинут в огненной лаве?
— Я предлагаю тебе подумать хотя бы пару минут! — рявкнул Живоглот.
— Вэ — вулкан, — подала голос Босоножка. — И исё Валентин, — она ткнула Живоглота в бок своим скипетром: — Ты Валентин!
Живоглот вздохнул:
— Ты-то здесь зачем?!
Пронесся новый порыв ветра.
«Очень кстати, — подумал Грегор. — Еще и ветер поднялся».
Если снова будет воздушный шторм — летучие мыши лететь не смогут. Хорошо хоть ветер немного очистил воздух. Грегор впервые за многие часы смог наконец сделать нормальный, глубокий вздох.
— Смотрите, зубастики начинают действовать! — сказал Говард.
Мыши уже справились с охватившей их паникой и, видимо, начали разрабатывать и претворять в жизнь план побега. Они выстраивали сейчас нечто вроде пирамиды у стены колодца, карабкаясь на спину друг друга. Несколько мышей стояли внизу, они образовывали основание пирамиды, на их спинах выстраивался следующий ряд, потом еще один… Пирамида росла и высилась на глазах.
— Это они здорово придумали, с пирамидой, — одобрительно сказал Грегор.
— Но это не пирамида. Это Равнобедренный маневр, — подал голос Картик.
— Как это? — не понял Грегор.
— Это нельзя назвать пирамидой — у пирамиды в основании треугольник, а они выстраивают два одинаковых равносторонних треугольника с общей стороной, — объяснил Картик.
— А-а-а-а, — протянул Грегор.
Ему-то всегда казалось, что пирамидой называется любое сооружение, когда одни люди стоят на других. Но спорить с Картиком он не стал — он был не силен в этом вопросе, да и не хотелось тратить силы на пустые разговоры.
— Смотри-ка, у них есть план. И он неплохо работает, — заметил Живоглот. — Все, что им нужно, — это чтобы до них не добрались крысы, если они вдруг появятся.
— Вот этим мы и займемся, — заявила Люкса.
— Согласен. Темп, присмотри за щенками. Остальные — взлетаем! — приказал Живоглот.
Грегор уже оседлал было Ареса, но Живоглот остановил его:
— Нет, Арес мне понадобится самому. Ты садись с кем-нибудь еще и жди, пока он доставит меня на место.
— Сюда, Грегор! — позвал Говард и протянул руку, помогая ему усесться на Найк.
— Нужно подождать, пока валун начнет отваливаться. У нас тогда останется достаточно времени, чтобы в случае опасности успеть прийти на помощь, и в то же время мы не обнаружим себя перед крысами раньше времени, — сказала Люкса.
— Хорошо. Очень хорошо! Вот что значит — немножко подумать, — одобрил Живоглот. — Всем ждать, как она сказала.
И они остались на месте наблюдать, готовые в любую секунду взлететь.
Мышиная пирамида поравнялась с краем колодца. Они вот-вот смогут выбраться на свободу. И валун не шевелится.
— Если начнет извергаться лава — сначала ведь что-то произойдет? Да? Мы поймем, что это начинается? — с тревогой спросил Грегор.
— Обычно бывает треск, ну, какие-то звуки, я уверен, — ответил Живоглот. — Хотя, честно говоря, мне с этим сталкиваться не приходилось.
Первые зубастики добрались до края колодца — план побега сработал!
— А может, крысы и не вернутся, — задумчиво сказал Грегор. — Может, они даже вообразить не могут, что мыши способны сбежать.
Теперь зубастики спасали своих мышат: когда первые пятеро перелезли через край колодца, двое взрослых особей побежали с ними прочь. Крыс не было. Никто не преследовал беглецов.
Несколько минут прошло в молчании, потом Люкса произнесла:
— Что-то тут не так. Почему крысы позволили им сбежать?
— Действительно странно, — нахмурился Живоглот. — Разве что… Возможно, крысы знают, что им не стоит себя утруждать: кто-то или что-то сделает за них всю работу.
— Но ведь извержения нет, — возразил Грегор.
И вдруг Темп взволнованно зашевелил усиками, нервно переступая лапками по земле:
— Не лава, быть это, не лава! — прошелестел таракан.
— Что такое, Темп? Что случилось? — спросил Грегор. Он уже по опыту усвоил: если Темп волнуется — для этого есть серьезные причины.
— Не лава, быть это, не лава…
Темп пытался подобрать нужное слово, но не мог. И тогда он принялся щелкать на своем тараканьем языке.
— Что он говорит, Газард?! — обратился Грегор к мальчику.
— Не знаю. Какая-то бессмыслица. Он пытается сказать, что вулкан… он дышит, — развел руками Газард.
Босоножка надула щеки и выпустила струю воздуха в лицо Грегору.
— Вот так. Он дысыт вот так. — Она снова подула ему в лицо. — Как сарик, когда сдувается.
— Зубастики! С ними что-то происходит! — воскликнул Говард.
Грегор оглянулся, ожидая увидеть, что крысы отвалили огромный валун от входа в туннель и несутся к несчастным мышам, намереваясь их перебить. Но валун был на месте.
Он всматривался в пирамиду зубастиков. На первый взгляд с ними все было в порядке.
Но вдруг одна из мышей упала с самого верха пирамиды. Потом еще одна. А потом и вся пирамида развалилась, рассыпалась, словно кто-то невидимый ударил по ней.
Мыши одна за другой падали на дно колодца, дергаясь в судорогах. Но они не были мертвыми: на земле они продолжали дергаться и пищать.
— Что происходит? — закричал Грегор.
— Надо туда, скорее! — вопила Люкса.
— Идти нет, нет идти, идти нет! — ревел Темп.
— Взлетаем, Аврора! — скомандовала Люкса.
Аврора, которая была в таком же волнении, как и Люкса, уже расправила крылья. Но тут с поразительной скоростью, словно молния, Живоглот бросился на них, повалил Аврору на спину и придавил ее к полу всем своим телом. Люкса, оказавшаяся прижатой к полу плечом Авроры, истошно кричала, требуя немедленно их отпустить, но Живоглот не обращал на ее крики никакого внимания.
Грегор открыл рюкзак, вытряхнул содержимое на пол и схватился за бинокль.
Он направил бинокль на зубастиков — и сердце у него остановилось.
— Что ты видишь, парень? Что там с ними происходит? — спросил Живоглот.
Грегор, запинаясь, попытался описать тот кошмар, который разыгрывался сейчас перед его глазами:
— Я не знаю. Они… они не могут…
Зубастики катались по земле, хватая лапами воздух, их шеи, тела искажались ужасными спазмами и судорогами.
— Они не могут дышать! — наконец выпалил он. — Они задыхаются!
Люкса издала безумный вопль. Газард подбежал к Живоглоту и вцепился в его плечо, пытаясь его сдвинуть:
— Пусти! Пусти ее!
Говард подхватил Газарда и прижал его лицом к своему плечу.
— Нет, малыш, ее нельзя сейчас отпустить. Она не сможет помочь им, только попадет в беду сама, — с горечью сказал он.
Теперь они слышали душераздирающие крики, доносившиеся из колодца. Картик пополз к выходу из пещеры, он хотел выбраться наружу — и либо попытаться помочь своим собратьям, либо погибнуть вместе с ними. Грегор не знал, чего Картик хочет больше.
Но Арес не дал зубастику уйти.
— Ядовитый газ, — произнес Живоглот. — Он, видимо, выходит из вулкана.
— Но я его не вижу! — сказал Грегор. — Я вообще ничего не вижу!
Руки его дрожали, но он продолжал напряженно смотреть в бинокль.
— Он бесцветный, — произнес Говард.
— И без запаха, насколько я могу судить, — добавил Живоглот. — Ну да, конечно! Ветер! Ветер отогнал его от нас. Да прекрати же ты! — рявкнул он на Люксу. — Темп, нам здесь что-нибудь угрожает?
— Тяжелый, газ этот, тяжелый, — ответил таракан.
— Значит, он весь осел в колодце, — резюмировал Живоглот.
Грегор увидел, как маленькие мышата, извиваясь от невозможности дышать, корчатся и безжизненно каменеют под боком у матери — и опустил бинокль. Теперь, когда ветер слегка разогнал гарь и очистил воздух, агония зубастиков была видна невооруженным взглядом.
Зрелище было ужасное: корчащиеся тела, оскаленные зубы, лапы, до последнего пытающиеся сражаться с невидимым врагом…
— Найк, ты не могла бы закрыть Талии обзор? — попросил Говард. — Она и так видела слишком много.
Найк укрыла Талию своими крыльями.
— Иди сюда, Босоножка! — Грегор схватил сестру в охапку и отвернул ее лицо в сторону от жуткого зрелища, хотя она и не выглядела расстроенной или потрясенной.
— Нет, Гре-го, отпусти меня! — потребовала она.
— Оставь меня в покое! — Люкса высвободила руку с мечом и со всей силы вонзила меч в плечо Живоглота.
— А-а-а-а-а-а! — взревел крыс, отшатываясь. Из раны хлестала кровь.
Он открыл пасть, демонстрируя свои вновь отрастающие зубы. Аврора повернулась, и Люкса вскочила на ноги. С лезвия меча стекала кровь Живоглота.
Грегор оставил Босоножку и вовремя успел выставить свой меч между Люксой и крысом, когда тот крикнул в лицо девочке:
— Прекрасно, ты, сопля несчастная! Лети — и сдохни там просто так, ради собственного удовольствия!
— Тс-с-с, — сказала Босоножка, — ты слиском громкий.
Люкса побежала к выходу из пещеры, готовясь прыгнуть на спину Авроре. Но тут она увидела мышей. И встала как вкопанная, одной рукой уже держась за холку летучей мыши.
Предсмертные крики постепенно стихали. То тут, то там еще было видно какое-то движение, но все реже и все слабее. А потом все смолкло и затихло. Люкса всхлипнула и заревела. Не как королева, а как маленькая девочка.
— Тс-с-с, — сказала Босоножка, поглаживая ее по руке. — Тс-с-с. Мыски спят.

ГЛАВА 23

— Они ведь спят, да, Гре-го? Правильно? — спросила малышка, нахмурив бровки.
— Правильно, Босоножка, правильно, — ответил Грегор, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Они спят.
Он всегда говорил ей эти слова, когда речь шла о смерти. Когда они наткнулись на детской площадке на мертвую птичку, он сказал ей, что птичка устала и спит, а потом, когда Босоножка не видела, завернул птичку в газету и выбросил в помойку. И когда Босоножка на следующей прогулке не нашла птичку на старом месте — она решила, что птичка выспалась, отдохнула и улетела домой, к деткам. И Грегор радовался тогда вместе с ней.
Раз он не смог сказать ей, что та пичуга была мертва — про мышей он тем более не мог ей ничего сказать. Он не хотел приносить ей горе своим рассказом.
— Я знаю. Они просто легли спать. Как в той песенке, — продолжала Босоножка.
— Точно, Босоножка, как в той песенке, — механически подтвердил Грегор.
— Живоглот… Мы можем сделать хоть что-нибудь? Хоть что-нибудь? — В голосе Люксы звучали отчаяние и горечь. — Пожалуйста!
— Нет, Люкса, — ответил крыс, и Грегор вдруг подумал, что первый раз слышит, как Живоглот называет Люксу по имени. — Мы ничего не можем сделать для них. И никто не может.
— Можно я посмотрю в твои стеклышки? — обратилась Люкса к Грегору, и он протянул ей бинокль.
На самом деле все было прекрасно видно и без бинокля, но надо сказать, с биноклем картина представлялась еще чудовищней. Люкса взяла бинокль и приставила к глазам.
— Значит, вот оно как, — произнесла Люкса тихо. — Значит, вот как они планировали всех уничтожить.
— И никакого сопротивления со стороны зубастиков, — добавил Арес.
— Ты уже можешь отпустить меня, — сказал Картик тихо, и Арес освободил его из своих когтей. Зубастик свернулся калачиком и спрятал мордочку в шерстке.
— Я думала, они будут морить зубастиков голодом. Или попытаются их утопить. Ну или еще что-то в этом роде. Но это… — Найк покачала головой. — Такого еще не бывало.
— И не такое бывало, — угрюмо сказал Живоглот, слизывая кровь с раны на плече.
— Дай-ка я. — Говард передал Газарда Люксе и полез в аптечку. — Она не очень глубокая, — успокоил он Живоглота, осмотрев рану.
— Достаточно глубокая, — возразил крыс, бросив быстрый взгляд на Люксу. — Я считаю, я свой долг выплатил. Сполна. Моя жизнь — за твою жизнь.
— Да, долг выплачен сполна, — безучастно ответила Люкса.
Они стояли и смотрели, как Говард перевязывает рану Живоглоту, — просто потому, что надо было на что-то смотреть, а смотреть на мертвых мышей было невыносимо.
Грегор все не мог осознать, что произошло у них на глазах. Он уже видел смерть, много раз. Но сегодня это было иначе, не так, как прежде. И дело было не в количестве жертв. Там, в джунглях, во время боя с муравьями-острогубцами, земля была покрыта трупами, словно ковром. Но тогда это был бой. Тогда лицом к лицу сошлись две армии, и у каждого был пусть призрачный, но все-таки шанс спастись. А то, что произошло с мышами…
Они не могли защититься, укрыться от невидимого и неосязаемого врага. И среди них были не только солдаты… но и детеныши…
Это было настоящее убийство. Точнее бойня. И возможно — не последняя.
Одна Босоножка, казалось, не замечала всеобщего настроения.
— Газард, потанцуй со мной! — попросила она, протягивая приятелю ручку, но Газард ответил:
— Нет, Босоножка, я сейчас не могу.
— Тогда я сама, — легко согласилась она и начала кружиться, напевая:

Раз-два-три-четыре-пять, та-ра-ра!
Вот танцует в свете жарком детвора.
В ярком золоте горячем, посмотри,
Королева-королева, раз и два и три.
Мама и папа,
Сестра и братишка,
Все разбежались зубастики-мышки.
Может быть, даже ушли навсегда.
Больше не встретишь ты их никогда.

Больше всего на свете Грегору хотелось, чтобы она замолчала. Но что-то мешало ему сделать ей замечание. А Босоножка теперь была мышкой: она царапала воздух лапками и весело подпрыгивала.

А зубастик, погляди-ка, раз-два-пять,
Покрутился, повертелся — и лег спать.
Угодили все в ловушку, раз и два и три,
Попрыгали, побегали и спать легли,
смотри.

Этот ее мышиный танец — это было уже слишком. К тому же с ними был Картик — ему-то каково все это видеть и слышать?
— Перестань, Босоножка! — сказал Грегор, но она слишком увлеклась песенкой.
Теперь она сложила ладошки под щекой и притворялась спящей.

Мама и папа,
Сестра и братишка,
Спать улеглись все зубастики-мышки.
Может быть, даже уснут навсегда.
Больше не встретишь ты их никогда.

— Да перестань же! Хватит! — Грегор схватил ее под мышки и рывком поставил на ноги.
Кажется, у него получилось слишком грубо, потому что она закусила губку, и глаза ее наполнились слезами.
— Ладно, прости. Прости! Просто сейчас не самое подходящее время для танцев, — оправдывался Грегор.
— Но мыски танцевали, — упрямо возразила она. — И я просто танцую, как мыски.
— Да, да, я понимаю, — сказал Грегор. — Ты ни в чем не виновата, ты не сделала ничего плохого.
— Я хочу танцевать, как мыски, — всхлипывала Босоножка.
— Ладно, ладно. Только не плачь, — сдался Грегор и погладил ее кудряшки.
Он вынужден был признать, что издали, если не знать правды, судороги погибавших мышей действительно были похожи на танец. И вообще, слова этой песенки:

А зубастых, погляди-ка, раз-два-пять,
Покрутился, повертелся — и лег спать.
Угодили все в ловушку, раз и два и три,
Попрыгали, побегали и спать легли, смотри —

очень наглядно описывали то, что ему довелось сейчас увидеть…

Угодили все в ловушку, раз и два и три,
Попрыгали, побегали и спать легли, смотри.

Грегор повернулся и уставился на мертвые тела мышей. Если не знать, что они мертвы, — их вполне можно принять за спящих. В голове у него завертелись слова песенки:

А зубастик, погляди-ка, раз-два-пять,
Покрутился, повертелся — и лег спать.

— А ведь и правда, — растерянно произнес он. — Все правда.
— Что правда? — не понял Арес.
— Эта песенка. Вот эта ее часть, что про зубастиков, — объяснил Грегор. — Мы же только что все это видели.

А зубастик, погляди-ка, раз-два-пять,
Покрутился, повертелся — и лег спать.

Там же умирали целыми семьями.

Мама и папа,
Сестра и братишка,
Спать улеглись все зубастики-мышки.
Может быть, даже уснут навсегда.
Больше не встретишь ты их никогда.

Действительно, вряд ли кто-нибудь еще когда-нибудь увидит зубастика, если Мортосу удастся то, что он задумал: ведь он собирается убить их всех до одного и…
— Да никакая это не песенка! — выпалил Грегор. — Это же пророчество! Вы что, не видите сами?
По выражению их лиц он понял, что нет, не видят. Для них это слишком долго была просто детская песенка, под которую танцуют смешной танец. Это все равно как если бы ему сейчас вдруг сказали, что какая-нибудь считалочка — это на самом деле пророчество, в котором предсказано крушение поезда в Неваде.
Но Грегор не рос с этой песенкой на устах, для него она была в новинку, и теперь ему стало понятно, что это не песенка вовсе.
— Ведь ее Сандвич написал, да? — спросил он. — Он сам выбил ее на стене в детском саду?
— Да, вот именно — на стене в детском саду. А не в комнате пророчеств, между прочим. И мы не можем утверждать, что это именно он ее сочинил, она очень старая, — возразила Люкса.
— Она не пришла сюда из Наземья, у нас такой песенки нет, — настаивал Грегор. — И зубастиков у нас нет. Она родилась здесь, это Сандвич предвидел события, которые сейчас происходят. — Теперь он уже не сомневался в этом. — Мы наблюдали, как зубастики попали в ловушку, как они танцевали, а потом уснули — только вечным сном, от которого уже никогда не проснутся. «Мама и папа, сестра и братишка — спать улеглись все зубастики-мышки». То есть умерли! Вы что — правда не видите?!
Остальные смотрели с недоверием, но Живоглот вырвался из рук Говарда и начал взволнованно ходить взад-вперед:
— Что ты болтаешь? На первый взгляд все это выглядит абсолютной бессмыслицей! Как такое может быть? Хотя… Кто-нибудь может спеть эту дурацкую песню?
Газард затянул тоненьким голоском:

Раз-два-три-четыре-пять, та-ра-ра!
Вот танцует в свете жарком детвора.
В ярком золоте горячем, посмотри,
Королева-королева, раз и два и три.

— Так, хватит пока. Свет жаркий, значит… — Крыс уставился на вулкан. — Что ж, свет у нас имеется, это факт. И жара хватает.
— Потом про королеву, — вмешалась Найк. — Люкса, это ты, наверное.
— Я не танцую, — возразила Люкса. — Это не я.
— А может быть, королева вовсе и не должна танцевать, — сказал Говард. — Может быть, речь идет об отражении — как будто что-то отражается в чем-то, будто танцует. Это могут быть чьи-то глаза, вода… да что угодно…
— Зубастики танцевали в свете вулкана, — подала голос Аврора.
— А королева? Нам нужна королева, — произнес Живоглот.
— Там про золото, горячее и яркое, — задумчиво сказал Арес. — А у Люксы золота нет.
— У меня вообще ничего нет, кроме лохмотьев. — Люкса осмотрела свою потрепанную одежду. — Какое уж тут золото. Я не могу быть королевой из песенки.
Тут послышался негромкий, но вполне отчетливый гул и почувствовался толчок.
Все повернули головы в сторону вулкана. Тоненькая струйка лавы вытекла из жерла и медленно потекла в сторону колодца.
Золотая струйка.
Такая золотая, что трудно представить себе что-либо более золотое.
—  В ярком золоте горячем…  — процитировала Найк. — А что если…
— А ведь Наземный прав, — сказал Живоглот и кивнул на вулкан: — Вот вам и золото.
— Да. Вот вам и королева, — подтвердил Грегор.

ГЛАВА 24

Второй, уже гораздо более сильный толчок заставил землю содрогнуться вполне ощутимо.
— Убираемся отсюда! — закричал Живоглот.
Все заметались и застыли в смущении — трудно было сообразить, как размещаться на летучих мышах. Они столько раз менялись местами, что сейчас запутались и не могли сразу рассесться. Грегор схватил Босоножку и запрыгнул было на Ареса, но вспомнил, что ни одна другая летучая мышь не сможет поднять Живоглота, поэтому тут же слез и поскользнулся на батарейке от фонаря, что было весьма удачно — это как раз напомнило ему, что нужно заменить батарейки, он быстренько вынул из рюкзака запасные и забросил рюкзак на плечо. В это время Босоножка вырвалась у него из рук и вскарабкалась на спину Темпу. Вокруг царила полная неразбериха.
— Стоп! — скомандовал Арес. — Люкса, Газард, Грегор и Босоножка — на Аврору! Говард, Темп и Картик — на Найк! Талия, ты летишь прямо за мной и если устанешь — садишься на меня. — Он опустился пониже и позвал Живоглота: — Садись, полетели.
Все потолкались еще немного, но, следуя указаниям Ареса, наконец расселись по местам. Грегор сидел впереди, у холки летучей мыши, его обнимала за шею Босоножка, а Газард и Люкса расположились позади.
Вылетев из пещеры, летучие мыши сразу же попали в сильный воздушный поток, который стремительно понес их прочь. Это был тот же поток, что развеял гарь и пыль и не дал ядовитому газу добраться до путников. Теперь он нес их точно к жерлу вулкана.
Грегор боялся, что летучие мыши опять начнут нервничать и трепыхаться на ветру, но они все делали правильно. Этот поток не переворачивал их вверх тормашками, а был довольно плавным, но все-таки слабым его назвать было никак нельзя. Почти сразу же Аврора попыталась изменить направление движения в сторону от вулкана и лететь против ветра, но ветер был столь сильным, что они практически не сдвинулись с места.
Грегор обхватил руками Босоножку, прижимая ее к себе как можно крепче. Летучие мыши неожиданно сменили тактику: они вдруг развернулись и полетели прямо по направлению к вулкану. Поначалу это выглядело полным безумием, но потом Грегор понял, что на самом деле это единственный способ не попасть в кратер: лечь в воздушный поток и вместе с ним облететь его по кругу.
Летучие мыши летели очень быстро, подгоняемые сильным ветром, и вулкан, который был вроде бы довольно далеко, вдруг стремительно вырос у них перед глазами.
Да, «королева» выглядела впечатляюще. Она была загадочной и прекрасной. И еще — жуткой. Из трещин в ее боках вырывались клубы горячего пара. Раскаленная лава вытекала тонкими струями. И даже сквозь ревущий в ушах ветер Грегор мог отчетливо слышать гул, бульканье и грохот внутри этого монстра.
Пролетая над вулканом, Грегор видел, как пытается вырваться наружу горячая лава. Воздух обжигал легкие. Горячий красный свет освещал все вокруг, включая колодец, ставший могилой зубастиков, делая картину совсем нереальной и страшной.
Грегор прижал головку Босоножки к своей груди, чтобы она не смотрела на мышей, но сам не мог оторвать взгляда от мертвых тел, и зрелище это навсегда отпечаталось в его сознании. Он знал, что должен запомнить все в деталях, чтобы потом быть в состоянии рассказать все до последней мелочи, когда они вернутся в Регалию. И он должен быть очень убедительным, чтобы передать людям весь ужас произошедшего. Люди должны почувствовать, понять, насколько это неправильно и страшно.
У Грегора начала кружиться голова — видимо, от вулкана шли испарения, которые воздушный поток разогнать уже не мог, и Грегор подумал, что эти ядовитые испарения могут действовать и на летучих мышей. Правда, пока они не снижали скорости и не проявляли никаких признаков дурноты. Как можно скорее они старались отлететь от вулкана подальше.
От следующего толчка земля внизу вспучилась.
Грегора сильно мутило. А вдруг они сейчас надышатся ядовитым газом? Ведь тогда это просто вопрос времени: они все умрут… в мучениях… как зубастики…
— Босоножка, ты как? — прокричал он сквозь ветер.
— Я баиньки, — услышал он ее слабый голосок. — Как мыски — спать.
— О нет. Только не спи! Не спи! — заорал Грегор. — Тебе нельзя спать, хорошо, Босоножка? Не засыпай!
— Ладно, — послушно сказала малышка, но он чувствовал, как она устраивается у него на груди, словно в гнезде, и тяжелеет, погружаясь в сон.
— Туннель! Ищите туннель! — послышался голос Живоглота.
Они приблизились сейчас вплотную к гигантской каменной стене, которая означала конец пещеры. Летучие мыши заметались в поисках подходящего туннеля, стараясь определить, какой из входов ведет в тупик, а какой является выходом отсюда.
Грегор увидел, как над его головой Найк летит к одному из входов. Говард бешено махал руками, призывая всех следовать за собой. Аврора сразу же полетела к туннелю. Найк нырнула в его пасть сразу вслед за Аресом, который нес Талию в лапах, следующей была Аврора.
В туннеле Грегору сразу стало легче. Воздух здесь был все еще очень тяжелым, но ядовитые испарения от вулкана сюда явно не доходили. Грегор слегка ослабил объятия, в которых держал Босоножку, и как раз поворачивал голову в поисках Люксы и Газарда, когда «королева» взорвалась.
Взрыв произошел совершенно неожиданно, и от этого взрыва Грегор лязгнул зубами, из глаз у него посыпались разноцветные искры, а в ушах зазвучал набатный колокольный звон, который перекрыл все остальные звуки.
Волна горячего воздуха ударила его и бросила вперед, а потом воздуха не стало совсем — только клубы пепла и пыли, которые заволокли все вокруг. Он пытался вздохнуть, пытался увидеть что-то, закрывая Босоножке лицо, чтобы защитить ее от смога. Потом сознание стало его оставлять, он лишь успел почувствовать, как опустело его плечо, за которое до этого держалась Люкса.
— Нет! — хотел крикнуть он. — Нет! Держись! Держитесь! Босоножка!
Это было последнее, что он помнил…

Когда Грегор очнулся, оказалось, что он лежит лицом вниз на большом камне, упираясь подбородком в острый край. Его разобрал мучительный кашель. Сев, Грегор увидел, как с него сыплется пепел, окутывая его словно облако. Грегор с трудом сделал несколько шагов вперед и наткнулся на скалу, покрытую толстым слоем пепла. Волоча ноги, он стал двигаться вдоль скалы, на ощупь ища дорогу вытянутыми вперед руками. Голова отказывалась работать, ему казалось, что она вот-вот расколется на части от боли. Найдя точку опоры, он наклонился вперед, и его начало рвать, выворачивая наизнанку. В желудке давно ничего не было, кроме желчи, и эти спазмы совсем не приносили облегчения.
Сотрясаясь от крупной дрожы, совершенно потерянный, он опустился на землю и попытался привести в порядок мысли.
Что произошло? Он вспоминал вулкан-полет… мышей… пляшущие отблески красного света… свет… Ему нужен свет!
Грегор потянулся к фонарику, примотанному к предплечью, и нажал кнопочку. Поначалу он решил, что фонарик сломан — потому что ничего не изменилось, но потом он догадался, что стекло фонарика покрыл пепел. Он слегка постучал фонариком о стену и как можно тщательнее вытер его о рубашку.
Лучик высветил большой туннель, окутанный серой дымкой. Пыль вперемешку с пеплом падали сверху крупными хлопьями и укутывали все вокруг, словно черный снег, покрывая пол мягким пушистым ковром.
Грегор наконец вспомнил, что произошло и как он здесь оказался: должно быть, он потерял сознание и упал со спины Авроры. Но в таком случае где Босоножка? Она же была у него на руках! И где Люкса с Газардом? Где остальные? «Где остальные? Где же остальные?» — вспомнил Грегор полный ужаса и отчаяния крик Картика.
Где же все остальные? Грегор плелся вдоль стены, по колено в пыли и пепле, в поисках остальных — хоть кого-нибудь. Вскоре он добрался до тупика, но так никого и не нашел. Тогда Грегор двинулся в обратном направлении, надеясь, что пропустил что-то по пути или просто двинулся не в ту сторону.
Этот пепел… Он тут же заметал следы, которые Грегор оставлял, и заглушал шаги — Грегор не слышал собственных шагов. Вокруг была тишина, абсолютная тишина, он как будто шел в облаке ваты. Никогда в жизни Грегор не чувствовал себя таким одиноким. Да он никогда и не был так одинок. Никаких следов жизни вокруг. Чудо, что он сам еще жив, что не погиб во время извержения — видимо, его спасло то, что он застрял между скал. Если бы упал на землю — он наверняка бы погиб и был бы погребен под толстым слоем вулканического пепла.
«Где остальные? Где же остальные?» — звучал у него в голове вопль Картика.
А вдруг никто больше не выжил? Что если все они лежат там, в пепельном саване, на полу туннеля? Может, он прошел мимо них… а может — и наступил на кого-то…
Грегор остановился и прижал пальцы к глазам: «Хватит! Перестань так думать! Просто иди вперед. Иди вперед!»
Невозможно было определить, сколько прошло времени, а он все шел и шел. Туннель казался бесконечным, дышать становилось все труднее — Грегор глотал воздух короткими судорожными глотками. И все вокруг, каждый сантиметр поверхности, снизу и сверху, слева и справа — все было укутано этим кошмарным пеплом.
Он вспомнил, что в рюкзаке у него есть вода, и достал ее. Первым делом слегка прополоскал рот, чтобы смыть отвратительный привкус, и выплюнул воду на пол. Потом набрал в рот воды, подержал и проглотил. Стало чуть получше, и он выпил еще. И снова пошел вперед.
В какой-то момент он почувствовал, что лица коснулось дуновение легкого ветерка. «Еще один воздушный поток», — вяло подумал Грегор и стал размышлять, не стоит ли спрятаться за скалу. Но ветерок был приятным, к тому же он разгонял пыль и пепел, очищая воздух. Это был самый прекрасный воздух, каким когда-либо дышал Грегор. Просто потому, что в нем не было пепла и пыли. Боль в груди уменьшилась, кашель почти прекратился.
Сначала Грегор подумал, что отблеск света вдалеке — отражение света его фонарика. Но направив луч на пол, он все равно видел этот отблеск. Тогда он пошел быстрее — пепел вздымался вокруг клубами.
— Эй! — попробовал он крикнуть. — Эй!
Но он едва слышал собственный крик — стоило ли ожидать, что кто-то ответит. Наконец он стал различать впереди какие-то фигуры — просто силуэты, призрачные, словно сотканные из воздуха. И снова увидел отблеск света — теперь более отчетливый и яркий.
Грегор бросился бежать, если, конечно, можно назвать это бегом, и довольно скоро споткнулся и упал, сильно ударившись коленями.
— Эй! — позвал он снова, и в этот раз услышал собственный зов.
Услышали его и призрачные фигуры впереди и повернулись в его сторону. Грегор встал как вкопанный.
Это были его спутники. Но вид у них был такой, что Грегор догадался: случилось непоправимое. Кто-то погиб.
— Кто?! — только и смог вымолвить Грегор, чувствуя, как сердце забирается в горло, намереваясь вырваться наружу. — Кто?! Где Босоножка?
Говард молча отступил в сторону, присоединившись к остальным серым фигурам, стоявшим поблизости. Босоножка была в порядке — она сидела на спине у Темпа и держала в руке слабо светившийся волшебный скипетр.
На первый взгляд, остальные тоже были в порядке. Грегор лихорадочно переводил взгляд с одного на другого: Живоглот… Картик… Люкса… Газард… кучка летучих мышей…
Стоп. Летучих мышей было всего три. Три, не четыре.
На полу, покрытая серым пеплом, лежала одна из них. Голова ее покоилась на коленях у Газарда. Это была Талия.

ГЛАВА 25

— О нет… Как же так?! — пробормотал Грегор.
Такая маленькая, такая смешливая… и такая храбрая. Она нырнула в бурную реку, чтобы спасти Газарда, она держала его в своих когтях и не выпускала, хотя сама уже теряла сознание… Она так старалась не отставать от взрослых летучих мышей… Она мужественно вела себя во время потопа… и со скорпионами… и когда они попали в воздушные потоки…
Грегор вспомнил о последней шутке, которую она от него услышала. И как она расхохоталась сквозь душившие ее рыдания — не могла не рассмеяться, такая уж у нее натура… «Встретимся на углу».
Все-таки она была еще совсем ребенком.
Он подошел ближе и опустился на колени перед телом Талии.
Она казалась такой маленькой со сложенными крыльями, которые теперь безвольно лежали вдоль тела. И не было того жизнерадостного свечения, которое всегда исходило от этой летучей мыши, того ареола беззаботности и счастья, который всегда ее сопровождал…
Грегор аккуратно положил руку ей на грудь и смахнул пепел с персиковой шерстки.
Газард был безутешен, слезы градом струились по его лицу.
— Это все тайные знаки. Это знаки! Сначала моя мама, теперь Талия!
Серое от пепла лицо Люксы было отстраненным и словно окаменевшим.
— Это моя вина, — произнесла она негромко. — Я не должна была позволять никому из них лететь на этот чертов пикник.
— Но на пикнике им опасность не грозила, кузина, — возразил Говард. — Это я настаивал на походе во Впадину, а все проблемы и опасности начались именно там.
— Нет, это моя вина, — вмешался Арес, — я должен был лететь быстрее. Я нес ее, и мне надо было лететь быстрее…
— Прекратите, хватит! — прервал их Живоглот. — Она умерла не по вашей вине: она наглоталась ядовитых испарений — и вы тут ни при чем, никто из вас! Она просто летела — а значит, дышала глубоко. А поскольку она еще маленькая — интоксикация наступила быстрее. Вот и все! И никто тут не виноват.
Их разговор обеспокоил Босоножку. Она сползла со спины Темпа и приблизилась к Талии.
— Вставай, Талия! — позвала она летучую мышь. — Просыпайся!
— Не надо, Босоножка! — Грегор схватил ее за руку.
— Надо, чтобы она проснулась, — сказала Босоножка. — Газард плачет. Когда она проснется?
Грегор вдруг понял, что не сможет больше выдавать Босоножке стандартную версию о том, что все будет хорошо: Талия немножко поспит, а потом проснется и снова будет веселой, звонкой и счастливой. Почему-то сейчас это было уже неправильно.
Босоножка растет. И очень скоро она и сама должна будет во всем разобраться…
— Она не проснется, Босоножка, — произнес Грегор. — Она умерла.
— Не проснется? — подняла бровки Босоножка.
— Нет. На этот раз нет, — повторил Грегор. — Она ушла. Совсем.
Босоножка обвела глазами лица стоявших вокруг, взглянула на плачущего Газарда:
— А куда она ушла?
Поскольку ответа не последовало, Босоножка спросила еще раз, более настойчиво:
— А куда она ушла? Где она теперь будет жить?
Вопрос повис в воздухе, никто не мог найти правильных слов, но Говард наконец произнес:
— Она… она теперь будет жить в наших сердцах, Босоножка.
— И в моем тоже? — Босоножка сложила ручки на груди.
— Да. Там она и будет жить, — кивнул Говард.
— А она может летать? Она не улетит? — Босоножка прижала ручки покрепче к груди, словно боясь, что Талия вырвется оттуда и улетит.
— О нет, она останется там навсегда, — ответил Говард.
Босоножка вопросительно глянула на Грегора, и он кивнул. Тогда она медленно отошла и снова забралась на спину Темпу в глубокой задумчивости.
— Если вы собираетесь что-то делать с ее телом — делайте это сейчас, — сказал Живоглот. — Мы не можем здесь долго оставаться, этот пепел прикончит нас всех.
— Я унесу ее, — предложил Арес.
— Газард, ты должен попрощаться с ней, — произнесла Люкса.
— Нет! — закричал малыш. — Нет! Вы не должны ее уносить! Я ее не отдам!
Разыгралась ужасная сцена: они с трудом оторвали Газарда от мертвой Талии. Долго он рыдал и цеплялся за нее, но потом Арес подхватил Талию и унес прочь, куда — Грегор не знал. Газард все не мог успокоиться, и Говарду пришлось силой влить в него снотворное, прямо в рот, разжав зубы, только после этого рыдания стихли.
Живоглот послал Аврору и Найк вперед, на поиски места с менее ядовитым воздухом. Когда летучие мыши улетели, Говард обнял Газарда и стал баюкать его на руках, как младенца.
— Знаешь, — сказал он тихонько, — я ведь тоже потерял свою летучую мышь. Ее звали Пандора.
— А что с ней случилось? — всхлипывая, спросил Газард.
— Мы плыли по Водному пути. Она полетела к маячившему впереди острову, и на нее напали плотоядные клещи. Они ее убили. Просто сожрали у нас на глазах, — рассказал Говард.
— И ты не мог ей помочь? — сочувственно произнес Газард.
— Нет. Я очень хотел. Даже когда ее уже не было в живых — я все еще рвался ей на помощь. Но я ничего не мог сделать. — Говард помолчал и после паузы добавил: — Совсем ничего. Я мог только оплакать ее — как ты сейчас оплакиваешь Талию.
— А какая она была?
— Забавная. Веселая. И любопытная. Она всегда и везде была первой, когда что-нибудь происходило, во все совала свой нос. И очень любила есть ракушки, — с улыбкой ответил Говард. — Особенно те, которые побольше.
Грегор вспомнил скользкое содержимое ракушек, которых Говард упорно считал деликатесом, и подумал, что, возможно, такое его к ним пристрастие объясняется как раз любовью Пандоры к этому специфическому кушанью.
— Но ты больше ее не оплакиваешь, — заметил Газард.
— Да, не оплакиваю, — согласился Говард. — Но храню память о ней в своей душе.
— В моей душе уже осталось так мало места! — посетовал Газард. — Там уже столько народу… Но все равно там найдется место для Талии — она ведь была совсем маленькой, — и с этими словами он погрузился в сон.
У Грегора защемило сердце от жалости к малышу: сколько же потерь пришлось ему пережить за его короткую жизнь… Он простился с мамой, папой, любимым ящером по имени Гребешок… и вот теперь Талия.
Они все молчали — боялись побеспокоить спящего Газарда, из мира спокойных снов вернуть его в пугающую жестокую реальность.
Наконец Живоглот негромко сказал Грегору:
— Хорошо хоть ты появился. А то мы уж думали, тебе конец.
— Да нет, я в порядке, — махнул рукой Грегор. — А что вообще случилось?
— Да кто его знает! Ты вдруг отключился и упал. Правда, у тебя хватило ума выпустить из рук сестру и посадить ее на голову летучей мыши, — ответил Живоглот. — Арес все порывался за тобой вернуться, но мы понятия не имели, где ты можешь быть, и потом этот проклятый пепел — он засыпал все вокруг…
— Я в порядке, — повторил Грегор, хотя на самом деле сегодня был худший день в его жизни.
Вернулись Аврора и Найк — они обнаружили туннель, который вел к выходу, на свежий воздух. Все начали рассаживаться, все, кроме Живоглота, который сказал, что будет дожидаться Ареса, а потом вместе с Аресом догонит остальных.
Чем выше они летели, тем чище становился воздух. Наконец они вылетели из туннеля и оказались возле скалы, похожей на колонну, — с плоской вершиной и отвесными склонами. Здесь воздух был совсем чистым, а из трещины в скале текла свежайшая, очень холодная вода, которая отвесно падала вниз и исчезала где-то в самом низу, в путанице тонких виноградных лоз.
— Мы снова в джунглях, — догадался Грегор.
— Да, здесь кончается Огненная земля, — кивнул Говард.

Они по очереди жадно, большими глотками пили кристально чистую воду и умывались, смывая с кожи пыль и пепел. Босоножка заявила, что хочет кушать, и Говард отдал ей последний кусочек черствого хлеба. Она сгрызла его, потом свернулась калачиком на одеяле возле спящего Газарда — и тоже уснула. Картик все еще находился в состоянии прострации, он вроде бы спал и в то же время не спал — часто садился, блуждающим взглядом осматривал все вокруг, попискивал — и снова падал на землю.
Остальным было не до сна и не до разговоров. Они просто сидели кружком, смотрели кто на фонарик, кто на джунгли. Грегор с тревогой смотрел на Люксу, которая сидела, устремив взгляд на бивший из скалы источник.
Люкса выглядела какой-то слишком спокойной. Ненормально спокойной.
Примерно через час прилетел Арес, на котором восседал Живоглот.
— Куда ты ее отнес? — спросил Говард негромко.
— Обратно к королеве, — ответил Арес. — Там она будет лежать вместе с зубастиками, и ей не будет так одиноко. Лава скоро похоронит их — там уже наполовину все ею залито.
— Да. Мортосу мало было убить их, — сказал Живоглот. — Он хочет, чтобы они исчезли совсем, без следа. Как в той песенке, о которой талдычит наземный.
— Ты имеешь в виду пророчество? — уточнил Грегор.
— Раз уж это пророчество — нужно дать ему какое-то название, — произнесла Аврора.
— Я уже придумала, — несмело вмешалась Найк. — Но не знаю, понравится ли вам. Про себя я называю его Тайным пророчеством.
— Что ж, отличное название, — кивнула Аврора, — ведь нас сюда привели тайные знаки.
— Да и само оно засекречено, — согласился Говард. — Кому в голову могло прийти, что детская песенка — это на самом деле пророчество!
— Мы, кстати, не закончили, — подал голос Живоглот. — Первая часть нам теперь ясна, я полагаю. Мы знаем, кто эта королева, знаем про зубастиков. А что говорится в следующей части?
Люкса прочла наизусть последний куплет. Без музыки это были просто стишки. И звучали они туманно.

Вот и гости на пороге, раз и два и пять.
Надо их скорей с дороги угощать.
На кусочки режь скорее, раз и два и шесть,
А кой-кому горяченького надо бы поесть.
Мама и папа,
Сестра и братишка,
Спят крепким сном все зубастики-мышки.
Может быть, даже уснут навсегда.
Больше не встретишь ты их никогда.

— Думаю, первый вопрос, который у всех возник: кто эти гости? — сказал Говард.
— Ну, если речь идет о Регалии, а я уверен, что именно ее называет Сандвич «порогом», то, учитывая все обстоятельства, гости — это те, кому ее высочество не так давно объявила войну, — заявил Живоглот.
— Грызуны, — произнесла Люкса. — И мы встретим их как положено — как раньше.
Ну да, в песенке ведь есть строчка, где кого-то угощают горячим чаем, а кого-то — кусочком пирога.

На кусочки режь скорее, раз и два и шесть,
А кой-кому горяченького надо бы поесть.

— Это что имеется в виду? — спросил он.
— Имеется в виду, что кого-то порубают на кусочки, — сказала Люкса. — А еще — когда город раньше бывал в осаде — мы лили с его стен раскаленное масло на наших врагов.
Она произнесла это без всякого выражения, в ее голосе не было ни страха, ни волнения.
А вот Грегор почувствовал и то и другое.
— Интересно, когда они нападут? — задумчиво произнес Говард.
— Кто-то должен немедленно лететь в Регалию и предупредить об опасности, — заволновалась Найк.
— Я точно не полечу, да и вряд ли кто-то будет рад меня там видеть. Нет уж, я останусь здесь, — заявил Живоглот.
— И что ты будешь делать? — спросил Грегор. У Живоглота всегда был какой-то план.
— Эти зубастики… которых мы сегодня видели… они только часть тех, кого крысы согнали с насиженных мест. Остальные, возможно, живы. Я подумал… не исключено, что они смогут объединиться в армию. Неплохую, между прочим, армию.
— С тобой во главе? — осведомилась Люкса. — Они за тобой не пойдут.
— Пойдут. Если ваше высочество будет со мной — пойдут, — сказал Живоглот. — Вместе мы сможем мобилизовать и организовать их.
— Я и одна могу это сделать. Но тебе-то это зачем? — недоумевала Люкса.
— Не задавай лишних вопросов. Да или нет? — спросил Живоглот нетерпеливо.
Люксе для принятия решения не понадобилось времени на раздумья:
— Да, — сказала она. — Говард, ты идешь?
— Разумеется, кузина, разве я могу тебе отказать? — заявил Говард. — Картик тоже, наверно, захочет к нам присоединиться.
— Он слишком слаб, — возразил Живоглот. — А вот мы… вы двое на летучих мышах, я на земле — мы в состоянии помочь им.
— Я уверена, они поверят и пойдут за мной, если только мы сможем приблизиться, и они услышат мой голос, — сказал Люкса.
— Я позабочусь об этом, — пообещал Живоглот. — Давай, объявляй четырехчасовой привал — а после сразу и приступим.
У Грегора возникло неприятное чувство — будто он вдруг стал невидимкой: его в этих планах вообще никто не учитывал.
— Я буду готов через четыре часа, — сказал он.
— Нет! — услышал он сразу с двух сторон: Живоглот и Люкса произнесли это слово хором.
— Что?! — изумился Грегор.
— Нет, парень, ты не идешь. Ты доставишь щенков обратно в Регалию, — ответил Живоглот.

ГЛАВА 26

— Ничего подобного! — воскликнул Грегор. — Я иду с вами!
— Ты не можешь! — Взгляд Люксы метался из стороны в сторону, словно она искала причину. — А как же Босоножка и Газард?!
— Ну, я не знаю… можно… Говард, ты можешь доставить их обратно! — обратился он к Говарду.
Живоглот, Говард и Люкса обменялись мимолетным взглядом. И тут Грегора осенило.
Они не хотят, чтобы он шел с ними. Они помнят о том, как он опозорился тогда с Умняшкой, и уверены, что он облажается точно так же и в следующий раз.
— Вы считаете, что я не могу сражаться, — сказал он резко. — Что ж, отлично. Может, я и дал маху, когда потерял фонарик, но здесь ведь не так темно, от всех этих вулканов и прочего… И я думаю, что стоит вспомнить, что в других боях я был не так уж плох, и вообще…
— Дело не в этом, Грегор, — прервал его Говард. — Все знают, что ты умеешь сражаться. Гораздо лучше, чем я, если честно.
— Тогда в чем же дело?! Ты все еще злишься на меня, да? Поэтому? — допытывался он у Люксы.
— Нет, не злюсь, — ответила она.
— И?
— Да почему бы просто не рассказать ему?! — не выдержал Говард.
— Не рассказать что? — Грегор уже начал заводиться.
— А вот что: ты должен лететь в Регалию. Теперь, когда началась война, ты не сможешь помочь нам без своего меча, — сказал Живоглот.
Рука Грегора непроизвольно потянулась к ножнам, притороченным к поясу штанов, а пальцы коснулись рукояти:
— У меня есть меч! Вот он!
— Это не тот меч, Грегор. Тебе нужен твой меч. — Глаза Живоглота сузились. — Ведь ты не его потерял тогда в туннеле, правда? Когда сражался с Умняшкой?
— Чего? — Грегор совсем растерялся. — А, тот. Ну да, я его потерял — бросил за спину, в крыс. И что? Таких мечей, как этот, сотни!
— Нет, Грегор. Он говорит о том мече, что дал тебе Викус. О мече Сандвича, — тихо промолвил Говард.
— Ах, этот! — выдохнул Грегор.
Да, Викус и правда пытался как-то вручить ему прекрасный, инкрустированный драгоценными камнями меч, который когда-то принадлежал самому Сандвичу, но Грегор отказался его принять. Хотя и знал, где тот находится: в музее, где ему и было самое место. Меч лежал там на полке, завернутый в шелковую тряпку — в том виде, в котором Викус и собирался передать его Грегору.
Впервые Грегор задумался, уж не отправился ли меч в музей именно затем, чтобы все вокруг думали, что он теперь у него, у Грегора.
— Так он вообще-то не мой, — возразил Грегор.
— Да нет, твой. Об этом и говорится в пророчестве, о котором я тебе рассказывал. Об убийстве Мортоса. В «Пророчестве времени», — напомнил Живоглот.
— Там говорится, что мне нужен меч Сандвича? — засомневался Грегор.
— Помимо всего прочего. Я надеялся, что Викус хотя бы даст тебе понять, насколько важен этот меч. Что он принадлежит тебе по праву, — сказал Живоглот. — Скажет, что мы верим, что этот меч твой. Он говорил с тобой когда-либо об этом?
— Нет, — покачал головой Грегор. — Он очень обрадовался, когда я не взял его.
— Ваш дедушка, однако, оптимист, — скептически бросил Живоглот Люксе и Говарду.
— Да уж. Если его послушать — нам нужно как можно больше времени проводить на поле, и все будет хорошо, — мрачно ответила Люкса.
Живоглот с ухмылкой сказал:
— Вот как?
— Да. Знаешь, что он сказал, когда мы оказались в плену у пауков? Он сказал, что думал, что все будет иначе — ведь он достиг с ними определенных соглашений, — ответила Люкса. — Мне было одиннадцать, и я и то понимала, как это глупо!
Живоглот скривился в улыбке:
— А может, он был прав.
— Да нас чуть не убили! — воскликнула Люкса.
— Вообще-то нас бы непременно убили, если бы не твой дед, — вмешался Грегор, неожиданно для себя бросаясь на защиту Викуса. — Пауки собирались убить меня, пока я не произнес его имя!
— Ладно-ладно, не надо защищать Викуса — никто на него не нападает, — ответил Живоглот. — Вернемся к мечу. Ты знаешь, где он?
— Ну да, — кивнул Грегор.
— Отлично. Тогда возвращайся, сунь его в ножны и больше никогда с ним не расставайся, — велел Живоглот.
— А почему с этим пророчеством все так запутано? — спросил Грегор. — Что там такого ужасного, что вы не можете мне сказать?
— Мы ведь не знаем, осуществится ли предсказание. Были серьезные сомнения в том, что оно все будет так, как там сказано. Но после событий сегодняшнего дня… — Говард взглянул на Грегора: — Я склонен полагать, что да.
— И? — спросил Грегор.
— И никто не хочет рассказать тебе, потому что… потому что… слушай, мы даже не знаем, правильно ли его понимаем, — ответил Живоглот. — Мы всегда ошибаемся в трактовках, ведь так?
Грегор понял, что он не в состоянии ждать встречи с Викусом и разговора с ним. Он глянул на Живоглота в упор:
— О чем в нем говорится, Живоглот?
— Говорится… ну, в нем говорится, что ты, возможно… — Живоглот пытался подобрать нужное слово, но потом резко оборвал себя: — Короче, Викус тебе все объяснит. И эта чокнутая девица, как ее там? Нерисса. Расспроси ее. Она все растолкует лучше, чем я.
— Но… — начал Грегор.
— Нет! — Живоглот был непреклонен. — Ты обо всем узнаешь в Регалии. Как только твой Арес отдохнет, ты сможешь туда полететь. Возьмешь щенков, Картика и Темпа.
— Сражаться, останусь я, сражаться я, — запротестовал Темп.
— Нет, Темп. — Люкса говорила ласково, почти нежно. — Я очень хотела бы видеть тебя рядом с собой, но еще больше ты нужен там, дома. Ты должен отправиться к ползучим, рассказать им о том, что произошло, и убедить их в нашей правоте.
Темп чуть отступил назад и слегка поклонился в знак того, что готов выполнить ее поручение.
— И еще у меня к тебе личная просьба, — продолжала Люкса. — Я прошу тебя присмотреть за Газардом — так же, как ты присматриваешь за Босоножкой. Я поручаю тебе заботиться о нем.
— Поручать мне, мальчик, поручать мне? — переспросил Темп удивленно.
— Если ты не возражаешь. Никто из нас, здесь присутствующих, не чувствует опасность так рано и отчетливо, — сказала Люкса. — И никто не встречает ее с таким мужеством и спокойствием, как ты.
Это была чистая правда, в которой они все уже не раз могли убедиться.
Темп предупреждал их об опасности клещиного острова — но они не послушали его, и Пандора погибла. Темп предупреждал их, что нельзя идти на сладкий дурманящий запах фруктов в джунглях — но они опять его не послушали, и одна из крыс была съедена плотоядным персиком. Темп предупредил их о ядовитом газе — но Люкса и Аврора не хотели его слушать, и если бы не Живоглот — они погибли бы тоже. Да, все это была правда, но…
Грегор вспомнил девочку, с которой познакомился, когда впервые попал в Подземье.
Девочку, которая издевалась над тараканами… над их медлительностью, их неспособностью сражаться, их тугодумством… Да, Люкса с тех пор сильно изменилась.
— Ты просишь так, ты просишь? — уточнил Темп.
— Да, я прошу, Темп. Я прошу, — повторила Люкса.
Она положила руку ему на голову, а он усиком погладил ей ладонь. И это был единственный хороший момент за весь этот долгий и страшный день.

Грегор вызвался дежурить, пока все другие будут спать — все равно ему предстояло потом целый день провести на спине у Ареса. У него будет возможность отоспаться.
Люкса сказала, что все равно не уснет, и отошла в сторонку. Там она села и просто смотрела перед собой, глядя в одну точку. Печаль на ее лице была столь глубокой, что у Грегора сжалось сердце. Он смотрел и смотрел на нее, не в силах отвести глаз. Ну и пусть. Она все равно этого не замечала.
— Что между вами происходит? — тихо поинтересовался Живоглот. — Между тобой и королевой?
— Ничего, — ответил Грегор. — Думаю, тебе стоит поспать.
— Похоже, ты влюбился, парень, — резюмировал Живоглот.
— Не знаю. Похоже, — буркнул Грегор.
— Совет нужен?
— Не особо. Я знаю, что ты скажешь. Что все это глупости, — сказал Грегор.
— А вот и не угадал. Я скажу тебе нечто совершенно противоположное. Что наша жизнь очень коротка. Что только некоторые вещи в ней имеют истинную ценность. И что нельзя упустить то, что по-настоящему ценно, — произнес Живоглот.
Меньше всего Грегор ожидал услышать от Живоглота именно такой совет. Может, крыс опять смеется над ним? Но нет, голос его звучал серьезно.
— Но это же безумие. То есть… ведь мы никогда не сможем… — Грегор даже не знал, как закончить свою фразу.
— Парень, сейчас война. Мы все, каждый из нас, можем погибнуть в любую минуту — через день или два. Я бы на твоем месте не стал заглядывать так далеко в будущее, — ответил Живоглот и широко зевнул: — Ну, все, мое дело сделано.
Он трижды обошел по кругу свое место и улегся. А вскоре он уже крепко спал и похрапывал во сне.
Грегор посидел еще немного, глядя на Люксу, а потом встал и пошел к ней. Он не представлял, что ей скажет, не знал, как рассказать о том, что беспокоится за нее. Поэтому он просто молча сел рядом — на тот же краешек скалы, но ноги подобрал под себя: даже после всех проведенных в полете часов и дней он все еще побаивался высоты.
Люкса заговорила первой:
— Эти зубастики в колодце… Они не с Источника. Они из джунглей. Многие из них были моими друзьями. Я видела, как рождались у них детеныши. Я даже дала одному имя.
Она все никак не могла заплакать.
И он тоже.
Они не плакали ни о зубастиках, ни о Талии. Слезы придут потом. Если, конечно, на них останется время.
— Они любят математику, представляешь? — продолжала Люкса. Грегор об этом не знал — он вообще мало что знал о мышах. — Ну и поэтому я назвала его Кубик.
— Хорошее имя, — одобрил Грегор.
— Он тоже был там, в колодце… Я его узнала…
Дул легкий ветерок, теплый и ласковый, он приносил ароматы джунглей, и мысли Грегора вернулись от тех, кто умер сегодня в колодце, к Хэмнету и Гребешок, которые погибли в джунглях во время боя с гигантскими муравьями. Он подумал, погребли ли их тела плетущиеся лианы. Возможно, уже да…
— Грегор, я все думала о том, что ты сказал тогда в туннеле, — вдруг начала Люкса.
— О — Забудь. Я тогда так сказал от злости, — перебил он ее, но она продолжала:
— Нет, послушай. Ты ведь прав. Когда ты вернешься в Регалию — не важно, что тебе скажут… Ты совершенно не обязан оставаться. Это не твой мир и не твоя война. И если решишь отправиться домой, прочтя пророчество, я не буду тебе препятствовать или осуждать тебя.
— То есть пророчество все-таки имеется, — констатировал Грегор, но она не обратила на его реплику внимания:
— Втягивать тебя в эту заварушку с зубастиками было с моей стороны непростительно. Ты ведь им ничем не обязан.
— Какая разница — обязан я им или нет? — возразил Грегор. — Я хочу помочь им не потому, что кто-то кому-то обязан, а потому, что все это неправильно и нечестно — то, что с ними делают.
— Но возможно, когда узнаешь, о чем говорится в пророчестве, ты станешь думать иначе, — уклончиво сказала Люкса. — Я объявила эту войну из уважения к мышам. А тебя с ними ничто не связывает. Это у нас, подземных, много причин для того, чтобы испытывать к ним благодарность. А для тебя они ничего особенного не сделали.
Ветер взъерошил ей волосы и отбросил их назад. Необыкновенные фиолетовые глаза ее, широко раскрытые, смотрели на Грегора в упор, ожидая ответа. Она должна была знать, может ли на него рассчитывать.
И он негромко произнес:
— Сделали. Кое-что особенное. Они спасли тебя.
Лицо Люксы просияло.

ГЛАВА 27

Грегор заставил Люксу лечь и попытаться уснуть — ему совсем не хотелось, чтобы она валилась с ног от усталости во время боя. Сначала она сопротивлялась, но он пригрозил, что разбудит Живоглота:
— И ты ведь знаешь, он не заткнется до тех пор, пока ты не свалишься в изнеможении, — предупредил Грегор.
— Ладно-ладно, я лягу, — согласилась Люкса.
Она улеглась рядом с Газардом и Босоножкой, и вскоре Грегор с удовольствием увидел, что она задремала.
Грегор остался дежурить. У него не было часов или каких-то других приспособлений для определения времени. Но это было не важно: у них был Живоглот, а ему часы не нужны. Он проснулся примерно через четыре часа и разбудил всех, кроме Газарда, Босоножки и Картика.
Зубастик стал просыпаться сам, когда начались сборы, и вскоре был на ногах. Узнав о планах, он начал настойчиво требовать, чтобы его взяли в освободительный поход.
— Я должен! Я должен идти! Я должен найти Хиронию! Она будет вам нужна, чтобы разгадать шифр! — твердил он.
— Хирония? Я что-то о ней слышал. Но… ты отправляешься в Регалию! — заявил Живоглот.
Спор продолжался и усиливался, почти перейдя в ссору, но тут вмешался Говард:
— Довольно! Картик прав. Это его семья, его друзья — он имеет право участвовать. Вот только сначала…
И Говард достал из аптечки маленькую красноватую бутылочку, которую Грегор еще никогда не видел, и протянул ее Картику:
— Сначала прими вот это. Это эликсир из лечебных трав, он придаст тебе сил.
Картик тут же сделал большой глоток, несколько раз изумленно моргнул — и рухнул на землю как подкошенный.
— Что ты ему дал? — спросил Грегор.
— Очень сильное снотворное. Мы используем его редко, когда нужно успокоить пациента немедленно и надолго — например, при операциях. Когда надо ногу отрезать или еще какое-нибудь сложное вмешательство, — ответил Говард. — Думаешь, с моей стороны это было нехорошо, да?
— Как раз наоборот, — вмешался Живоглот. — Но с тобой, оказывается, надо держать ухо востро! — шутливо добавил он.
Они уложили Босоножку, Картика, Газарда на спину Ареса, туда же забрался Темп. Грегор помыл свою бутылку и наполнил ее чистой водой, а потом положил ее в рюкзак, рядом с биноклем, клейкой лентой, батарейками и фонариками, он даже вынул свой фонарик из кармана и тоже положил в рюкзак.
Затем повесил рюкзак на плечи Люксе.
— Что это? — удивилась она, когда он начал продевать ее руки в лямки.
Сколько они путешествовали вместе, этот рюкзак всегда был при Грегоре, и никто никогда не покушался на его содержимое.
— Мне он не нужен. А тебе может пригодиться, — сказал Грегор. — Ты ведь в курсе, как батарейки менять в фонариках, да?
— Думаю, да. Но ведь вам нужен свет на обратном пути…
Вместо ответа Грегор взял скипетр Босоножки и нажал на кнопочку:
— У нас есть волшебная палочка, видишь?
Когда они обнялись на прощание, Грегор вдруг почувствовал, что не может разомкнуть объятия. Просто не может — и все.
Но наконец его руки разжались, он обнял Говарда, похлопал по плечу летучих мышей. Кивнул Живоглоту, который терпеть не мог всяких нежностей. И вскарабкался на спину Ареса.
Он оставлял их… всех… Люксу, Живоглота, Найк, Аврору… улетал от них… и была вероятность — и надо сказать, очень большая! — что он больше никого из них не увидит.
— Беги как река, парень, — пожелал Живоглот.
— Высокого вам полета, — ответил Грегор, и все смотрел и смотрел, не отрываясь, на Люксу, пока Арес не улетел уже слишком далеко.
Тогда он лег между Босоножкой и Газардом и обнял их обоих. Темп сидел у него в ногах, приглядывая за Картиком.
Грегор выключил волшебный скипетр, чтобы экономить свет на экстренный случай, и все вокруг сразу погрузилось в полумрак, а по мере их удаления от джунглей темнота сгущалась, и наконец стало совсем темно.
Спать Грегор не мог, хотя и знал, что надо бы. В темноте слух его обострился, иногда он слышал, как шумит неподалеку вода или кричит какое-то животное, но по большей части он слышал звуки, которые исходили от них самих: шум крыльев Ареса, ровное дыхание Босоножки, бормотание Газарда во сне. Грегор даже различал отдельные слова: Талия… мама… тайна…
Тайна.
Слово, которое наполняло Грегора беспокойством.
Как же это мучительно: хранить тайну, знать, что она существует, пытаться ее разгадать и понимать, что тайна ждет тебя впереди — там, в темноте…
А этим летом вообще были сплошные тайны. Шрамы у него на ногах, которые никто в Нью-Йорке не должен был видеть. Тайный полет на курган. Тайный знак косы под телом Чевианы. Ложь Викусу насчет пикника. Зашифрованное в виде песенки пророчество Сандвича. И самая ужасная тайна — то, что крысы задумали сделать с зубастиками.
И вот теперь еще одна тайна ожидала его в Регалии — по крайней мере для Грегора она оставалась тайной: записанное Сандвичем «Пророчество времени».
Но Грегор почему-то думал, что не такая уж это великая тайна, как представляется его друзьям. Никто из них не осмелился рассказать ему про это пророчество, и Грегор догадывался, почему: видимо, в пророчестве была предсказана смерть. Либо его собственная, либо кого-то из тех, кого он очень любит. Ведь даже Живоглот смешался, когда он попросил ему все рассказать.
Теперь в его мысли ворвались новые звуки: когти… крысиные когти… они со злобой шкрябали камни там, внизу. Грегор перевернулся на живот и посмотрел вниз, слегка перегнувшись через крыло Ареса, но, разумеется, ничего не увидел в темноте. Крысы учуяли их присутствие, они учуяли его, Грегора, запах, и теперь в бессильной злобе царапали когтями камень и даже выкрикивали его имя, желая ему смерти. Однако добраться до него они не могли.
Это продолжалось несколько минут, потом все снова стихло.
— Сколько их там? — спросил Грегор.
— Шесть или семь сотен, — ответил Арес.
— Они идут к Регалии или к Огненной земле?
— К Регалии.
— А как ты думаешь, регалианцы знают об этом? — с беспокойством спросил Грегор.
— Не имею понятия, — ответил Арес и замахал крыльями еще быстрее.
Грегор подумал о городе, который совершенно не ожидает вторжения крыс, о людях, о маме, лежащей на больничной койке… и ему показалось, что Арес летит слишком медленно.
Когда они влетели в Высокий зал, стало понятно, что в Регалии никто ничего не знает о готовящемся нападении. У ворот не было ни укреплений, ни дополнительной охраны, а люди в городе занимались своими обычными делами.
Приземлившись, Грегор велел гвардейцам немедленно доставить всех в госпиталь.
— И передайте Викусу, что на город вот-вот нападут грызуны.
Они открыли рты, чтобы задать ему вопрос, но он уже несся по коридору. Колени у него дико болели и подгибались при каждом шаге, но это его не останавливало. Дворец он теперь знал хорошо, и путь до музея занял у него совсем немного времени.
Меч Сандвича покоился на своем обычном месте, все так же заботливо обернутый в шелковую ткань. Похоже, никто не прикасался к нему все это время. Грегор потянулся за мечом, и вдруг взгляд его наткнулся на кое-что знакомое: фотоаппарат миссис Кормаци. Он сам принес его в музей после вечеринки, так что он должен быть исправен. Там же лежала пачка фотографий, которые он сделал. Мама собиралась взять их наверх, домой, и сделать для Газарда специальный альбом.
Он понимал, что время неподходящее — и все же не смог воспротивиться желанию посмотреть карточки. На самом верху лежало фото, на котором Газард и Талия позировали ему, обнявшись. Подумать только — это было всего неделю назад… А кажется — целая жизнь пронеслась с тех пор. Теперь Газард вне себя от горя, а Талия… Талия умерла и лежит в братской могиле вместе с зубастиками. Пятеро его друзей остались в Огненной земле и собираются сколачивать там армию зубастиков. А крысы ворвутся в Регалию уже через несколько часов.
Руки Грегора задрожали, несколько фотографий упало на пол. Он быстренько сгреб их в кучу и вдруг заметил одну, которую не ожидал увидеть — он даже не знал, кто мог ее сделать: на этой фотографии он танцевал с Люксой. Камера запечатлела момент, когда он поднял ее в воздух и кружил. И они оба смеялись. Он вспомнил, как счастлив был в ту минуту…
Реальность напомнила о себе: в коридоре раздавались встревоженные голоса, топот ног, крики… Теперь все знали, что на город идут крысы.
Грегор быстро сунул фотографию в карман, а остальные положил на полку. Достал сверток с мечом — ткань, в которую он был завернут, была прохладной на ощупь. Вынув меч из ножен, Грегор невольно залюбовался им — драгоценные камни на рукояти, причудливые тончайшие узоры… от всего этого захватывало дух. Грегор и забыл, насколько прекрасен и совершенен был этот меч.
Он вдруг на мгновение засомневался.
Взять меч Сандвича.
Но для чего? Ведь он уже сделал свой выбор, еще там, около колодца, в котором зубастики умирали в облаке ядовитого газа. Он решил сражаться — потому что другого выбора у него не было.
Но что все это значит для него как для Воина?
Кем он теперь будет? Теперь, когда… если выживет, конечно… кем будет он, если унаследует меч Сандвича?
Хотя нет. Не меч Сандвича.
Теперь это ЕГО меч.
Рука его скользнула на рукоять, и он сделал несколько движений мечом в воздухе. Да, все было правильно, все было совершенно правильно. Меч был чуть более тяжелым, чем он ожидал, но очень удобным и как будто сделанным прямо по его руке. По сравнению с этим мечом все остальные казались теперь пластиковыми подделками, игрушками, которые прилагаются к костюму на Хеллоуин.
Грегор сунул меч в ножны, но оставил ладонь на рукояти, наслаждаясь ощущением приятной тяжести меча и правильности всего происходящего.
Что-то происходило с ним. Что-то новое рождалось внутри — доселе незнакомое.
Ощущение власти. Его давал ему меч.
«Не дай уверенности снова покинуть тебя», — говаривал Живоглот.
Теперь Грегор знал, что этого больше не случится.
— Ты нашел все, что тебе было нужно? — Голос Викуса звучал до невозможности печально.
Он так не хотел, чтобы Грегор брал этот меч!
— Да, — твердо ответил Грегор, не глядя на стоявшего у двери Викуса. — И еще крепче сжав рукоять меча, повторил: — Да. Думаю, я нашел то, что мне было нужно.

Сьюзен Коллинз
ГРЕГОР И КОД КОГТЯ

ЧАСТЬ 1
Код

ГЛАВА 1

Лежа на полу и чувствуя спиной холод камня, Грегор упирался взглядом в буквы на потолке. Глаза у него все еще слезились от вулканического пепла, который к тому же глубоко въелся в кожу. Легкие тоже были забиты этой дрянью, и сердце билось слишком быстро — трудно было дышать.
Чтобы хоть немножко успокоиться, он положил ладони на рукоять своего вновь обретенного меча.
Грегор забрал меч из музея — и сразу отправился сюда, в эту комнату. Каждый дюйм поверхности — на полу, стенах и потолке — был испещрен пророчествами, которые касались Подземья, этого мрачного и опасного мира, спрятавшегося глубоко под Нью-Йорком с давних времен. Бартоломью Сандвич — основатель города Регалии — составил эти пророчества сотни лет назад. Большинство из них касались регалианцев и их жизни, но были среди них и такие, в которых упоминались другие существа, населявшие Подземье: летучие мыши, тараканы, пауки, морские чудовища, обычные мыши, но чаще всего — крысы.
И еще в них упоминался он, Грегор. Во всяком случае в нескольких из них. Только в пророчествах он именовался Воином.
Грегор не взял с собой никого — он хотел быть один в тот момент, когда впервые прочтет пророчество. Все так упорно скрывали и замалчивали его содержание в течение нескольких месяцев, что он давно догадался: ничего хорошего там не написано. И потому хотел иметь возможность не скрывать ни от кого своей реакции: плакать, если захочется плакать, или кричать, если вдруг вздумается кричать.
Но все получилось иначе — удивительно, но он почти ничего не почувствовал.
— Ты должен это понять. Ты должен понять истинный смысл, — сказал он самому себе, упорно глядя на вырезанные в камне буквы.
Он снова и снова перечитывал пророчество — и словно бы слышал, как тикают, отсчитывая время, часы.
Ну да, все верно, это ведь было «Пророчество Времени».

Тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик,
Так-так-так-так-так-так-так.

В Подземье объявлена будет большая война.
Расставит все точки, решит все вопросы она.
И если не найден будет таинственный код —
Погибнут все. Всех конец неминуемый ждет.

Время идет, и идет, и идет,
Время вперед, и вперед, и вперед…

Воину дай оружие — грозный мой меч.
Пусть, не жалея сил, рубит головы с плеч.
Снова даст знать о себе позабытый народ.
Нужно скорей разгадать таинственный код.

Время замрет, время замрет,
На месте замрет, замрет, замрет.

Слушай каждое слово принцессы, она
Ключиком стать от замка однажды должна.
Только принцесса к загадке разгадку найдет,
Только она расшифрует таинственный код.

Время вспять пойдет, не вперед,
Обратно пойдет, пойдет и пойдет.

Когда фонтаном кровь монстра забьет,
Когда Воин, запачкав кровью ладони, умрет,
Изменить навсегда и для всех можно времени ход —
Разгадай Код Когтя, мира таинственный код.

Тиканье стихло, едва он закончил читать.
Грегор уперся взглядом в строчку, которая теперь стучала у него в голове, словно кувалда:

Когда Воин… умрет… 

Вот оно. То, о чем никто не хотел ему говорить.
Даже Живоглот — просто удивительно: после стольких лет вражды между крысами и людьми этот крыс пытался пощадить его, Грегора, чувства.

Когда Воин… умрет… 

И Люкса. Ей двенадцать, но она кажется гораздо старше, ведь она королева, у нее умерли родители, и много чего еще произошло. Что она такое говорила на краю утеса несколько часов назад? «Если решишь вернуться домой, когда прочтешь пророчество, я не буду тебя удерживать и осуждать»?
«Неужели это правда, Люкса?! — подумал Грегор. — Ты не станешь меня удерживать? Не станешь… и это означает, что ты никогда меня не простишь!»

Когда Воин… умрет… 

Грегор, конечно, мог отправиться домой. Собрать вещички, взять трехлетнюю сестренку, забрать маму из больницы, где она восстанавливалась после чумы, и попросить Ареса, свою летучую мышь, отнести всех в прачечную в подвале дома в Нью-Йорке. Ареса, побратима Грегора, который столько раз спасал ему жизнь и в жизни которого с момента встречи с Грегором все пошло кувырком.
Грегор вообразил себе эту сцену: «Ну что ж, Арес, все было здорово, но теперь я отправляюсь домой. Конечно, я понимаю, что своим уходом обрекаю на гибель всех, кто мне тут, внизу, помогал, но я не в силах и дальше участвовать в этих бесконечных военных кампаниях. Так что — высокого тебе полета, знаешь ли…»
Даже представить себе такое невозможно.

Когда Воин… умрет… 

Все это казалось каким-то странным. Нереальным. Может потому, что Грегор уж очень устал — он не спал несколько дней, просто не мог спать. С того самого момента, как стал свидетелем массового убийства мышей — хладнокровного, расчетливого убийства, совершенного крысами в колодце у подножия вулкана в Огненной земле. Правда, он некоторое время провалялся без сознания, надышавшись ядовитых испарений от проснувшегося вулкана и упав с летучей мыши на камни. Или это следует считать сном? Может быть. Хотя — не так уж долго он пробыл без сознания, а когда пришел в себя, поплелся, почти ничего не различая в чаду и вулканической пыли, искать своих друзей. И не успел даже толком обрадоваться, когда наконец нашел их, узнав, что Талия, такая славная и такая юная летучая мышь, которая отправилась с ними в эту опасную экспедицию скорее по ошибке… — что Талия смертельно отравилась вулканическим газом, когда пыталась облететь вулкан. Газард, семилетний кузен Люксы, собирался породниться с Талией, и весть о ее смерти вызвала у него такую глубокую скорбь, что им пришлось дать ему успокоительное. Потом, когда они уже выбрались на свежий воздух и сделали привал на высоком утесе недалеко от джунглей, Грегор вызвался дежурить, пока остальные пытались спать. И по пути домой, лежа на спине Ареса, между спящими Босоножкой и Газардом, их другом тараканом Темпом и тяжело раненным зубастиком Картиком, он опять не мог спать.
Поэтому, наверное, он был сейчас как замороженный.

Когда Воин… умрет… 

И не мог испытывать совсем никаких эмоций.
«Да что со мной такое?! — подумал он. — Может, я тупой? Или урод?»
Конечно, он не был ни тупым, ни уродом. Но после всего, что уже произошло, он не в силах был впустить в себя эту мысль — мысль о собственной смерти, скорой и неизбежной.
«Наверно, я почувствую что-нибудь позже. Возможно, через несколько дней. Если, конечно, доживу…»
Каким бы ужасным ни было пророчество, согласно ему, по крайней мере, мама и Босоножка должны были выбраться из Подземья живыми. Хотя Босоножке, которую называли принцессой ее друзья гигантские тараканы, отводилась в разгадке Кода Когтя заглавная роль, но зато в пророчестве не говорилось, что она или кто-то еще тоже должен умереть. Кто-то еще, кроме Грегора.
Хотя… стоп! — вообще-то говорилось.

Когда фонтаном кровь монстра забьет. 

После всего, что он увидел за последние несколько дней, Грегор не сомневался, что монстр — это Мортос. Маленький белый крысеныш, которого Грегор спас от смерти, вырос и превратился в жестокого диктатора, исполненного ненависти ко всему и вся и совершенно обезумевшего от этой ненависти. Теперь уже не имело значения, каким милым и беспомощным он казался в детстве, — сегодня он без колебаний приказал отравить газом зубастиков, и уже никто не мог бы сказать, на что еще он способен. Его нужно остановить, во что бы то ни стало. В Наземье таких судят и приговаривают к пожизненному заключению или что-то вроде того. Однако здесь, в Подземье, это не принято. Здесь может быть одно-единственное решение: он должен умереть.
«Ну что ж, надо с чего-то начать, — подумал Грегор. — Как минимум — хотя бы подкрепиться».
Вскоре здесь будет армия крыс — они с Аресом пролетали над ними по пути в Регалию. И Грегор хотел быть готовым к встрече. Он знал, что придется драться. Но почему-то не мог сдвинуться с места и все лежал на каменном полу, словно врос в этот камень и стал его частью. Он вдруг вспомнил, как в Нью-Йорке ходил на экскурсию в монастырь, где располагался теперь музей Средневековья. Там среди всего прочего были каменные надгробия с изображениями усопших, выполненными в полный рост. На одном из таких надгробий был мужчина — видимо, рыцарь, который обеими руками крепко держал рукоять меча. Тот человек лежал там, на своем надгробии, в той же самой позе, как сейчас Грегор.
«Это я, — подумал Грегор. — Это был я. Я превратился в камень, и я уже почти что мертв».
Не случайно Сандвичу пришло в голову разместить «Пророчество Времени» именно на потолке — Грегору пришлось лечь на пол, чтобы его прочитать. Не случайно меч в руках Грегора, когда-то принадлежавший Сандвичу, оказался у него под руками.
Да, все это не случайно. И ужасно.
Входная дверь беззвучно отворилась, и послышались шаги:
— Грегор! Ты где? Ты как? — позвал Викус.
Голос Викуса звучал так же устало и изнуренно, как чувствовал себя Грегор — видимо, старик тоже не спал все это время, ведь будучи главой регалианского Совета, Викус работал день и ночь. Его жена, Соловет, до недавнего времени командовавшая армией Регалии, теперь должна была предстать перед судом за участие в создании смертоносного оружия — вируса чумы. А Люкса, его внучка, сейчас находилась в Огненной земле, где ей угрожала смертельная опасность.
Да, Викусу было не до отдыха.
— Я? Да я в полном порядке! — с готовностью отозвался Грегор. — Лучше некуда.
— Что… что ты думаешь о «Пророчестве Времени»? — спросил Викус.
— Оно весьма… захватывающе, — ответил Грегор, с трудом поднимаясь на ноги, — он сильно ушиб колено в последнем походе.
— Хочу напомнить тебе, как легко ошибиться, трактуя пророчества Сандвича, — осторожно сказал Викус.
Грегор вытянул меч из ножен и провел лезвием по той строчке на потолке, в которой говорилось о его смерти:
— Вы об этом? Вы думаете, эти слова можно как-то иначе истолковать?
Викус поколебался и ответил:
— Я этого не исключаю.
— Ну, для меня все предельно ясно, — отрезал Грегор.
— Поверь мне, Грегор… если бы я только мог что-то сделать… Хоть что-то изменить… — Глаза Викуса наполнились слезами. — Я бы сделал это не задумываясь.
Грегору стало жаль старика — жизнь была к нему не слишком ласковой.
— Послушайте, я уже раз пятьдесят мог умереть здесь, в Подземье. Это просто чудо, что я так долго протянул.
Если Викус так расстроен — что же будет с семьей Грегора? Как они отреагируют на его гибель? Об этом Грегору думать не хотелось.
— Только, прошу, не говорите маме. И папе. Вообще никому из членов моей семьи. Хорошо?
Викус кивнул.
Когда Грегор убирал меч в ножны, Викус протянул руку, желая коснуться меча. И вдруг неожиданно для самого себя Грегор резким движением отодвинул меч от Викуса.
— Это мой меч. Вы сами мне его вручили, — довольно грубо сказал он.
Быстро же он привык к оружию, не только привык — сроднился с ним!
Удивленный Викус извиняющимся тоном произнес:
— Я не собирался забирать его у тебя, Грегор. Только ты имеешь право владеть этим мечом. — Но все же он вновь протянул руку и слегка повернул рукоять меча. — Я только боюсь, что держа его так, ты можешь пораниться.
— Спасибо за заботу, — буркнул Грегор. — Что ж, мне бы как-нибудь избавиться от этой дряни, которой я покрыт, как панцирем.
Он уже умылся на источнике, но вулканическая пыль по-прежнему покрывала его с ног до головы. Казалось, она намертво въелась в его кожу.
— Отправляйся в больницу, там тебе помогут в этим справиться, — посоветовал Викус.
Грегор был уже у самых дверей, когда Викус его остановил:
— Грегор! Ты демонстрируешь удивительную способность и готовность убивать. А ведь еще год назад ты отказывался даже пальцем дотронуться до меча. Я хочу, чтобы ты помнил: даже на войне есть место выбору. Даже на войне бывают моменты, когда лучше убрать меч в ножны и не давать ему хода, — сказал старик. — Надеюсь, ты запомнишь мои слова.
— Я не знаю, — устало ответил Грегор. Он был слишком измучен, чтобы давать обещания. Тем более что, начав драться, он, как правило, теряет контроль над собой. — Я не знаю, Викус. Не знаю, что и как я буду делать. — Чувствуя, что его слова прозвучали довольно грубо, он кивнул: — Но я постараюсь, — и во избежание продолжения разговора поспешно вышел из комнаты.
В больничном крыле его немедленно поместили в какую-то трубу, наполненную булькающим отваром лечебных трав, которая смывала с его кожи въевшуюся вулканическую пыль и испарения которой вымывали эту пыль из его легких. Лежа в теплой жидкости и чувствуя, как очищаются легкие, Грегор впервые за все эти дни начал наконец свободно дышать. Потребовалась не одна такая ванна, а целых три, пока врачи не констатировали, что он чист — и снаружи, и изнутри. Потом его кожу смазали приятно пахнущим лосьоном. И все время, пока проходили процедуры, Грегору с трудом удавалось удерживать глаза раскрытыми.
Почувствовав у губ какую-то склянку с лекарством, он автоматически глотнул, думая, что это очередная порция отвара. Но сознание вдруг стало мутиться. Грегор схватил стоявшего рядом доктора за рукав:
— Мне нужно идти! Я должен сражаться!
— Нет-нет, еще рано, — мягко возразил врач. — Не волнуйся, война никуда не денется, и на твою всего этого хватит.
— Но я…
Но что-то в глубине души подсказывало: доктор прав. Грегор выпустил его рукав и тут же провалился в глубокий сон.

Открыв глаза, Грегор не сразу понял, где он. Больничная палата показалась ему не только стерильно чистой, но и очень уютной — после стольких дней в дороге. Он осмотрел себя и прислушался к своим ощущениям. Лосьон впитался в кожу и сделал ее снова мягкой и прохладной. Колено, которое он повредил при падении, было перевязано и почти не болело. Кто-то весьма заботливо подстриг ему ногти и даже переодел его в чистое, пока он спал.
Спохватившись, Грегор резко сел на кровати, лихорадочно ощупывая пустоту возле левого бедра. Его меч! Где его меч?!
Он увидел его почти сразу — меч, спрятанный в ножны, стоял, прислоненный к стене, в углу палаты. Разумеется! Не могли же они положить Грегора в постель вместе с мечом!
Даже всего в нескольких метрах от меча Грегор чувствовал себя некомфортно — его взяла досада, что он не может дотронуться до своего меча в любую минуту.
Грегор спустил было ноги на пол, намереваясь подойти к мечу, но в этот момент в палату вошла медсестра с подносом, уставленным тарелками, и велела ему снова лечь. Спорить не хотелось, и он повиновался. Но едва она вышла, — он отодвинул поднос, спрыгнул с кровати и взял меч, который положил рядом с собой.
Вот теперь можно поесть. Последние несколько дней питались они довольно однообразно и скудно: рыба, немного грибов… И теперь Грегор чувствовал зверский аппетит. Он глотал пищу, почти не жуя, запихивая ее в рот большими кусками. Хлеб, рыбная похлебка, пудинг — все это он нашел необычайно вкусным, съев все до последней крошки. Он облизывал палец, собирая с тарелки остатки пудинга, когда в палату вошел его старый приятель Марет.
— Ты можешь попросить добавки, — сказал бывший солдат с улыбкой и крикнул кому-то в коридоре, чтобы Грегору принесли еще пудинга. Потом уселся на стул у кровати. Грегор заметил, что он уже гораздо более ловко управляется с протезом, хотя и по-прежнему нуждается в костыле. — Ты проспал целый день. Как ты себя чувствуешь? — спросил Марет, внимательно разглядывая Грегора.
— Отлично, — ответил тот.
Грегор не был серьезно ранен в последнем походе, нечего Марету так сочувственно на него смотреть. Хотя… Грегор вдруг догадался, что Марет знает о пророчестве, в котором предсказана гибель Воина.
— То есть…
Холодный ужас медленно заполнил его сознание, но он постарался отогнать его прочь, все еще не понимая, что ему с этим делать.
— Я в порядке, Марет.
Марет слегка похлопал его по плечу и не стал ни о чем расспрашивать. Грегор был благодарен ему за это.
— Как Босоножка, Газард и остальные?
— Хорошо. Все хорошо. Их хорошенечко почистили. Газарда держат в постели из-за ушиба головы, а Говард большой молодец — он все сделал как надо, просто отличная работа, — сказал Марет.
Да, Говард и его летучая мышь Найк. Люкса и ее Аврора. Все они не отлеживаются в чистом и безопасном месте — нет, они сражаются за мышей, загнанных в ловушку в Огненной земле. Если, конечно, они еще живы…
— От остальных никаких вестей? — спросил Грегор.
— Нет, — качнул головой Марет. — Им на помощь послали две дивизии гвардейцев. Мы надеемся, вскоре новости будут. Правда, наши обычные каналы связи сейчас не работают — с тех пор как Люкса объявила крысам войну.
Люкса…
Грегор схватился за задний карман штанов — но там было пусто. Ну да, точно — его старую одежду конечно же уничтожили.
Он занервничал:
— У меня была фотография, в моем кармане…
Марет взял фотографию, что лежала на прикроватном столике, и протянул ее Грегору:
— Эта?
Да, эта. Люкса и Грегор. Они танцевали. Смеялись. Это был один из самых по-настоящему счастливых моментов для обоих. Всего несколько недель назад, на дне рождения Газарда.
Грегор сунул карточку в карман:
— Спасибо.
Марет снова ни о чем не спросил. И это было здорово, потому что Грегор не был уверен, найдет ли слова, чтобы объяснить, что происходит между ним и Люксой. Вряд ли он смог бы толком рассказать, как их чисто дружеские отношения почему-то перестали быть чисто дружескими и превратились во что-то совсем другое… гораздо более глубокое.
— А мои родители? — коротко спросил Грегор.
— Твой отец знает о том, что ты вернулся, — мы послали в Наземье летучую мышь, как только выдалась такая возможность. И он просил тебе передать, что твои бабушка и Лиззи в порядке, — ответил Марет.
— А мама?
— Она… у нее осложнение, — сказал Марет.
— Что это значит? Чума вернулась?! — встревожился Грегор.
— Нет, но у нее воспаление легких. Она поправится, просто сейчас неважно себя чувствует и очень ослабела.
Вот это, конечно, уже нехорошо. Ведь как бы то ни было, Грегор должен отправить ее домой. Если ему суждено умереть — он умрет. И важнее всего для него, чтобы мама с Босоножкой как можно скорее оказались дома, в Нью-Йорке. Его родители, бабушка и сестры — все они должны быть вместе.
Медсестра принесла еще пудинга и удалилась.
Но есть Грегору уже не хотелось, и он вяло ковырял пудинг ложкой.
— Где крысы? Те, над которыми мы с Аресом пролетали по пути в Регалию? — спросил он. — Они еще не напали на город?
— Нет. Крысы развернулись и пошли обратно в Огненную землю, когда увидели наши летучие отряды, — ответил Марет.
— Как это?! — Грегор был поражен.
— Я думаю, они забеспокоились о безопасности Мортоса и решили бросить все силы на его защиту, — коротко объяснил Марет.
— То есть… это что же — здесь никаких сражений нет и не ожидается?!
Сознание Грегора наконец прояснилось.
Оказывается, он неверно представлял себе свою миссию. Он вернулся в Регалию, доставив сюда раненых и детей. Он прочел «Пророчество Времени». И что самое главное — завладел мечом Сандвича. И он полагал, что следующим его шагом, логичным и правильным, будет защита Регалии от атаки крыс.
Но крысы не напали на Регалию и не собирались это делать.
— Это плохо, — пробормотал Грегор.
Крысиная армия, ждущая у стен Регалии, — это страшно и опасно. Но крысиная армия, ждущая где-то далеко, на открытом пространстве, — гораздо страшнее.
Так что же он делает здесь, в постели, с лицом, перемазанным пудингом, когда его друзья в Огненной земле ведут смертельный бой с врагом?!
Грегор отшвырнул поднос и вскочил на ноги так быстро, что пудинг шмякнулся на пол. Не обращая на это никакого внимания, Грегор схватил меч и шагнул к двери.
— Куда это ты собрался? — осведомился Марет.
— Я возвращаюсь, — сообщил ему Грегор. — Я возвращаюсь — чтобы драться с крысами!

ГЛАВА 2

Но Марет вдруг преградил ему дорогу:
— Подожди, Грегор. Все не так просто — ведь идет война.
— Вот именно, и я об этом, — кивнул Грегор, пальцами от возбуждения пробегая по узорам на ножнах. — Арес еще в больнице?
Он знал, что Арес не станет мешкать, когда он предложит ему лететь обратно, туда, где остались друзья.
— Да, ниже по коридору. Но послушай… — начал Марет.
— Отлично, значит, мы можем лететь немедленно!
И Грегор направился к двери, но с изумлением вдруг понял, что что-то приподняло его в воздух и вернуло обратно на постель.
Да, Марет потерял ногу — но все еще был достаточно силен, чтобы справиться с Грегором.
— Да послушай же! — Марет почти кричал: — Во время войны ты всего-навсего солдат! Возможно, самый могущественный и самый лучший, который когда-либо был у нас, — но солдат. И ты не можешь бежать куда хочешь и делать что вздумается! Ты должен ждать приказа и подчиняться ему.
— Приказа? Чьего? — не понял Грегор.
— Приказа Соловет, — тихо сказал Марет.
— Соловет?! — Грегор ничего не понимал. Насколько ему было известно, Соловет больше не имела права никому ничего приказывать. — Но я думал, она под арестом в своей комнате и ждет приговора по делу о чуме, разве нет?
— Нет. Суд перенесли, как только стало известно о том, что Люкса объявила крысам войну, — покачал головой Марет.
— Но… но почему?! Ведь это не отменяет того, что совершила Соловет, — растерялся Грегор. — Ведь это она приказала доктору Нививе создать бактериологическое оружие. И столько людей умерло, людей и летучих мышей. Да она чуть не убила мою маму!
— Это недоразумение. На самом деле она планировала убивать крыс, — сказал Марет. — Теперь, когда началась война с крысами, тот, кто много думает о наилучших способах расправы с ними, в большом почете. Поэтому Совет восстановил ее во главе вооруженных сил Регалии.
— Она снова главнокомандующая?! Не может быть!
Это было слишком — Грегор подумал было, что ей дадут эскадрон или что-то в этом роде. Но главнокомандующая!
— Они что, никого другого не могли найти?
— Крысы не боятся никого так, как ее — за исключением разве тебя, Грегор. Соловет очень хитрая и не признает никаких правил. Именно это нужно сейчас, чтобы выжить.
— Но… этот суд… он ведь теперь никогда не состоится! — с горечью произнес Грегор.
Не будет суда. Война все стерла и все начала с чистого листа.
Ненависть людей к крысам будет только расти, и вскоре люди начнут думать, что идея Соловет о том, чтобы превратить чуму в оружие, — была хороша. И несмотря на многочисленные жертвы, — она станет героем в их глазах, а вовсе не преступницей.
Грегор подумал о своей маме, которая ловит ртом воздух где-то неподалеку, о маме, которой трудно дышать. О пурпурных шрамах на шкуре Ареса, которые никогда, никогда не пройдут. О всех людях и крысах, которые умерли.
— Это неправильно, Марет, — тихо сказал он. — Ты разве сам не видишь, что это неправильно?
Марет вздохнул и отвел глаза. Он отпустил Грегора и отступил на шаг:
— Что бы я ни думал обо всем происходящем, — это не имеет никакого значения, Грегор. Теперь Соловет отдает приказы.
— Но только не мне, — произнес Грегор.
Он в этом был абсолютно уверен. Если он и пойдет на смерть, — то уж никак не по приказу Соловет. Нет, только по собственной воле.
— Будь осторожен и думай, с кем разговариваешь, — негромко предупредил Марет. — Здесь не все — твои друзья, — с этими словами он покинул комнату.
Грегор сделал несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться и взять себя в руки, и поставил меч обратно в угол. Затем лег на постель, притворяясь послушным пациентом, а сам принялся лихорадочно думать, что ему делать дальше.
Марет прав. Не все в Регалии могли считаться друзьями Грегора — множество людей и готовностью согласились бы шпионить за ним для Соловет. Грегор не знал ее планов относительно него — но уж точно в ее планы не входило, чтобы он сел на Ареса и улетел в Огненную землю. Она не позволит ему сделать это. И его личные желания и резоны не будут иметь никакого значения — она рассматривала и будет рассматривать его как оружие, которое можно использовать в своих целях. Так что если он действительно хочет попасть в Огненную землю, — он должен действовать тайно и осторожно. Очень осторожно.
«Каков твой план?» — услышал он голос Живоглота в голове. Этими словами крыс всегда пытался остановить его и предостеречь от необдуманных действий. «Каков твой план?»
«Прежде всего я должен убедить подземцев, что не собираюсь никуда лететь», — подумал Грегор. Он был уверен, что Марет ни за что не скажет о том, что услышал, но на других полагаться было нельзя.
Первым его порывом было немедленно бежать к Аресу — но, подумав минутку, он отказался от этой мысли. Ведь если он не помышляет о возвращении в Огненную землю и собирается остаться в Регалии как послушный маленький солдат, — разве не должен он первым делом попросить позволения навестить свою маму?
Грегор почувствовал укол совести. А разве не должен он это сделать в первую очередь в любом случае?
Но дело было в том, что если у мамы есть хоть какие-то силы — она непременно будет бранить его за путешествие в Огненную землю, а затем, конечно, потребует, чтобы он забрал Босоножку и немедленно отправился домой. Но Грегор никак не мог это сделать. И ему придется либо спорить с ней — а это ее очень расстроит, либо… либо врать. Ни то, ни другое Грегора не устраивало.
К тому же — ему было действительно очень стыдно перед мамой.
Когда через несколько минут пришел врач, Грегор попросил у него разрешения навестить маму и, получив его, вздохнул с облегчением.
— Твоему колену полезно поразмяться, — сказал врач. — Только, прошу, будь осторожен, не нагружай его сильно хотя бы несколько дней, — добавил он, помогая Грегору обуться.
— Ну конечно, — кивнул Грегор и довольно натурально изобразил, какого труда ему стоит идти не хромая. Спустившись к маминой палате, он получил маску, которую ему велели надеть, — не для того, чтобы уберечь его, а для того, чтобы не навредить ей.
Грегор не очень представлял себе, что такое «осложнение». И теперь он это увидел.
Мама была сейчас так же больна, как тогда, когда он в первый раз проведал ее в больнице. А может, и хуже. Тогда у нее во всяком случае были силы, чтобы приказать ему возвращаться домой. А сейчас она не могла даже говорить — все силы у нее уходили на то, чтобы дышать. Он взял ее за руку и почувствовал, какая у мамы сухая и горячая кожа — у нее была очень высокая температура. А мамины глаза смотрели на него без всякого выражения.
— Это ведь не чума, правда? Не чума? — с тревогой спросил он врача.
— Нет, воспаление легких. У вас наверху это, кажется, называется «пневмония», — ответил врач.
— А можно ей отправиться домой? Ну, если станет лучше?
— Если станет лучше, — можно. Но сейчас ее состояние… — покачал головой врач.
Грегор погладил маму по щеке:
— Не беспокойся, мамочка. Все будет хорошо. Все будет хорошо.
Но он не был уверен, что она его услышала.
Выйдя из комнаты, врач отвел Грегора в сторону и заговорил шепотом — сначала Грегор подумал, что тот не хочет беспокоить маму, но вскоре понял, что врач опасается, что их могут услышать:
— Воин, если бы это была моя мать, — несмотря ни на какую болезнь я бы немедленно отправил ее в Наземье. В ваших больницах эту болезнь лечат не хуже, чем у нас. А здесь — война, Воин, и на дворец в любой момент могут напасть. Ее надо хотя бы переправить на Источник!
— Но вы же сами сказали, что ей нельзя… — растерялся Грегор.
— Я должен был так сказать. И это правда. Но правда для мирного времени, — ответил врач. — А сейчас… ты должен взвесить все и понять, насколько ей опасно остаться здесь во время войны. — Он нервно оглянулся по сторонам и добавил: — И пусть этот разговор останется между нами, — с этими словами, не дожидаясь ответа, врач развернулся и быстро пошел прочь.
Грегор почти не колебался, когда решал, чем заняться прежде всего: лететь в Огненную землю или переправить маму в безопасное место. Конечно, сначала мама. Его друзья в Огненной земле хоть и находились в опасности, но все же были вместе и могли рассчитывать друг на друга. А маме не на кого было рассчитывать, кроме него.
Грегор покинул больницу, не спрашивая разрешения, и отправился прямиком в комнату за Высоким залом. Там он нашел Викуса и обратился к нему с вопросом:
— Когда вы собираетесь отправить новую весточку моему отцу?
— Я как раз занимаюсь этим, — улыбнулся Викус. — Ты хочешь добавить что-то от себя, Грегор?
— Да, хочу. Свою маму.
Викус устало потер глаза:
— Я пытался, Грегор. Уже трижды. Но Совет не дает на это разрешение.
Грегор понимал, что без этого разрешения Викус не может ничего сделать, но все же подавил в себе жалость к старику и продолжил настаивать на своем:
— Она не может здесь оставаться во время войны. Что если крысы нападут на дворец? Если нельзя наверх, значит, вы должны увезти ее отсюда. Куда угодно, но подальше!
Грегор надеялся, что эти его слова не станут основанием для преследования маминого врача.
— И этот аргумент я приводил, — сказал Викус. — Но Совет его не принял. Они отказываются отпускать ее. Моя жена… она убедила их, что здоровье твоей матери не позволяет ей двигаться с места.
И тогда до Грегора дошло.
— Но это ведь не из-за ее здоровья! Оно вообще ни при чем! Это из-за меня! Чтобы я никуда не делся, — удрученно произнес он.
Соловет держит его маму как заложницу — она прекрасно знает, что Грегор не оставит маму и не сбежит.
Молчание Викуса подтвердило его правоту.
— Вы скажете Совету… скажете им, что в их интересах сохранить ей жизнь! Потому что если она умрет… если она умрет, — у вас не будет больше Воина! — крикнул он.
— Ты уверен, что хочешь, чтобы я им это передал? — вкрадчиво спросил Викус.
— А почему бы и нет? — запальчиво ответил Грегор.
— Потому что это не даст тебе ровным счетом ничего и только свяжет тебе руки, — тихо ответил Викус. — Лично я предпочитаю держать свои мысли при себе — в целях собственной безопасности.
Викус был прав.
Врачи в больнице делали все возможное, чтобы помочь маме. А шантаж только усилит недоверие Совета к Грегору — в то время как он, наоборот, пытается усыпить их бдительность.
Грегор вернулся в больницу, терзаемый страхом за маму. Сможет ли он увезти ее сам?
Нет, она слишком слаба, понадобится целая команда докторов. И потом — когда он окажется дома, наверху, ее нужно будет доставить в больницу — а там начнутся расспросы. Грегор не был уверен, что миссис Кормаци или его отец смогут правильно себя вести и придумать правдоподобное объяснение ее состоянию. Так что еще неизвестно, что опаснее: оставить ее здесь на время боевых действий — или отправить в Наземье.
Впрочем, у него все равно не было выбора — из-за Соловет. Она никогда не позволит маме уйти отсюда, пока ей нужен Грегор.
Он вдруг услышал голос из прошлого: «Я думаю, моей матери нетрудно подцепить тебя на свой крючок». Хэмнет. Это были его слова — он произнес их во время первой встречи в джунглях, еще до того как стал проводником.
Хэмнет, великолепный воин, покинул Регалию, потому что больше не мог убивать и при этом знал, что его мать, Соловет, найдет способ заставить его делать это снова и снова. Кто лучше Хэмнета мог знать Соловет? И он был прав: Грегор теперь у нее на крючке, беспомощный и обреченный.
Но это только усилило его решимость противостоять ей. Он вернулся в свою палату и увидел, что принесли новую порцию еды, и поел, изо всех сил делая вид, что всем доволен. Правда, ел он не без удовольствия — ведь скоро ему предстоит снова питаться невесть чем.
Потом он пошел искать Ареса. Теперь, когда он повидался с мамой, это не могло вызвать никаких подозрений.
Арес как раз заканчивал свою трапезу, когда Грегор вошел в палату, — медсестра убирала со стола тарелки.
— Как ты? — спросил Грегор.
— Как с похмелья, но в целом — в порядке, — ответил Арес. Его голос, обычно мурлыкающий, сейчас звучал хрипло: видимо, связки еще не совсем очистились от вулканического пепла.
— А что ты думаешь насчет партийки в шахматы? — подмигнул Грегор.
Это было сказано исключительно для медсестры: Арес и Грегор никогда в жизни не играли в шахматы, даже речь у них об этом не заходила, но Грегор видел, что многие люди и летучие мыши в больнице играют в шахматы, и ему казалось, что персонал это очень одобряет.
— Вопрос только в том, умеешь ли ты играть, — хмыкнул Арес.
— Ой-ой, напугал! Говоришь как неудачник! — скорчил гримаску Грегор.
Сестра тут же вмешалась:
— Я посмотрю, нет ли у нас свободной доски.
Она собрала тарелки и вышла из палаты.
Грегор и Арес выждали пару минут и заговорили взволнованным шепотом:
— Мы должны лететь обратно в Огненную землю, — быстро сказал Арес.
— Да, знаю. Но Марет говорит — нами теперь командует Соловет, — ответил Грегор. — Можешь встретить меня на нашем месте?
Это было обтекаемое понятие — «наше место», но Грегор надеялся, что Арес поймет, какое место он имеет в виду: водохранилище, куда стекалась весной вода со всего Подземья. К нему вел секретный ход, который начинался в каменной черепахе в старом детском садике.
— Через час, — ответил Арес. — Но… Эти несчастные мышата все еще там. И если твоя сестра сейчас не с Газардом, она тоже должна быть там.
— Я что-нибудь придумаю, — пообещал Грегор. Хотя, вообще-то говоря, незаметно проникнуть в секретный ход на глазах у Босоножки, кучи маленьких мышат и, вероятно, их няни — довольно сложный фокус.
Вошла медсестра — она несла шахматную доску.
— Я принесла доску, но, к сожалению, старую, без фигурок. Другие шахматы все разобраны.
— А знаете, я, кажется, видел шахматы в музее, — любезно ответил Грегор. — Мне все равно нужно упражнять колено — я схожу и принесу их.
В музее действительно хранилась магнитная походная доска с фигурками. Так что повод был отличный.
Грегор заглянул в свою палату и захватил с собой меч. Если кто-нибудь спросит — он всегда может сказать, что носит его при себе, чтобы чувствовать себя в безопасности. Но в коридорах он не встретил ни врачей, ни медсестер, и небольшое путешествие до музея прошло без сложностей и приключений, если не считать мимолетной встречи с группкой школьников.
Когда он вошел в музей, ему сразу бросилась в глаза коричневая картонная коробка, обмотанная скотчем. На ней красным маркером большими буквами было написано «ДЛЯ ГРЕГОРА»! Он узнал почерк миссис Кормаци.
Когда эта коробка здесь появилась? Сегодня? Вчера? Или она находится здесь все эти несколько недель, что он был в Огненной земле?
Грегор открыл коробку и нашел на самом верху записку. Читая ее, он будто слышал голос миссис Кормаци:

Дорогой Грегор.
Теперь ты в Регалии — раз читаешь это письмо. Так что это неплохой шанс сделать шаг назад и оглянуться по сторонам. Я знаю, ты держишь под контролем все или почти все, что происходит с тобой там, внизу. Я знаю, ты делаешь то, что нужно, — или что считаешь нужным. Но твоя семья страдает, Грегор. Им больно. Все, что я могу тебе сказать, — не вздумай позволить им убить тебя, а то тебе придется с ними долго и мучительно объясняться.
С любовью,
миссис Кормаци.

Почему она вдруг написала про то, что его могут убить? Она как будто прочла пророчество! Но если бы она его действительно прочла, — тогда бы она понимала, что его возможная гибель — одна из тех вещей, которые он не держит под контролем. А что касается объяснений, которые он должен будет давать… Это вообще была бессмыслица. Непонятно, зачем она такое написала. Может, хотела пошутить? Хотя, зная миссис Кормаци… Грегор не исключал, что она и не шутила.
О, на обороте тоже что-то было:

«P.S. Лиззи помогала печь печенье. И она велела поделиться им с крысом».

Так значит Лиззи все-таки сбежала из лагеря. Он знал, что она упрямая. И даже когда все хорошо — она всегда тревожится и волнуется. Он видел сейчас перед собой ее лицо: чуть нахмуренные брови придавали ему выражение, не свойственное восьмилетнему ребенку. Чувствительная, маленькая, нервная, слишком сообразительная Лиззи. Она волнуется за него и Босоножку. Волнуется за папу и маму. Она волнуется даже за старого брюзгу Живоглота.
«В следующий раз, когда увижу Лиззи…» — подумал было Грегор и вдруг сообразил, что никогда больше ее не увидит! И никого из домашних тоже. Потому что он не вернется домой, в Наземье. Он должен умереть здесь, внизу…
Грегор смотрел, как падает у него из руки записка и как она плавно опускается на пол.
Только теперь слова пророчества наконец по-настоящему дошли до его сознания.

Когда Воин… умрет… 

Комната вдруг поплыла и закружилась у него перед глазами, и он схватился за одну из полок, чтобы не упасть. Он чувствовал, как в горле поднимается ком, который не дает вздохнуть, как что-то тяжелое давит на грудь — там, где сердце. «Нет! Я не хочу! Я не хочу умирать!» — билась в голове единственная мысль. Его затрясло, и он попытался выгнать эту жуткую мысль из головы — но ничего не получилось.
«Я не могу. Просто не могу погибнуть. Я должен, я обязан вернуться домой».
Люкса права. Это слишком — они не должны просить его о таком. Отдать свою жизнь, свое будущее, отдать все, что у него есть, — за Подземье.
«Я просто уйду отсюда. Заберу Босоножку и маму и отправлюсь домой. И никогда, никогда не оглянусь и не вернусь обратно».
Он подумал, что и вправду может так поступить.
Но что тогда? Что будет с теми, кого он любит, — с теми, кто останется здесь? Они все умрут… так гласит пророчество. А он не может допустить, чтобы так случилось. Он этого не допустит. И это значит…
Грегор осел на пол, тяжело дыша, его трясло словно в ознобе. Он обхватил себя руками.
Надо остановить панику. Он не может позволить себе раскисать всякий раз, когда в голове возникает мысль о том, что его ждет. О своих близких, которых он никогда больше не увидит… вообще обо всем, чего никогда уже не будет в его жизни. Нельзя думать об этом — становится только хуже. Ему нужно думать о чем-то другом — о чем-то, что поможет выстоять. О чем-то, что даст ему силы.
В голове проплывали образы членов его семьи, друзей, места, которые он любил, — нет, все было не то, ничего не помогало. А потом на ум вдруг пришел каменный рыцарь, которого он видел в монастыре.
Холодный, спокойный, далекий от всего, что когда-то причиняло ему боль. Когда этот рыцарь сражался с врагом… он, может быть, пал в бою… но сейчас — сейчас он был неуязвим. Просто спал на своей мраморной постели.
Почему-то мысли об этом давно умершем рыцаре — тоже солдате — успокоили Грегора, как не могли успокоить мысли о живых. Его перестало трясти, он смог сделать глубокий вдох, и боль в груди стала меньше.
«Это я. Я должен помнить, что отныне это я, — подумал он. — Я этот рыцарь. Я сделан из камня. И ничто не может взволновать меня. Вот так вот».
Слегка успокоившись, он вспомнил, что его ждет Арес. Ему было чем заняться. Люди ждали помощи. А времени было мало.
Грегор подобрал записку и встал на ноги. Он заглянул в коробку и увидел там завернутое в бумагу печенье. Но коробка была довольно большой — слишком глубокой для того, чтобы положить туда пакетик с печеньем. Грегор приподнял печенье — и его сердце забилось чаще: два фонарика, большая упаковка батареек. И пара новых кроссовок. Отличных кроссовок.
Миссис Кормаци. Как она догадалась?! Как поняла, что именно это ему сейчас нужнее всего? Как она всегда догадывается: водонепроницаемый карманный фонарик, который она дала ему незадолго до того, как пришлось пересекать Водный путь, ботинки из грубой кожи, которые спасли его пальцы от яда плотоядного персика… Может, она на самом деле могла предсказать, какие опасности его ждут, раскладывая свои карты таро, хотя Грегор и не разрешал ей это делать? Или просто была слишком догадлива?
Грегор добавил к содержимому коробки моток скотча и пару бутылок из-под воды. Бутылки были такие, с какими обычно по Центральному парку бегают джоггеры. Они были пусты, но он может наполнить их про запас из любого источника по пути к Огненной земле.
Грегор огляделся в поисках нового рюкзака, но все, что смог найти — лишь маленький розовый рюкзачок с лямками из тонкого вельвета. Он вытряс из него косметичку, дамский кошелечек, карту Манхэттена и щетку для волос и бросил рюкзачок в свою коробку. Разумеется, это не самый подходящий вариант рюкзака для Воина — но в него должны были поместиться все его вещи, и это единственное, что имело значение. Он положил сверху пакет с печеньем.
Теперь он был готов к походу — но сначала надо было совершить тайный вояж к Источнику.
Помня о разговоре с медсестрой, он положил магнитную шахматную доску на печенье. Конечно, вряд ли он встретит ее — но он хотел быть готовым к любым неожиданностям.
Вот теперь можно идти в старый детский сад. Грегор взял коробку, вышел из музея и не торопясь двинулся по коридору.
«Не спеши, — говорил он себе мысленно, — старайся выглядеть естественно. Ты сможешь сделать это».
А потом он завернул за угол и резко остановился. Перед ним стояла Соловет. А за ней — двое стражей.
Последний раз Грегор видел Соловет несколько месяцев назад, по возвращении из джунглей. Она была среди членов Совета, когда арестовывали Нививу. А потом, когда Грегору сделали перевязки и вкатили дозу снотворного, доктора Нививу казнили, а Соловет посадили под домашний арест в ее покоях. И Грегор, если честно, был рад, что она находится там, взаперти, и что он не может ее видеть. Потому что он не знал, что ему делать со всем тем, что она натворила: с его мамой, Аресом, Говардом и сотнями других жертв.
И вот она перед ним. Женщина, которая, не задумываясь, отнимет жизнь у его матери, если это поможет удержать его, Грегора, здесь.
Он одновременно подумал о том, как сильно ее ненавидит, и о том, что ему нужно быть очень, очень осторожным — ведь она вновь держала власть в своих руках.
— Грегор, — сказала Соловет с теплой улыбкой.
Он улыбнулся в ответ:
— Привет, Соловет. Как дела?
— Очень хорошо. А у тебя?
— Да идут вроде, — ответил он.
— Что у тебя там? — кивнула она на коробку.
— Миссис Кормаци печенье прислала. Я подумал стоит забрать его в больницу. Угостить всех, — сказал Грегор. — Хочешь попробовать?
Он разорвал пакет с печеньем, и по коридору поплыл сладкий аромат овсяного печенья.
— Почему бы нет? — Соловет взяла печенье и откусила кусочек. Задумчиво пожевала, удовлетворенно кивнула: — Прекрасно! Очень вкусно!
— Знаешь, мне с тобой нужно будет потом поговорить, ладно? — Он перехватил коробку, прижав ее к бедру. — Чтобы я знал, чего от меня хотят. Марет сказал, началась война.
— Да. Да. И ты, разумеется, очень ценен. Ты знаком с Горацио и Маркусом? — Соловет махнула рукой в сторону стоящих за ней стражей.
— Привет. — Грегор помахал им, они ответили тем же.
На них была униформа из кожи и металла — металл защищал грудь, ноги и руки. На головах — шлемы. В ножнах на поясе болтались мечи.
— Они кто — генералы или что-то в этом роде? — спросил Грегор.
— Нет, это твоя персональная охрана, — ответила Соловет. — Мы очень заботимся о твоей безопасности.
— Моя охрана?! Чудно! — Он рассмеялся, а внутри все похолодело. — Думаю, они понадобятся мне не раньше чем через несколько дней. Вряд ли им будет чем заняться сейчас, здесь. Ведь вокруг ни одной крысы.
— Охранники нужны не для того, чтобы не впускать крыс, Грегор, — любезно ответила Соловет. — Они нужны для того, чтобы удержать тебя.

ГЛАВА 3

Грегор молча смотрел на нее, а в голове у него проносились возможные варианты реакции: бежать… драться… смеяться… протестовать… пытаться договориться… бросить карты на стол… Ничем себя не выдать.
Последнее показалось ему наилучшим вариантом.
— Я не могу позволить тебе ускользнуть на какой-нибудь очередной пикник, — улыбнулась Соловет. — Зайди ко мне через час, обсудим твое будущее.
И она пошла прочь, оставив Грегора с двумя внушающими страх стражами.
Он посмотрел на них внимательно — и подумал, что вступать с ними в бой было бы глупо и неправильно. Оба были высоки, просто горы мышц с решительными и хмурыми лицами. Они были людьми Соловет — в прямом и переносном смысле. И Грегор почти не сомневался, что у него нет ни малейшего шанса устоять в прямом столкновении, если они возьмутся за оружие. Разве что яростничество могло бы помочь: когда Грегором овладевала некая сила, именуемая в Подземье яростничеством, он становился неудержимым и непобедимым бойцом. Но он не мог вызвать это состояние сознательно, и у него не было оснований на него не рассчитывать — особенно с этими охранниками.
— Печеньку? — спросил Грегор, запуская руку в пакет.
Две головы в унисон качнулись отрицательно.
— Что ж, моя сестренка с удовольствием полакомится. Она сейчас, вероятно, с мышатами. Пойдемте. Вот сюда!
Он махнул рукой, показывая путь и призывая их следовать за собой, и двинулся в направлении старого детского сада. Слегка приволакивая ногу, чтобы показать, что у него здорово болит колено и что бежать от них он не в состоянии.
«И что теперь? — думал Грегор лихорадочно. — Как, ради всего святого, я смогу избавиться от этих ребят?!»
Он старался идти помедленнее, в надежде, что какая-то блестящая идея вот-вот посетит его многострадальную голову, — но нет, блестящих идей не наблюдалось. Тогда он решил действовать по обстоятельствам.
Садик находился в почти пустынном крыле дворца — на всем пути им не попалось ни одного человека, а все помещения здесь, кажется, использовались исключительно под склады.
Из-под двери садика пробивался теплый свет.
Грегор вошел и услышал довольный писк:
— Гррре-го!
Босоножка сорвалась с места, подбежала и обняла ручонками его колени. Он поставил коробку на пол и протянул к сестренке руки, чтобы объятие получилось настоящим.
— Привет, Босоножка! — сказал он, прижимаясь лицом к ее кудрявой головке.
Она пахла какими-то травами, и пеной для ванны, и молоком, и своим собственным, сладким и родным запахом. Этот запах был таким приятным, что на секунду Грегору даже почудилось, что все хорошо. Потом он незаметно бросил взгляд на каменную черепаху в дальнем конце помещения и ее хищную разинутую пасть.
— Что поделываете? — спросил он сестренку.
— Я помогаю Далей заботиться о мысатах, — важно сообщила Босоножка и показала пальчиком на нишу, где няня устроила для мышат гнездо из одеял. Сама Далей сидела в гнезде, а вокруг копошились шестеро мышат.
Там же, в гнезде, лежал и Картик, взрослый зубастик, которого они спасли во время экспедиции в Огненную землю. Обе его передние лапы были загипсованы. Он все еще был очень слаб, но выглядел куда лучше, чем когда Грегор увидел его впервые. Картик чудом избежал смерти, когда его сбросили с высокого утеса вместе с другими сородичами, выжить которым не довелось. Один из мышат карабкался на спину Картику. Похоже, ему было больно, но зубастик не предпринял попытки остановить мышонка.
— Приветствую тебя, Грегор, — сказала Далей. Брови ее слегка приподнялись. — Я вижу, ты не один — у тебя чудесная компания.
Грегор оглянулся. Горацио и Маркус встали караулом у дверей.
— О да! Это мои телохранители.
— Горацио, Маркус — вам обязательно стоять у входа? Боюсь, вы можете напугать мышат, — произнесла Далей.
— У нас приказ не спускать с Наземца глаз, — отчеканил Горацио.
— Но я обещаю, что со мной он в полной безопасности, — улыбнулась Далей.
На секунду выражение лица Горацио смягчилось, и Грегор вдруг догадался, что этот здоровенный гвардеец в коже и металле неравнодушен к милой заботливой Далей.
«Боже, — мелькнуло у него в голове, — неужели другим столь же очевидно, что мне нравится Люкса?!»
— Думаю, мы можем рискнуть и остаться за дверью, — решился Горацио. — Пошли, Маркус.
— Спасибо, Горацио, — поблагодарила Далей.
Грегор внимательно вглядывался в ее лицо. Ему хотелось понять, испытывает ли она ответные чувства к Горацио. Нет, она не питала к нему никаких чувств. Ну, или умела скрывать их гораздо лучше, чем он.
Сначала Грегор размышлял, можно ли с помощью Далей ускользнуть от этих громил, но потом решил, что это нехорошо — ему не хотелось подставлять Далей, не хотелось, чтобы у нее были проблемы из-за него. Он собирался под каким-то предлогом удалить ее из помещения, чтобы иметь возможность бежать без ее участия.
Босоножка опустилась на четвереньки и полезла в гнездо.
— Я покачаю малысей!
Она взяла одного из мышат и стала укачивать. Он некоторое время лежал спокойно, но потом вырвался на свободу, встал на задние лапки, положив передние на плечи Босоножки, и стал играть с ее кудряшкой.
— Мыски любят мои волосики, — хихикнула Босоножка.
Грегор сел на корточки возле гнезда и гладил теплую бархатную шкурку одного из мышат.
— Ты помнишь меня? — обратился он к Картику.
В походе зубастик был настолько слаб и так часто терял сознание, что Грегор не был уверен, что у него остались о том отчетливые воспоминания.
Но Грегор ошибался.
— Ты Воин, — сказал Картик. — Разумеется, я тебя помню. Есть какие-нибудь новости о твоих друзьях из Огненной земли?
— Нет, — покачал головой Грегор. — Но Марет говорит, они отправили им на помощь две дивизии. Пока никто не возвращался.
Ему не хотелось даже думать о том, что сейчас происходит там, на поле боя.
— Ты знаешь этих малышей?
— Это дети моей сестры, — тихо произнес Картик. — Она решила, что лучше им сгинуть в водной пучине, чем оказаться в плену у крыс.
— И очень правильно решила, — ответил Грегор, вспоминая других мышиных детенышей — тех, что корчились в агонии в колодце у подножия вулкана. — А их мать, она…
— Я не знаю. И я бы не хотел говорить об этом при них, — промолвил Картик, заметив, что один из мышат навострил ушки. — Они начинают понимать человеческую речь, а у них и так достаточно поводов кричать по ночам от кошмаров.
— Прости, — тут же закрыл тему Грегор. — Эй, Босоножка, хочешь угостить мышат вкусненьким?
Босоножка полезла в коробку и нашла пакет с печеньем. Она моментально сунула одно себе в рот и зажмурила глазки:
— М-м-м, кусьно.
— Здорово, да? Может, дашь всем по кусочку? — предложил Грегор и насыпал печенья ей в ладони, следя, чтобы пакет не стронулся с места и не открыл всем то, что лежало под ним.
— У меня вкусняска! — завопила Босоножка, рассыпая кругом крошки от печенья, с удовольствием раздавая печенье всем, кто был в гнезде.
Мышата лакомились, издавая характерные чавкающие звуки. Грегор смотрел на эту идиллическую картину, и улыбка расползалась по его лицу помимо его воли. Но тут в голове стукнуло: «Нужно бежать отсюда. Немедленно!»
Арес, вероятно, уже планирует над Водохранилищем. Но как отвлечь их всех и удалить из комнаты? Предложить навестить кого-нибудь во дворце? Но это бессмысленно, ведь Картик не может быстро передвигаться со своими сломанными лапами. Уронить факел и устроить пожар? Нет, плохая, очень плохая мысль… На пожар сбежится много народу, и кто-нибудь может пострадать, а дети испугаются и начнут прятаться…
Стоп. Точно! Вот оно!
— Кто хочет поиграть в интересную игру? — спросил Грегор, хлопнув в ладоши для привлечения общего внимания.
Мышата, казалось, сразу поняли, о чем речь, потому что окружили его, взволнованно подпрыгивая.
— И я! И я! — завопила Босоножка.
— Во что играем, Босоножка? — с надеждой обратился к ней Грегор: Босоножка почти всегда выбирала одну игру, ту, которая сейчас была ему так нужна.
— Прррятки! Прррятки! — заверещала она, и он облегченно вздохнул.
— Хорошо, давайте в прятки. Мышата знают, как играть?
— О да, — улыбнулась Далей. — Мы уже много раз с ними играли. В этой комнате не осталось ни единого уголка, где кто-нибудь еще не прятался.
— Ну, так неинтересно. Может, имеет смысл включить в игру и другие помещения в этом коридоре? — предложил Грегор.
— Что ж, я не возражаю, но одна я за ними не услежу, — ответила Далей. — Мне понадобится помощь, твоя и Картика. Если честно, здесь им уже порядком наскучило.
— Конечно, я помогу, — кивнул Грегор. — Только подожди, я кое-что сделаю.
Он отстегнул меч с пояса и положил его на коробку.
Даже на короткое время расставаться с мечом не хотелось.
— А у нас еще есть Горацио и Маркус! — радостно воскликнула Далей. Услышав свои имена, оба стража заглянули в комнату. — Мы хотим поиграть в прятки. Вы нам поможете?
Поначалу они не выразили восторга, но Далей удалось уговорить их, и вскоре стражи заняли наблюдательную позицию в самом дальнем конце коридора. Таким образом выходило, что в распоряжении играющих был весь коридор, все шесть комнат, и при этом никто не мог пройти мимо стражей и выскользнуть отсюда. По крайней мере так считали все, кроме Грегора.
Грегор и Далей быстро осмотрели комнаты и убедились, что ничего, что представляло бы опасность для малышей, в них нет. В двух комнатах была старая мебель, в других — одеяла, корзины, мотки веревки. Еще одно помещение представляло собой бассейн, в котором давным-давно не было воды, так что теперь это была просто каменная игровая площадка.
Множество отличных мест для пряток.
Картик тоже выполз в коридор — посмотреть.
Первой водила Босоножка, потом мышата, потом Далей. Картик следил, чтобы никто не жульничал, чтобы вода не торопясь считал до двадцати и не открывал глаза раньше времени.
Грегор дважды прятался в помещении садика, надеясь, что подвернется шанс бежать, но оба раза с ним прятались и некоторые мышата.
Время шло, игра подходила к концу. Даже если Аресу удалось ускользнуть от бдительной охраны незамеченным, он не мог бесконечно ждать Грегора у Водохранилища.
Тик-так, тик-так…
— Ладно! — крикнул Грегор, когда Далей всех застукала. — Теперь моя очередь водить.
Он встал как можно ближе ко входу в садик, чтобы никому не пришло в голову спрятаться там, закрыл руками глаза и начал считать до двадцати: один, два, три, четыре…
Он слышал топоток мышиных лапок, хихиканье, шуршание, каблучки Босоножкиных сандаликов, сдавленный писк… Никто в садик не забежал.
…Восемнадцать, девятнадцать, двадцать.
— Кто не спрятался — я не виноват! Я иду искать! — сообщил Грегор, открыл глаза и обвел взглядом коридор.
Горацио и Маркус стояли в конце коридора, скрестив руки на груди и не сводя с него глаз.
Он заглянул в одну комнату, затем притворился, будто что-то слышит в помещении садика, и поспешил туда. На секунду спрятавшись от глаз всевидящих охранников, схватил коробку с своими вещами, метнулся к каменной черепахе, сунул руку ей в рот и повернул рычаг, открывавший панцирь. Скользнув внутрь, он аккуратно закрыл панцирь у себя над головой. Боясь, что свет может пробиваться через панцирь черепахи, фонарик он выключил и вначале несся вниз по ступеням в полной темноте. Погони еще не было.
Грегор выудил фонарик из коробки и включил его.
— А теперь беги! — сказал он сам себе. — Беги так быстро, как только можешь!
И побежал, перепрыгивая по несколько ступенек зараз. Он даже не старался не шуметь — это было бессмысленно: как только его хватятся, а это произойдет довольно скоро, Соловет велит обыскать комнату, и потайной ход будет найден. Конечно, хотелось бы сохранить его в секрете — в интересах Люксы. Но сейчас именно ради нее Грегор вынужденно им воспользовался.
В самом низу лестницы он чуть не врезался в другую черепаху — ту, с жуткой усмешкой.
Сунув в отверстие голову, он с наслаждением вдохнул свежий воздух.
— Давай, Наземный, прыгай! — услышал он нетерпеливый возглас Ареса и прыгнул в пустоту.
Арес сразу подхватил его и полетел прочь с невероятной скоростью.
— Насилу выбрался, — сообщил ему Грегор, ставя коробку с вещами на мощную спину друга и хватаясь за меч. — А ты?
— Врачи разрешили пятнадцать минут полетать над рекой, так что и мне пришлось попотеть, — ответил Арес. — Они будут нас преследовать.
— Да уж, — согласился Грегор. — Никто не видел, как я залезал в черепаху, но они знают, что я зашел в ту комнату. Так что рано или поздно — скорее рано! — тайный ход найдут.
— Может, это и хорошо, — неожиданно заявил Арес и пояснил: — В том смысле, что если все, кто знает об этом ходе, сгинут в Огненной земле, — ради безопасности неплохо, если об этом ходе будет знать кто-то еще. Ведь он может пригодиться, если дворец окажется в осаде.
— Да, точно, — кивнул Грегор, подумав о маме и Босоножке.
Он решил воспользоваться моментом и подготовиться: примотал один фонарик к левой руке при помощи скотча, а второй прикрепил к поясу. Сам скотч, батарейки, бутылки из-под воды и оставшееся печенье Грегор положил в розовый рюкзачок. И шахматы тоже сунул, хотя не очень представлял себе, зачем они могут понадобиться. Кроссовки он, конечно, тут же надел. Они были очень удобными и почти невесомыми. Коробку Грегор выкинул и распластался на спине Ареса, чтобы максимально уменьшить сопротивление воздуха и таким образом увеличить скорость полета.
Арес выбрал какой-то новый путь к Огненной земле. Они летели сейчас не мимо обычных больших пещер, а по каким-то маленьким извилистым туннелям, — порой Грегору казалось, что они вот-вот врежутся в скалу на особенно крутом повороте, но они лишь выныривали в очередной сети туннелей.
— Откуда ты знаешь про этот путь? — спросил он Ареса.
— Генри. Мы много часов провели, изучая альтернативные пути, — коротко ответил тот и добавил: — Это было забавно — ведь разрешения мы ни у кого на это не спрашивали.
Генри, кузен Люксы, породнившийся с Аресом, предал их всех разом, переметнувшись на строну крыс во время первого визита Грегора в Подземье.
Вообще-то Арес и Люкса предпочитали о Генри не вспоминать. Поначалу Грегор думал, что они слишком сильно возненавидели Генри, но потом понял, что причина была иная: они по-прежнему любили его. Когда Генри не стало, их голоса стали тише и глуше, а в глазах поселилась боль. Им было тяжело. И все еще очень больно. И они никак не могли просто взять и вычеркнуть Генри из своей жизни.
— И этот путь, видимо, безопасен? — спросил Грегор.
— Нас никто не найдет, — подтвердил Арес. — Поспи, если сможешь уснуть.
Грегор думал, что у него это не получится, — голова полнилась мыслями. Но он страшно устал, а потому все же прикрыл глаза. И очнулся лишь спустя несколько часов, когда Арес его разбудил. Они были уже на утесе, с которого открывался вид на джунгли — на том утесе, где попрощались с друзьями пару дней назад. Значит, летели они часов шесть или семь.
Арес был без сил.
— Мне нужно поспать, — сказал он. — Хотя бы недолго.
Арес уснул почти мгновенно, а Грегор остался сторожить его сон. Он помыл бутылки и наполнил их свежей, кристально чистой водой из источника. Потом попрактиковался с мечом Сандвича, помахав им в воздухе.
Что это было за оружие! Такое впечатление, будто Грегор и подумать не успевал о том, какое движение сделать, а меч уже сам выполнял это движение и именно в том направлении, в каком надо. Меч словно стал продолжением его руки, причем разумным продолжением.
Никакой опасности вокруг не наблюдалось, но Грегор почувствовал, как им постепенно овладевает яростничество, и тут же прекратил упражнения. А когда начал их снова — трансформация возобновилась. Означало ли это, что он наконец научился хоть немного контролировать это состояние и вызывать его у себя в нужный момент? Эта мысль его обрадовала, но воспоминания о прошлых неудачах слегка охладили его пыл.
И все же — если он научится вызывать у себя яростничество и прекращать приступ по собственной воле — это будет замечательно!
Арес проснулся через пару часов. Он поймал рыбу, они быстренько позавтракали и напились воды из источника.
— Готов? — спросил Грегор, стараясь казаться таким же невозмутимым и безучастным, как каменный рыцарь из монастыря.
— Да, — ответил Арес. — Я готов — что бы ни ждало нас впереди. Мы летим к Королеве?
Королевой назывался вулкан, возле которого погибли сотни зубастиков и о котором упоминалось в пророчестве. Это было последнее место, где они видели мышей и их преследователей — крыс.
— Да, давай начнем оттуда, — кивнул Грегор, занимая свое место на спине Ареса.
И Арес понес его к вулкану по туннелям, заполненным густым слоем вулканической пыли и пепла.
Королева встретила их тишиной и спокойствием. Мышей и Талии — юной летучей мыши, которую Арес похоронил там же, где лежали тела сотен несчастных зубастиков, — уже не было видно: они были погребены под остывающей лавой. Даже следа не осталось от разыгравшейся у них на глазах трагедии.
Арес без труда сориентировался, куда лететь дальше: он обогнул большую пещеру и влетел в длинный узкий туннель. Здесь и несовершенные человеческие уши отчетливо различали звуки, доносившиеся откуда-то из глубины: крики, визг, звон металла о камень. В воздухе столбом стояла взбаламученная пыль.
Грегор поспешно обнажил меч, чтобы быть готовым к тому, что его ждет. Но когда они вылетели из туннеля, он задохнулся и чуть не выронил оружие.
Никогда прежде он не видел ничего такого, что могло подготовить его к зрелищу битвы крыс и людей.

ГЛАВА 4

Арес бросился прямо в эпицентр битвы. Чувства Грегора обострились, он пытался видеть и осознавать все, что творилось под ним, перед ним и вокруг него.
Это была огромная пещера, каких много в Огненной земле. Поле битвы было прекрасно освещено — гораздо лучше, чем Грегор мог ожидать, потому что всюду в стены были воткнуты факелы. Как они крепятся? — вдруг пришла ему в голову неуместная мысль. — На клею? Надо будет спросить, — машинально подумал он.
Несмотря на довольно яркий свет, разглядеть что-то было все же не так просто, потому что крысиная армия взбивала серую мягкую пыль в густые облака, поднимавшиеся до сводов пещеры. Мимо Грегора проносились летучие мыши, несшие на спинах людей. Большинство были вооружены мечами, а их лица, как и морды летучих мышей, были чем-то закрыты.
Кто-то, пролетая мимо, кинул в грудь Грегору пакет, крикнув: «Давай!»
Грегор не был уверен, что правильно расслышал и что это слово адресовано именно ему, ведь в пещере стоял оглушительный шум. Развернув пакет, он увидел две защитные маски, для него и для Ареса — и он тут же надел их на себя и на Ареса. В маске было не так удобно, зато в легкие попадало гораздо меньше золы и пыли, носившихся в воздухе, и еще она спасала от бьющего в них тяжелого запаха крови.
Кровь, кажется, была везде. Она лилась из людей, била струей, оставляя следы на шерсти летучих мышей, ею были залиты тела крыс. Грегор вдруг осознал, что целью всего творящегося перед его глазами для обеих сторон было выпустить как можно больше крови из противника, залить все вокруг кровью врага.
На долю секунды он почувствовал слабость и головокружение, но тут же взял себя в руки. Он не должен забывать, зачем он здесь.
— Ты видишь Люксу? — спросил он у Ареса.
— Нет! — крикнул тот.
Это было почти невозможно — разглядеть кого-нибудь в этой мясорубке. И даже не из-за масок на лице. Окровавленные люди, летучие мыши и крысы были еще и покрыты пеплом, что делало их неотличимо похожими друг на друга. Он мог летать тут часами, высматривая Люксу, и все равно не найти ее.
Тогда Грегор решил сосредоточиться на поисках Мортоса. Даже под толстым слоем пепла тот должен выделяться на фоне остальных — своими размерами.
Но Грегору все не удавалось увидеть среди крыс хоть одну, которая была бы значительно больше остальных. Он подумал, что, видимо, это не имеет значения, ему надо просто присоединиться к сражающимся с крысами людям, но он не представлял себе, как это сделать. Должен ли он кого-то об этом спросить? Существует ли план, согласно которому надо действовать? Если он и был, этот план, — Грегору это было неочевидно: на его взгляд, на поле боя царил хаос, и все действовали кто во что горазд.
— Что нам делать? — обратился он к Аресу. — Мы можем начать откуда угодно?
— Откуда угодно, — подтвердил тот.
Но… Даже сейчас, даже после всего, через что он прошел и что ему довелось увидеть…
Что-то внутри Грегора сопротивлялось стремлению просто взять и направить разящий меч против крыс — несмотря на то, что яростническая природа побуждала его немедленно пустить оружие в дело.
Ему надо было сосредоточиться, чтобы разобраться в себе. Он должен убивать крыс. Ради чего? Ради того… ради корчащихся в агонии мышей в колодце у вулкана… ради мамы… ради Босоножки и мышат в детском садике.
И ради Люксы, которая, вероятно, сейчас где-то там, в самом центре жестокого побоища.
Ради всего, что уже произошло и еще произойдет, — не только с ним, Воином, но и со всеми остальными, если крыс не остановить…
— Внизу! Справа! — крикнул Арес.
Грегор увидел, как безуспешно пыталась подняться с колен женщина, — из раны на ноге у нее хлестала кровь. Летучая мышь парила над ее головой, но подлететь к женщине ей мешала кружившая вокруг женщины крыса.
Кровь вскипела в жилах Грегора.
— Вперед! — скомандовал он.
Они никогда еще не участвовали в сражениях вместе, Арес и Грегор: единственная настоящая битва Грегора была в джунглях, с острогубцами. Но Ареса с ним не было, Арес как раз боролся с ужасной, неизлечимой на тот момент болезнью.
Правда, они много тренировались на стадионе и теперь настолько изучили друг друга, что в самом деле стали одним целым.
Арес нырнул вниз, чуть накренившись, чтобы предоставить Грегору наилучшую позицию для удара. Крыса прыгнула на раненую женщину как раз в тот момент, когда меч Грегора со свистом обрушился на нее — лезвие, сверкнув, отсекло крысе ухо.
Крыса с угрожающим шипением резко повернулась.
— Надо отвлечь ее, — сказал Грегор, когда Арес разгонялся для следующей атаки.
На лице крысы вдруг появилось выражение крайнего изумления — она их узнала. Даже в масках, в мешанине и неразберихе боя она учуяла, что летучая мышь — это Арес, а всадник у нее на спине — Наземный.
— Воин! — завопила крыса. — Это же Воин!
Грегор услышал, как ее крик эхом прокатился по крысиной армии. Он знал, что крысы насмехались над ним — после неприятной встречи с Умняшкой и ее приспешниками, о которой он не любил вспоминать: это произошло несколько недель назад, под Регалией, тогда Умняшка, крыса, обладавшая гипнотическим даром и подзуживавшая Мортоса, натравила на него двоих своих громил. Поначалу Грегор сражался с ними достойно, но потом хвост одного из противников выбил из его рук фонарик, оставив его в полной темноте. Стыдно вспоминать, как он метался в панике по пещере, как ползал по полу на карачках, зовя на помощь Живоглота… Грегор почти сдался тогда и спасся лишь чудом.
«Ну и хорошо, — думал он сейчас. — Пускай смеются!»
Теперь, когда вокруг полно горящих факелов, опасности лишиться источника света не было. И еще — он видел, что они сделали с зубастиками, и никогда этого не забудет.
Летучая мышь смогла наконец подобраться к раненой женщине, подхватила ее и взмыла ввысь, и Грегор сосредоточился на том, что происходило прямо под ним. Не менее восьми разъяренных крыс прыгали у Ареса под лапами, пытаясь до них дотянуться. Конечно, Арес мог подняться повыше, чтобы у них не оставалось иллюзий, — но Грегору хотелось посмотреть, как высоко крысы способны прыгать. Арес дразнил их, летая над самыми головами. Одна крыса, самая крупная и атлетически сложенная, подпрыгнула как минимум метра на три — и Грегор пустил в ход меч, отсекая пару лап, которые едва не цапанули левое крыло Ареса.
— Следи за крыльями, — предостерег он Ареса.
— Вообще-то это не просто, — возразил Арес. — Чтобы сражаться с ними — нужно подлететь поближе, но если мы будем слишком близко — я не успею увернуться. Так что в случае чего тебе придется положиться на меня и мой выбор.
Грегор понимал, о чем говорит Арес. В разгар сражения, находясь в гуще врага у них не было возможности остановиться и обсудить дальнейший план действий. Арес должен был принимать решения самостоятельно, и Грегору оставалось лишь довериться ему.
— Что бы ты ни задумал, — я с тобой, — коротко ответил он.
И Арес ринулся вперед. Куда бы они ни направлялись — всюду их встречали группки разъяренных крыс. Рано или поздно они могли атаковать — если Грегор не атакует их первым. Грегор видел вокруг оскаленные пасти с острыми, как бритва, зубами и жуткие когти — и все это лишь ждало подходящего момента, чтобы вцепиться в него мертвой хваткой и в клочья разорвать его плоть.
Но почему-то страха он не испытывал.
Если ему и суждено погибнуть, то не сейчас — ведь Мортос жив. Если ему суждено умереть — то не раньше, чем он выполнит миссию, предсказанную в пророчестве, заберет белого крыса с собой.
Яростничество пульсировало у него в крови — но ему удавалось не давать ему выхода, держать в узде. Кажется, тренировки на стадионе научили его управлять собой и оставаться хладнокровным в бою. Движения его были отточенными и знакомыми — они повторяли их с Аресом сотни, тысячи раз этим летом, под руководством Марета: нырнуть, атакуя… отклониться вправо… сложить крылья… петля назад… Правда, там, на стадионе, меч Грегора либо вхолостую рассекал воздух, либо вспарывал мешки с песком. Лишь изредка они имели дело с коровьими тушами, их присылали с кухни — Марет считал, что солдат должен иметь представление о том, как ведет себя оружие, сталкиваясь с настоящей плотью. И это было труднее, чем можно себе представить: мечу нужно рассечь кожу, потом мышцы, и не все кости ему подвластны. Нужно много сил, чтобы поразить врага в жизненно важные органы.
Уроки с коровьими тушами вызывали у Грегора омерзение, но теперь он понимал, как они были важны. И был благодарен за них и за свой волшебный меч, меч Сандвича.
Он отличался от остальных мечей Подземья — как отличается нож для мяса от ножа для масла. Он был быстр, словно молния, и одним неуловимым движением мог разрубить крысу пополам. Когда его направляла рука Грегора.
Вскоре Грегор был весь забрызган кровью, и шерсть Ареса тоже стала скользкой от чужой крови, и при этом сами они не получили ни единой царапины.
Грегору не надо было думать, куда направить меч и как ударить, — казалось, меч обладал собственным разумом и все решал сам. И с каждой падающей новой жертвой Грегор чувствовал, как растет его сила. Он ранил бесчисленное множество крыс, многих из них — смертельно, но нападающих не стало меньше — наоборот, ему казалось, что их силы удваиваются. Для того чтобы заставить себя сражаться, ему необходимо было представлять себе погибших зубастиков и вспоминать о тех, кого он любил, — а вот крысы дрались самозабвенно, забывая об инстинкте самосохранения, они бросались на него, понимая, что у них нет шанса одолеть его, — они сражались из ненависти.
«Ты в самом деле не понимаешь, сколь сильно они ненавидят тебя, Наземный?» — спросила его Люкса, когда он возмущался ее решением объявить войну.
Теперь он понимал.
— Слушай, эти крысы, кажется, и правда хотят меня убить! — крикнул он в ухо Аресу, когда они поднялись чуть выше, чтобы чуточку передохнуть.
Под ними на земле их ждали как минимум два десятка крыс, из оскаленной пасти которых текла слюна, а глаза горели ненавистью.
— А до тебя только дошло?! — спросил Арес, и Грегор услышал знакомое «хух-хух-хух!» — что у Ареса обозначало смех. И тоже рассмеялся.
Это было странно. У них обоих, невзирая на обстоятельства, было необычно приподнятое настроение. Если говорить правду — Грегор еще никогда не чувствовал себя так классно!
«Это и есть яростничество», — подумал он.
В последний раз, когда он дрался, — в джунглях, во время столкновения со змеями, — говорят, он улыбался, рубя врагам головы… Тогда это его расстроило. А сейчас, когда шла кровавая битва — этот задор уже не вызвал у него огорчения.
И у Ареса тоже… Впервые Грегор предположил, что и в Аресе тоже течет кровь яростника.
Хотя, возможно, он просто испытывал облегчение от того, что они наконец делают что-то — что-то настоящее. После того как они беспомощно наблюдали гибель зубастиков, не в силах остановить этот ужас, хоть чем-то помочь.
Как бы то ни было — оба были на подъеме.
— Готов? — спросил Арес.
— Да, вперед! — скомандовал Грегор, но тут же краем глаза кое-что заметил и успел крикнуть: — Подожди, Арес!
В эту минуту ему вдруг стало ясно, что в хаосе, который он наблюдал, прослеживался определенный порядок. Грегор и Арес находились на передней линии фронта, но была еще и вторая линия, в дальнем конце пещеры, хотя там почти ничего не было видно за облаками пыли и пепла.
— Что там такое?
Арес рванул поближе, и Грегор попытался рассмотреть и понять, что происходит внизу.
Над землей выделялся большой каменный козырек — он располагался метрах в четырех от земли на каменной стене. На этом козырьке стеной стояли люди, отражая атаку целого полчища крыс. Людей было много, но крыс еще больше. Летучие мыши, выполняя замысловатый маневр, подныривали под козырек и бросались на крыс, вырывая когтями куски плоти из их тел.
— Там зубастики! Наша армия пытается отбить их у крыс! — закричал вдруг Арес.
Грегор с трудом рассмотрел сбившихся в кучку мышей. Люди защищали их, а мыши пытались покинуть пещеру, добравшись до входа в туннель, расположенного нескольких метрах от них. Задача была трудная и опасная, потому что люди не так уж искусно сражались с крысами. Но выбора у них не было — Грегор это сразу понял: каменный козырек делал полеты летучих мышей очень опасными.
У входа в туннель побоище было особенно жарким. Тела людей и крыс сплелись здесь в огромный орущий ком. Люди использовали свой излюбленный боевой маневр — они выстроились клином и так отражали атаки крыс. А в самом центре их строя была… крыса!
Живоглот.
Он вращался вокруг собственной оси с такой скоростью, что пыль не успевала оседать на нем и кружила вокруг, завихряясь воронкой. Любая крыса, которая вставала на его пути, моментально лишалась жизни. Грегор не мог знать, как давно продолжался бой, но он знал другое: даже у Живоглота есть предел возможностей. Как он тогда сказал? «Я начал уставать после четвертой сотни…»
Живоглот как раз сцепился с огромной крысой, прыгнувшей прямо на него. Ему удалось сломать ей шею, но было видно, что он уже едва держится на ногах.
— Мне нужно туда, вниз! — крикнул Грегор.
Арес стремительно летел вперед и вниз. Грегору было слышно, как тот кричит:
— Я здесь!
Крысы сразу почувствовали, что Живоглот ослаб. На него напали семеро, чтобы прорваться к выходу из пещеры. Грегор спрыгнул прямо в круг, где стоял Живоглот, поскользнувшись на месиве из крови и пыли, чуть не упал, но удержался на ногах. Он выставил вперед меч и занял оборонительную позицию.
На секунду крысы растерялись, они не ожидали появления нового противника. Затем передняя крыса с угрожающим воплем бросилась на него, намереваясь вцепиться прямо в глотку.

ГЛАВА 5

Ноги Грегора начали вращение еще до того, как он успел подумать, что неплохо было бы это сделать. Он успел только раз оглянуться, а его меч уже разил крыс слева от него, по несколько одним ударом. Справа от него кто-то расправился еще с несколькими крысами.
Но тут сразу три жутких крысы выросли перед ним как из-под земли.
Он переступил ногами в новых кроссовках, чтобы занять более устойчивое положение.
Эта троица была как две капли воды похожа на спутников Умняшки. Они были больше обычных крыс — каждый размером почти с Живоглота. Морды их были перепачканы слюной и кровью, а шрамы на мордах свидетельствовали об участии в жестоких боях.
Но главное… Главным был их взгляд.
В их глазах читалась такая жестокость, такая безжалостность, что Грегор сразу понял: перед ним не просто враг — но враг особый, с суперподготовкой. Они умели драться в команде и набросились на него сразу, с трех сторон. Было почти нереально отразить такую атаку.
Но Грегор смог — он позволил яростничеству овладеть собой целиком, и это сделало его зрение избирательным и необычайно острым, позволило противостоять этим жаждущим крови зубам и когтям и четко контролировать их движения.
Как всегда во время приступа яростничества, звуки слились у него в ушах в один непрекращающийся гул, но на этот раз через гул пробился чей-то голос. И хотя голос был хриплым и почти неузнаваемым — все же он мог принадлежать только одному существу на свете.
— О, посмотрите, кто осчастливил нас своим присутствием! И пахнет от него пудингом и пеной для ванны! М-м-м. Как это мило с твоей стороны. У тебя были славные маленькие каникулы, а? Пока мы тут дышали серой и ели… А на самом-то деле и не ели. Говарда посетила замечательная идея отпороть кожаный карман от твоего рюкзака — мы могли время от времени его жевать, но знаешь, не могу сказать, что этого было достаточно. Нет, совсем недостаточно, если говорить откровенно. А тут еще заварушка с освобождением зубастиков! Как видишь, крысы не в восторге от этой идеи.
Грегору хотелось попросить Живоглота заткнуться, сказать, что он сбивает его с толку. Но ему не хватало воздуха, да и слова не шли на язык. Такое бывает во сне: когда хочешь что-то сказать — и не можешь. Чей-то страшный коготь мелькнул у него перед глазами, на расстоянии всего нескольких дюймов от шеи — и он тут же полоснул крысу мечом. С воплем боли крыса тут же отпрянула назад.
Так, теперь двое.
— Ты знаешь, я тут по-новому взглянул на твою подружку, — продолжал Живоглот почти лениво, будто они просто мило, по-дружески болтали.
— Она не моя подружка! — хотел закричать Грегор, но слова не шли. Да и потом — Живоглот ведь знал о его чувствах к Люксе, — если возражать, можно только дать повод для новой болтовни.
— Крепкий орешек, скажу я тебе! Тебе стоило бы видеть, как она уводила зубастиков прямо из-под носа Мортоса. Ее бабуля была бы довольна и вполне могла бы ею гордиться!
Это последнее, что было нужно Грегору, — думать о Соловет, бабушке Люксы, и о ее реакции на его побег.
— Но честно говоря, я за нее беспокоюсь, — заметил крыс. — Не за бабушку — за внучку.
Грегор в этот момент поразил следующую крысу, которая, захрипев, упала и забилась в конвульсиях.
Но на этот раз он не мог оставить без внимания слова Живоглота. Почему крыс беспокоится о Люксе? Она больна? Ранена?
— А что случилось? — с трудом вымолвил он.
Оставалась последняя, третья крыса — огромная тварь с оскаленными зубами.
— Ей нужен свежий воздух. Хотя бы чуть-чуть. У нас не было масок, пока не появилась армия, она дышала этой гадостью несколько дней, — сказал Живоглот. — Я тоже без маски. Не буду же я надевать ее во время боя — мешает! Но справедливости ради — мои легкие покрепче, чем у нее.
— Она больна? — Грегор уже дважды ранил мечом противника, но, казалось, это лишь сильнее разозлило огромную крысу, не причинив ей большого вреда.
— Больна? Ну да. Можно сказать и так. Хотя, говоря откровенно, я сомневаюсь, что она вообще жива, — сообщил Живоглот.
Рука Грегора дрогнула, и крыса, с которой он дрался, с силой ударила его хвостом. Он упал на правый бок, прямо на меч, и кошмарная крыса немедленно бросилась на него. Грегор пытался увернуться, но крыса вдруг взлетела вверх, издавая полные злобы и ненависти вопли: это Арес вонзил когти ей в зад и поднял в воздух. Крыса пыталась извернуться и цапнуть его когтями, но ей это не удалось. Когда Арес сбросил ее вниз, она с визгом полетела, ударилась о поверхность — и замолкла навсегда.
Живоглот сделал пару шагов, приблизился к Грегору и дал ему хвостом легкий подзатыльник.
— Тебе нужно учиться владеть собой, парень! Вставай!
Грегор сконфуженно потер ушибленное место. Это что же, очередная гениальная находка Живоглота — тренировка в боевых условиях?! Может, он брякнул эту жуть про Люксу только чтобы проверить Грегора? А на самом деле с ней все в порядке? Ему очень хотелось об этом спросить, но он был уверен, что это даст Живоглоту только лишний повод для издевок еще на неделю, не меньше. Если они, конечно, выживут.
— Да давай же, вставай! — прикрикнул на него Живоглот.
Грегор вскочил. Живоглот опять находился в центре арки. Слева от него стояла женщина, которую Грегор знал, — Перита. Она однажды чуть не погибла на его глазах — в ту первую ночь, когда Грегор оказался в Подземье. Он пытался бежать, нарвался на крыс на пляже, и его спасала целая компания людей и летучих мышей. В ту ночь Перита получила тяжелое ранение. Но все же она оправилась от него, и Грегору уже доводилось тренироваться с ней вместе. Она одинаково хорошо владела и мечом и кинжалом и во время тренировки с кровавыми шариками разбивала чуть ли не столько же шариков, сколько Грегор. И считалась одним из лучших бойцов Регалии.
Справа от крысы сражался человек, которого Грегор никогда прежде не видел. Это совершенно точно — потому что если бы видел, он бы его не забыл: в человеке было около семи футов росту. Он двумя руками размахивал тяжеленным мечом, таким длинным, что тот был Грегору почти по плечо, и громко кричал, даже можно сказать — ревел во время боя.
— За мной! — велел Живоглот и хвостом показал Грегору его боевую позицию за спиной Периты.
— Она жива, Наземный! — крикнула Перита, ловко орудуя мечом.
— Спасибо! — только и сказал Грегор.
Странно, но он испытывал сейчас скорее благодарность, чем смущение, несмотря на то что Перита тоже оказалась в курсе его отношений с Люксой. Да все, наверное, в курсе.
Но Живоглот прав — сейчас об этом думать не стоит. Не до того. Сейчас надо сосредоточиться на бое.
Грегор был не единственным, кто присоединился к охранявшим выход из туннеля бойцам: казалось, здесь теперь сосредоточились почти все силы — и люди, и летучие мыши. Не было времени ни на объяснения, ни на приказы, и единственная цель была теперь всем понятна — остаться в живых.
Он знал, конечно, что Арес прекрасный боец — но в этой битве он был не просто хорош, он был великолепен. Пока люди сражались внизу, летучие мыши могли делать немногое: иногда нападать на крыс сверху. Они ныряли в воздухе, вырывали когтями куски плоти из крысиных тел и снова взлетали. Но Арес… Арес, единственный из всех, смог подцепить здоровенную крысу когтями, поднять в воздух и с силой бросить на землю, где она издохла. Он снова и снова поднимал одну крысу за другой, тем самым спасая от гибели людей. И пока шла битва, Грегор все чаще слышал отчаянный крик: «Арес!» — звучавший, как призыв к спасению. И несмотря на жуткие обстоятельства, Грегор был рад тому, что его Ареса, который долгое время оставался изгоем, наконец оценили как он того заслуживал.
Трудно сказать, сколько продолжался бой, — полчаса или сорок минут, но люди вдруг начали кричать: «Зубастики внутри! Зубастики внутри!» Видимо, это означало, что все зубастики наконец проникли внутрь туннеля. У него самого не было возможности даже оглядеться по сторонам, поэтому он не представлял себе, каково их положение сейчас.
Через несколько минут люди передали друг другу по цепочке приказ отступать в туннель. Но Живоглот тут же рявкнул Грегору: «Это к тебе не относится, парень!» — и Грегор остался на своей позиции. Честно говоря, это стоило ему больших усилий: колени были разбиты в кровь и очень болели, да и удерживать равновесие стало нелегко. Вокруг началась суматоха, люди и летучие мыши толпой валили в туннель. Он слышал крики: «Никаких факелов! Только без факелов!» — и все думал, что же они означают. Факелы летели в крысиную армию, сея среди крыс хаос и панику.
Отступление в туннель заняло не так уж много времени — считанные минуты, и вскоре перед входом остались только Перита, Грегор, Живоглот и тот гигант, которого Грегор прежде не встречал, — они и защищали вход.
— Летящие, вперед! — скомандовала Перита, и Арес с еще двумя летучими мышами полетел над крысиной армией, забрасывая их горящими факелами, а затем нырнул в туннель.
Наконец и Грегор, сражаясь, двинулся к туннелю. Войдя в него, он сразу понял, что двигаться придется на ощупь.
— Почему без факелов?! — заорал он, но ответа не последовало.
Может, воздух здесь пропитан чем-то взрывоопасным?
А может, здесь есть растения, которые хорошо горят, — мох или что-то вроде того. Было абсолютно темно, только едва пробивался свет от входа — этого ему хватило, чтобы найти кнопку «вкл» на фонарике. Грегор включил фонарик на максимум, но как насчет остальных? Живоглоту, положим, свет не нужен, он может «видеть» при помощи эхолокации, как и любая другая крыса, Перите хватит света от его фонарика. Но тот большой воин… с тяжеленным мечом… ему тоже придется туго.
— Назад! Там слишком темно! — крикнул Живоглот гиганту, но тот в ответ махнул рукой и выругался.
Грегор вытащил запасной фонарик и помахал им.
— Эй! Ты, который в самом конце! — заорал он.
Снова никакого ответа.
— Йорк, — подсказала Перита.
— Эй, Йорк! — позвал Грегор.
Гигант обернулся, и Грегор бросил ему фонарик.
— Сунь его в зубы! — посоветовал он гиганту.
Времени приматывать фонарик к рукаву Йорка не было, так же, как объяснять, что это такое. Но Йорк, казалось, догадался и сам: он оттянул маску на лице, сунул фонарик в рот и снова бросился в бой.
Может, позади них были еще солдаты — Грегор не видел. Чем глубже крысы загоняли их в туннель, тем темнее становилось вокруг, скоро лишь лучи фонариков разрезали плотный мрак. Он сражался с осаждавшими его крысами, стараясь прикрыть Периту, и не мог ни на секунду отвлечься. Грегор все еще справлялся, но уверенность постепенно стала его покидать. Вот крысиный хвост мелькнул в опасной близости от фонарика, и стекло треснуло. Вот крысиная лапа вцепилась в клейкую ленту и чуть ее не отодрала. Грегор понял, что сейчас лишится фонарика — крысы явно старались лишить его света. Они наверняка знали о его позорном столкновении с Умняшкой и ее громилами, знали, что без света он беспомощен.
Грегор сорвал с лица маску, отодрал от рукава фонарик, сунул его в рот, как только что советовал Йорку, — и тут же едва успел отбиться от крысиного хвоста, который метил прямо ему по губам. Ярости в нем почти не осталось, силы покидали его. Вместо уверенности и азарта он испытывал страх. Что делать? Сказать Живоглоту? Продолжать сражаться? Бежать? Ведь без яростнических способностей он был всего-навсего двенадцатилетним мальчишкой, который получил несколько уроков владения мечом. И вдобавок — очень уставшим, понял он внезапно.
Крысиный коготь вцепился ему в голень и выдрал порядочный кусок мяса. Кончик чьего-то хвоста стукнул по фонарику и чуть не выбил его, а пока Грегор возвращал его на место — острый коготь другой крысы царапнул шнуровку на кроссовках.
— Я больше не могу! — попытался крикнуть Грегор, но с фонариком в зубах сделать этого не мог. Ему надо было дать знать остальным, что им уже нельзя на него рассчитывать…
— Эй!
Ноги разъехались в разные стороны, он упал навзничь и оказался весь в чем-то скользком и липком. В какой-то густой жидкости. Встать получилось не сразу.
— Бегите! Все! — скомандовал Живоглот и начал свою круговую атаку.
Да что происходит?!
Грегор с трудом поднялся на ноги и огляделся по сторонам. Он смог это сделать благодаря фонарику Йорка: его собственный выпал у него изо рта, когда он вскрикнул, падая в лужу. Грегор увидел, что Йорк и Перита бросились выполнять приказ Живоглота без малейших колебаний, и он побежал за ними.
Вообще-то «побежал» — громко сказано. Скорее попытался бежать, но больше это было похоже на то, как если бы он продирался сквозь густой кисель. Пол здесь уходил слегка вниз, и жидкость доходила ему уже до груди. Сам себе он больше всего напоминал поплавок. В свете фонарика Йорка было видно, что эта блестящая, густая черная жидкость покрывает сплошь весь пол в туннеле.
«Масло. Или нефть», — подумал Грегор. Что же еще?
Он поднял меч над головой, надеясь только на то, что дальше не станет еще глубже.
Вперед, вперед, пока их не залило с головой!
Вдруг впереди замаячил свет — свет в конце туннеля.
Жидкости стало меньше, и Грегор мог двигаться чуть быстрее, но все равно очень осторожно, потому что было ужасно скользко. Наконец он побежал, когда жидкости стало по колено, — и выскочил из туннеля! Перед ним раскинулась огромная пещера, с полкилометра длиной, и пыли здесь было в разы меньше, чем в той пещере, где они только что сражались с крысами. В дальнем конце горели факелы, но все они были расположены очень высоко на стенах. А внизу толпились, прижимаясь к стенам, сотни зубастиков.
Грегор не понимал, что происходит, но он снова принял привычную позу, выставив меч вперед и начав вращение — это было единственное, что он мог делать независимо от яростничества. К нему словно пришло второе дыхание. Масла здесь не было, он постарался занять как можно более устойчивое положение на полу, засыпанном пеплом, и смог ускориться.
Вокруг летали люди на летучих мышах, они подхватывали задыхающихся и раненых зубастиков. Арес подлетел было к нему, но Грегор махнул рукой в сторону мышей, кое-кто из них не в состоянии был стоять на лапах. Внезапно пепел под ногами исчез, и Грегор снова ступил в какую-то жидкость, но на этот раз это была проточная вода — он оказался в реке. Грегор подхватил захлебывавшегося мышонка и посадил себе на плечо — к счастью, тот мог держаться самостоятельно, потому что руки Грегора были теперь заняты другим мышонком. Только выбравшись на берег, он разжал руки и выпустил мышонка на землю.
Тяжело дыша и откашливаясь, Грегор оглянулся: последних мышей уже подняли и перенесли сюда. Трое людей на летучих мышах летели в направлении туннеля с черной жидкостью, и у каждого в одной руке была миска, а в другой — горящий факел.
— Могу я дать сигнал, ваше высочество? — прокричал чей-то голос.
— Пока нет.
Грегор едва узнал этот хриплый голос.
Он повернулся и увидел Люксу в нескольких ярдах позади себя, глаза ее не отрывались от туннеля. Она вся была перепачкана черным маслом и выглядела такой слабой, будто находилась на грани обморока.
— Сейчас, ваше высочество? — Голос был полон нетерпения.
— Дайте ему еще несколько секунд, — тихо сказал Люкса. — Вот он!
Грегор посмотрел в сторону туннеля: из входного отверстия выскочил и помчался к ним кто-то блестящий от масла и огромный. Живоглот! А за ним… За ним ведь наступала целая армия крыс.
И тогда Люкса прошептала:
— Пора.
Все трое швырнули факелы в туннель, из которого в пещеру выливалось масло. И тут же до самого потолка взметнулся столб огня, отрезая от выхода крысиную армию. Грегор понимал, что огонь сейчас стремительно распространяется по туннелю, уничтожая все на своем пути. А это означало, что крысы горели заживо, и едкий черный дым отравлял тех, кому посчастливилось оказаться далеко от огня, и это было наверняка ужасно.
Но теперь главным стало другое: в пещеру выплеснулось столько масла, что огонь загорелся и здесь. И хотя он был не таким сильным, как в туннеле, все же, учитывая, что их тела были пропитаны маслом, это было очень опасно. Смертельно опасно.
Грегор вскочил на ноги.
— Живоглот! Где Живоглот?! — закричал он, и тут увидел, как огромный крыс плывет по реке прямо перед его носом. Над головой Живоглота парил Арес.
Живоглот не торопясь вылез на берег и задумчиво следил за тем, что происходило у него перед глазами. Никаких следов крысиной армии — только ревущий огонь в туннеле и перед ним. Дойдя до реки, пламя останавливалось, через воду оно пройти не могло. Так что все, кто добрался до этого берега, были в полной безопасности.
— И чья это была идея? — проскрипел Живоглот.
— Королевы Люксы, — ответил ближайший подземный.
Живоглот повернул голову, внимательно посмотрел на Люксу, прислонившуюся к скале, кивнул в знак одобрения:
— Хороший план.
Люкса открыла рот, чтобы ответить, но вместо слов вдруг закашлялась. Это был ужасный, лающий кашель, от которого все ее тело сотрясалось. Когда она отняла руку ото рта, ладонь у нее была красная от крови. Она с удивлением несколько секунд смотрела на кровь, а потом рухнула на землю.

ГЛАВА 6

С десяток людей кинулись к Люксе, но Грегор первым оказался рядом с ней.
— Люкса! Люкса!
Он не мог скрыть отчаяние.
Перевернув на спину, бережно положил голову Люксы себе на колени. В это время новый приступ кашля сотряс ее тело, тоненькая струйка крови появилась в уголке ее губ и потекла по подбородку.
Одетая в белое подземная-врач откупорила какой-то флакон и поднесла его к губам Люксы.
— Ты только посмотри! Ее надо было отправить домой несколько дней назад! — услышал Грегор грубый мужской голос.
Оглянувшись, он увидел, что это сердито выговаривал кому-то гигант Йорк.
— Мы не могли ее заставить, — еле слышно отвечал ему другой голос, такой знакомый.
Сказав это, Говард, а это был именно он, наклонился и вытер лицо Люксы кусочком ткани. Сам Говард выглядел при этом ничуть не лучше Люксы.
— А ты почему все еще здесь?! — вне себя от гнева продолжал Йорк.
— Я… Это мой долг, — просто сказал Говард. — Тут много раненых, отец.
Отец?! Так этот гигант — отец Говарда? Грегор попытался вспомнить все, что о нем знал. Отец Говарда — правитель на Источнике… он хорошо относится к мышам. И… И это все.
— Ты им ничем не поможешь в таком состоянии. Вы оба! В Регалию! Немедленно! — подняв голову, Йорк громко скомандовал: — Мне нужен летящий, у которого еще остались силы!
Арес опустился на землю:
— У меня остались силы, — произнес он. — Я тоже был там, где пепел, но всего несколько часов.
— Мы можем доставить их в Регалию, — добавил Грегор. — Он и правда очень быстрый.
Йорк глянул на них и протянул Грегору фонарик, который тот дал ему в пещере.
— Грузим их! — приказал Йорк и поднял Люксу с такой легкостью, будто она была тряпичной куклой.
Грегор поспешно вскарабкался на спину Аресу — пока никто не сказал, что он никуда не полетит.
— Ей лучше сидеть во время полета, — сказала врач, — так ей легче дышать.
Йорк посадил Люксу перед Грегором:
— Сможешь удерживать ее в таком положении?
— Да, — ответил тот. Он обнял Люксу за талию и прижал к себе, так что голова ее откинулась ему на плечо. — Я смогу.
— Если снова начнется кашель — давай ей по глоточку этого лекарства. — Врач протянула ему флакон. — Говард подскажет, если что. Но вообще-то — вся надежда теперь на врачей Регалии.
Говарда тоже усадили на спину Ареса.
Люкса вдруг забеспокоилась и простонала:
— Аврора…
— Не волнуйся, племянница, она полетит на моей летящей, следом за тобой, и с ней все будет в порядке, — и Йорк погладил ее по волосам.
— Живо… Живоглот… — не успокаивалась Люкса.
Крыс тут же оказался рядом и ткнул ее носом:
— Я здесь, — произнес он.
— Зубастики. Если я умру… — выдохнула она.
Живоглот решительно ее перебил:
— О нет, ты слишком важная персона, чтобы умереть!
Люкса попыталась улыбнуться, и ей это почти удалось.
— Не беспокойся, твое высочество, я за ними пригляжу. — Живоглот кивнул Аресу: — Высокого тебе полета. Высокого и быстрого.
Арес взмыл в воздух и быстро замахал крыльями. Им не надо было лететь извилистыми тайными путями, но и прямой путь казался теперь невыносимо, мучительно долгим.
Даже в бою Грегор не испытывал ничего похожего на ужас, который терзал его в полете. Люкса была так больна — она едва могла дышать, была изранена и вся горела, — он боялся, что она не доживет до дома. В какой-то момент, когда она затихла, он запаниковал, что Люкса умерла.
— Люкса! — заорал он и начал трясти ее, а она закашлялась, и у нее снова пошла кровь. Но она была жива, все еще жива.
— Говори с ней, Грегор, — посоветовал Арес. — Как тогда, в потоках, ты говорил со мной.
В самом деле, когда они попали в сумасшедшие воздушные потоки и Арес обезумел от бесплодных попыток справиться с ними, Грегор отвлекал его от паники бесконечным монологом — это успокаивало Ареса и не давало ему падать духом. И вот теперь Грегор начал рассказывать Люксе все, что приходило ему в голову: он говорил о Нью-Йорке, о том, какой забавной бывает Босоножка, о том, как он рисует на бумаге паутинки, о том, что такое зима и на что она похожа, о рецепте соуса для спагетти миссис Кормаци… обо всем — только бы она не впала в забытье.
Где-то за ним, в темноте, лежал Говард. Грегор вспоминал о его присутствии, когда Люкса кашляла и Говард напоминал ему о лекарстве. Как бы плохо ни чувствовал себя Говард — к счастью, он был в сознании, в отличие от своей кузины.
Прошла, кажется, целая вечность прежде чем Грегор начал узнавать места, над которыми они пролетали, — они приближались к Регалии. Вот показалась широкая и бурная река, что текла от самого Источника через Регалию, впадая в Водный путь. Она почему-то стала совсем не такой бурной, какой помнил ее Грегор, — на поверхности не вскипала пена, превращаясь в белых барашков, а значит, скорость течения была значительно ниже, чем обычно. Видимо, разрушения, вызванные землетрясением, которое произошло недалеко от Источника и уничтожило колонию зубастиков, изменили русло реки.
— Мы почти прилетели, — уговаривал Грегор Люксу. — Мы почти на месте.
Она не могла ему ответить. Она даже уже не кашляла. Но все еще была жива — Грегор чувствовал, как поднимается и опускается ее грудь.
Арес подлетел прямо к пристани. Еще не приземлившись, Грегор принялся вопить:
— На помощь! Врача! Скорее! Врача!
Подземные поспешно сняли Люксу и Говарда со спины Ареса и уложили на носилки. С Грегором тоже хотели так поступить, но он растолкал всех и побежал за носилками с Люксой.
Ее отнесли в какое-то помещение, напоминающее палату реанимации, и вокруг нее теперь суетилась целая команда докторов. Грегор пытался рассмотреть, что с ней делают, но его бесцеремонно выставили из помещения, и каменная дверь захлопнулась перед самым его носом.
Он стоял, задыхаясь и дрожа, отбиваясь от докторов, которые предлагали ему помощь, пока не появился Марет, который взял Грегора за руку и повернул к себе:
— Грегор, — сказал Марет, — тебе нужна медицинская помощь. И ты должен пойти со мной.
— Она ведь выживет, да? — спросил Грегор.
— Я не знаю. Но врачи делают все, что только возможно. Ты не поможешь ей или кому-то еще тем, что позволишь собственным ранам воспалиться, — ответил Марет. — Пойдем.
Вскоре Грегор снова нежился в ванне с травяными настоями, которые вымывали пепел и нефть из его кожи. Ему порядком досталось от крыс, особенно постаралась та, что добралась до голени. Раны ему промыли, зашили, смазали лечебными мазями и перевязали, но он отказывался пить какие-либо лекарства, которые подносили к его губам, — он понимал, что ему дают снотворное, а спать он не собирался. Марет позаботился, чтобы фотография из заднего кармана штанов Грегора была перемещена в карман его новой одежды, а меч стоял возле кровати, на которой Грегор лежал.
Но он требовал, чтобы ему позволили встать. В обычной ситуации он бы этого никогда не добился, но сейчас больница была переполнена людьми и зубастиками, пострадавшими во время боя, и долго с ним возиться у врачей не было возможности.
Он вышел из палаты и слонялся по коридору, пытаясь хоть что-нибудь узнать о Люксе, но ему это не удалось. Время от времени он подходил к палате мамы и через стекло смотрел на нее, спящую, — к счастью, она выглядела теперь лучше, чем в прошлый раз. Потом снова принимался бродить по коридору.
Наконец Марет не выдержал:
— В старом детском саду зашиваются с мышатами из Огненной земли, — сказал он. — Из свободных рук — только мы с тобой. Пойдем посмотрим, вдруг можем чем-то помочь.
Вырвав у врачей обещание, что они дадут знать, если будут какие-то новости о состоянии Люксы, Грегор отправился вслед за Маретом.
В садике царил ужасный хаос. Мышат только недавно доставили из Огненной земли. Тех, что были совсем плохи, отправили в больницу, но остальные тоже нуждались в помощи. Панцирь каменной черепахи Сандвича был открыт (Соловет, конечно, обнаружила тайный ход, когда Грегор сбежал) — и мышат приносили со стороны водохранилища. Садик мог вместить отнюдь не всех, поэтому вся лестница сверху донизу была заполнена больными и покалеченными мышатами.
В первую очередь их пытались отмыть.
В том бассейне, где Грегор совсем недавно играл в прятки, теперь было полно воды с лечебными травами, в которых мышат отмывали. Две другие комнаты были превращены в огромные гнезда — туда набросали множество одеял, а в еще одной комнате было что-то вроде столовой, где голодных и испуганных детишек пытались накормить.
Едва их завидев, Далей бросилась к Грегору. Одной рукой она прижимала к себе верещавшего мышонка, завернутого в полотенце, а другой пыталась схватить еще одного:
— Марет! Грегор! Вы можете помочь в бассейне?
— Обязательно, — кивнул Грегор, радуясь, что может чем-то себя занять.
В следующую минуту он уже стоял по пояс в воде, держа в руках мышонка. Малыш трясся от страха так сильно, что у него стучали зубки. Грегору стало нестерпимо его жалко: маленький, беспомощный, измученный и больной мышонок вдруг оказался здесь совсем один, без мамы с папой, не понимая, где он и что случилось.
— Все будет хорошо, малыш, с тобой все будет хорошо, — приговаривал Грегор нежно. Шерстка мышонка слиплась от нефти и пепла, ее не так-то легко было отмыть, но с помощью какого-то специального шампуня и губки Грегору наконец удалось вернуть шерстке природный серый цвет. Едва он успел передать мышонка кому-то, кто держал наготове полотенце, — а в руках у него уже трепыхался следующий.
Их было очень много, они все возникали и возникали в руках у Грегора. Он работал без устали, намывал мышат, шептал им успокаивающие слова. Но мыслями он оставался там, в больнице, рядом с Люксой. Один раз, когда мимо проходил врач, он кое-что выяснил: врачи старались вывести токсины и пепел из организма Люксы, но пока без особого успеха, потому что ее легкие несколько дней дышали только загрязненным воздухом. Но по крайней мере — она жива.
Марет и Далей время от времени уговаривали его немного отдохнуть, но он не мог и не хотел остановиться. Протянув руку за следующим мышонком, он вдруг увидел Босоножку. Она стояла у края бассейна с тарелкой в руках и махала ему рукой.
— Привет, Босоножка, — сказал Грегор и подошел поближе. — Ты чего?
— Я помогаю Далей кормить мысат, — ответила она. — А теперь она сказала кормить тебя.
На тарелке лежали кусочки мяса, немного хлеба и стояла большая кружка с чаем. Грегор немного поел, чтобы порадовать Босоножку, и после еды стал чувствовать себя получше.
— Спасибо, — поблагодарил он сестренку.
— Я пойду исё кормить мысат, — сообщила она.
— Отличная работа, — похвалил он.
— А ты моешься в ванне, — напомнила она.
— Точно! — и он потянулся за следующим мышонком.
Так продолжалось еще несколько часов, пока Далей не похлопала его по плечу:
— Грегор, тебя зовут в больницу, — сказал она.
Грегор тут же вручил кому-то, кто стоял рядом, очередного мышонка и пулей вылетел из воды. Кожа у него сморщилась и побледнела от стольких часов, проведенных в воде, ноги подгибались от усталости. С одежды ручьями стекала вода. Хорошо, что он разулся, когда входил в воду. Сухие носки и кроссовки с трудом удалось натянуть на разбухшие от воды ступни.
— Она в порядке? Я могу ее видеть? — спрашивал он, от волнения лязгая зубами.
— Не знаю, — ответила Далей. — Знаю только, что тебе велели срочно прийти. — И она указала Грегору глазами на дверь.
Там стояли Горацио и Маркус.
— О, мои дорогие телохранители! — Грегор положил ладонь на рукоять меча.
У него не было дурных предчувствий. Всю дорогу он торопился увидеть Люксу. Он почти бежал, и они молча следовали за ним по пятам, и он слышал их четкие шаги у себя за спиной. Через толпу мышат, по коридору, вниз по лестнице, ведущей в больничное крыло. Он выбрал короткий путь, свернув на боковую лестницу, в самом низу которой была каменная дверь, что вела в больницу. Но Грегор не дошел до этой двери.
Примерно за десять шагов до нижней ступеньки Горацио внезапно прижал его к стене и, прежде чем Грегор сообразил, что происходит, Маркус заломил ему руки за спину. Грегор начал орать, и в рот ему сунули кляп. Потом подняли и понесли обратно, вверх по лестнице, свернули в узкий проход и спустились глубоко вниз, под Регалию. Он отчаянно сопротивлялся, но они были слишком сильны. Наконец они подошли к массивной каменной двери, втолкнули его внутрь и встали у входа с оружием наизготовку.
Грегор оказался в небольшой комнате с очень низким потолком.
Он как раз поднимался с колен, когда на пороге возникла Соловет.
— Мы… нам с тобой следует прийти к согласию, — произнесла она.
На этих ее словах дверь захлопнулась, в замочной скважине повернулся ключ, и Грегор очутился в кромешной темноте.

ГЛАВА 7

Грегор хотел завопить от ярости, но не мог — во рту торчал, кляп. Он вскочил на ноги и бросился к двери. Он пытался вышибить ее плечом, но у него ничего не вышло: дверь была из цельного камня, она даже не дрогнула от натиска Грегора.
Некоторое время он продолжал мычать и метаться по своей камере, но наконец понял, что это бессмысленно — его не слышно снаружи, а если и слышно — его стражи надежны и невозмутимы.
Он сел, прислонившись спиной к двери, и постарался успокоиться.
Это было не так просто — в крови закипало яростничество. И не имея возможности выплеснуть свои эмоции — как в битве с крысами, — он чувствовал, что вот-вот потеряет над собой контроль. Он не мог смириться с кожаными путами, что сковывали его руки за спиной, и рычал от бессильной злобы и жгучего желания кого-то немедленно убить.
— Ну-ка успокойся! — приказал он самому себе. — Успокойся!
Он сделал несколько глубоких вздохов и попытался разобраться в ситуации.
«Каков твой план?» — снова услышал он в голове голос Живоглота. Это всегда помогало ему сосредоточиться.
«Прежде всего нужно освободить руки», — сразу пришел ответ. Они забыли забрать у него меч, а значит, не все потеряно. В полной темноте Грегор двигался вдоль стены на ощупь, пока не дошел до угла. Здесь он развернул меч таким образом, что тот оказался позади него. Водрузив меч в угол, он присел и с трудом вытянул меч из ножен — примерно до середины. Затем, придерживая меч и постоянно теряя равновесие, стал осторожно тереть ремни на запястьях о лезвие меча. Оно было острым, как бритва, и это заняло у Грегора немного времени — скоро ему удалось освободить руки. Он тут же вытащил изо рта кляп и с отвращением отбросил его в сторону. Теперь он мог орать по-настоящему громко — но не стал, понимая, что никто не придет его спасать.
Вокруг было абсолютно темно. Они не оставили ему даже жалкой свечки.
Йорк вроде отдал ему фонарик… А где он, кстати? Потерялся в суете в больнице, наверное. А дверь настолько толстая и массивная, что ни один лучик света не проникает сюда снаружи.
Грегор решил на ощупь исследовать свою темницу.
Она была маленькая и квадратная, примерно три на три метра. Потолок настолько низкий, что, когда стоял, — Грегор упирался в него головой. И в камере ничего не было. Ни скамейки, чтобы сидеть, ни еды, ни воды. Ни даже места, куда можно сходить в туалет. Или одеяла, чтобы укрыться, — а этого ему хотелось сейчас больше всего, потому что в камере было холодно, а одежда еще не просохла после купания мышат.
Грегор забился в угол и сунул руки под рубашку, чтобы согреть хотя бы ладони.
Зачем Соловет так поступает?
Видимо, хочет наказать его за то, что он сбежал в Огненную землю. Показать ему, что здесь главная она и что она может сделать с ним что угодно, если он ее ослушается.
Но Грегор чувствовал, что здесь кроется подвох. Если бы она действительно была столь всевластна, — ей не пришлось бы тайно, с помощью Горацио и Маркуса, похищать его и бросать в темницу. Его бы просто арестовали, как тогда, когда он явился в Регалию, не убив Мортоса и отдав крысеныша Живоглоту. Тогда он подвергся аресту, после чего состоялся суд.
А теперь Грегор был почти уверен, что только Соловет и несколько ее солдат знают, где он находится. А остальные? Кто-нибудь в курсе, что он исчез? Далей видела, как Горацио и Маркус увели его, но они сказали, что сопроводят его в больницу. Да и вряд ли у Далей есть время думать об этом и волноваться. Марет… он обычно не спускал глаз с Грегора и заботился о нем, но теперь, когда во дворце царила такая неразбериха, он скорее всего подумает, что Грегор умчался решать очередную проблему. Даже Босоножка слишком занята, чтобы скучать по нему. Мама больна, отец дома, в Нью-Йорке, Люкса и Говард балансируют между жизнью и смертью… Арес? Но он, без сомнения, слишком много сил потратил во время сражения в Огненной земле, а потом по пути в Регалию — такое вряд ли еще кому под силу. Так что Арес наверняка и когтем не может сейчас пошевелить.
Значит, остается Викус. Догадается ли он, что Грегор заперт в темнице?
С того момента как началась война, Викус работает сутками напролет. И Грегор был уверен, что Соловет ему ничего не скажет. Они муж и жена — но доверия между ними нет, взять хотя бы эту историю с чумой.
А раз Соловет могла утаить от мужа такое — про Грегора ей ничего не стоит умолчать.
Прошло, вероятно, несколько часов. Грегор, скорчившись, сидел в углу, пытаясь хоть как-то согреться — одежда, казалось, и не собиралась сохнуть. Он был голоден и измучен, а темнота давила на глаза.
Мысли его крутились вокруг «Пророчества Времени», вокруг его смерти и того, как ему придется убивать Мортоса. Честно говоря, он не понимал, как может это сделать, сидя здесь. А что случится, если он этого не сделает? И что будет с этим Кодом Когтя? Босоножка в детском садике, но сработает ли предсказание насчет принцессы? В пророчестве в основном говорилось о том, как важно разгадать Код Когтя, о смерти Грегора и Мортоса — и почти не упоминалось обо всем остальном, будто это не имело значения, по крайней мере для Сандвича.
Наконец Грегор впал в состояние, близкое к ступору, находясь между сном и явью. И именно сейчас у него перед глазами стали отчетливо вставать картины боя, совсем недавно разыгравшегося в Огненной земле. Возбуждение и подъем, которые он испытал тогда, исчезли без следа. С тех пор, глядя, как меч разит крысиную плоть, как жуткие когти пытаются достать до его горла, — и не испытывал ничего, кроме страха и отвращения. Словно кто-то другой вселился в него во время боя. И этот «другой» спас его от смерти, заменив собой маленького и беспомощного ребенка, который только и мог, что просыпаться утром у себя дома и слышать, как мама зовет его завтракать.
Наконец Грегору удалось уснуть, свернувшись калачиком на каменном полу. Во сне Люкса летала на своей летучей мыши, весело хохоча, танцевала на стадионе, а потом, когда сон уже превратился в кошмар, лежала на больничной койке, куда его не пускали, и дышала все медленнее и медленнее — пока совсем не перестала дышать.
Он проснулся в холодном поту и услышал, что дверь темницы тихо приоткрылась. Медленно и осторожно он пополз на звук. Правой рукой наткнулся на тарелку. Рагу? Маленький кусочек хлеба. Кружка воды. Приборов не было. Изголодавшись, Грегор запихивал еду руками и глотал, почти не жуя. По крайней мере в планы Соловет не входит уморить его голодом. Естественно, ведь он — ее секретное оружие. Она не пытается его убить — она его наказывает, хочет унизить и, возможно, сломить.
Грегор поднял тарелку и вылизал остатки соуса. Он мог съесть в десять раз больше, но и этого было достаточно: у него хотя бы перестало сосать под ложечкой.
Больше ничего не происходило.
Грегору понадобилось отлить. Писать в дальнем углу ему не хотелось, и он помочился в кружку. Затем добрался до своего угла и вновь свернулся калачиком на полу.
Темнота продолжала давить на него, сводя с ума. Он закрыл глаза и стал представлять себе, что лежит на зеленой мягкой травке в Центральном парке в теплый день. Его ласкают солнечные лучи, согревают кожу теплым прикосновением. Может, он еще чуть-чуть полежит и купит себе хот-дог, обильно сдобренный сладкой горчицей. А потом поведет Босоножку кататься на карусели. В детском зоопарке они будут кормить свинку, и Босоножка будет заливисто хохотать, когда свинка захрюкает от удовольствия.
Но ему плохо. Плохо. Он больше не мог, не хотел здесь находиться, в этой безжизненной дыре под землей. Он даже думать не мог о том, что ему придется здесь остаться. Ему нужен свет, нужны люди, ему нужно знать, что происходит там, за дверью! Жива ли Люкса?
Это жестоко со стороны Соловет — отрезать его от окружающего мира. Как она могла так поступить? Как остальные могли не заметить его исчезновения?! Ведь уже прошли часы, а может, дни, с тех пор как его похитили. Неужели всем на него наплевать?
Ему стало так горько, что он закусил губу, чтобы не заорать. А потом внезапно случилось то, чего он меньше всего ожидал.
Грегор щелкнул языком. Слегка. И этот щелчок почему-то, вместо того чтобы остаться во рту, вырвался наружу и осветил все вокруг.
Грегор прозрел! То есть — на самом деле он по-прежнему ничего не видел, не мог видеть, ведь вокруг царила абсолютная темнота. Но в то же время он отчетливо видел каждую трещинку на противоположной от него стене — у него в голове образовалась совершенно четкая картинка.
Шокированный своим открытием, Грегор уселся поудобнее и снова щелкнул.
Так. Вот поднос, миска, кружка. Он прекрасно видел не только силуэты — он видел четкие очертания. И это еще не все. Кружка почему-то светилась красным светом — и он чувствовал, что это означает тепло. Он подполз к кружке и провел по ней пальцем: и правда теплая — моча в ней еще не остыла!
Значит, все-таки ему удалось. То, чему так настойчиво учил его Живоглот и что никак не получалось. Эхолокация. Все эти щелканья в темной пещере, все эти попытки обнаружить Живоглота, все ошибки и промахи — казавшиеся ему бесполезной тратой времени и сил. А теперь у него был собственный радар! Прямо как у летучих мышей.
Он снова и снова отыскивал немногочисленные предметы, находившиеся в камере, все щелкал и щелкал языком. Нет, это не было случайностью — он ни разу не ошибся. Он «видел» абсолютно все, даже фотографию Люксы в собственном заднем кармане. Ну нет, саму фотографию он не видел — только маленький квадратик бумаги. Но может быть, со временем и картинку научится различать.
Эти его новые способности позволили ему забыть о своих проблемах. О том, что он в неволе и что его охраняют стражи, которые ни за что не выпустят его отсюда. Ну и пусть — пусть Соловет празднует победу. Он должен покинуть это место таким же несломленным, каким попал сюда, — иначе он станет ее слепым оружием в этой кошмарной войне. А он и правда готов скорее умереть, чем пойти на это. Если дать этой женщине власть над собой — он перестанет быть самим собой.
Теперь, вместо того чтобы предаваться отчаянию и жалеть себя, он тренировался, комбинируя упражнения с мечом и эхолокацию. И его единение с мечом теперь, когда у него была эхолокация, стало еще более полным, еще более захватывающим. Вот стена! Вот миска! Вот дверь! Кончик меча дотрагивался до всего этого по очереди.
Как же ему не терпелось рассказать об этом Живоглоту!
Много раз заново испытав свой бесценный дар, он наконец остановился отдохнуть.
Одежда высохла, ему больше не было холодно, а мозг словно встряхнулся и работал очень четко. Грегор даже начал продумывать план побега из заточения: кто-то ведь приходил и открывал дверь, когда принес ему еду. Значит, в следующий раз ему нужно быть к этому готовым. Он их одолеет — и отправится к Викусу. Или к Живоглоту. Или к Аресу. Или к кому-то еще, кто встанет на его сторону. Он должен выбраться отсюда, и все узнают, что с ним сделала Соловет. Он должен…
Что это? Грегор замер напротив стены в метре от того места, где располагалась дверь, с мечом наизготовку. В этой позиции ему потребуется всего пара секунд, чтобы напасть на стражей и справиться с ними.
Но что-то его смущало. Снаружи доносились голоса. Один, пониже, принадлежал Горацио либо Маркусу. А вот второй… второй был гораздо выше, нежнее и явно принадлежал особе женского пола. И эта особа спорила с охранником и в чем-то убеждала его, хотя расслышать слов Грегор не мог.
Кто это мог быть? Точно не Люкса и не мама — они плохо себя чувствуют. Может, Далей добралась сюда, к его тюрьме? Или Перита его разыскала — после того как они бок о бок сражались в Огненной земле?
Ключ в замке повернулся, дверь приоткрылась. Факел ослепил его на секунду — даже глаза заболели. Снаружи раздался дрожащий голос.
— Грегор, это всего лишь я. Опусти меч, пожалуйста.
Это была Нерисса, кузина Люксы, тоже королевского рода. Грегор не спрашивал, как она нашла его, как узнала, что он в плену, как поняла, что он стоит тут, готовый пустить в ход меч и напасть на своих стражей. Она могла видеть такие вещи, которых никто не видел. Могла видеть события прошлого, настоящего и будущего. Без сомнения, ее посетило видение, и она поняла, что ему нужна помощь.
Он знал, что Нерисса — друг. Но все же не оставлял мысли использовать меч по назначению, если стражи войдут к нему. Поэтому сказал:
— Мне и так хорошо, — и не пошевелился.
Нерисса остановилась в дверном проеме.
Она была такая же худая и нервная, как всегда, и одежда на ней висела, словно была больше, чем нужно, на пару размеров, а длинные спутанные волосы доставали до талии, придавая ей особенно странный вид. Нерисса дрожала, словно от холода.
— Ты нам нужен в кодовой комнате.
Грегор впервые слышал о кодовой комнате.
Но в любом случае она явно располагалась за пределами его темницы.
— И Соловет тоже хочет видеть меня там? — спросил он.
— Она захочет. Я с ней поговорю, — ответила Нерисса. — Но ты должен сначала пойти к ней со мной. И позволить Горацио и Маркусу связать тебе руки, потому что они боятся, что ты сбежишь. Они согласились открыть эту дверь только потому, что я рассказала им, какая у нас трудная ситуация. Нам срочно нужно разгадать код — это самое главное сейчас, и это пока не получается. Пожалуйста, Грегор, верь мне.
Он доверял ей на все сто процентов, но все же ей пришлось потрудиться, чтобы убедить его опустить меч и позволить стражам завести ему руки за спину — ему было нестерпимо снова чувствовать себя беспомощным. Правда, так он мог вырваться из темницы без боя. И еще у него появился шанс сбежать по дороге. Он продолжал колебаться, но тут Нерисса произнесла:
— Люкса спрашивала о тебе.
— Спрашивала, да? Значит, она жива? То есть — я имею в виду, она ведь точно жива, раз спрашивала обо мне, она в сознании и все такое? — выпалил он. Эта новость так взбудоражила его, что он и думать забыл о сопротивлении.
— Да, она поправляется. И хочет тебя видеть, — произнесла Нерисса. — Но мне было трудно выполнить ее просьбу, пока ты был в заточении.
Меч Грегора оказался снова в своих ножнах. Горацио связал кожаными ремнями его запястья. И в сопровождении стражей Грегор пошел за Нериссой по дворцу.
Люкса жива! Она справилась!
Он вдруг понял, что улыбается от уха до уха.
Они шли по дворцу, и атмосфера вокруг скоро отрезвила Грегора. На лицах всех, кого они встречали, лежали печаль и тревога, люди разговаривали торопливо, приглушенными голосами, и Грегору даже показалось, что время от времени он слышал чьи-то рыдания. Он вспомнил тела подземных, лежавшие неподвижно тут и там у входа в туннель в Огненной земле — не всем в этой битве повезло, как им с Люксой.
К тому времени как они подошли к залу заседаний Совета, улыбка сползла с его лица.
«Будь что будет», — решил он. Он не собирался демонстрировать Соловет своих эмоций: она не увидит ни гнева, ни страха, и уж конечно — радости на его лице. Ему хотелось, чтобы лицо его было таким же бесстрастным и отстраненным, как у того каменного рыцаря.
Зал заседаний был похож на военный штаб. Около дюжины подземных с ввалившимися от усталости глазами суетились вокруг, что-то писали, читали какие-то записи, пили чай. Здесь же находилась пара летучих мышей. Стол был завален какими-то свитками, а в сторонке, на длинном буфетном столе стояла целая куча тарелок с едой — значит, эти люди работали здесь уже не первый час. Огромная карта Подземья, которую Грегору довелось однажды видеть, когда они планировали поход к Виноградникам за лекарством от чумы, была теперь пришпилена к стене — и сплошь утыкана маленькими красными флажками. Не обязательно быть великим стратегом и гениальным полководцем, чтобы понять, что теперь это была карта военных действий.
Живоглот, которого помыли и перевязали, прочно обосновался возле буфета. По количеству пустых тарелок рядом с ним можно было сделать вывод, что он ел как троглодит. Сейчас он просто сунул морду в большое блюдо с любимой едой — креветками в сливочном соусе — и громко, с удовольствием чавкал.
Кроме крыса знакомы Грегору были лишь Соловет и Марет, которые что-то обсуждали, перемещая флажки на карте с места на место.
Когда Нерисса, Грегор и его тюремщики вошли в зал, на какое-то время наступила тишина. Потом Соловет бросила взгляд на вновь прибывших и холодно произнесла:
— Прошу всех, кроме Живоглота и Марета, нас оставить.
В ту же секунду зал опустел.
— Что все это значит? — осведомилась она.
Нерисса не дала охранникам времени ответить:
— Грегор нужен нам в кодовой комнате. Я освободила его и теперь прошу разрешения воспользоваться его помощью.
— А как ты, интересно, догадалась, где его искать? — спросила Соловет. — Впрочем, неважно, — думаю, ты его узрела в очередном видении. И что еще видела наша ясновидящая?
— Я не видела ничего, кроме того, что Грегор находится в карцере, — тихо ответила Нерисса.
Грегор заметил полный недоумения взгляд Марета, который тот бросил на Соловет, и понял, что солдат был не в курсе происходящего. Живоглот даже перестал есть и уставился на Соловет, вытащив морду из блюда:
— О, скажи мне, что ты этого не делала! — почти простонал он, слизывая стекавший по морде сливочный соус.
Соловет слегка пожала плечами:
— Это всего на пару дней. Я собиралась его арестовать, но Викус отправился вербовать прядущих, и я подумала, что надо дождаться его прибытия. А что за надобность в нем такая в кодовой комнате, Нерисса?
Соловет крутила в пальцах маленький красный флажок и даже, кажется, не думала возвращать его на карту.
— Это из-за Босоножки. Мы думаем, от нее будет гораздо больше пользы, если Грегор поможет нам управиться с ней, — сказала Нерисса.
Соловет взглянула Грегору в лицо и покачала головой:
— Что ж, думаю, вам придется справиться без него. Я не могу рисковать. Он опять может нарушить приказ и сбежать непонятно куда, — отрезала она. — Вернуть его в карцер!
— Он не сбегал непонятно куда, Соловет, — вмешался Живоглот. — Он сбежал, чтобы участвовать в битве. На наше счастье, между прочим. Соловет, я не понимаю, каких еще подтверждений его лояльности и верности тебе надо!
— У него в карцере не было света, не было медицинской помощи, не было даже постели. И практически не было еды, — тихо заметила Нерисса.
— О, это вообще отлично! — проворчал Живоглот. — Давайте сделаем все, чтобы Воин не захотел иметь с нами дело.
— Ладно. Дайте ему факел и одеяло, — приказала Соловет.
— Я возьму на себя ответственность за него, — произнес Марет. — Он не покинет Регалию.
— Нет, Марет, ты нужен мне здесь. И потом — раз он смог обмануть Горацио и Маркуса, нет никаких гарантий, что он не сможет обвести вокруг пальца тебя, — сухо возразила Соловет.
— Но то, что держит его, уже в Регалии, Соловет, — вкрадчиво сказал Живоглот.
— Нет. Его семьи оказалось недостаточно, чтобы удержать его от побега! — упорствовала Соловет.
— А я говорю не о семье. Я говорю о твоей внучке. Как ты думаешь — почему он так рвался обратно в Огненную землю? Чтобы повидаться со мной? — язвительно спросил Живоглот.
— Люкса? — Соловет вопросительно подняла брови: — При чем тут Люкса?
Она впервые, казалось, проявила какой-то интерес к беседе.
Грегор с трудом смог выдавить из себя:
— Заткнись, Живоглот.
— О, видишь — он протестует! — без зазрения совести продолжал Живоглот. — Да он от нее без ума. Голову потерял. Я впервые почувствовал это, когда у них в Огненной земле вышла небольшая перепалка.
Грегор вспомнил тот спор. Он тогда накричал на Люксу за жестокость по отношению к Живоглоту и пренебрежение к остальным. А закончилось все тем, что он очень переживал. И Живоглот тогда, помнится, потянул воздух своим дурацким носом, словно что-то вынюхивая. Видимо, крысы могут учуять не только страх — они и любовь могут учуять.
— Да он чуть не дал себя укокошить там, в Огненной земле, стоило мне упомянуть, что она в плохом состоянии, — продолжал Живоглот. — Ты вспомни себя полвека назад, Соловет! Ты же знаешь, как это бывает!
— Он что, влюбился в Люксу?! — Взгляд у Соловет был изумленный. — Это правда, Грегор? Это и есть причина, по которой ты ослушался моего приказа?
Грегор ничего не ответил. Лицо его пылало.
— Если это так, мне проще оставить тебя на свободе, потому что, насколько мне известно, Люкса не планирует отлучаться из Регалии в ближайшее время, — сказала Соловет. — Но мне нужно услышать это от тебя.
Грегор уставился себе под ноги, размышляя, что именно он сделает с Живоглотом, как только окажется на свободе.
— Так что? Нет? Тогда, боюсь, карцер будет для тебя наиболее безопасным местом, — холодно заключила Соловет.
Стражи уже взяли его под руки, чтобы увести, но тут Марет выпалил:
— Карман! Посмотрите у него в кармане!
Грегор взглянул на Марета, не веря своим ушам, — это было даже хуже предательства Живоглота. Руки были связаны у него за спиной, и он ничего не мог поделать, а Соловет тем временем подошла и вытащила фотографию из кармана его рубашки. Она внимательно изучала ее пару секунд, потом рассмеялась и протянула фотографию Живоглоту.
— Ну! А я что говорил! — воскликнул тот и вновь погрузил свою наглую морду в блюдо с креветками.
Грегор понимал, что фотография выдала его с головой. Разом. То, что он так старательно скрывал, — его чувства к Люксе… — было теперь очевидно и понятно всем. Надо быть идиотом, чтобы хранить фотографию в нагрудном кармане — но разве мог он представить себе подобный вариант развития событий?
— Что ж, это облегчает мне задачу, — промолвила Соловет, сунула фото обратно в карман Грегора и улыбнулась: — Не волнуйся, твоя тайна останется при мне, — и кивнула охранникам: — Развяжите ему руки — он свободен.

ГЛАВА 8

Как только ремни на запястьях были сняты, Грегор развернулся на пятках и выскочил из комнаты. Он был вне себя от злости на Живоглота и Марета за то, что они выдали его тайну.
Во-первых, это его личное дело. И никого, кроме него самого, это не касается. Во-вторых, они ведь догадывались, что Соловет непременно использует это знание против него. Как все, что ему дорого. Как они не понимают, что теперь у нее стало еще больше над ним власти?!
И наконец, в-третьих, — что если это дойдет до Люксы? Грегор даже толком не знал, как она к нему относится! Они никогда не говорили об этом или чем-то подобном. А теперь кто-нибудь непременно сболтнет ей. Сама мысль об этом пугала и страшно смущала его. Он был готов немедленно бежать на поиски Ареса и отправиться прямо домой и…
В самом конце коридора кто-то преградил ему дорогу — это был Живоглот, который обогнал его и встал перед ним:
— Стой, парень, охолонись.
Грегор выхватил из ножен меч так быстро, что даже сам удивился:
— Защищайся. Дерись!
Живоглот поднял передние лапы в притворном ужасе:
— Ох, дорогой! Мы что, будем драться до смерти? Я не готов умирать таким молодым!
— Защищайся, Живоглот! — крикнул Грегор звенящим от обиды и злости голосом и атаковал крыса. Тот увернулся, но все-таки лезвие меча срезало несколько усиков на его морде.
— Либо я становлюсь слишком стар, либо ты делаешь успехи, парень! — заявил Живоглот и добавил: — Но я не рекомендую тебе повторять этот фокус.
Грегор еще не решил, что делать дальше, когда сильные руки схватили его, и он оказался в могучих объятиях, из которых не мог вырваться.
— Стоп, Грегор! Ты не понимаешь, что он сделал сейчас для тебя! — сказал Марет.
— Оставь меня, ты, предатель! — завопил Грегор, извиваясь в цепких сильных руках.
Предательство Марета поразило его в самое сердце — даже сильнее, чем болтовня Живоглота. Грегор считал Марета своим другом. До того момента, когда тот сказал Соловет о фотографии.
Грегор продолжал вырываться, и тогда Марет просто положил его на пол, а Живоглот уселся на него сверху. Ого! Этот крыс весил никак не меньше центнера!
Благоухающая креветками морда приблизилась к лицу Грегора:
— Просто скажи, когда будешь в состоянии выслушать нас.
Очень скоро Грегор почувствовал, что ему нечем дышать, — в легких почти не осталось воздуха. А Марет с Нериссой смотрели на него из-за плеча Живоглота с такими неподдельными сочувствием и тревогой, что нельзя было не поверить, что они искренне огорчены его реакцией.
Грегор попытался расслабить мышцы, но сделать это было не так-то легко — ведь яростничество бушевало в нем все это время, готовое отозваться на любую провокацию, на любой вызов. Нехотя он повернул голову и спросил:
— Ну? Что? Что?!
— Грегор, прости. Прости, что нам пришлось выдать твою тайну. Но как только Живоглот открыл эту дверь — я без колебаний ринулся в нее, — сказал Марет. — Просто мы не хотели, чтобы ты снова оказался в карцере.
— Мне там было не так уж плохо, — буркнул Грегор.
— Это после двух дней. Соловет продержала в нем Хэмнета целый месяц — просто потому, что он перечил ей на Совете, — сказала Нерисса. — Без света. Без людей. Когда вышел оттуда, — он был уже другим человеком.
— Викус тогда сражался на Источнике, Совет полностью находился под ее контролем, — продолжал Марет. — Ни у кого не было шанса помочь Хэмнету. Вырвать его из рук собственной матери. Многие считали, что именно это заставило его сделать то, что он сделал в саду Гесперид.
— А если она, не задумываясь, сотворила такое с Хэмнетом, — думаешь, она стала бы сомневаться относительно какого-то Наземного?! — вмешался Живоглот. — Хэмнет был для нее светом в окошке. А ты ей даже не нравишься!
— Знаешь, я бы непременно сказала то же, что говорят Живоглот и Марет, — если бы была достаточно умна, — добавила Нерисса. — Ну пожалуйста, Грегор, ты ведь понимаешь — мы действовали в твоих интересах.
Грегор подумал о месяце в камере. Даже учитывая его новые способности, пожалуй, это было бы невыносимо. Бедный Хэмнет. Грегор вспомнил, как он разволновался, когда Люкса упрекнула его в том, что он ни разу не вернулся в Регалию и не навестил их. Хэмнет сказал тогда: «Нет, я никогда не смог бы снова уйти. Ты знаешь, как действует Соловет. Она бы нашла способ заставить меня вновь возглавить армию». Может, он вспомнил тогда об этой ужасной камере, о том, что Соловет могла засадить его туда и держать взаперти до тех пор, пока он не сошел бы с ума или не сломался — чтобы быть готовым выполнять все, что она скажет. Для Хэмнета, видимо, эти воспоминания были ужасны — вот почему, умирая, он так просил Люксу, чтобы его сына, Газарда, не учили быть воином. Раньше Грегор считал, что эта просьба была вызвана в первую очередь отрицательным отношением Хэмнета к войне, но теперь он задумался — может, таким образом он пытался оградить Газарда от влияния Соловет и удержать его как можно дальше от нее.
Грегор почувствовал, как напряжение постепенно отступает, как расслабляются мышцы — теперь, когда он понимал истинные мотивы поведения своих друзей.
И все-таки — а что если сказанное дойдет до Люксы?!
— Ни одно слово из тех, что были произнесены в той комнате, не выйдет за ее пределы, — словно прочел его мысли Марет. — Ты можешь быть в том уверен. Мы болтать не станем, а Соловет вряд ли сделает это достоянием общественности.
— Ладно-ладно, вы молодцы, все правильно сделали. А теперь дайте мне подняться, — сказал Грегор.
Говорил он все еще сердито, но на самом деле уже совсем не злился.
— Ну вот, только я устроился удобненько, — огорчился Живоглот и как следует потянулся, чуть не сломав Грегору все ребра, прежде чем поднять свой тяжеленный зад. — А теперь пойдемте-ка в кодовую комнату, пока твоя сестрица окончательно не вынесла подземным мозги.
А, точно — код.
Грегор понимал, что это действительно важно, но…
— Сначала мне надо в больницу, — сказал он.
— Пожалуйста, Грегор. Люкса сейчас спит, ты не сможешь даже поговорить с ней, — взмолилась Нерисса. — А нам действительно нужна твоя помощь.
Из-за событий последнего часа она совсем обессилела, ее трясло мелкой дрожью, и видно было, что Нерисса еле держится на ногах. Грегору не хотелось расстраивать и волновать ее еще больше.
— Хорошо, Нерисса, давай сначала отправимся туда, — согласился он.
Марет вернулся в распоряжение Соловет, а Нерисса и Живоглот сопровождали Грегора в кодовую комнату. Минут десять у него ушло на то, чтобы забежать в ванную, помыться и переодеться в чистое, затем они поспешно поднялись на несколько этажей и оказались в длинном коридоре, который привел их в странную комнату.
Грегор понимал, что этого не может быть, но на первый взгляд ему показалось, что он очутился в… зоопарке.
Комната была сделана в виде восьмигранника. На одной грани располагалась дверь, через которую он вошел. Противоположная грань был украшена резьбой в виде причудливого дерева. Под деревом стоял длинный стол, сплошь покрытый свитками, книгами и длинными лоскутами белой ткани. На остальных шести гранях располагались выходы разной высоты, ведшие в отдельные комнатки. Над каждой было написано название существа, которое, видимо, должно было там обитать: Прядущий, Ползучий, Человек, Летящий, Грызун, Зубастик. В некоторых комнатах присутствовали обитатели — видимо, это и вызвало у Грегора ассоциацию с зоопарком. Светло-зеленый паук отдыхал в паутине, весь перевязанный зубастик, белый, с черными пятнами, лежал в гнезде из одеял, летучая мышь со светло-кремовой шерсткой висела вниз головой, зацепившись когтями за шесток, а таракан замер на пороге своей комнаты, вход в которую был с метр высотой. Скорее всего, предполагалось, что эти помещения можно легко закрыть — но в данный момент они были открыты, и все создания, не отрываясь, смотрели на Босоножку.
Малышка стояла на спине своего верного друга, таракана Темпа, прямо в середине восьмигранника, и пела песню «Паучок, паучок» во всю силу своих легких.
Зеленый паук, которому, по всей видимости, и посвящалась песенка, явно страдал. Босоножка была в ударе, а пауки, это Грегор знал наверняка, болезненно реагируют на шум и громкие звуки. Поэтому он, должно быть, и лежал в паутине — не исключено, что был без сознания.
Закончив песенку, Босоножка поклонилась на все стороны, приговаривая:
— Спасибо, спасибо! — хотя никто и не думал аплодировать.
Грегор знал, что отсутствие аплодисментов нимало не смущает сестренку: при наличии публики Босоножка могла выступать несколько часов подряд.
— Она уже давно выступает, и ее не остановить, — несчастным голосом сказала Нерисса.
— Ты должен как-то сосредоточить ее внимание на Коде Когтя, — мрачно подхватил Живоглот, — пока вся эта компания не расползлась по домам.
— А теперь я спою для тебя! — звонко объявила Босоножка, поворачиваясь к летучей мыши, которая при этом вздрогнула.
— Босоножка! Эй, Босоножка, что происходит? — Грегор отчаянно старался не засмеяться. Пока что ему казалось, что все это просто забавно, но, возможно, если бы он провел здесь несколько часов, — его мнение бы сильно изменилось.
— Гррре-го! — Она раскрыла ручки, чтобы обнять его.
— Иди сюда, ко мне! — Грегор подхватил ее и посадил к себе на бедро. — Как твои дела, Темп?
Темп помахал усиками — один был сломан после битвы с крысами:
— Я быть хорошо, хорошо быть.
— Я пою, чтобы они радовались! — объяснила Босоножка.
— Ты молодец, — похвалил ее Грегор. — А знаешь, что еще может их очень порадовать?
— Что? — Глазки Босоножки загорелись.
И тут Грегор понял, что и сам не знает.
Он беспомощно оглянулся на Нериссу и Живоглота:
— Что вы хотите, чтобы она делала?
— Ну, точно никто не знает, что именно, — пожал плечами Живоглот. — Предполагалось, что она станет ключом, с помощью которого удастся разгадать код. Но пока все, что она делает, — терроризирует нас своим пением и доводит кое-кого до белого каления.
— Я пела! — гордо сказала Босоножка.
— Это да, это точно, — согласился Живоглот. — Покажи ему ленты, Нерисса.
— Меня вообще-то даже не должно здесь быть, — шепотом сказала Нерисса, ведя Грегора к длинному столу. — Просто я вызвалась помочь с твоей сестрой.
— Это и есть ваша кодовая комната? — спросил он.
— Да, она построена очень давно, и мы уже разгадали много различных кодов. А теперь мы, кажется, знаем, что такое Код Когтя и собираемся его угадать, — ответила Нерисса. — Это тайный код, который грызуны начали использовать в день, когда мы освободили зубастиков. Именно его появление предсказано в «Пророчестве Времени». А вот и образец.
Она взяла со стола одну из белых шелковых лент и показала Грегору: лента была сплошь испещрена маленькими черточками, некоторые шли сверху вниз, другие — слева направо.
— Все коды и шифры, которые прежде использовали крысы, мы разгадывали довольно быстро. Но этот совсем новый и очень хитрый — пока не получается его расшифровать.
Грегор посмотрел на черточки. Они не сказали ему ничего. Абсолютно.
— Ну, если вы ожидаете, что Босоножка сейчас начнет переводить эти следы куриных лап в слова… Не думаю, что ваши ожидания оправдаются, Нерисса. Вынужден тебя разочаровать — она только учится читать.
— Тебя не должны беспокоить эти черточки. У нас есть сообщения, написанные обычными буквами, — сообщила со своей жердочки летучая мышь.
— О, простите! — спохватилась Нерисса. — Это Дедал. Паук — это Рефлекс. Ползучего зовут Мин, а зубастик — это Хирония.
Нерисса, не глядя, тыкала пальцем в каждого, а потом прижала палец ко лбу:
— Может, ты встречался с Хиронией в Огненной земле?
— Нет, не довелось. Но в любом случае приятно познакомиться, — поклонился Грегор всем по очереди.
— Они лучшие взломщики кодов в своем виде, — объяснила Нерисса. — Босоножка представляет людей.
— А ты, значит, представляешь крыс? — спросил Грегор Живоглота.
— Вероятно, сейчас на меня поставили бы немногие, но со временем, уверен, так и будет, — кивнул Живоглот. — Вообще-то крысе не обязательно здесь присутствовать, но крыса может помочь. К несчастью, на меня слишком большой спрос.
— Живоглот везде нужен: в военном штабе, на поле боя, в кодовой комнате. И он много сделал для того, чтобы добыть этот код, — ответила Нерисса. — Но вот разгадать его — он не может. Это роль Босоножки.
Дедал подцепил когтем белую ленту и протянул ее Грегору.
На ленте черточки складывались в буквы — но ни одного знакомого слова Грегор не нашел.
— Возможно, именно то, что она пока не знает букв, поможет ей не обращать внимания на черточки и сосредоточиться на словах.
Грегор с сомнением покачал головой. Он ненавидел кого-нибудь разочаровывать, но следовало быть честным.
— Слушайте, я уверен, вы и сами понимаете, что это лишено всякого смысла. И я не знаю, чего вы ожидаете от моей трехлетней сестренки. Что она, по-вашему, может сделать? Мне кажется, ваши надежды беспочвенны и напрасны.
Босоножка углядела ленту с кодом и вдруг закричала:
— Ой, я знаю, я знаю!
Грегор почувствовал, как все вокруг замерли в ожидании чуда — в надежде, что сейчас случится открытие. Но Босоножка сделала одну-единственную вещь: она ухватила ленту за один конец, сунула себе сзади в джинсы и начала прыгать. Ткань волочилась за ней по полу, периодически взмывая в воздух.
— Смотрите! У меня хвост! У меня хвост!
Грегор поперхнулся смехом. Что он мог с этим поделать? Все это было совершенно предсказуемо и естественно.
Нос Живоглота оказался прямо перед его лицом, морду перекосило от едва сдерживаемого раздражения:
— Ты, конечно, можешь считать это веселым и забавным, но если не разгадаем код, мы проиграем войну. Определенно! Что бы ни делали, как бы храбро и стойко мы ни сражались на поле боя — мы не сможем одолеть врага, если не будем знать, что он замышляет. Поэтому если ты и дальше собираешься наслаждаться прыжками и чудесным пением твоей сестрицы — пожалуйста, но я все-таки советую тебе помочь ей сосредоточиться!
Грегор подозвал Босоножку, забрал у нее «хвост» и посадил к себе на колени. Он не знал, что следует делать, но попросил ее прочесть буквы на ленте. Она узнала все: несколько значков напоминали маленькое слово «кот» — его она прочла с легкостью и удовольствием. Но одолев три ленты с буквами, Босоножка устала от игры — а еще больше устал Грегор.
— Помогло? — спросил он у остальных.
— Нет. Но может, когда Викус вернется, у него появятся какие-нибудь идеи, — устало ответила Нерисса.
— Как бы то ни было, нам самим надо напрячься и во что бы то ни стало разгадать код, — сказал Живоглот. — Я должен вернуться в штаб, но обещаю работать и над этим. — Махнув хвостом, он вышел из комнаты.
— Грегор, спасибо, тебе не обязательно здесь оставаться. Мне кажется, скоро должны разбудить Люксу, чтобы покормить ее, — произнесла Нерисса.
— Жаль, я не смог ничем помочь, — извинился Грегор и ринулся к двери, пока кто-нибудь его не остановил. Да и зачем останавливать: он все равно понятия не имел о том, что могут означать эти значки и буквы и как эту абракадабру превратить во что-то понятное. И еще ему нужно было непременно увидеть Люксу.
Грегор ворвался в больницу словно ураган, но ему не позволили сразу пройти к Люксе, а сначала заставили снова принять ванну с каким-то антисептиком, переодеться в стерильную одежду и нацепить маску.
— Пять минут, — предупредил врач, который привел его в бокс.
Здесь воздух был прохладный и влажный от пара, который исходил из небольших труб, шедших вдоль стены.
Люкса лежала на постели в халате. Ее лицо, руки, шея — те места, которые больше всего соприкасались с пеплом в Огненной земле, — были ярко-красными и болезненными на вид. Дыхание все еще оставалось прерывистым, и Грегор слышал свист и хрип, который раздавался всякий раз, когда она делала вдох. Но глаза были ясными и смотрели прямо на него.
Грегор присел на край постели. Он не стал брать ее за руку, боясь сделать ей больно, но ее пальцы сами нашли его руку и стиснули ее. Она адресовала ему одну из своих фирменных полуусмешек и прошептала:
— Ты все-таки остался.
Он пожал плечами, будто это было обычное дело, о котором и говорить-то не стоило. Он был так счастлив, что она жива, что он наконец-то рядом — ему и думать не хотелось о том, что означает для него решение остаться. И он пребывал в состоянии безмятежного счастья целых пять минут — всего пять, потому что на пороге появился врач и указал ему на дверь.
Грегор вышел с намерением протестовать, но врач не дал ему такой возможности:
— Наземный, тебя срочно вызывают в кодовую комнату. Там какое-то несчастье с твоей сестренкой.

ГЛАВА 9

Грегор не стал тратить время на расспросы и пустился бежать. Подземные никогда не использовали слово «несчастье» просто так, для красного словца.
Что могло случиться? Может, Босоножка упала и поранилась? Сломала что-нибудь? Но тогда почему они сразу не доставили ее в больницу? Или произошло что-то еще? Было заметно, как она достала всех этих взломщиков шифров. Может, кто-то не выдержал и набросился на нее? Может, Живоглот, вернувшись, выгнал ее, а она потерялась? Вряд ли таракан или летучая мышь могли ее обидеть, а обычная мышь сама была столь больна и слаба, что у нее не хватило бы сил причинить ей вред. Но этот зеленый паук! Конечно, это он запутал ее в своей сети!
Грегор не слишком доверял паукам. Его визит в их земли, когда они чуть было не пообедали им и его спутниками, и не способствовал этому.
В узком коридоре, ведущем в кодовую комнату, Грегор вдруг поскользнулся.
Кровь! У кого-то пошла кровь, и тонкая кровавая тропинка бежала до самых дверей комнаты.
— Босоножка! — взревел Грегор.
Если они хоть пальцем… если хоть один волосок с ее головы…
— Гррре-го! Гррре-го! — выскочила она в коридор. — Гррре-го!
Голос у нее был встревоженный. Он подхватил ее и вертел в руках, поворачивал то одним боком, то другим, ощупал руками кудрявую голову: ранена? куда? где больно?
— Что случилось, Босоножка? Ты в порядке? Тебя кто-то обидел?
— Нет, я хоррросо. Там! Там! — Босоножка вцепилась ручкой в его рубашку и потащила за собой.
Совершенно сбитый с толку, Грегор вошел в комнату. Там, на каменном полу, сидела на корточках другая его сестра. Лиззи.
— О нет! — простонал Грегор.
Он понятия не имел, откуда она взялась. Но понимал, что сейчас не время спрашивать: потому что хотя кровь у нее не шла — но состояние ее было ужасное. У нее была одна из этих ее кошмарных панических атак. Она глотала ртом воздух, задыхаясь, дрожала словно осиновый лист, и он видел, как вспотели у нее ладони. Отец как-то объяснил ему, что с ней происходит: он сказал, что нечто подобное бывает время от времени со всеми. Если ты очень сильно чем-то испуган или взволнован — у тебя повышается содержание адреналина в крови, сердце начинает стучать гораздо быстрее, чем нужно, все системы работают на пределе, и ты можешь сражаться, как лев, хотя раньше даже муху не мог обидеть, или можешь бежать с сумасшедшей скоростью. Или перепрыгнуть трехметровый забор, а потом стоять и удивляться, как тебе это удалось. Возможно, что-то вроде панической атаки испытал Грегор в музее, когда до него дошло, что сулит ему «Пророчество Времени»…
У большинства такие эмоции проявляются в редких случаях — в случаях, из ряда вон выходящих.
Но таким людям, как Лиззи, особого повода и не надо. Иногда панические атаки возникали у нее без видимого повода. Она впадала в беспричинный ужас и начинала трястись, хотя ей не надо было ни сражаться, ни убегать. Что-то подобное происходило с ней и сейчас.
Даже мысль о том, чтобы спуститься в Подземье, вызывала у нее панику. И вот она здесь, в комнате, полной гигантских страшных существ. И они ведь ничего плохого ей не сделали. Зубастик, летучая мышь и паук оставались в своих комнатах, а таракан поглубже спрятался в свою каморку и замер там, оставался один Темп — и хотя Темп никогда не покидал Босоножку, теперь он прятался под столом. Рядом с Лиззи была только Нерисса, она пыталась ее успокоить и при этом выглядела так, будто у нее самой вот-вот начнется паническая атака.
Грегор отцепил от себя Босоножку и подошел к Лиззи.
— Чья это кровь? — спросил он Нериссу.
— Гермеса. Он принес ее из Наземья. По пути они наткнулись на крыс — и его ранили. Она не ранена — но мы не можем ее успокоить, никак, — растерянно сказал Нерисса.
— Да-да, я знаю. С ней такое и раньше бывало, — кивнул Грегор.
Он присел рядом с Лиззи на корточки, обнял ее и прижал к себе:
— Эй, Лиз. Все хорошо. Все хорошо. Никто здесь не причинит тебе вреда.
— Грегор! Ты должен… тебе надо… тебе надо домой! Сейчас же! — Она с трудом шевелила губами.
— Почему? Что случилось?! — Грегор вдруг сам почувствовал панику. Что же там такого жуткого произошло, что Лиззи — Лиззи! — осмелилась спуститься сюда, в Подземье?!
— Бабушка… она в больнице… а папа… папа снова очень болен! Я не справляюсь, Грегор! Не могу ему помочь! — промолвила Лиззи побелевшими губами.
— Но в папиных письмах говорится, что у вас все в порядке… — растерялся Грегор.
Выходит, отец писал неправду, не желая его беспокоить.
— А миссис Кормаци? — с надеждой спросил он. Миссис Кормаци всегда рядом, на нее можно положиться.
— Она все время с бабушкой… Она устала… ты должен… вернуться домой… — с этими словами Лиззи повалилась на пол, и ее начало рвать.
Грегор поддерживал сестру, а сам пытался осмыслить ее слова. Он так увяз в здешних проблемах — и так мало думал теперь о том, что происходит там, дома. Бабушка в больнице. Отец снова очень болен. Все это действительно ужасно.
Когда Лиззи наконец перестало выворачивать, он поднял ее и отвел в дальний угол комнаты. Там он сел с ней рядом, чувствуя, как она дрожит:
— Все хорошо. Все будет хорошо, Лиз. Я обо всем позабочусь, — сказал он, даже не представляя себе, с чего начать.
— У меня есть… пакет. В моем рюкзаке.
Ее рюкзачок валялся рядом с рвотой.
— Эй, Босоножка, можешь принести мне Лиззин рюкзак? — попросил Грегор.
— Могу, могу! — Босоножка с готовностью понеслась за рюкзаком. — И я достану пакет, я достану!
Ее пухлые маленькие пальчики не сразу справились с молнией, но все же она открыла рюкзак и достала оттуда сложенный бумажный пакет для завтраков. Грегор открыл пакет и прислонил его к лицу Лиззи.
— Дыши. Глубоко и медленно. Глубоко и медленно, Лиззи.
Это помогало. Люди, у которых случается паническая атака, получают слишком много кислорода, а дыхание в пакет дает их организму немного углекислого газа. Грегор поглаживал Лиззи по спине, стараясь расслабить ее напряженные мышцы, и это, а еще пакет, казалось, немного успокоило ее.
— Все хоррросо, Лиззи. Ты в порррядке, — сказала Босоножка, гладя сестру по руке. Эти панические атаки были одной из тех редких вещей, которые пугали и расстраивали Босоножку. — Я здесь.
Нерисса вызвала пару подземных, которые убрали рвоту и тут же исчезли. Остальные существа оставались на своих местах, точно боялись, что одно их неловкое движение может вызвать у Лиззи новый приступ паники.
И тут явился Живоглот. Он ввалился в комнату и обвел всех недоуменным взглядом:
— Что это тут происходит?!
Нос его задергался, он явно почувствовал незнакомый запах. Глаза его обратились к Лиззи, он застыл, и только кончик хвоста слегка подергивался из стороны в сторону. А на морде появилось выражение, которого Грегор никогда раньше не видел и которое, как ни странно, напоминало умиление.
Голос крыса тоже прозвучал непривычно нежно:
— Я не знал, что у нас гости. Но я, пожалуй, могу угадать, кто ты. Ты — Лиззи, верно?
Лиззи высунула лицо из пакета и увидела перед собой гигантскую крысу со шрамом на морде:
— А ты Живоглот, — прошептала она.
— Правильно. Я так рад наконец познакомиться с тобой. Знаешь, я ведь должен поблагодарить тебя за все те вкусные штучки, которые ты мне присылала. Они всегда улучшали мне настроение на целый день, — сказал Живоглот.
Грегор не мог понять поведения Живоглота. Почему он так добр к Лиззи? Он никогда не был обходителен и нежен с Босоножкой.
Живоглот медленно приблизился к Лиззи.
— Иногда помогает, — произнес он. — Нужно делать что-то, чтобы отвлечься.
Грегор посмотрел на крыса с удивлением. Он-то что знает о панической атаке?! Уж кто-то, а он вряд ли когда-нибудь сталкивался с подобными вещами.
— Мой папа обычно решает с ней математические задачки, — сказал, он.
— Математика — это хорошо, да, — кивнул Живоглот. — Сколько будет семь плюс восемь, Лиззи?
— Пятнадцать, — ответила Лиззи.
— Тебе стоит загадывать ей задачки посложнее, Живоглот, она у нас вообще-то дока по части математики. Математический гений, да, Лиз?
Это была чистая правда: и учителя в школе об этом говорили — она решала задачи и примеры куда более сложные, чем положено в ее восемь лет.
— Вот как? — Живоглот заинтересовался. — Тогда сколько же будет одиннадцать умножить на двенадцать?
— Сто двадцать два, — без запинки ответила Лиззи.
— Еще сложнее, — посоветовал Грегор. — Она любит возводить в куб.
— Шесть в кубе? — спросил Живоглот.
— Двести шестнадцать, — последовал молниеносный ответ.
— А как насчет тринадцати?
— Три тысячи сто девяносто семь, — сразу же, без паузы.
Казалось, она действительно начала успокаиваться.
— Тогда давай тридцать семь, — раздался вдруг хриплый голос из-за спины Живоглота.
Это была Хирония — мышь пыталась приподняться на своих передних лапах.
Лиззи задумалась на секунду и выпалила:
— Пятьдесят тысяч шестьсот пятьдесят три.
Живоглот взглянул на Хиронию за подтверждением, и та слабо кивнула. Честно говоря, даже Грегор был удивлен.
— Правильно. Совершенно правильно, — сказал Живоглот и принялся ходить по кругу, что у него означало напряженную работу мысли.
— А скажи мне, Лиззи… Любишь ли ты головоломки?
Она кивнула.
— Они тоже бывают весьма забавными и занимательными. Я как раз знаю одну. И мы можем попробовать разгадать ее прямо сейчас. Хочешь?
— Давай, — согласилась Лиззи, и Грегор почувствовал, что она почти перестала дрожать.
Ничто на свете так не увлекало Лиззи, как головоломки. Он подумал о книжке головоломок, которую купил ей когда-то на уличном лотке — тогда Лиззи осталась дома с больным отцом, а они с Босоножкой отправились в Центральный парк на горку, и он хотел ее хоть чем-то порадовать. Это была толстая, большая книга. И она ее очень любила.
Живоглот занял удобную позицию примерно в метре от Лиззи:
— Ладно. Давай посмотрим. Босоножка, встань, пожалуйста, поближе к Темпу.
— Ой, игра! — воскликнула Босоножка и с готовностью подбежала к таракану.
— Теперь, Лиззи, с того места, где ты сидишь, ты видишь семь существ. Двух человек, один из которых наземный, а второй подземный, одну летучую мышь, одну обычную мышь, одного таракана, одного паука и одну крысу. Предположим, что мы все обедаем и каждый из нас ест свое любимое блюдо. Ни у кого блюдо не повторяется. Блюда такие: рыба, сыр, печенье, пирог, хлеб, грибы и креветки в сливочном соусе. Ну что, готова выслушать условия? — спросил Живоглот.
— Я готова, — ответила Лиззи, складывая руки перед собой. Пакет ей был теперь совсем не нужен.
Живоглот говорил быстро и четко:
— Любимое блюдо летучей мыши — не грибы и не пирог. Печенье — не любимое блюдо таракана. Мышь ест сыр, но не сегодня. Наземный одинаково любит печенье и креветок в сливочном соусе. Грибы и печенье едят не млекопитающие. Подземный любит пирог или хлеб. Внимание вопрос: кто ест сыр?
«Да ладно, — подумал Грегор, — это же какая-то чушь!»
Никто не сможет разобраться в этой абракадабре.
Но Лиззи не на шутку увлеклась задачкой. Она уставилась в пол, сжав кулаки так крепко, что побелели костяшки пальцев. Прошло тридцать секунд, она подняла глаза на Живоглота и коротко победно кивнула:
— Ты, — сказала она.
«Ошиблась!» — подумал Грегор. Любимым блюдом Живоглота были креветки в сливочном соусе.
— Хм-м-м, — произнес Живоглот, и хвост его с такой силой ударил по полу, что звон пошел. Но голос его звучал обычно: — Темп, не мог бы ты отнести Босоножку в садик и оставить ее там с мышатами? Босоножка, ты ведь не возражаешь?
— Ура-а-а-а! — закричала малышка.
Темп послушно вылез из-под стола, и она тут же вскарабкалась ему на спину.
Живоглот проводил их до дверей и крикнул вслед:
— И не надо возвращаться, пока я не позову!
Грегор слышал, как остальные взволнованно переговариваются в комнате. Похоже, они испытывали сейчас скорее облегчение, чем волнение. Мин (оказывается, это была тараканиха) высунула голову из своей каморки, а Дедал расправил крылья. Неужели Босоножка настолько их достала?
Нет, что-то на самом деле случилось. Но что именно — Грегор понять не мог.
Живоглот вернулся в комнату, теперь он улыбался Лиззи:
— Итак, — сказал он. — Так-так-так.
Он сел на задние лапы и склонился в глубоком поклоне:
— Добро пожаловать в Подземье, Принцесса.

ЧАСТЬ 2
Тик-так

ГЛАВА 10

Этот странный во всех отношениях поступок Живоглота заставил Грегора издать возглас протеста. Принцесса! Это могло означать только одно: крыс считает, что именно Лиззи, а не Босоножка и есть там самая принцесса из пророчества — и он собирается оставить ее здесь.
— Нет, Живоглот! Нет и нет! Ты не можешь так поступать!
Грегор вскочил, схватил Лиззи за руку и потащил к дверям.
— Пойдем, Лиззи, мы сейчас же доставим тебя домой! Сейчас же!
Живоглот встал у двери, перегородив ее своим здоровенным крепким телом:
— Я не могу позволить вам сейчас уйти. Это небезопасно.
— Это правда, — вмешался Дедал. — Гермеса и твою сестру атаковали на дне той шахты, что ведет к вашему дому. И сейчас там наверняка выставлены крысиные посты.
— Значит, она вернется домой через портал в Центральном парке — вот и все! — упорствовал Грегор.
— Даже если у нас есть сейчас свободная летящая — что само по себе вряд ли, — все равно я бы не рекомендовал это делать. Вероятнее всего, крысы установили посты и там. Ты что, хочешь бросить нашу дорогую Лиззи в Центральном парке совсем одну?! А как она отодвинет верхний камень? И как попадет в темноте домой? — спросил Живоглот.
Грегор понятия не имел, который сейчас час в Наземье. Но разумеется, он не мог отправить Лиззи в Центральный парк одну — независимо от времени суток.
Надо попросить папу ее встретить! Хотя нет, не сработает. Отец болен, к тому же они не могут отправить летучую мышь в прачечную, чтобы передать ему весточку, а другого способа связаться с ним у них нет.
Значит, оставался единственный способ переправить Лиззи домой.
— Я отведу ее сам, — тихо сказал Грегор.
— Попробуй высунуть хоть кончик носа за пределы Регалии — и ты моментально окажешься снова в том чудном карцере, не успев и глазом моргнуть, — ответил Живоглот. — И твой Арес тоже.
Грегор почувствовал, как в нем растет отчаяние. Оставлять Лиззи здесь, внизу, было решительно нельзя! Он должен найти выход и отправить ее домой! Но все, что говорил Живоглот, было правдой.
— Но зачем она вам? Что это за штучки с «принцессой»? Она же неверно разгадала твою загадку — ведь я прекрасно знаю, что больше всего на свете ты любишь креветки в сливочном соусе!
Живоглот вздохнул и закатил глаза, потом глянул на Лиззи:
— Ну, видишь? Вот с этим молодым человеком я без всякого толку бьюсь весь последний год. Объясни ему, будь добра.
— Ведь это всего-навсего головоломка, Грегор, это не по-настоящему, — сказала Лиззи. — И в этой головоломке крыса ест сыр.
— Но как ты узнала? Ты просто догадалась, да? — растерялся Грегор.
— Нет, просто это был единственный возможный ответ. Оставалась только крыса. Он же сказал: мышь не ела сыр. И два животных, что ели грибы и печенье, — не млекопитающие. А это значит, что паук и таракан сыр есть не могли. И получается, что сыр — это не самое любимое блюдо наземного, подземного и летучей мыши. Остается только крыса. Понимаешь? — объяснила Лиззи.
На самом деле от ее объяснения все только сильнее запуталось — у Грегора голова пошла кругом.
— Нет, Лиз, не понимаю, — признался он. — Все, что я понимаю, — это что тебе нужно домой.
— А может, она и не хочет домой? — вкрадчиво спросил Живоглот.
— Да нет, хочет! — возразил Грегор.
— Давай спросим у нее, — предложил Живоглот. — Лиззи, если бы ты знала, что все люди в Подземье могут погибнуть, потому что без твоей помощи мы не сможем разгадать головоломку, — ты бы осталась или вернулась домой?
— Что? — Лиззи немедленно собралась снова впасть с панику. — Это действительно так?
— Не смей так с ней говорить! — возмутился Грегор. — Она ведь даже не принцесса — это Босоножка принцесса!
— А как называется сестра принцессы, а? Как? — настаивал Живоглот.
— Ладно! Она называется принцесса! — пришлось согласиться Грегору. — Но! Это же только для тараканов так. И никто не называет меня здесь принцем почему-то!
— Ладно, если для тебя это так важно — с сегодняшнего дня ты будешь для меня принцем Грегором, — тут же отреагировал Живоглот.
— А мама, Грегор и Босоножка — они тоже?.. — спросила Лиззи, которая все еще искала ответ на вопрос Живоглота. — Они тоже умрут?
— Да, если останутся здесь. И ты можешь умереть — если останешься. Хотя, возможно, этого не случится. Но вот если ты действительно та самая принцесса из пророчества и ты здесь не останешься, а покинешь нас — тогда ни у кого из нас шансов выжить не будет, — кивнул Живоглот. — Думаю, присутствующие в этой комнате подтвердят мои слова.
— Только другая принцесса разгадку найдет. Только она разгадает таинственный код, — вдруг заговорила Нерисса. — Вот что означает эта строчка из «Пророчества Времени»! У нас была принцесса — но не та. А настоящую надо было отыскать. Настоящая принцесса — это ты, Лиззи, ты — та, кто может помочь нам разгадать Код Когтя.
— Тогда я должна остаться, Грегор, — объявила Лиззи. — Я не могу уйти и оставить всех остальных умирать.
— А как же папа? — спросил Грегор.
— Не знаю. — Лиззи снова начала часто и громко дышать. — Я не знаю.
— Я отправлю наверх деньги. И инструкции. Ваша чудесная миссис Кормаци сможет нанять сиделку, правда? Ведь так называются люди, которые присматривают за больными? — поинтересовался Живоглот.
— Но если ты можешь отправить деньги и письмо, — значит, ты мог бы попросить миссис Кормаци встретить Лиззи в Центральном парке, — возразил Грегор.
— Грегор, я не пойду! — сказала Лиззи несчастным голосом. — Я должна остаться. — Она повернулась к Живоглоту: — А как ты свяжешься с миссис Кормаци? Через крыс, да? Тех маленьких, обычных, которые живут наверху?
— Совершенно верно. Какое же блаженство — когда не надо объяснять каждый мой шаг и каждую мою мысль! — воскликнул Живоглот.
— Я напишу письмо и соберу деньги, — предложила Нерисса. — Живоглот, я тебе нужна?
Нерисса была столь бледна, что вены под почти прозрачной кожей казались фиолетово-черными. Вся эта нервотрепка с Лиззиным появлением произвела на нее слишком сильное впечатление — она действительно в любой момент могла свалиться без чувств.
— Нет, — покачал головой Живоглот. — Зайди в садик — а потом отдыхай.
— Хорошо, — держась за стенку, чтобы не упасть, Нерисса пошла к двери. — Хорошо.
— Нерисса, ты сегодня была молодцом, без тебя мы бы не справились, — произнес ей вслед Живоглот, и она в ответ слабо кивнула.
Ничего себе — да этот крыс пребывал в прекрасном расположении духа, раз расщедрился даже на комплимент Нериссе! Зато Грегор, в отличие от Живоглота, совсем не испытывал радости. Но он понимал, что спорить с Лиззи сейчас бесполезно и не нужно. Да и Живоглот слишком хитер, чтобы отпустить ее.
Пара подземных вкатила столик на колесиках с дымящейся едой, и Грегор вдруг понял, что страшно голоден. Он сделал себе гигантский бутерброд с ростбифом, тушенным с грибами, и уселся у стены, чтобы обдумать дальнейшие планы, прихватив с собой стакан молока.
Лиззи, которая тоже давно ничего не ела, по настоянию и под руководством Живоглота сделала себе бутерброд с маслом.
— А теперь пойдем, я представлю тебя всем членам нашей команды, — сказал Живоглот, хвостом обнимая ее за талию. — Понимаю, они выглядят для тебя несколько странно, но поверь, очень скоро ты найдешь с ними общий язык, и тебе будет легче общаться с ними, чем с принцем Грегором.
— Почему? — спросила Лиззи, с тревогой глядя на Грегора через плечо.
— Потому что ты иначе мыслишь, — объяснил Живоглот. — И да, кстати: ты ведь не поешь, верно?
— Ну, вообще-то я и правда не очень люблю музыку со словами, — признала Лиззи.
По комнате разнесся всеобщий вздох облегчения.
— Хорошо. Хорошо. — Живоглот чуть наклонился вперед и зашептал в самое ухо Лиззи, так что Грегор едва мог расслышать, что он говорит: — И будь с ними поприветливее — они очень стеснительные.
Это он говорил Лиззи, которая сама была болезненно стеснительной и робкой! Ей всегда было трудно заводить друзей, а если по правде, то у нее и был-то всего один друг, и довольно странный — Джедайда. Он учился в ее классе и тоже, как и Лиззи, держался от других детей в стороне. Ему было восемь, но он прекрасно разбирался в технике и мог рассказать, как работает любое устройство: машина, телефон, компьютер. Однажды, когда они пришли на школьную ярмарку, он, не останавливаясь, говорил обо всем этом целый час. Грегор как-то отвел их обоих на стадион, где играли в футбол. Лиззи замерзла, а Джедайда восхищался бегущей строкой на плазменных панелях. Это было безнадежно. А еще он называл Лиззи всегда ее полным именем — Элизабет — и страшно расстраивался, когда кто-то называл его Джедом. А разговоры, которые вела между собой эта парочка, наводили на Грегора такую тоску, что он начинал думать, вдруг перед ним не его сестра с одноклассником, а пара инопланетян-зануд. «О чем ты думаешь, Джедайда?» — «Я не знаю, Элизабет!»
И все же в их семье все испытывали к Джедайде своего рода благодарность, потому что если бы не он, — у Лиззи не было бы друзей вообще.
Мысль о том, что взломщики кодов тоже могут робеть и стесняться, воодушевила и успокоила Лиззи. Она каждому из них смогла сказать вежливое «привет!», когда их представляли друг другу. И им она, видимо, понравилась, потому что все они выползли из своих укрытий-комнаток. Дедал — тот вылетел почти сразу, но люди и летучие мыши вообще неплохо ладили здесь, в Подземье. Мин выползала медленно — она была старой тараканихой, такой старой, что, казалось, будто при движении она скрипела, как несмазанная телега, а ее панцирь уже чуть ли не покрылся серой патиной. Хирония с большим усилием поднялась на ноги, проползла вперед и отвесила Лиззи поклон — Лиззи, хихикая, поклонилась ей в ответ. И даже Рефлекс осторожно выступил вперед, поприветствовал ее и снова поспешно удалился в свою паутину.
Живоглот подвел ее к дереву, изображенному на стене.
— Это Древо Сообщений. Оно было создано много лет назад, чтобы облегчить передачу информации на дальние расстояния. Люди, крысы, летучие мыши, тараканы и пауки создавали его все вместе, в один из редких мирных периодов нашей истории. И мы до сих пользуемся им.
Лиззи внимательно посмотрела на дерево, на котором были начертаны как отдельные буквы, так и отдельные слова — «стуки», «щелчки», «царапанье», а еще какие-то чудные палочки и точки. И ниже значилось: «вправо», «вверх», «вниз».
— Я думаю… — нерешительно начала Лиззи.
— Ну же, не бойся ошибиться! — подбодрил ее Живоглот.
— Ну, может быть, звуки… Может быть, щелчки, царапанье и стуки… их используют для обозначения букв, — ответила Лиззи. — Один щелчок — это одна буква, одно царапанье — другая, один стук — третья. Правильно?
— Верно! — обрадовался Живоглот. — А если ты услышишь, предположим, одно царапанье и два стука?
Лиззи провела пальцем по древу, размышляя вслух:
— Одно царапанье — это верх, первый стук — это право, второй стук — еще правее. — Вдруг глаза ее вспыхнули пониманием: — Это что-то вроде азбуки Морзе! Способ, при помощи которого сигналами передают информацию по телеграфу! Короткие и длинные сигналы!
— И это верно, отличие лишь в том, что у Морзе два вида сигналов, а у нас три. А откуда ты узнала про азбуку Морзе? — поинтересовался Живоглот.
— Папа рассказывал, — ответила Лиззи. — Только древа никакого у нас нет: просто таблица с сочетаниями коротких и длинных сигналов для каждой буквы… Да, очень похоже на азбуку Морзе, — кивнула Лиззи.
— Кое-кто считает, что нашу азбуку невозможно выучить наизусть. Но лучший способ ее учить — просто слушать. Царап-царап-щелк. Тук-тук-царап. Именно так она и работает.
Грегор помнил, как папа рассказывал про азбуку Морзе. Это было интересно — но у него в памяти не осталось почти ничего. А вот Лиззи заинтересовалась папиным рассказом и так увлеклась, что некоторое время посылала Грегору сообщения с помощью азбуки Морзе. Правда, Грегор освоил только сигнал бедствия SOS — ти-ти-ти — та-та-та — ти-ти-ти, — который обычно подают терпящие бедствие корабли. Три точки — три тире — три точки. Их надо посылать как единое целое, без перерыва, чтобы даже было непонятно, что это три отдельных слова: «save our souls», «спасите наши души».
Да, Лиззи тогда здорово достала его этой азбукой Морзе. Она стучала ему в стену кулачком, стучала по столу вилкой во время обеда, даже фонариком пыталась изображать какие-то сигналы, длинные и короткие, пока Грегор его у нее не отнял. Лиззи была так увлечена, что практиковалась в передаче сигналов часов по пять в день — даже когда Грегор окончательно отказался в этом участвовать, сославшись, что в школе стали много задавать.
— Что-то я не понял… если вы знаете, как код работает — какие могут быть проблемы с расшифровкой? — спросил он нетерпеливо.
— Это не код, Грегор, — возразила Лиззи. — Это общеизвестный способ передачи информации. Это все равно что по телефону позвонить! Все всегда поймут, что ты говоришь.
— И тебе уже приходилось слышать это раньше — ты же слышал, как крысиные когти царапают, трещат и щелкают, — добавил Живоглот.
Грегор вспомнил, как проснулся ночью в пещере в Огненной земле от подобных звуков. Живоглот тогда велел ему не обращать на них внимания.
— Как в той пещере, — задумчиво сказал Грегор.
— Да. Но те звуки не были закодированы — крысы не думали, что кто-то может их подслушать, и пользовались обычными словами.
Живоглот взял одну из белых лент, испещренных следами куриных лап, и встряхнул, разворачивая:
— Вот код! Код Когтя. Тот, о котором говорится в «Пророчестве Времени». Тот, который, надеюсь, Лиззи поможет нам разгадать.
Теперь, наконец, Грегор понял.
Щелчки-царапанье-стуки — не шифр. Это простая и всем известная азбука. Но сообщения, которые посылали друг другу крысы, были на первый взгляд полной бессмыслицей, ибо они были зашифрованы. В них А могла оказаться буквой Б, или В, или вообще X — все зависело от того, как она зашифрована в Коде Когтя.
Лиззи взяла ленту и села на пол, держа ее в руках и внимательно изучая:
— Это что-то вроде криптограммы? Где одна буква заменяет другую?
— Не совсем. — Хирония подползла поближе. — Мы разгадываем обычные криптограммы за считанные минуты — но эта слишком запутанная, с такими мы не сталкивались.
— Там какой-то фокус, которого мы не понимаем. Что-то совсем новое, — добавил Дедал.
— Не нашли, мы нет, не нашли, — со скрипом подобралась к ней поближе и Мин.
— Но главное — у нас совсем нет времени, — сказал Живоглот. Он расстроенно покачал головой и вдруг произнес: — О, как же я снова хочу есть!
Отойдя в сторонку, он тут же занялся жареным цыпленком.
— Ты получил печенье, которое я помогала печь? — спросила Лиззи, не поднимая головы от шифра на ленте.
— Нет, я не получил печенье. — Живоглот с угрозой повернулся к Грегору: — Где оно?!
— Оно в моем рюкзаке в больнице, наверно. Я принес его, но был бой. Прости, не было подходящего момента, чтобы отдать его тебе, — поспешил оправдаться Грегор. — Хочешь, я прямо сейчас за ним схожу?
— Хочу. И даже пойду с тобой — чтобы быть уверенным, что никаких недоразумений с моим печеньем больше не произойдет. Заодно удостоверюсь, что письмо к твоему отцу отправлено и дойдет без проволочек, — заявил Живоглот.
Он ласково коснулся кончиком хвоста волос Лиззи:
— С тобой ведь все будет нормально, да?
— Что? — Лиззи была поглощена изучением шифра. — А, да, думаю, да.
— Отлично. Я скоро вернусь.
Грегор обернулся в дверях, чтобы убедиться, что Лиззи не впадет в истерику, видя, что он уходит. Но она что-то оживленно обсуждала со взломщиками кодов. Теперь даже Рефлекс выполз из своей паутины и присоединился к остальным.
Это была умилительная картина — все они кружком на полу. Странная — но умилительная и трогательная.
Живоглот подождал, пока они ушли на достаточное расстояние, чтобы их не услышали, и только тогда заговорил. Голос его звучал непривычно мягко и просительно:
— Слушай, Грегор, не сердись на меня и не сопротивляйся. Позволь ей остаться. Она нужна — без нее нам не разгадать этот код, а значит, не спасти людей, которых ты любишь.
— Ее я тоже люблю, Живоглот. Она моя сестра! И она в самом деле сообразительная — но не сильная, — сказал Грегор. — Она не ты — ей здесь не выжить.
— Понимаю, — вздохнул Живоглот. — Понимаю. Но Соловет все равно узнает, что она здесь, и отдаст приказ удерживать ее силой, пока идет война. А вот после войны, Грегор? Что будет после войны?
— Это вообще не проблема. Я сам доставлю ее домой, и…
Грегор вдруг замолчал — он вспомнил «Пророчество Времени»:

Когда Воин… умрет… 

Он не сможет никого никуда доставить.
— Я найду способ отправить Лиззи домой. И Босоножку, и маму. И я должен сделать это — пока могу, — пробормотал он скорее себе, чем Живоглоту.
— Ты не можешь. И никто не может, — покачал головой Живоглот. — Но если ты сейчас, без сопротивления, позволишь ей остаться здесь, клянусь: после войны они все трое окажутся наверху, у вас дома.
— Нет, — сердито ответил Грегор. — Что за хрень?! Какой смысл держать их здесь после войны?
— А ты подумай, парень, подумай. В случае победы Соловет получит полную и бесконтрольную власть. Ты думаешь, она отпустит кого-то из них домой? — Голос Живоглота опустился почти до шепота. — Она уже намекала мне… Если у Соловет есть Босоножка — у нее есть власть над тараканами. А если Лиззи представляет собой то, что я думаю, — ну, тогда она просто на вес золота. Нет, кончится тем, что твой отец придет их искать — и вся твоя семья окажется в плену на всю оставшуюся жизнь. Если я вам не помогу.
Грегор даже думать не хотел о таком кошмаре: вся его семья здесь, в Подземье, в качестве пленников… Но как только Живоглот произнес это вслух — Грегор понял, что это не только возможно… Он понял, что скорее всего так и будет!
— Но я могу доверять тебе? — спросил он тихо.
— Даю тебе слово, — так же тихо ответил Живоглот.
— Слово крысы? — В голосе Грегора звучала горечь.
— Нет. Слово яростника. Я даю тебе слово как яростник яростнику. Я обещаю, что доставлю их домой, — во что бы то ни стало.
Пока Грегор пытался сообразить, какую ценность имеет слово яростника, — во дворце вдруг начали тревожно трубить в рог. Живоглот поднял голову и прислушался:
— Крысы напали на город с северной стороны — оттуда, где находятся сельскохозяйственные угодья.
Грегор растерялся. Значит, обратной дороги нет. И что теперь?
— Ну, что скажешь, Наземный? Мы договорились? — спросил Живоглот.
Выбора у Грегора не было.
— Да.
— Отлично. А теперь иди и найди себе какие-нибудь доспехи, — посоветовал Живоглот. — Увидимся на поле боя.

ГЛАВА 11

Грегор чувствовал себя ужасно. Тогда, в музее, он ясно осознал, что должен погибнуть, но все внутри него сопротивлялось этой мысли и он упорно гнал ее прочь. Несмотря ни на что ему удавалось погрузиться в настоящее и почти не думать о будущем — вернее, о том, что будущего у него нет. Другого способа продолжать жить и действовать не было. Но иногда… иногда, вот как сейчас, страшная правда вдруг всплывала из глубины сознания, и он оказывался с ней лицом к лицу. И все же ему не оставалось ничего другого, кроме как двигаться навстречу неминуемому — остановить время было не в его силах.
Идя по коридорам дворца, Грегор заметил на многих лицах отражение собственных чувств. Он знал, что регалианцам не нужно никаких пророчеств, — им и так известно, что очень велика вероятность каждому из них погибнуть в этой войне. У них тоже были семьи и друзья, о которых они волновались и которых надо было защищать. И от сознания того, что страшные мысли бродят в голове не только у него, Грегору стало чуть менее одиноко.
Он не представлял себе, где взять доспехи, о которых говорил Живоглот, но во дворце была комната, в которой хранилось оружие и боевые принадлежности, а потому он решил, что логично начать с нее. Войдя, он увидел, что в комнате полным-полно народу, — все готовились к бою. И хотя здесь стоял страшный шум и неразбериха, к Грегору тут же подошла пожилая подземная с сантиметром в руках.
— Тебе нужна защита, да? — спросила она, и Грегор кивнул. — Меня зовут Миравет. Я тебе помогу, — и очень быстро, практически молниеносно, обмерила его сантиметром. — Как ты дерешься? Только мечом? Правой рукой?
— Да, так. — Грегор подумал, как много нюансов у такого, казалось бы, простого дела.
— А что ты делаешь левой рукой? — спросила она.
— Ничего. Иногда приматываю сюда фонарик, чтобы видеть, — ответил Грегор, показывая на предплечье.
— И все? — Она выглядела слегка разочарованной, будто он отказался от какой-то очень выгодной сделки.
Затем стала выбирать ему нагрудный щит, крепящийся при помощи крючков, из кучи, что громоздилась на полу.
— Это крепится на груди, — сказала она и взяла выкованный из серебристого металла и отделанный перламутром щит.
Но когда Миравет стала застегивать на нем крючки, из-за спины Грегора раздался голос:
— Нет, Миравет, я хочу, чтобы он был весь в черном.
Грегору не надо было поворачиваться, чтобы понять, что сзади стоит Соловет. Он стиснул зубы — настолько ему не хотелось видеть ее снова.
— Почему же? — нахмурилась Миравет, и Грегор сразу проникся к ней симпатией за то, что она не бросилась выполнять приказ Соловет, не рассуждая.
— Чтобы он сливался со своим летящим и не был заметен в темноте, — объяснила Соловет.
— Но грызунам совершенно все равно, заметен ли он в темноте, — возразила Миравет, упрямо продолжая прилаживать щит, который выбрала.
— Грызунам все равно. А людям нет. Он должен символизировать собой силу и неприступность и внушать желание следовать за ним, — настаивала на своем Соловет.
— Как тебе угодно, — сдалась Миравет.
Она вернула блестящий щит обратно в кучу и выудила оттуда другой — из черного металла, инкрустированный кусочками черного эбонита. — Этот?
— Этот лучше, — кивнула Соловет.
Она молча стояла рядом и смотрела, как Миравет ищет для Грегора черные штаны и рубашку, а потом надевает на руки и ноги Грегора защиту — доспехи не были тяжелыми, и это хорошо, потому что ему не хотелось, чтобы что-то стесняло его движения.
Когда ему надели шлем, Грегор краем глаза увидел собственное отражение в зеркале: абсолютно черный, с ног до головы. В таком виде он будет драться с Мортосом, чья шерсть настолько белая, что слепит глаза. Если бы это было кино, — в таком виде Грегор явно был бы представителем «плохих». Но с другой стороны… с другой стороны — в этом черном цвете была особая мощь, и в глубине души Грегор не мог не признать, что выглядит ну просто очень круто.
Но Миравет, осмотрев его, покачала головой:
— Этой одеждой ты только подчеркиваешь его юность. У него недостаточно мужественное и жесткое выражение лица.
Грегор не был уверен, что понимает, о чем она — при чем здесь выражение лица?
— Ничего, у него появится нужное выражение, — сказала Соловет. — Пойдем со мной, Грегор.
Когда они покинули оружейную комнату, она добавила:
— Моя сестра отлично разбирается в амуниции, но не в людях.
Сестра?! Соловет. Миравет. Их имена созвучны, к тому же это объясняло, почему Миравет не боялась ей противоречить.
— Кстати, о сестрах, — продолжала Соловет. — Я слышала, вторая твоя сестра тоже к нам присоединилась. Напомни мне ее имя.
Они шли по большому залу — и вокруг никого не было. Грегор не мог проигнорировать ее вопрос.
— Ее зовут Лиззи, — промолвил он.
— И ты не против того, чтобы она здесь осталась? — спросила Соловет.
Вообще-то он против. И очень даже против! Но у него договор с Живоглотом.
— Нет, — мрачно произнес Грегор. — Она ведь этот… взломщик кодов.
— Это еще нужно посмотреть. Лично я не уверена, что это именно так и что Босоножка не располагает ключом к коду.
Некоторое время они шли в молчании, потом она заговорила опять:
— Наверно, с моей стороны было жестоко запирать тебя в карцере. Но ты воин нашей армии, и ты ослушался прямого приказа. А в армии только один командир, которому все безоговорочно подчиняются. Если нет — это уже не армия. Наступает хаос. Вот почему дисциплина так важна: если мы утратим дисциплину — мы потеряем все.
Грегор был с этим не согласен. Ему казалось, что главное — это четкий план действий и люди, которые готовы претворить его в жизнь.
— Как тебе кажется, ты способен следовать приказу? — спросила Соловет.
— Может быть. А может и нет, — ответил он. — Зависит от обстоятельств.
Если бы Соловет приказала ему, Грегору, создать секретное оружие в виде неизлечимой чумы — он бы точно не стал этого делать.
Но вслух он добавил:
— Кажется, я всегда выполняю приказы Живоглота.
— Что ж, давай посмотрим, можешь ли ты выполнять мои приказы, — произнесла Соловет.
Когда они вошли в Высокий зал, там уже поджидал их Аякс, летучая мышь Соловет. Грегор почти не знал его. Он был массивен и брутален, с шерстью цвета засохшей крови. Как-то Грегор спросил Ареса, что тот думает об Аяксе:
— Я с ним не общаюсь, — получил он ответ. — И почти никто не общается. Впрочем, как и со мной.
Так что никакого мнения об Аяксе у Грегора не было.
Грегор с Соловет вылетели из дворца, пролетели над стеной, которой заканчивался город, и направились на север, пролетая над сельскохозяйственными угодьями. Половина жителей Регалии была сейчас на полях, они лихорадочно собирали то, что там выросло.
— Это наша политика: когда грызуны подбираются так близко, мы собираем или уничтожаем все, что можно — мы не хотим оставлять им ни крошки наших пищевых запасов, — объяснила Соловет.
Угодья заканчивались еще одной стеной, не столь высокой, как те, что окружали город, но зато в ширину она была не меньше трех метров, а значит, представляла собой прекрасную площадку для размещения армии. Сейчас на стене разместились вооруженные люди, сидевшие на летучих мышах. В центре было оставлено пустое место — видимо, для тех, кто будет отдавать команды.
Когда Аякс приземлился, Грегор бросил взгляд на пещеру, что располагалась за этой стеной. Он неоднократно пролетал здесь, но прежде пещера была погружена в полную темноту, а сейчас, как и во время боя в Огненной земле, люди, готовясь к битве, разместили на ее стенах множество горящих факелов. В их мерцающем свете Грегор разглядел, что бой еще не начинался.
Внизу, у стены, сосредоточились сотни крыс. Они не выстраивались кругом, как обычно, и в этот раз стояли строгими рядами. Если не считать какого-то случайного движения или подергивания хвоста, — они были неподвижны как изваяния.
Люди наверху образовали на своих летучих мышах что-то вроде креста. Соловет подозвала к себе кое-кого из них, выслушала отчет о численности вражеской армии, об их действиях и о том, кто ими руководит.
Вскоре прибыл Арес, несший на спине Живоглота.
Увидев Грегора, Живоглот развеселился:
— О нет! И что должен означать твой костюм?!
— Это я выбрала ему амуницию, — прервала его смех Соловет. — Тебе что, не нравится?
— Он выглядит так, будто он — шахматная фигурка! — заявил Живоглот, и Грегор заметил, что несколько бойцов, стоявших неподалеку, с трудом удерживаются от смеха.
— А тебе-то самому нравится твой прикид? Нравится? — спросил Живоглот, обходя Грегора.
До этого момента Грегору его прикид нравился — пока Живоглот не начал над ним потешаться.
— А что я мог поделать?! И вообще — мне же на него не придется смотреть, — отговорился он.
— Да, но нам-то придется! — воскликнул Живоглот.
И тут же, словно забыв о начатом разговоре, принял участие в военном совете с Соловет.
— Как проходит спасательная операция? — спросил Грегор у Ареса.
— Да вроде неплохо. Конечно, много зубастиков еще остается в Огненной земле, но большинство из них мы успеем спасти.
— Ты в порядке?
— Устал немного. А ты? — в свою очередь поинтересовался Арес.
— О, я прекрасно. Соловет посадила меня в карцер. Потом откуда ни возьмись появилась моя сестра Лиззи, и Живоглот решил, что она и есть ключ к коду. А вдобавок — я выгляжу как идиот, — ответил Грегор.
— Да отлично ты выглядишь! Черный тебе к лицу, — возразил Арес.
— Впрочем, ладно. — Грегор махнул рукой. — Люксе лучше, я даже смог увидеть ее и поговорить с ней секунд тридцать.
— Мне не позволили навестить Аврору и Найк в больнице, но доктора говорят, они тоже пошли на поправку, — сказал Арес.
— Господи, у меня ведь не было возможности узнать, как дела у Говарда! — спохватился Грегор, чувствуя себя страшно виноватым за то, что волнение за Люксу вытеснило из его головы всех остальных друзей.
— Ему тоже лучше, — успокоил его Арес.
Некоторое время они молча смотрели на крыс внизу.
— А почему мы не деремся? — поинтересовался Грегор: ему уже немного надоело это ожидание.
— Соловет оценивает позиции крыс, чтобы разработать тактику боя. У нас в Подземье существует два вида боя. Первый — это внезапная атака, за которой следует немедленная контратака, чтобы защититься. А второй — это битва. Сходятся две армии в определенный час на поле боя. И сейчас мы готовимся к битве, — объяснил Арес.
Это напомнило Грегору фильм, который он смотрел когда-то: там две армии, прежде чем начать сражаться, долго стояли друг напротив друга.
Люди имели преимущество перед крысами — у них было время на выработку стратегии и тактики боя. Но зато им приходилось заботиться об охране стены. Крысы же могли начать бой и ослабить противника, не атакуя стену, но их потери в этом случае были бы очень велики. Плюсы и минусы были у обеих сторон. Может, поэтому обе стороны так долго выжидали.
Сейчас было похоже, что люди как-то слишком уверены в своей победе.
— Может, самым умным решением было бы просто сидеть здесь, — заметил Грегор.
— Может и так. Но тогда мы будем жить с сознанием того, что у нас под носом, у стен Регалии, стоит армия крыс, численность которой будет только расти, — возразил Арес.
Да, не самая приятная мысль на свете.
Тем временем Живоглот о чем-то тихо совещался с Соловет, поглядывая на него. Затем Соловет подошла к нему:
— Грегор, Арес, мы хотим поставить вас во вторую линию на пятый рубеж на правом фланге. Так предложил Живоглот, а поскольку я никогда не видела, как ты дерешься, я решила следовать его рекомендациям.
Грегор вдруг сообразил, что и правда — Соловет никогда не видела его дерущимся. В первое свое путешествие по Подземью он даже не брал с собой меч, а когда он отправился на поиски Мортоса, — ее не было в числе тех, кто плыл с ним на корабле. И хотя она планировала идти с ними в джунгли, — Хэмнет решительно отказался быть в таком случае их проводником. А когда Грегор и его команда вернулись из джунглей в Регалию, Соловет заключили под стражу за ее участие в заговоре, связанном с вирусом чумы.
Так что нет, она никогда не была поблизости ни во время боя, ни даже во время тренировок.
Что ж, вероятно, он сможет показать ей пару приемчиков, которые ее удивят. И возможно, если поймет, какой он хороший боец — она хотя бы немного ослабит хватку.
Грегор понятия не имел, что означает «вторая линия пятый рубеж правый фланг», а вот Аресу, похоже, все было предельно ясно. Когда прозвучала соответствующая команда, он полетел прямо к тому месту, которое было им определено, — во втором из трех рядов бойцов, оседлавших летучих мышей.
Грегору был неприятно удивлен, увидев с двух сторон от себя Горацио и Маркуса.
«Чудесно, — подумал он недовольно, — она и здесь приставила ко мне охрану!»
Но недовольство не было единственным чувством, которое его обуревало. Была и еще одна эмоция… довольно странная, учитывая обстоятельства.
Приятное возбуждение. Он предвкушал сражение, с нетерпением его ожидал.
Сейчас его жизнь представляла собой полную мешанину и неразбериху. А когда сражался — он по крайней мере понимал, что происходит, и даже в какие-то моменты забывал обо всем остальном.
Воцарилась напряженная тишина. Воздух, казалось, был пропитан всеобщим волнением. И тут Грегор услышал тихий голос Соловет:
— Вперед.
Первая волна летучих мышей хлынула со стены вниз, туда, где крысы поднялись им навстречу. Едва они сцепились, как Грегор почувствовал, что Арес взлетает. В этот раз они не летали по кругу и не выбирали себе жертву — летучие мыши ныряли вниз одна за другой и вклинивались в первое попавшееся свободное пространство.
Для Грегора участвовать в сражениях стало делом обыденным настолько, что практически вошло в его плоть и кровь. Яростничество уже овладело им. Арес перемещал его с места на место, а он рубил мечом направо и налево. Места для маневра здесь было меньше, чем в огромной пещере в Огненной земле, потолок был ниже, а крысы расположились внизу очень тесно. Это было проблемой не столько для Грегора, сколько для Ареса — у него были такие длинные крылья, что, когда он несся вниз, сразу несколько крыс могли в них вцепиться. Поэтому Грегор все время старался защищать мечом и крылья своего летуна. В какой-то момент ему стало казаться, что крысы стараются не столько дотянуться до Грегора, сколько повредить крылья Ареса. Не мешкая, Грегор расправился с двумя крысами, которые прицельно метили в Ареса, но третьей удалось зацепить когтем нежную кожу у самого кончика крыла и вырвать из него изрядный клок плоти.
— Ты в порядке? — крикнул Грегор Аресу.
— Да, это можно потом зашить, — ответил тот. — На полет это не повлияет.
— Отлично. Давай-ка найдем крысу, которая это сделала! — предложил Грегор.
Они собрались нырнуть вниз, как пролетавший мимо подземный приказал им вернуться обратно на стену.
Грегор собрался было спорить, но Арес тут же исполнил приказ, и Грегор подумал, что, наверно, это правильно — ведь армия обязана слушаться приказов.
И все же, когда они приземлились, Грегор не удержался:
— Да Арес в порядке! Это всего лишь царапина!
— Слезай! — скомандовала Соловет. — Вызовите Периту и Марета, — велела она одному из гвардейцев.
Грегор сполз со спины Ареса, недоумевая, что происходит.
Если она считает, что Арес опасно ранен, — его просто следует немедленно отправить в больницу, а Перита и Марет для этого совершенно не нужны.
Прилетела Перита — она тяжело дышала, возбужденная сражением; откуда-то на стене взялся Марет — он в сражении не участвовал из-за ноги, но Грегор был уверен, что Марет теперь что-то вроде генерала или военного советника, потому что уж очень свободно тот общался с Соловет во время совещания в штабе.
Грегор не ждал от Соловет особых похвал, но все же ее слова повергли его в шок:
— Он вопиюще не готов к сражению! Это не в укор тебе, Марет, — я понимаю, у тебя было немного времени, чтобы его подготовить. Но его левая рука… она у него вообще не задействована! Мы что, не можем дать ему больше оружия?
— Можем, — возразил Марет. — Но я не думаю, что два меча — выход из положения. Он все равно предпочитает работать только правой рукой.
— Ну хотя бы кинжал! — не уступала Соловет. — Хотя бы для того, чтобы ему было чем отражать атаки! Перита, ты за это отвечаешь!
— Да, Соловет, — ответила Перита.
— Я теперь даже не знаю, можно ли рисковать, отправляя его на поле боя, — нахмурилась Соловет. — Он способен на круговую яростническую атаку?
— Не знаю, не знаю, — с сомнением произнес Живоглот. — Он обычно много суетится, нервничает и легко выходит из себя…
— Я могу! — запротестовал Грегор. — Когда я дрался со змеями в джунглях, — мы смогли их прогнать и сами спастись!
— Хм-м-м… — Живоглот все еще сомневался: — И ты мог себя контролировать?
— Да. По крайней мере… впрочем, да, в конце у меня было что-то вроде головокружения, — признался Грегор.
На самом деле это было не просто головокружение — раньше он никогда так паршиво себя не чувствовал: он совершенно потерял контроль над своим телом, его мотало в разные стороны, он врезался в деревья, и его страшно тошнило. Он даже на спину к Аресу забраться не мог. И прошло довольно много времени, пока он пришел в себя.
— Живоглот! — Соловет повернулась к крысу. — Оставляю решение этой проблемы тебе.
— Как будто мне других мало, — пробурчал Живоглот.
— Твое мнение об Аресе? — спросила Соловет у Аякса.
— Он слишком рискует — не может рассчитать свои габариты, действует так, будто минимум в два раза меньше, чем на самом деле, — сказал Аякс. — Он сам нарывается, будто хочет, чтобы его продырявили.
— Неправда! — бросился на защиту своего друга Грегор. — Видел бы ты его в Огненной земле!
— В Огненной земле много свободного пространства, но так бывает не всегда, — возразил Живоглот. — И не горячись, парень, — мы просто пытаемся сделать все, чтобы оставить вашу парочку в живых.
— Какой кинжал ему дать? — спросила Перита.
Соловет на секунду остановила свой взгляд на Грегоре, затем вынула из ножен свой кинжал и протянула Грегору рукоятью вперед:
— Возьми этот.
Этот кинжал — он был прекрасен. Тонкий, изящный. И красота его была не только в инкрустированной красными драгоценными камнями рукояти, но и в остром, прочном лезвии. По выражению лиц окружающих Грегор понял, что произошло что-то из ряда вон выходящее.
— Я не могу его взять. Он же твой, — произнес Грегор.
Но на самом деле ему хотелось принять этот подарок.
Если ему вообще нужен кинжал, — то только этот, который сейчас перед глазами.
— Я редко теперь участвую в сражениях. Не хочу, чтобы он ржавел в бездействии.
— Возьми его. Добавь немного яркого цвета в свой чудный наряд, — вмешался Живоглот.
— Спасибо.
Пальцы Грегора сомкнулись вокруг рукояти, и он вдруг не удержался и ударил лезвием кинжала о лезвие своего меча. Раздался приятный звук — металл звякнул об металл. Грегор внимательно осмотрел свое новое оружие. Это был первоклассный кинжал — похоже, не менее прочный, чем меч. И он чувствовал себя польщенным тем, что Соловет отдала ему свое личное оружие. Правда, это чувство было недолгим и быстро прошло.
— Ну, а теперь мы можем вернуться в бой? — спросил Грегор, засовывая кинжал в ножны на правом бедре, чтобы он был всегда под рукой. Ему не терпелось испытать его в действии.
— Вы двое? — переспросила Соловет таким тоном, будто сама мысль об этом казалась ей абсурдной и нелепой. — Нет, конечно. Я отсылаю вас обратно — тренироваться.

ГЛАВА 12

Поначалу Грегор подумал, что Соловет шутит.
Но вообще-то она была не из тех, кто любит розыгрыши. И если сказала «тренироваться», — именно это она и имела в виду.
Грегор хотел сдержаться, но ведь еще минуту назад он находился в самом центре битвы, и яростничество его еще не отпустило. А приказ Соловет — он был оскорбительным, унизительным для него!
— Да что же это такое! Я вам нужен сейчас, здесь! — крикнул Грегор.
Соловет подняла брови:
— Мы сражаемся с грызунами на протяжении многих веков. И, думаю, мы вполне справимся и без плохо обученных мальчиков.
— Это что-то новенькое, — не унимался Грегор. — Ведь вы не особо задумывались о моей тренированности, когда посылали меня в самые опасные миссии, — с того момента, как я впервые здесь оказался!
— Но это не потому, что от тебя ожидали чудес на поле боя, — возразила Соловет.
— Я умею сражаться! Спросите Живоглота! — наступал Грегор. — Он поставил меня на первую линию в Огненной земле.
— Ну кто-то же должен был приглядывать за тобой. Я и решил, что между мной и Перитой у тебя больше шансов остаться в живых, — пожал плечами Живоглот. — Но не думай, что это было просто, — уберечь тебя.
— Что?! Да это ложь! — воскликнул Грегор.
Мысль о том, что он стоял рядом с Живоглотом на первой линии только для собственной защиты, была для него непереносима.
Грегор сорвал с головы шлем и был готов чуть ли не вцепиться в морду Живоглоту, но краем глаза вдруг заметил, что Перита как будто отрицательно покачала головой. И сам не понимая почему — может потому, что уважал Периту, — Грегор вдруг остановился и нахлобучил шлем себе на голову с такой силой, что чуть не пострадали его собственные уши. Он видел, как остальные смотрят на него, и понимал, что должен взять себя в руки. Глубоко вздохнув, он попытался унять свой гнев.
— Хорошо. Когда тренировка?
— За тобой пришлют, — ответила Соловет.
Грегор коротко кивнул и вскарабкался на спину Ареса. Когда они поднялись в воздух, Грегор услышал смех Соловет и ее слова:
— Ну, и кто теперь его враг номер один?
В ответ Живоглот хихикнул:
— Он всегда так легко заглатывает наживку…
Грегор понял, что эта сцена была разыграна нарочно, что его проверяли, желая удостовериться, может ли он взять себя в руки и выполнить приказ.
И он… он эту проверку провалил.
— Мне нужно было просто заткнуться, — сказал он.
И они издевались над тем, что, как он думал, у него хорошо получалось!
— Это трудно, когда тебя провоцируют, — произнес Арес мрачно. — Мне пришлось довольно долго этому учиться — тому, чтобы, как ты выражаешься, вовремя заткнуться.
Они направились в больницу, чтобы зашить Аресу крыло.
У Грегора новых ран не прибавилось, но врач, сняв швы с его голени, обнаружил небольшое нагноение, и Грегора поместили в горько пахнущую лечебную ванну, а потом рану снова зашили. Ему выдали чистую одежду, он отстегнул ножны с мечом и кинжалом и вернул амуницию на место.
Они с Аресом были совершенно свободны.
— Я должен поспать, — сказал Арес. — Эти полеты в Огненную землю меня порядком измотали.
Грегор оказался предоставлен самому себе. Он подумал, что пора проведать сестер. Люкса, вероятно, спит, а у него осталось еще как минимум четыре минуты из тех пяти, что ему разрешили с ней провести. Но в следующий момент он вдруг почувствовал, что сыт по горло всем этим и что единственный человек, которого он действительно хочет видеть, — это мама.
Врачи разрешили ему войти в палату, но предупредили, что ее нельзя волновать и расстраивать. Мама лежала, утопая в подушках, и глаза ее были открыты. Глядя на нее, Грегор понял, что температуры у нее больше нет, но все же она выглядела очень слабой и больной. Он поставил стул возле ее кровати, сел и взял ее за руку.
— Привет, мам, — сказал он.
— Привет. А я уж думала, когда я тебя снова увижу.
— Прости. Столько всего происходит! — Он не мог рассказать ей все. Не знал, с чего начать. И потом — ведь ее нельзя расстраивать. Он просто уткнулся головой в край ее постели и даже не пытался ничего объяснять. Ее пальцы гладили его волосы, и все плохое — гнев, яростничество, унижение, отчаяние — начинало отступать. Ему хотелось остаться здесь, чтобы мама вот так ласкала его, чтобы он был всего-навсего ребенком, проблемы которого мама может решить одним поцелуем.
— Я почти ничего не знаю — только отрывочные сведения. Я знаю, что началась война… Я вижу, как мимо палаты проносят раненых. Ты об этом хотел сказать? — спросила наконец мама. — Он только молча затряс головой, не поднимая ее. — И я ничем не могу помочь тебе. И ничего не могу тебе запретить, — грустно продолжала она, по-прежнему гладя его по голове. — Только скажи мне: семья в порядке?
Бабушка в больнице. У отца рецидив. Мама здесь, слишком слабая даже для того, чтобы сидеть. Лиззи в кодовой комнате. Босоножка ухаживает за больными и перепуганными мышатами. А Грегор обречен умереть.
Да уж, они все не в порядке. Вся семья.
Грегор поднял голову:
— Здесь все так перепуталось, мам, — промолвил он.
— Ладно. Я должна доверять тебе, Грегор. Делай то, что считаешь нужным, — ответила мама. — Я люблю тебя, мой мальчик.
— И я тебя люблю, — сказал Грегор. — А теперь тебе надо поспать.
Он поцеловал ее в лоб и поспешил выйти из палаты, чтобы не броситься ей на грудь и не рассказать все как есть, без утайки. Теперь ему нужно было поговорить с кем-то еще, с тем, перед кем не придется притворяться, что все в порядке. И Грегор направился прямо к Люксе и уговаривал врачей впустить его к ней, до тех пор пока они не согласились и не разрешили ему еще одно короткое посещение. Перед этим, правда, они заставили его помыть руки в антисептике, но маску на этот раз он не надел.
Люкса выглядело значительно лучше, хотя прошло всего шесть часов с момента их последней встречи. Она все еще сильно хрипела, делая вдох, но уже могла сидеть — и сидела, опираясь на целую кучу подушек. На коленях у нее стоял поднос с едой: бульон, пудинг и что-то вроде пюре из сладкой картошки. Из этого пюре она задумчиво строила вилкой башню — также делали его сестры дома, наверху.
Лицо Люксы просияло, когда она увидела входящего Грегора. И он сразу почувствовал, как все проблемы и неприятности последних дней отступают и растворяются в ее улыбке.
— М-м-м, что это у тебя на обед? Выглядит довольно аппетитно, — сказал он.
Люкса хмуро посмотрела на свой поднос:
— Это годится только для того, чтобы из него что-нибудь сооружать. Но мой желудок еще слишком слаб, чтобы принимать то, что я люблю.
— Пудинг все любят. — Грегор набрал полную ложку пудинга и сунул в рот Люксе.
Она ела и морщилась.
— Ого! — глаза ее расширились, когда она увидела на поясе у Грегора кинжал. — Что ты сделал, чтобы его заполучить? Ты убил Соловет?!
— Нет, она мне сама его дала, — улыбнулся Грегор.
— Эх, ненавижу тебя! Она мне не разрешала даже его потрогать!
Грегор отцепил кинжал от пояса и протянул Люксе:
— На, наслаждайся!
Люкса вертела оружие в руках, с восхищением разглядывая его.
— Ты что, ее новый фаворит?
— О да. Она нарядила меня в идиотские доспехи, а потом запретила участвовать в боях, пока я не научусь как следует драться, — буркнул Грегор.
— Так тебя вернули тренироваться? О, не воспринимай это близко к сердцу — она все время так делает, — хмыкнула Люкса.
— Правда? — Грегор немного воспрял духом.
— Да конечно! Для нее никто никогда не будет достаточно хорош. Она бы и Живоглоту давала указания, если бы не боялась, что он ее сожрет!
Грегору сильно полегчало. Может, эти дополнительные тренировки — не такая уж плохая идея! Ведь кроме всего прочего — если бы он сейчас продолжал драться там, на поле боя, он не мог бы сидеть здесь, с Люксой.
— Сколько ты пробудешь в больнице? — спросил он.
— Вообще-то нисколько, я собираюсь как можно скорее отсюда выйти, — отрезала Люкса. — Они же уже выпустили Говарда — он ухаживает за больными.
— Ты пострадала сильнее, — возразил Грегор.
— Ну и что? А вообще-то — какая разница? Они все равно не позволят мне ничего делать, внутри я или снаружи — безразлично. Теперь, когда я вернулась, — Соловет приставит ко мне соглядатаев и будет следить за мной двадцать четыре часа в сутки, — с горечью произнесла Люкса. — Кстати, я удивлена, что к тебе не приставили охрану.
— Приставили. На какое-то время, — ответил Грегор.
— И как тебе удалось от них избавиться? — удивилась Люкса.
Грегор почувствовал, что краснеет, — это был вопрос, на который он не был готов ответить.
Что он должен был сказать: «О, это благодаря тому, что Соловет теперь знает о моих чувствах к тебе!»
Это было решительно невозможно, и он ответил уклончиво:
— Ну… я думаю, это из-за того, что здесь, внизу, мои сестры и мама и… Ты и правда должна хотя бы чуть-чуть поесть.
Люкса с трудом проглотила еще пару ложек пудинга.
— Марет говорит, твоя сестра Лиззи собирается остаться здесь.
— Да. Живоглот думает, что она ключ от кода. Они посадили ее в эту странную комнату с деревом на стене.
— Древо Сообщений, — кивнула Люкса с улыбкой. — Мы с Генри должны были заучить его наизусть. Это было ужасно! Нашему учителю, зубастику, было, наверное, лет сто, и он заставлял нас упражняться в написании шифровок часами. — Люкса начала хихикать: — Однажды Генри написал: «Помогите, я умираю от скуки!» — и зубастик отказался нас учить.
Грегор тоже засмеялся, но как всегда, когда речь шла о Генри, почувствовал беспокойство и дискомфорт. Генри, который был самым близким для Люксы и Ареса. Генри, который стал предателем. Генри, который упал на камни и разбился насмерть…
— Как будто это было в другой жизни… — тихо сказала Люкса.
— Здесь все так быстро меняется, — согласился Грегор.
— Да, — кивнула Люкса, ковыряя вилкой в башне из картофеля. — Взять хотя бы нас с тобой.
Настал подходящий момент, чтобы признаться ей в своих чувствах. Ведь другого шанса у него может не быть — кто знает, сколько ему еще отмерено? Может, день. Или неделя.
Но Грегор не мог заставить себя вымолвить ни слова. В наступившем молчании он словно слышал, как убегают прочь секунды.
Тик-так, тик-так, тик-так…
Кто-то появился в дверях:
— Наземный, тебя вызывают на стадион тренироваться, — произнес чей-то голос.
— Хорошо, — ответил Грегор.
— Не забудь кинжал, — напомнила Люкса и протянула ему оружие.
Ее голос звучал расстроенно — она понимала, что у них осталось мало времени.
Как же он сможет противостоять целой армии крыс, если у него не хватает смелости даже на то, чтобы сказать такие простые и обычные слова?
Внезапно Грегор сунул руку в карман и вытащил фотографию, на которой они с Люксой танцевали, — ту самую, что послужила доказательством для Соловет.
Он положил фотографию на поднос перед Люксой:
— Вот. Вот причина того, почему у меня больше нет охраны, — выпалил он и выскочил из двери, боясь обернуться и посмотреть на ее реакцию.
Но когда все же обернулся, — он увидел, что Люкса улыбается…

ГЛАВА 13

В конце коридора Грегора встретил подземный с его амуницией. Пока Грегор одевался, кто-то разбудил Ареса, и они вместе отправились на стадион.
— Хорошо подремал? — спросил Грегор.
— Целых двадцать минут, — похвастался Арес.
— Ну, может, у нас будет время после тренировки, — успокоил его Грегор. Он и сам не прочь был бы поспать, хотя и не представлял себе, какое сейчас время суток, — он ведь так и не привык к отсутствию солнечного света.
Когда подлетели к стадиону, они обнаружили, что он кишмя кишит зубастиками, — его превратили в своего рода лагерь для тех, которых согнали с насиженных мест и которые выжили вопреки зловещему замыслу Мортоса. Мох, что покрывал поверхность стадиона, был застелен толстым слоем соломы, у стен развернуты полевые кухни, душевые, туалеты и станции первой медицинской помощи.
Все здесь обрабатывали средствами дезинфекции, но этого было недостаточно для того, чтобы уничтожить запахи: пахло кровью и гноем. И вообще — пахло так, как всегда пахнет, когда на слишком маленьком пространстве скапливается слишком много живых существ.
Они кружили над стадионом, когда прилетела летучая мышь, на спине которой сидело полдюжины мышат и маленький мальчик с черными кудрявыми волосами.
— Эй, это же Газард! — воскликнул Грегор. — Давай поздороваемся.
Летучая мышь, на которой сидел Газард, приземлилась у стены. Грегор едва успел спешиться, как оказался в самом центре толпы пищащих, взволнованных мышей. Арес расправил крылья, создавая барьер между толпой и той летучей мышью, что принесла малышей.
— Что это? Что происходит? — крикнул Грегор Газарду.
— Дети. Мы пытаемся воссоединить семьи, — коротко объяснил мальчик. — Но это очень трудная задача.
Грегор уже это видел. В детском садике были сотни и сотни мышат. А их родители могли быть где угодно: могли лежать мертвые в Огненной земле, могли находиться в регалианской больнице, могли ждать, пока их переправят из Огненной земли в Регалию… но если они были здесь, в толпе — то, разумеется, отчаянно хотели знать, спаслись ли их дети.
— Эй, тише! Тихо! — крикнул Грегор, встав на спину Ареса и поднимая руки, чтобы привлечь к себе внимание. Мыши чуть успокоились. — Нужна настоящая тишина! И отступите немного назад, на несколько шагов — пока вы не передавили друг друга!
К этому времени на подмогу подбежали несколько человек — с их помощью мыши отступили назад, давая возможность летучим мышам приземляться на освободившееся пространство. — Как вы планировали это сделать, Газард?
— Мы начали составлять список. Я приношу детей, по шесть мышат, и выкрикиваю их имена, на случай, если их родители здесь и могут их забрать, — сказал Газард.
— Ты хочешь сказать, что тебя назначили делать эту работу? — спросил Грегор.
Похоже, людей в самом деле не хватает, раз такое дело поручили семилетнему мальчишке.
— У меня получается лучше всех. Ведь я могу разговаривать с мышатами на их языке, — сказал Газард. Но в его ярко-зеленых глазах читалось сомнение. — Они называют мне свои имена. Но ты можешь крикнуть громче, чем я, Грегор. Может, лучше тебе оглашать их имена?
— Ну конечно, — сказал Грегор. — Вот это у нас кто? — и указал на пятнистого серо-белого мышонка.
— Это Скалена, — сказал Газард, протягивая ему малышку, — у нее здесь никого нет.
Грегор поднял дрожащего мышонка повыше и прижал к себе.
— Очень хорошо. Это Скалена! — выкрикнул он. — Кто-нибудь знает, кто ее родители?
Из толпы раздался отчаянный вопль.
— Это наша! Наша крошка! — и в передние ряды протиснулась взволнованная мышь. — Это моя маленькая детка!
Услышав голос матери, Скалена начала извиваться, царапаться и повизгивать, пытаясь вырваться из цепких рук Грегора.
Арес подхватил мышонка и бережно опустил крошку у ног счастливой матери. Та быстро обнюхала свою малышку и умоляюще посмотрела на Газарда.
— У меня еще двое. Евклид и Рут. Где они?
— В этой партии их нет. Но таких малышек сотни в старом садике. Они скорее всего там, — ответил Газард.
Мышь кивнула, подхватила на ручки свою дочурку и поспешно удалилась.
Грегор помог распределить остальных мышат. Но когда дошло дело до последнего, никто на его имя не отозвался.
— Его зовут Ньютон! — крепко и высоко держа хнычущего малыша, Грегор старался перекричать шум, царивший на стадионе. — Ньютон!
Но на его призыв снова никто не отозвался.
— Я уверен, что этот малыш из колонии, обитавшей в джунглях, — сказал чей-то голос.
У Грегора появилось нехорошее предчувствие. Люкса утверждала, что мыши, погибшие у подножия вулкана… что они как раз оттуда.
— Кто-нибудь из нас заберет его, — сказал зубастик в переднем ряду.
— Нет, я могу отдать его только родителям, — растерянно произнес Газард. — Ведь они могут до сих пор оставаться в Огненной земле.
Мыши не протестовали — никому не хотелось усложнять и без того сложную ситуацию.
— Тогда я отнесу его обратно в садик и принесу следующую партию, — решил Газард.
— Ладно, послушайте! Газард летит за новой партией мышат! Но вы должны вести себя организованно и оставить эту площадку свободной, чтобы ему было куда приземлиться! Хорошо? — крикнул Грегор.
По толпе прокатился согласный гул.
Двое подземных вызвались следить за порядком и помогать Газарду, когда он вернется.
— А тебя ждут, Наземный, — сказал один из них. — У южного туннеля.
Арес взлетел, и Грегор, взглянув вниз, увидел, что зубастики стоят неподвижно. И будут так стоять, потому что для них это единственный шанс вернуть своих детей. На него снова нахлынуло чувство беспомощности и безнадежности, которое овладело им, когда он смотрел на умиравших в колодце зубастиков. Сейчас оно было даже сильнее. И в этот момент Грегор точно знал, почему и за что он должен убить Мортоса.
— Что ж, давай потренируемся, — сказал он, теперь ему не терпелось испробовать в деле подаренный Соловет кинжал.
— Да, — ответил Арес. — Знаешь, Аякс прав. Я действительно должен использовать мои крылья более умело.
Пока Грегор слезал со спины Ареса, Перита начала было оправдываться перед ними за колкости, которые им пришлось услышать, и за то, что их отозвали с поля боя, но Грегор ее прервал:
— Не стоит. Вы оказались правы. Будет куда лучше, если я научусь пользоваться кинжалом. Так как им действовать?
Перита одобрительно хлопнула его по плечу и, не мешкая, приступила к обучению.
Наибольшее внимание они уделяли защитным позициям, хотя она показала ему и парочку приемов атаки.
— Тебе нужно вступить в рукопашный бой с крысой, чтобы убить ее, — сказала Перита.
И Грегор понял, что, поскольку кинжал намного короче, чем меч, это действительно так.
Честно говоря, прежде он редко оказывался на таком расстоянии от крыс, на каком целесообразно применять кинжал.
Урок прошел прекрасно. Оказалось, что с двумя видами оружия сражаться гораздо легче. Грегор вспомнил, как в бою со змеями в джунглях держал в левой руке факел во время круговой атаки — возможно, именно это позволило ему тогда уцелеть.
— Хорошо, Грегор. Отлично. А теперь давай займемся твоим летуном, — сказала наконец Перита.
Арес был великолепен, когда работал вместе с Аяксом над тем, чтобы размах крыльев был минимален в разных позициях. Видимо, он действительно преуспел в этом, потому что Аякс удовлетворенно сказал Перите:
— Теперь он хотя бы в состоянии выполнять инструкции.
Грегор тоже почувствовал, что движения Ареса изменились: они стали более резкими и четкими. Перита и Аякс показали ему несколько приемов, а потом появился Живоглот, и все вместе они устроили ему испытание: они нападали на него так, будто шел настоящий бой. И хотя Грегор понимал, что все понарошку и Живоглот не собирается его убивать — тот, ничуть не сомневаясь, пускал в ход когти и не останавливался перед тем, чтобы нанести Грегору мелкие царапины. К концу урока Грегор и Арес были в крови, но и Живоглот получил несколько порезов кинжалом Грегора.
— Лучше, — заявил крыс, махнув лапой, чтобы остановить бой. — Но ты до сих пор частенько забываешь о том, что у тебя в руке кинжал, и пытаешься заменить его мечом.
— Да, я почти заставляю себя использовать его, — признался Грегор. — Но я буду стараться.
— А ты, Арес, — продолжал Живоглот, — когда летишь вниз и решаешь взмахнуть крыльями — делай это! Ты можешь ими все сокрушать, если сумеешь правильно их использовать.
— То же и я ему говорю, — кивнул Аякс.
— Я буду над этим работать, — сказал Арес.
Прилетевшая летучая мышь-курьер передала Аресу приказ присоединиться к очередной спасательной команде.
— Но он ведь устал, — возразил Грегор.
— Как и все мы, — произнес курьер.
— Я в силах заняться этим, — ответил Арес.
— А как же тренировки? — не отступал Грегор.
— Он свободен. А вот ты… давай-ка посмотрим на твое вращение, — сказал Живоглот.
Арес улетел, а Грегор продемонстрировал Живоглоту свою круговую атаку.
Без реальной угрозы для жизни это было трудно сделать. Ноги у него почти сразу запутались, а голова тут же начала кружиться.
— В джунглях у меня получалось лучше, — сказал он Живоглоту.
— Ну, сейчас это просто жалкое зрелище, — ответил крыс. — Давай начнем с головокружения — ты должен научиться правильно вставать.
Живоглот показал Грегору, как выбрать точку и как находить ее взглядом при каждом повороте.
— Я пользуюсь во время круговой атаки эхолокацией, но… ладно, забудь, все равно в твоем случае это невозможно, — буркнул он.
— Вообще-то… вообще-то, может, и не невозможно, — возразил Грегор.
Живоглот уставился на него изучающим взглядом, потом спросил:
— Уж не означает ли это торжествующее выражение на твоем лице, что ты наконец смог преодолеть свою врожденную тупость и у тебя случился прорыв? Ты овладел эхолокацией?
— Немного. Там, в карцере… да, у меня стало кое-что получаться.
— Так. — Живоглот повернулся к Перите: — Я его забираю.
И не успев опомниться, Грегор уже оказался на месте их прежних тренировок, в подземельях дворца, где в полной темноте отбивался от атак Живоглота.
Правда, темнота теперь не была такой, как прежде. Каждый звук — щелканье, кашель, даже слова — отражались от стен и помогали Грегору «видеть» все отчетливо: каждую тень, каждое движение, каждую трещину в стене.
— Надо было сунуть тебя в карцер несколько месяцев назад, — пробурчал Живоглот.
— Это так здорово! Будто к твоим пяти чувствам прибавляется еще одно, — признался Грегор.
— Да, точно. А теперь давай попробуем круговую атаку. Выбери на стене какую-нибудь заметную точку и взглядом все время удерживай ее, — проинструктировал его крыс.
Грегор последовал его совету, и первые несколько кругов у него все получалось — он видел Живоглота и даже мог отражать его атаки, но потом голова начала кружиться, и перед глазами все поплыло. Все-таки пока для него это было трудно: «видеть ушами» и при этом кружиться на месте, да еще держать в поле зрения эту неподвижную точку… В конце концов ноги у него заплелись, и он рухнул на пол.
— Ладно-ладно, перерыв! — объявил Живоглот. — На сегодня достаточно!
— Нет, я хочу продолжать! Я хочу научиться! — не согласился Грегор.
— В следующий раз, — покачал головой крыс.
— Но следующего раза может не быть! Или следующий раз будет в пещере, где полно крыс! — не отступал Грегор.
— Ты слишком устал, — отрезал Живоглот. — Это непродуктивно.
Грегор снова открыл рот для возражений, но Живоглот прервал его:
— Грегор! Ты сегодня много сделал и сильно продвинулся вперед! Но сейчас время остановиться.
Все это было не похоже на прежние уроки, когда Грегор только и ждал конца, а Живоглот не мог заставить его заниматься.
— Но ты ведь продолжишь меня учить? — спросил Грегор.
— Да. Но только после того, как ты поешь и поспишь, — ответил Живоглот. — Пойдем навестим Лиззи. И ты сможешь отдохнуть в ее комнате.
— Да, заодно узнаем, удалось ли разгадать Код Когтя, — добавил Грегор.
Его немного беспокоило, что это может занять слишком много времени.
— А мы что, действительно проиграем войну, если не сможем его разгадать? — спросил он.
— Ну, если верить Сандвичу — да. Но в данном случае и без пророчеств я почти уверен в этом, — сказал Живоглот. — Нам действительно очень нужен этот код. Пойдем.
В кодовой комнате в воздухе витало напряжение. По полу были разбросаны длинные ленты материи с зашифрованными сообщениями, а команда дешифровщиков сгрудилась вокруг Лиззи, которая лихорадочно писала какие-то буквы на одной из лент розовым маркером, который, вероятно, принесла с собой в рюкзачке.
— Так, — бормотала Лиззи. — Это, наверно, Т, а это О, а это Р… или Е? Нет, еще одно Р. Нет. Нет. Не то.
Все разом выдохнули — это был вздох разочарования.
— Ну, как дела? — бодро приветствовал их Живоглот. — Удалось разгадать Великий Шифр Всех Времен и Существ?
— Нет, опять неудача, — ответил Дедал. — Хирония предложила интересный вариант — попробовать двухбуквенный ключ. Но — нет, не подходит.
— Нет, это просто безумие, — сказала Хирония. — Должен же быть ключ! Причем очень простой — чтобы большинство крыс могли держать его в голове. Что-то такое, что они никогда не смогут забыть.
— А как поживает наш новый член команды? — Живоглот хвостом ласково обнял Лиззи за плечи.
Все заулыбались.
— Чудесная есть, она, есть чудесная, — сообщила Мин.
— Она очень интересно и нестандартно мыслит, — кивнул Дедал и тронул голову Лиззи носом в знак симпатии и одобрения.
— А самое главное — она не поет! — добавил Рефлекс.
Это заявление вызвало у всех взрыв смеха.
Но несмотря на похвалы в свой адрес, Лиззи выглядела несчастной.
— От меня нет никакого толку, — сказала она расстроенно. — Я не могу разгадать этот код и сделать чего-то еще — то, о чем говорится в Пророчестве.
— Ты читала Пророчество?! — Грегор был поражен: он не мог поверить, что Лиззи восприняла предсказание о его смерти так спокойно.
— Я велел Нериссе сделать копию для Лиззи, — объяснил Живоглот.
— Да, — Лиззи протянула Грегору свиток, — правда, красиво написано? У нее великолепный почерк.
Грегор развернул свиток.
Строчки о его смерти были изменены:

Когда фонтаном кровь монстра забьет.
Когда Воин, исполнив миссию, снова уйдет…

— Да, очень красивый, — согласился он, радуясь, что у них хватило ума не огорчать Лиззи.
В комнату вкатили очередную тележку, груженную едой.
— Что ж, нам всем не помешает небольшой перерыв — все порядком устали, а для полноценной работы нужны силы. Сейчас мы будем есть, — сообщил Живоглот и строго добавил: — И чтобы в ближайшие полчаса я не слышал ни от кого из вас ни единой фразы типа «А что если попробовать вот так…»
Грегор и Лиззи, по указанию Живоглота, собрали в кучу ленты с донесениями и отнесли их в комнату крыса — получилось такое уютное гнездо, о каком никто из других крыс и даже людей и мечтать не мог. Еду выставили из тележки прямо на пол, все вперемешку, и закуски, и десерт, и все уселись вокруг уютным кружком. Живоглот действительно хотел отвлечь членов дешифровальной команды от дел и явно был в ударе — он рассказывал забавные истории, анекдоты, шутил и заставил смеяться даже старую скрипучую Мин.
Грегор, который никогда не видел, чтобы Живоглот был любезным и обходительным, был поражен — оказывается, Живоглот мог быть таким — без видимых усилий. Теперь Живоглот был буквально душой компании, и казалось, это доставляет ему несказанное удовольствие. Но Грегор в глубине души понимал: главная цель Живоглота — расшифровка кода. И если для этого надо балагурить, развлекать дешифровщиков и веселить их — он будет балагурить, развлекать и веселить. Для общего веселья он может пошлейшим образом поскользнуться и упасть на банановой кожуре — если это потребуется.
Грегор съел огромную жареную рыбину, семь кусков хлеба с маслом, немного фасоли и много пирога. Но не прошло и пяти минут, как он снова почувствовал голод и доел пирог, запивая его молоком из большой кружки. Уже много недель он питался нерегулярно и в основном какой-то невкусной дрянью, и ему надо было наверстывать упущенное.
Он взглянул на Лиззи, которая ковыряла вилкой рагу.
— Давай, Лиззи, ешь, это вкусно!
— Я знаю. Я ем. Спасибо, — вяло ответила она.
— Я говорил тебе, что с твоим папой все в порядке? Ему обеспечен круглосуточный уход. Он непременно поправится, — сказал Живоглот.
— Да, говорил. Я знаю. Я просто… Я думаю о маме. — Глаза Лиззи наполнились слезами, она с трудом сдерживала их. — Я понимаю, она будет очень расстроена, если увидит меня здесь… но… Я не видела ее уже несколько месяцев. Я так по ней скучаю! Может, мне разрешат взглянуть на нее хоть одним глазком, пока она спит?
— Это бы ее не расстроило, — сказала Хирония, а Дедал добавил:
— А девочке бы стало легче на душе.
В этом Грегор не был уверен. Мама была в таком состоянии, что вряд ли ее вид мог успокоить Лиззи. А уж если вдруг мама откроет глаза и увидит, что и третий ее ребенок находится здесь, в Подземье, — у мамы непременно случится истерика, и ей станет хуже.
Нет, определенно Лиззи не стоит сейчас с ней видеться.
— Одну минутку, — умоляюще взглянула на него Лиззи.
— Решай сам, — бросил Живоглот.
«Вот спасибо!» — разозлился Грегор. Живоглот постоянно командовал и указывал ему, что и как делать, а тут, когда требовался его совет и вмешательство, самоустранился и предоставил Грегору самому решать эту проблему.
— Ладно, Лиззи, мы с тобой сходим вниз, и если мама будет спать — ты ее увидишь. Если, конечно, доешь рагу.
Лиззи тут же набросилась на еду. А Грегор попытался внутренне подготовиться к тому, что ждет его впереди. В Наземье мама была крепкой, здоровой женщиной. Но уже несколько месяцев она прикована к больничной койке, она бледна и худа, и у нее шрамы от чумы. Грегор был уверен, что очередного приступа не избежать: при виде мамы в таком состоянии у Лиззи точно начнется паническая атака.
Дворец был для Лиззи незнакомым местом и, по всей видимости, казался ей враждебным. Она вцепилась в руку Грегора и не выпускала ее, пока они шли по бесконечным лестницам вниз, в больницу. Обстановка во дворце не способствовала хорошему настроению и веселью: лица встречных были печальны и угрюмы, воздух пропитался запахами лекарств и средств дезинфекции, а от дополнительных факелов, что горели теперь день и ночь, было слишком дымно.
Грегор оставил Лиззи ждать в конце больничного коридора, а сам направился к маминой палате. Он надеялся, что она не спит — тогда он готов был помахать ей приветственно рукой и увести Лиззи обратно, сообщив, что к маме пока нельзя. А если спит? Может, попытаться разбудить ее? Хотя это по меньшей мере глупо.
Задумавшись, Грегор подошел к маминой палате. И тут выяснилось, что на самом деле его ожидал сюрприз: на маминой постели рядком лежали восемь раненых зубастиков. А мамы не было! Ее просто не было в палате.
«Наверное, ее перевели в палату поменьше», — подумал Грегор. Но тут в голову ему пришла настолько страшная мысль, что он застонал:
— О нет! — и начал метаться по коридору с воплями: — Врача! Мне немедленно нужно поговорить с врачом! Где врач?!
Он пробежал мимо Лиззи, не обращая внимания на ее встревоженные вопросы, и схватил за рукав первого попавшегося врача. Это была маленькая женщина с темными кругами под глазами.
— Ох, Наземный! — выдохнула женщина-врач, когда Грегор прижал ее к стене. Ей было, кажется, больно и трудно дышать — так крепко он ее держал.
— Грегор, отпусти ее! Немедленно! — услышал он голос Говарда. — Она совершенно ни при чем! Она даже не присутствовала!
Говард оторвал Грегора от врача.
— Не присутствовала при чем?! — выкрикнул Грегор, с трудом удерживаясь, чтобы не броситься с кулаками на Говарда.
— Соловет прислала гвардейцев, целую команду, без предупреждения, — негромко произнес Говард. — Она приказала отправить твою маму на Источник. Мы ничего не могли поделать, Грегор.
— Но зачем? Почему?! — бесновался Грегор. — Я же остался! Она знает, что я здесь и никуда не денусь!
— Думаю, это мера предосторожности, — ответил Говард. — Все-таки тебе до дома — один полет.
Один полет? Они тут что, с ума посходили? Да ему до дома тысячи и миллионы километров! Что там километров — тысячи и миллионы световых лет! Он никогда не был дальше от дома, чем сейчас! И никогда не мог быть дальше от дома, чем сейчас.
— Я полечу за ней, — заявил он твердо. — Сейчас найду Ареса и…
Черт, Ареса нет — он улетел на спасательную операцию!
— Где я могу найти другую летучую мышь, Говард?
— Нигде. Ты должен понять, Грегор, — мягко заговорил Говард. — На самом деле это хорошо, что твоя мама на Источнике. Источник в безопасном месте, а про больницу этого не скажешь. В случае чего…
Лиззи потянула Грегора за рукав:
— Что они с ней сделали? Где мама?
Грегор обнял и постарался успокоиться — хотя бы ради Лиззи:
— Все нормально. Все нормально. Они перевезли ее в другое место.
— На Источник, — добавил Говард. — Это мой дом — там вполне можно жить. А ты — Лиззи, верно?
— Я… хотела… повидать… маму…
«Ну вот и паническая атака», — обреченно подумал. Грегор, а Говард как ни в чем не бывало продолжал:
— На Источнике живет и моя мама. Она работает в больнице. И я уверен — она будет замечательно ухаживать за вашей мамой.
— Я должен поговорить с Соловет, — сказал Грегор. — Где она?
— Почти уверен, что она наблюдает за боевыми действиями.
— Лиззи, ты вернешься обратно в кодовую комнату, ладно? — обратился Грегор к сестре.
— Но я… не найду… обратную… дорогу!
— Я могу проводить тебя, — с готовностью предложил Говард.
Он был старшим братом для четверых. И Грегор вспомнил, как хорошо он обращался с Босоножкой и Газардом.
— Да, пожалуйста, если тебе не трудно — проводи ее. А я пойду узнаю про маму.
Добраться до поля боя оказалось не таким уж легким делом. Даже просто найти выход из дворца было трудно — обычно Грегор садился на летучую мышь и вылетал наружу, а тут… Двери и окна во дворце располагались на высоте как минимум двухсот футов от земли, а стражи, стоявшие у подъемной платформы, отказались запускать ее ради него.
Наконец Грегору удалось в Высоком зале договориться с одной молодой летучей мышью, что она отнесет его на стадион «для тренировки». Правда, стадион был совсем в другой стороне от реальной цели Грегора, но ему было важно для начала выбраться из дворца.
Как только летучая мышь улетела, Грегор развернулся и побежал обратно в город. Улицы были запружены подводами с едой и припасами, ехавшими в сторону дворца. Расталкивая прохожих и не отвечая на вопросы, он не останавливаясь пробежал через город и добрался до северного выхода.
Ему повезло. Ворота были открыты для фермеров, которые везли свою продукцию в город. По крайней мере ему не пришлось тратить время и силы на то, чтобы выйти из городских ворот. Однако он понимал, что стражи узнают его. И не сомневался, что у них есть приказ не выпускать его из города. Поэтому он залез из одну из подвод, ехавших из города, и спрятался на ней, накрывшись какими-то тряпками. По крайней мере часть дороги он проедет и сможет приблизиться к цели.
Трясясь в подводе, Грегор обдумывал, что скажет Соловет. Он скажет: либо Соловет возвращает маму обратно — либо он не будет сражаться на ее стороне.
Нет, так нельзя. Это только разозлит ее и приведет к тому, что Грегор снова окажется в карцере, и на этот раз вызволить его оттуда будет гораздо труднее.
Соловет нуждается в нем, чтобы сражаться с Мортосом. И она хочет, чтобы он тренировался и учился выполнять приказы.
Или нет? Или это очередная демонстрация силы и власти — на этот раз над ним?
Тогда, может, имеет смысл действовать ее же методами и пригрозить ей, что Лиззи не сможет работать с кодом, если мамы не окажется поблизости?
В нескольких милях от города подвода остановилась. Поля были прекрасно освещены при помощи газовых фонарей, и Грегору надо было постараться, чтобы его не заметили. Он поглубже зарылся в ветошь, что валялась в подводе. Наконец движение возобновилось. Подземные спешно собирали все, что было можно, на полях. Грегор осторожно выглянул из-под тряпок и увидел, что находится на убранном поле, а прямо перед ним — та самая стена, с которой он наблюдал за боем.
Он бросился бежать к стене. Кто его остановит? Парочка фермеров?
Грегор слышал, как кто-то кричит ему вслед, но погони за ним не было.
Наверное потому, что он неизбежно должен был остановиться у стены — ведь у него не было летучей мыши, которая могла бы перенести его наверх.
Что ж, отлично.
Над головой он увидел летучую мышь. Возможно, она сигналила о его присутствии. На какое-то мгновение Грегор испугался, что летучую мышь послали, чтобы она поймала и вернула его обратно. И вновь бросился бежать.
Но вдруг споткнулся и упал. Сначала он подумал, что попал ногой в какую-то ямку или оступился, но когда его руки коснулись поверхности, он увидел, что тонкий слой почвы вздыбился под ним.
«Неужели землетрясение?!» — мелькнула мысль. Но тут из-под земли появился трехфутовый коготь, который всего на пару сантиметров не дотянулся до его руки. Нет, это не землетрясение!

ГЛАВА 14

Грегор отдернул руку и инстинктивно откатился подальше от когтя. Он лежал теперь на спине и уже почти поднялся, но земля под ним вновь заколыхалась, разверзлась и из образовавшейся дыры высунулась здоровенная лапа.
Грегор поджал ноги и, как краб, пополз назад, а лапа, оснащенная пятью мощными когтями цвета слоновой кости, исчезла, оставив после себя глубокое отверстие в земле.
На секунду Грегору пришла в голову мысль, что эта жуткая штука принадлежит Мортосу: белый крыс стал расти непропорционально, и у него выросли такие чудовищные, смертельно опасные, похожие на ковш экскаватора когти. Но лапа принадлежала не крысе. Даже если бы Мортосу удалось отрастить когти такой длины — форму лапы он бы изменить не мог.
Тогда кто это? Грегор хотел было встать на ноги, собираясь поскорее убраться отсюда, но поверхность земли перед ним взорвалась фонтанами грязи. На лицо шлепнулся причудливый розовый цветок, который шевелился, будто что-то нюхал.
«Это одно из растений-убийц! — пронеслось в голове. — Как в джунглях!»
Мягкие щупальца тянулись к его губам, ползли по щеке.
— Фу! — закричал Грегор и отпрыгнул в сторону, сбрасывая с лица растение. Он схватился было за оружие, но пускать его в ход не спешил.
Тем более что его никто не атаковал. Впервые он смог сосредоточить взгляд на созданиях, что вылезали на его глазах из земли.
Это были не растения. И не крысы, хотя Грегор был уверен, что они состоят с крысами в близком родстве. У них были крупные тела, покрытые блестящей черной шерстью, и длинные мощные хвосты. И у каждого — четыре лапы с пятью убийственными когтями. Задние лапы были заметно меньше и слабее, чем передние. А на том месте, где предполагался по логике нос, находился розовый бутон, окаймленный подвижными Щупальцами.
Необычные и странные на вид животные показались Грегору смутно знакомыми. Где же он видел нечто подобное?
И тут он вспомнил. Ему было около семи. Летом в Вирджинии дедушка учил Грегора играть на веранде в пинг-понг. Мячик закатился под старое кресло. И когда Грегор полез его доставать, он увидел это: оно, на свою беду, вылезло из-под земли и угодило в мышеловку — маленькое животное с похожим на звездочку носом. Разумеется, оно было куда меньше тех созданий, которые появлялись сейчас на поле вокруг Грегора, но в остальном очень похожи.
Крот-звездоносец, или звездоносный крот.
Отец тогда объяснил ему, что обычно они живут под землей, рассказал о том, какие сильные у них передние лапы и о том, что, хотя они не могут видеть, их причудливые носы столь чувствительны, что при помощи их кроты прекрасно ориентируются и понимают, что происходит вокруг.
Тогда они освободили крота из мышеловки и отпустили его. И у Грегора осталось теплое чувство к этому забавному маленькому созданию.
— Ха, имейте в виду, — сказал Грегор и вдруг засмеялся, — я освободил одного из ваших сородичей из плена!
Но откуда кроты могли взяться в Подземье?
Грегор ни разу слышал, чтобы кто-то о них упоминал! А между тем о них непременно должны были вспомнить, например, во время чумы — ведь кроты теплокровные, а значит, и им грозила опасность. Как могло получиться, что никто не знал об их существовании? Может, они живут на еще большей глубине, чем остальные подземные, и только теперь вышли на поверхность?
Он хотел вступить с кротами в беседу, но они издавали лишь непонятные свистящие звуки. Говорят ли они по-человечески?
Четверо кротов прорыли что-то вроде туннелей и добрались до того места, где он находился. Они втягивали воздух своими необычными носами, дотрагивались ими до его кроссовок — видимо, пытаясь его идентифицировать. Интересно, они когда-нибудь встречали человека? Но даже если так — то уж точно не наземного. Наземные были большой редкостью в Подземье — люди, которых он здесь до сих пор встречал, сразу понимали, что он не из Регалии, — из-за цвета кожи и из-за запаха.
Грегор расставил руки в стороны и вытянул их по направлению к кротам. Когда их носы осторожно коснулись его кожи, он вдруг почувствовал жалость: не имеет значения, пришли они сюда случайно или преследовали какую-то цель… Они нарушили границы, оказались на земле людей, изрыв ее туннелями. И если Соловет узнает, что они здесь, — наказание будет неминуемым. И жестоким. Грегор даже думать не хотел, насколько жестоким.
Он должен был действовать — и немедленно!
— Эй! — сказал он. — Эй, вы, кроты! Вам нужно уходить отсюда!
Он начал махать в сторону выходов из туннелей:
— Идите туда! Быстрее! Возвращайтесь, откуда пришли!
Ему удалось привлечь внимание кротов. Они перестали нюхать его и задрали головы кверху, словно прислушиваясь к его словам. Но никто из них не двинулся с места.
Грегор заговорил еще более возбужденно:
— Послушайте, вам надо уходить. Вы понимаете, что я говорю? Здесь идет война. И вам никто не обрадуется.
Он попробовал подтолкнуть одного из них — который был ближе всех — ко входу в туннель.
Это было все равно что пытаться подтолкнуть автобус. Уходить они не собирались, но пришли в большое волнение. У Грегора сложилось впечатление, что они поняли часть того, что он сказал.
Летучая мышь-разведчик подлетела достаточно близко, и Грегор смог рассмотреть выражение удивления и даже шока на ее морде. Она тут же унеслась к стене, где Соловет наблюдала за ходом боя. Грегор понимал, что не пройдет и пяти минут, как целый полк солдат атакует этих бедных зверюшек.
— Уходите же! — орал он кротам. — Убегайте, пока вас не покалечили! Эта земля принадлежит людям! Людям!
Едва последние слова слетели с его губ, кроты замерли. Свист, который они все это время издавали, стал тише, зато приобрел сердитый оттенок. И они начали ощериваться на Грегора!
— Что? Что я такого сказал? — недоумевал Грегор, отмахиваясь от них мечом. Он не хотел драться с ними — он же, наоборот, пытался им помочь, защитить их!
В голову пришли слова, которые сказал Викус в комнате пророчеств: «Помни: даже на войне есть место выбору. Даже на войне бывают моменты, когда лучше убрать свой меч в ножны и не давать ему хода».
Сейчас, кажется, был один из таких моментов. Грегор не понимал, что спровоцировало кротов на атаку, но был уверен, что это не более чем недоразумение. Непонимание. Он не хотел убивать их. Он лишь хотел, чтобы они ушли. И чтобы остались при этом целыми и невредимыми.
Кроты же из робких и нерешительных животных превратились в яростных фурий. Оказалось, они способны двигаться быстрее, чем Грегор мог себе представить. Они немедленно окружили его, выставив вперед свои кошмарные когти, — со всех четырех сторон. Он хотел было применить эхолокацию, но условия были слишком непривычными — придется рассчитывать на собственные глаза.
Он выбрал в качестве точки возврата повозку, стоявшую вдалеке, зафиксировал ее в мозгу и пытался возвращаться к ней глазами на каждом круге. Это было трудно, ведь вокруг было слишком много отвлекающих моментов.
Четыре крота, у каждого по десять жутких когтей — это все равно что сорок мечей, обрушившихся одновременно.
«Им точно не помешал бы маникюр», — мелькнуло в голове у Грегора.
Но скоро ему совсем расхотелось шутить. Когда один из когтей натолкнулся в воздухе на меч Грегора, раздался характерный звук — будто железо звякнуло о железо. Грегор смог отразить атаку, но разрубить коготь не сумел.
«Из чего же они сделаны?!» — ужаснулся он. Потом сообразил, что кротам, чтобы добраться до этого поля, нужно было прорыть ходы в камне. Твердом камне. И много ходов. Так что их когти тверды и прочны как сталь.
Поэтому он сосредоточился на защите и от души надеялся, что меч выдержит их напор.
Еще с минуту он вращался, а потом понял, что этого недостаточно: у него не получалось, вращаясь, оставаться на одном месте, а кроты подошли на опасно близкое расстояние, и один из них едва не задел его своим когтем.
И поэтому на следующем круге Грегор мечом рубанул по щупальцам одного из этих розовых носов. Крот издал такой крик боли, что Грегор чуть не остановился и не бросился ему на помощь. И в этот момент чей-то коготь вцепился ему в левый бок, разорвал рубаху и сорвал ремень, к которому крепились ножны — ремень обвился вокруг ног, и Грегор чуть не упал, запутавшись в нем. Еще один коготь оставил на левом бедре Грегора глубокую рану.
Соловет была права — левая сторона у него очень слабо защищена!
Правда, теперь кроты переключились на правую сторону. Боль вызвала у него прилив адреналина. И он забыл о точке возврата, забыл о том, как Перита учила его пользоваться кинжалом, забыл, что вообще-то кроты ему симпатичны. Забыл обо всем — и помнил лишь о том, что ему надо остаться в живых.
Розовые цветы! Шевелящиеся щупальца!
Теперь они стали его целью. А еще — если подвернутся под руку — мягкая точка под левой лапой, в которую следовало попасть кинжалом.
Для человека, который не умел танцевать, он неплохо двигался. Да что там — он был великолепен! Ноги выбивали что-то наподобие виртуозной чечетки — и он был уверен, что ни за что на свете не повторит этот чудесный танец в другой, более подходящий и спокойный момент. Он чувствовал запах крови — кротов, своей собственной — еще до того, как видел ее. А потом крови стало много: она била фонтаном, брызгала ему в лицо, и каким-то краешком сознания Грегор понимал, что сражается уже не один. Подтянулись бойцы на летучих мышах, которые с лету рубили мечами кротов и убивали их.
Грегора начало трясти в тот момент, когда он увидел, как упал последний крот, сраженный мечом Соловет. А потом она закричала — таким ужасным голосом, что Грегор даже не мог разобрать слов… Кажется, она что-то приказывала. Вроде бы он услышал слова наземный… больница… не пускать… камнееды… камнееды… камнееды!
Голова у Грегора кружилась. Кто-то подхватил его на летучую мышь, и он закричал: рана в левом боку болела невыносимо. Через несколько минут он был уже в больнице, на операционном столе. Почувствовал на губах горький вкус — и пустота.

Очнулся он от боли в левом бедре. Она была теперь не такая острая, скорее обжигающая. Пекло. Грегор с трудом открыл глаза. Перед операцией его, видимо, чем-то напоили, — Говард говорил, что этот напиток используют только в экстренных случаях.
Из сумрака выплыло лицо Викуса, который стоял у кровати. Грегор почувствовал облегчение от мысли, что Викус вернулся в Регалию: старик был единственным, кто мог защитить Грегора от Соловет. По крайней мере — вызволить его из карцера.
— Кто? — больше у Грегора не получилось ничего сказать.
Но Викус его понял.
— Это камнееды. Мы думали, они давно вымерли, — ответил старик. — Но, видимо, некоторым удалось выжить и спрятаться где-то в Подземье. Эти четверо на поле — конечно, не вся популяция. И они… они союзники Мортоса.
— Почему?! — воскликнул Грегор.
— Видишь ли… эта земля — земля, на которой построена Регалия, — очень-очень давно принадлежала им, — мрачно сказал Викус. — А когда пришел Сандвич — он захотел забрать ее себе. Камнееды не захотели уходить. И тогда он начал войну.
— И он победил, — продолжил Грегор.
Даже в своем теперешнем мутном состоянии он все понял. Регалия находилась в замечательном со всех точек зрения месте: реки, источники, со всех сторон защищена…
Интересно, как долго это место было родным для кротов, прежде чем явился из своего Наземья Сандвич и решил его отобрать?
— Он победил, — подтвердил Викус. — Сначала была битва, а потом, видя, что люди эту битву проигрывают, Сандвич пошел на хитрость: он отравил воду, которую пили кроты. Такого в Подземье никто никогда не делал — это и в голову его обитателям не приходило. И вот… лишь несколько кротов смогли уцелеть, остальные не выжили.
— Убийцы. Вы — убийцы, — сказал Грегор. Газард говорил ему, что все Подземье использует именно это слово, говоря о людях. — Теперь понятно, почему…
— Да, именно поэтому нас называют убийцами, — грустно кивнул Викус. — Поэтому многие ненавидят и боятся нас. А камнееды хотят нашей гибели.
— Они не нападали на меня, — произнес Грегор. — Сначала не нападали.
Да, пока он не сказал, что они находятся на территории людей.
— Они, видимо, поняли, что ты не один из нас, — предположил Викус. — По крайней мере — они сомневались.
Грегор закрыл глаза. Ему нужно было подумать. Сандвич, основатель Регалии, обладавший даром предвидеть страшные события и создавший этот людской подземный мир, по профессии был мясником. Он вырезал на камне в комнате пророчеств странные послания, которые регалианцы из поколения в поколения пытаются расшифровать. О том, как им жить и умирать. К этим пророчествам все относились с таким доверием, что Грегору в голову не приходило задаться вопросом, каким человеком был тот, кто их написал.
Но теперь он знал.
Он рисковал всем, рисковал собственной жизнью, следуя указаниям того, кто не погнушался уничтожить целый народ, чтобы заполучить его чудесные земли.
А теперь Грегор владеет его мечом.
— Плохо! — наконец сказал он.
— Ужасно. Это наш позор, который мы никогда не сможем искупить, — согласился Викус.
— И что теперь?
— А теперь мы за это расплачиваемся, — развел руками Викус. — На сегодняшний день стало известно, что восставшие из мертвых камнееды роют туннели к дворцу. А за ними следует Мортос.

ГЛАВА 15

Грегор понимал, что эти слова должны были вызвать у него лишь одну реакцию. Несмотря на раны и боль, он должен был вскочить, одеться и подготовиться к сражению. Ведь прямо сейчас, в эту самую минуту, кроты, возможно, вплотную подобрались к стадиону, где расположился палаточный лагерь зубастиков… или к детскому садику… или к больнице, где он лежал. А за кротами сюда ворвется крысиная армия, которая не пощадит никого из обитателей дворца.
Так почему он, Грегор, даже не шелохнулся, не сделал попытки подняться?
Конечно, все еще действовала одурманивающая настойка, которую ему дали перед операцией, но было и еще кое-что.
Все это время, что провел в Подземье, он сражался на стороне людей с четким сознанием своей правоты. Отбить атаку острогубцев, которые пытаются уничтожить лекарство от чумы, остановить змей в джунглях, которые хотят убить его и его друзей, освободить зубастиков от крыс…
Но он не чувствовал себя правым в том, что произошло несколько часов назад, в бою с кротами. Предположим, он не знал, кто они и что с ними произошло. И когда начал круговую атаку — он защищал собственную жизнь. Но…
Они теперь все мертвы.
А история, рассказанная Викусом, доказывает, что правда на стороне кротов-камнеедов. Регалия — их земля. Люди завладели ею обманом, даже не в честном бою.
И что еще хуже — кроты поначалу не нападали на Грегора. Они дали ему возможность сказать, на чьей он стороне. А он встал на сторону людей. И это ужасно — сражаться против того, кто прав.
С крысами было иначе: Грегор и сейчас думал, что после того, что он видел в Огненной земле, сражаться с крысами необходимо, чтобы спасти зубастиков.
Но кроты…
И вообще — кто знает, какие истории могли бы рассказать о своем прошлом крысы. Вполне возможно, что и их агрессия объяснима. Крысы и люди воюют так давно — скорее всего список неблаговидных поступков с обеих сторон будет внушительным. А ведь Грегор и не задумывался об этом, пока ему не пришлось сразиться с кротами.
Пришла медсестра с новой порцией лекарств, и Грегор не смог их быстро проглотить: в горле стоял ком. А лекарство оказалось как нельзя кстати: ему очень хотелось забыться.

Когда он очнулся в следующий раз, на полу его комнаты было полно раненых людей и летучих мышей, лежавших на носилках.
Благодаря статусу Воина, Грегор мог передвигаться по дворцу куда угодно. Он был рад выбраться из больницы, где кругом слышались стоны раненых и где медперсонал сбился с ног, оказывая первую помощь.
Грегор хотел вернуться в кодовую комнату, узнать, расшифрован ли код. Это беспокоило его больше многочисленных ран и проблем: ведь если они это не сделают в самое ближайшее время, люди будут обречены.
Придерживаясь за стенку, Грегор направился в кодовую комнату. Лиззи должна быть там, и Босоножка, наверно тоже. Теперь он был рад, что маму отправили на Источник, — ей-то совсем нечего сейчас делать в Регалии.
Шел он медленно. Дворец уже не был безлюдным, как обычно. Всюду встречались раненые бойцы. И еще здесь нашли приют целые семьи. Из обрывков разговоров он узнал, что крысы по туннелям, прорытым камнеедами, подошли к самым стенам дворца. Жителям Регалии было предписало укрыться во дворце ради их безопасности.
Значит, Мортос уже совсем близок к цели.
Когда Грегор вошел в кодовую комнату, вся компания трапезничали, сидя на полу. Лиззи и Босоножка вскочили и бросились его обнимать.
— Привет! Привет тебе, привет, привет! — говорила Босоножка. Это была какая-то новая интонация — раньше Грегору не приходилось ее слышать.
— Ты ведь останешься, да? Ты теперь останешься здесь, да? — скрашивала Лиззи, вцепившись в его руку так крепко, будто боялась, что он растворится в воздухе.
— Обязательно. Если, конечно, у вас есть лишняя комнатка для меня, — ответил он.
На пороге комнаты крысы появилась Люкса.
Кожа ее утратила горячечный красный цвет, и, хотя время от времени кашляла, дышала она уже нормально. А фиолетовые глаза были усталыми, но ясными.
Грегор впервые увидел ее после того, как отдал ей фотографию. Он думал, что смутится, — но испытал при виде ее только радость. И никакого смущения.
— Ты что, тоже здесь живешь? — спросил он.
— Я отдала свои покои беженцам. А Живоглот был так любезен, что предложил Газарду и мне воспользоваться комнатой крысы, — ответила Люкса с хитрой улыбкой.
Аврора и Найк тоже здесь поселились, они теперь делили комнату с Дедалом.
Ну и разумеется, здесь был Темп — он присматривал за Босоножкой.
— Мы все соблюдаем правила: молча сидим в своих комнатах, чтобы не мешать команде дешифровщиков работать, — продолжала Люкса. — Но сейчас у нас обеденный перерыв. Ты голоден?
Грегор был голоден. Он уселся на пол вместе со всеми и съел целую кастрюльку мясного рагу. И конечно, объелся. Но он чувствовал себя, как крупный хищник, положим, лев, которому следует наесться на несколько дней вперед: в условиях войны глупо рассчитывать на трехразовое горячее питание.
Появился Арес. Грегор сцепил палец с его когтем в знак приветствия — но обменялись они всего парой слов. Арес проглотил на скорую руку несколько рыбин и рухнул, как подкошенный, на кровать в комнате летучих мышей — отсыпаться.
Пришел Живоглот и приказал остальным тоже отправляться спать — на шесть часов. На Грегора он взглянул мельком и быстро сказал:
— Ты скоро можешь понадобиться на поле боя.
Люкса поднялась первой и протянула руки, чтобы помочь встать Грегору. Но он никак не мог поймать ее руку — настолько был измотан.
— Быстро в кровать! — сказал Живоглот, подталкивая его носом.
— Поговорим завтра, — кивнула Люкса.
В комнате людей было достаточно места для двух больших кроватей. Здесь были туалет и ванна — правда, вода текла только холодная. Грегор заметил, что пытается соблюсти тот ритуал, который всегда сопровождал их укладывание спать дома, наверху: он и его сестры почистили зубы, пусть и при помощи пальцев, после чего он убедился, что Босоножка пописала перед сном, а значит, кровать будет сухой.
Затем он уложил сестер.
— Расскажи историю про меня, — попросила Босоножка.
Она любила слушать про себя. И у Грегора был большой запас всяких историй. Но сейчас он не мог заставить себя рассказывать веселые истории про Босоножку на каруселях, Босоножку на Хеллоуине или про Босоножку и именинный пирог. Все вокруг было так ужасно! И эти воспоминания… он мог от них размякнуть. А вдруг он не удержится и заплачет? Он же до смерти ее напугает.
— Не сегодня, Босоножка, — сказал он. — Сегодня нужно просто заснуть.
И поцеловал обеих девочек в лоб.
— Я рада, что ты здесь, — шепнула Лиззи.
— И я рад, — ответил Грегор.
Он улегся на вторую кровать и заворочался в поисках удобной позы — чтобы не беспокоить раненое бедро. Нет, все равно больно — в любой позе. И съел он слишком много. И слишком устал.
Больше часа он лежал, балансируя на грани сна и бодрствования, но наконец мирное посапывание сестренок убаюкало его, и он уснул.
«Грегор… Грегор…» Это мама звала его по имени, и он резко сел, забыв о раненом бедре.
Зажав рукой рану, чтобы чуть утишить боль, осмотрелся по сторонам.
Разумеется, мамы здесь не было. Да и обычный голос ее звучал иначе, чем тот, который Грегор услышал во сне. Мамин голос был спокойным, уверенным — как и положено. О, как было бы здорово, чтобы рядом были родители, которые бы принимали за него решения, защищали его, говорили бы, что можно, а чего нельзя делать. Он ведь знал, что родители любят его и всегда хотят ему добра.
Но так уж сложилось, что в его семье роль родителя легла на плечи Грегора. Он должен был присматривать за сестрами, он…
А кстати… Грегор бросил взгляд на кровать девочек и заметил, что Лиззина половина пуста.
И где же она, интересно знать? Наверно, опять занялась этими шифрами.
Грегор уже собрался на ее поиски, как вдруг услышал голос.
— Так лучше? — Это был Живоглот.
Грегор задернул занавеску в комнате на время сна, оставив маленькую щелочку, чтобы сюда проникал свет зажженных факелов из главной комнаты, — ему не хотелось, чтобы сестры проснулись в полной темноте. И теперь он приподнялся на кровати и увидел в щелку Живоглота: крыс свернулся калачиком на полу, а рядом с ним таким же калачиком свернулась Лиззи.
— Да. Рядом с тобой я чувствую себя лучше. Ты такой теплый, — сказала сестра.
— Медленно и глубоко дыши, — произнес Живоглот, и Грегор понял, что у Лиззи снова случилась паническая атака. Но почему она не пришла к нему?! Почему пошла к Живоглоту? — Хочешь порешать математические задачки? — спросил Живоглот.
— Нет, — покачала головой Лиззи. — Просто хочу посидеть здесь, с тобой.
Грегор не знал, что страннее и удивительнее: видеть, как Лиззи, которая пугалась своей тени, прижимается к гигантскому крысу, — или видеть, как Живоглот, который над всеми издевался и который спал всегда в одиночестве, даже когда рядом были другие крысы, — заботится о сестре Грегора.
— Как она умерла? Та, которая была похожа на меня? — спросила Лиззи.
О чем это она? Кто умер? Кто похож на нее? И как Живоглот мог быть знаком с кем-то, похожим на Лиззи?
— Ее звали Шелковица. И она умерла в саду Гесперид, — негромко ответил Живоглот.
— Я слышала об этом. Грегор рассказывал: тогда прорвало дамбу, и был страшный потоп. Так она утонула? — продолжала Лиззи.
— Я пытался спасти ее. — Живоглот покачал головой. — Но было слишком поздно.
— А твоя жена? И другие щенки?
— Я потерял их всех. Все умерли. У меня не было возможности даже попрощаться с ними.
Последовала длинная пауза, потом он снова заговорил:
— Я тогда ушел и много месяцев бродил в полном одиночестве. Я хотел умереть. Пытался умереть. Но меня трудно убить…
Грегор вцепился пальцами в одеяло.
Жена?! Значит, у Живоглота была семья. Значит, он был чьим-то отцом. И одну из его маленьких дочек, Шелковицу, напоминает ему Лиззи. И он потерял их всех, когда по приказу Хэмнета были открыты шлюзы.
Но Хэмнет был одним из немногих, кого Живоглот уважал и ценил и над кем никогда не издевался! Почему он не бросился на Хэмнета и не вцепился ему в глотку там, в джунглях, когда Хэмнет вышел к ним из зарослей? Потому что знал: Хэмнет не хотел, чтобы дамбу прорвало. Потому что видел, как Хэмнет пытался спасти тонущих. Или, может, он полагал, что Хэмнет и так достаточно наказан?
— Поэтому ты вернулся, — догадалась Лиззи.
— Я не мог этого вынести. Мысли о том, что они все умерли — а ничего не изменилось, — сказал Живоглот.
Через щелку в занавеске Грегор увидел, что Живоглот положил голову на передние лапы. Глаза его были закрыты. Лиззи протянула руку и стала гладить его уши:
— И это тогда?..
— Да. Тогда я решил, что все должно измениться, — прошептал Живоглот.
Обеими руками Лиззи обняла Живоглота за шею и положила свою голову рядом с его.
И через несколько минут оба крепко спали.

ГЛАВА 16

Слишком. Это было уже слишком.
Когда Грегор проснулся, его мозг был настолько переполнен, что никак не мог решить, что Грегору есть на завтрак. Босоножка просто побросала ему на тарелку всего, что попалось под ее маленькую ручку, и он поел, не чувствуя вкуса еды.
Живоглот приказал всем покинуть комнату, кроме команды дешифровщиков. Темп понес Босоножку в садик — заниматься уже привычным делом. Аврора и Найк отправились помогать Газарду воссоединять семьи зубастиков. Арес полетел узнать, нужна ли его помощь в спасательной операции. Грегор и Люкса болтались без дела, когда появился Живоглот и скомандовал:
— Вы двое — ждите меня на городской стене через полчаса. Вам нужно посмотреть, с чем мы имеем дело.
Когда он удалился, Люкса глянула на Грегора:
— Как ты думаешь, зачем он дал нам эти полчаса?
— Не знаю, — ответил Грегор.
И тут же вспомнил о разговоре, невольным свидетелем которого стал этой ночью. Живоглот потерял всех, кого любил, не имея возможности даже попрощаться. Может, эти полчаса — подарок для Грегора и Люксы, именно такая возможность.
И если это так, Грегор не хотел ее упускать. Он хотел остаться с ней наедине, чтобы по-настоящему поговорить. Но куда они могли пойти? Во дворце было полно народу.
И тут его осенило. Музей!
Может быть — ведь может такое быть! — там никого не будет.
— Пойдем, я хочу тебе кое-что показать.
Она посмотрела на него с удивлением, но не возразила, когда он схватил ее за руку и потащил по коридору. Кое-где им приходилось идти друг за другом — народу и правда было очень много, но рук они не расцепляли.
Грегор был прав — не только в музее было пусто и тихо, но даже на подступах к нему, в коридоре, никого не было. Они проскользнули внутрь.
Теперь Грегор не был уверен, что знает, что надо делать.
— Что ты хотел мне показать? — спросила Люкса.
На самом деле он ничего не собирался ей показывать. Просто хотел пойти куда-нибудь, где их никто не побеспокоит, не нарушит их уединения. Где они смогут поговорить, не опасаясь того, что чужие уши слышат каждое слово. Но здесь, в музее, он понял: сказать то, что хотел, он вряд ли сможет.
— Ух… Это просто…
Взгляд Грегора упал на стопку фотографий со дня рождения Газарда.
— …Вот эти фотографии, — нашелся он. — Я подумал, тебе стоит их увидеть.
Он бросил на пол несколько старых пальто и кусок старой холстины, и они, сидя на полу и прислонившись спинами к полкам, разглядывали фотографии. Вернее, Люкса смотрела на фотографии, а Грегор смотрел на нее. Отмечал эмоции, которые возникали у нее на лице: удовольствие от того, как выглядел украшенный ради праздника стадион… улыбка при взгляде на фотографию, на которой Босоножка в платье принцессы кормит Темпа тортом… печаль при виде Газарда, обнимавшего Талию, маленькую летучую мышь, которая погибла там, в Огненной земле.
— Думаю, это может помочь Газарду, — сказала она наконец. — Помнишь, он боялся, что забудет лица тех, кого любил. Конечно, образ его мамы почти стерся у него из памяти. А вот Хэмнета он помнит довольно хорошо — благодаря нашему сходству. И Гребешок он помнит.
— Да уж, Гребешок трудно забыть, — согласился Грегор, и образ огромной ящерицы встал у него перед глазами.
— Но он волновался, что забудет Талию, — повторила Люкса. — Можно, я заберу это для него?
— Конечно, — кивнул Грегор. — Возьми все, которые понравились.
Люкса покопалась в пачке фотографий и нахмурилась:
— Здесь больше нет фотографий, где мы вместе. Нам нужно сделать такое фото!
Она была права.
Он отдал ей фотокарточку, на которой они танцевали, и теперь ему тоже нужна была такая фотография. Что-то, что лежало бы у него в кармане до тех пор, пока… Впрочем, это неважно.
— Может, фотоаппарат еще заряжен, — сказал он.
И оказалось, что он заряжен!
А поскольку он делал моментальные снимки — они могли получить фотографию прямо сейчас.
Грегор установил фотоаппарат напротив, и на несколько минут мир вокруг как будто исчез, они превратились в обычных двенадцатилетних детей, дурачащихся перед камерой, строящих рожицы, смеющихся… Но когда Грегор предупредил: «Внимание, последний кадр!» — что-то с ними случилось. Они прижались друг к другу, ее затылок упирался ему в щеку, а легкость и дурашливость куда-то подевались.
«Последняя фотография, — думал Грегор, пока изображение проявлялось. — Это последняя фотография».
Оба пытались улыбаться — но им не удалось спрятать охватившую грусть. Они получились на фото такими, какими были на самом деле: не беззаботными детьми, самый трудный выбор в жизни которых заключается в том, что лучше — мороженое или кино, а двумя почти взрослыми людьми, знающими, что за порогом идет война, в которой им неизбежно предстоит участвовать.
— Я возьму эту фотографию себе, — сказал Грегор. — У тебя ведь есть та, где мы танцуем.
Он хотел, чтобы, когда война закончится, у нее оставалась память о том времени, когда они были счастливы.
— Боюсь, наши полчаса истекли, — тихо сказала Люкса.
— Да, — ответил Грегор.
Живоглот, наверно, уже ждет их на городской стене.
— Люкса, слушай… У меня, может быть, больше не будет шанса сказать тебе… да ты, наверно, сама все знаешь…
Он не то чтобы боялся произнести эти слова — ему было больно их произносить. Зная, что у них нет будущего.
Грегор замолчал, не в силах продолжать.
— Я знаю, — просто ответила Люкса. — И я тоже.
То, что произошло потом, в обычной жизни ни за что бы не произошло: если бы не война и не сознание того, что в любой момент все может кончиться, а значит — другого шанса у них просто не будет…
Их лица были так близко друг к другу, что они чуть не стукнулись головами — когда поцеловались. Что-то не похожее на возбуждение, которое охватывало его при яростничестве, какое-то другое чувство — теплое, нежное, тонкое — растекалось сейчас по его телу. Губы их соприкасались, и он мог прочитать по ее лицу эмоции, которые она испытывала.
В коридоре послышались шаги, и в музей ворвалась Миравет, с амуницией Грегора в руках:
— Вот вы где! А я-то бегаю ищу тебя по всему дворцу! Мне приказали найти тебя и подготовить к бою, — задыхаясь, говорила пожилая женщина, уже одевая его. — Люкса, тебе тоже не помешает одеться в боевой костюм.
— Соловет не хочет, чтобы она участвовала в бою, — возразил Грегор.
— Чего хочет или не хочет Соловет, сейчас имеет мало значения — сейчас, когда камнееды прокладывают ходы во дворец! Каждый мужчина, каждая женщина, даже каждый старик и ребенок — все должны сражаться! — воскликнула Миравет. — Так что ей следует подготовиться и одеться.
— Да, конечно. Мне только нужно побывать сначала на стене, — сказал Люкса.
— А потом приходи ко мне, дорогая. — Голос Миравет звучал твердо, но при этом она протянула руку и потрепала Люксу по щеке.
Как же это было непохоже на Соловет, которая никогда не проявляла никаких чувств к Люксе, по крайней мере при людях!
Грегор облачился в свои черные доспехи, и они с Люксой поспешили в Высокий зал. Там их ожидал Арес, и вскоре они очутились на городской стене. Грегор думал, что они опоздали, но Живоглот на обратил ни малейшего внимания на этот факт — он был слишком занят обсуждением военных действий с Соловет.
— Вы хотите послать нас туда сейчас? — спросил Грегор.
— Нет, пока нет, — ответила Соловет, — но будь под рукой. А ты… — взглянула она на Люксу, — тебе пока здесь делать нечего, ты понадобишься мне в штабе.
— Живоглот велел мне явиться, — возразила Люкса.
— Живоглот ошибся и признает это, — вмешался крыс.
— Я бы хотела остаться, — не соглашалась Люкса.
— Нет. Викус вот-вот начнет переговоры об альянсе с прядущими и ползучими. И мы оба думаем, что твое присутствие необходимо. Аякс отнесет тебя, — отрезала Соловет.
— Тогда ладно, — сдалась Люкса.
Она бросила на Грегора прощальный взгляд, и Грегор долго смотрел ей вслед, пока взгляд его не затуманили некстати навернувшиеся слезы.
Хвост Живоглота ощутимо толкнул его в бок, возвращая к реальности:
— Соловет решила, что ее присутствие здесь будет слишком отвлекать от дела кое-кого из нашей армии, — язвительно сказал крыс. — А разве это дело?
Грегор ничего не сказал в ответ. В глубине души он был рад, что Люксу отправили обратно. Она действительно отвлекала его. Он и сейчас не мог ни о чем думать, кроме как о ней.
Перед глазами у него все вставала сцена, которая разыгралась полчаса назад.
А битва между тем была в самом разгаре.
До этого крысы располагались внизу, на земле, довольно плотной группой. И сражение проходило метрах в ста от командного пункта людей. Но сегодня крысы подошли вплотную к городской стене. Стена была около десяти метров высотой — ни одна крыса не могла запрыгнуть на нее или перепрыгнуть. Но некоторые пытались карабкаться вверх. Поверхность стены состояла из больших кусков полированного камня, а между ними были мельчайшие трещинки. Благодаря этим трещинкам наиболее упорные и ловкие крысы вполне могли добраться до верха.
Живоглот свесился вниз и наблюдал за тем, как одна особенно удачливая крыса долезла уже почти до половины и собиралась продолжить путь, когда на нее налетел человек верхом на летучей мыши и пронзил мечом. Крыса полетела на землю, но Живоглот недовольно покачал головой:
— Несмотря на то что она потерпела неудачу, — теперь они знают, что это возможно…
Словно в подтверждение его слов, другая крыса моментально заняла место упавшей и полезла по ее следам. Ей удалось залезть даже чуть выше, но и ее сбросил со стены один из бойцов.
— Что ж, я думаю, самое время, — произнесла Соловет, подавая какой-то сигнал.
— Время для чего? — спросил Грегор у Ареса.
— Время для горяченького, — ответил тот.
Грегор вспомнил детскую песенку, которая на самом деле оказалась одним из пророчеств. Они выяснили это недавно, несколько недель назад, в Огненной земле. Там предсказывалось то, что крысы попытаются уничтожить мышиный народ в Подземье.
И среди прочих был такой куплет:

Вот и гости на пороге, раз и два и пять.
Надо их скорей с дороги угощать.
На кусочки режь скорее, раз и два и шесть,
А кой-кому горяченького надо бы поесть.
Мама и папа,
Сестра и братишка,
Спят крепким сном все зубастики-мышки.
Может быть, даже уснут навсегда.
Больше не встретишь ты их никогда.

На протяжении веков подземные были уверены, что эти слова ничего не значат, изображали во время песенки чаепитие, на котором режут на кусочки пирог и разливают горячий чай.
Теперь песенка звучала совсем по-другому и трактовалась иначе. Крысы были теми самыми «гостями на пороге», и это именно их надо было резать на кусочки — с помощью мечей.
А сейчас настало время для, как выразился Арес, «горяченького».
В мгновение ока оказались готовыми к атаке котлы: они были сделаны из толстого черного металла и у них были ручки, как у корзин. Летучие мыши принесли их на стену, и команда людей, одетых в защитные перчатки и шлемы, начала лить со стен на крыс кипящее масло.
Душераздирающие крики наполнили воздух, линия крыс внизу дрогнула и сломалась, у основания стены осталось с полдюжины обваренных крыс, корчившихся от боли.
— Поджечь их? — спросил Соловет один из солдат.
— Только парочку, — ответила она. — Не хочу, чтобы было много дыма и чада, — это помешает нашим войскам.
Горящие факелы тут же были брошены в крыс, и те мгновенно превратились в огненные шары. В отчаянии они крутились вокруг собственной оси, пытаясь сбить огонь, катались по земле, но все бесполезно: их шерсть пропиталась маслом насквозь.
Воздух наполнился запахом горящей шерсти, а потом и горящего мяса. Крысы наконец застыли без движения, возможно — потеряли сознание от болевого шока. Их обгоревшие тела лежали неподалеку от стены.
Это была одна из самых ужасных картин, которые когда-либо доводилось видеть Грегору в Подземье.
Может, хуже было только в Огненной земле, когда мыши корчились в предсмертных муках в колодце… — или когда плотоядные клещи напали на Пандору и за секунды объели ее до самых костей.
Но то, что происходило сейчас… Это было просто кошмаром.
Грегор сглотнул, пытаясь не дать своему завтраку вырваться наружу, и посмотрел на окружающих. На лице Живоглота не отражалось ничего, никаких эмоций. Он лишь произнес:
— Это должно их на время остановить.
Соловет издала какой-то звук в знак согласия, но ее внимание было вновь приковано к битве.
Здесь, на стене, ни у кого не было никаких эмоций. Словно ничего из ряда вон выходящего не произошло. Регалианцы видели подобное сотни раз. У Грегора сложилось впечатление, что такая картина им слегка неприятна — не более того.
Грегор покрепче вцепился в рукоять меча, чтобы унять охватившую дрожь. Возможно, он действительно еще слишком юн. Со временем это становится обыденным и привычным. И на войне все средства хороши.
Он вспомнил о кротах, о том, как Сандвич отравил их и завладел их землями.
Но ведь это нечестно! Даже на войне есть границы, которые нельзя переходить.
Для Грегора это кипящее масло и заживо горящие крысы — были за гранью. Это то, чего нельзя делать. Да, он в курсе, что в Огненной земле им тоже пришлось поджечь крыс, — но там это была отчаянная попытка спасти собственную жизнь и жизнь сотен зубастиков. И ничего общего с холодным расчетом и заранее спланированной акцией не имело.
Неужели только у него эта акция вызвала отвращение и протест?!
Как вскоре выяснилось, он ошибался. Кое на кого еще из присутствующих это произвело не меньшее впечатление.
Кое на кого, не закалившегося в боях, для кого война была в новинку.
Грегор не знал, где тот прятался, — должно быть, в одном из ближайших туннелей, но сожжение заживо крыс заставило его выйти из укрытия и кинуться в самую гущу боя.
Поднявшись на задние лапы, этот кто-то оглушительно заревел. Это был Мортос.
— А вот и мой маленький дружок! — констатировал Живоглот.
Даже ветераны, стоявшие на стене, не удержались от удивленного возгласа: Мортос стал еще больше, с тех пор как Грегор видел его в последний раз. Теперь он был не меньше трех метров в длину, а значит, как минимум в два раза больше самых крупных крыс на поле боя. Белая шерстка в мерцающем свете факелов отливала розовым и голубым.
«Жемчужок», — подумал Грегор.
А ведь меньше года назад это был славный малыш, дрожавший от страха у него на руках.
Каждый когда-то был ребенком. И далеко не каждый, вырастая, становится монстром, пытающимся истребить целый народ, — даже если у него было тяжелое детство.
Глядя сейчас на это чудовище, Грегор не мог отделаться от мысли, что все было бы иначе, если бы он убил Мортоса, когда тот был еще детенышем.
Если бы ему довелось теперь вернуться в крысиный Лабиринт и снова столкнуться с хнычущим, ищущим защиты у мертвой матери щенком, — смог бы Грегор убить Мортоса, зная, что будет после? Зная, что в противном случае погибнут сотни зубастиков? Что крысы нападут на Регалию? Что начнется война?
— Надо было его убить, — словно прочитал его мысли Арес и негромко добавил: — Убив одного щенка, мы могли спасти жизни сотням ни в чем не повинных мышат.
— В пророчестве не говорилось, что из него вырастет монстр, — сказал Грегор.
— Мы с тобой решили, что именно спасая ему жизнь, исполняем пророчество. Теперь ты сомневаешься в правильности своего тогдашнего решения? — спросил Арес.
Нет. Грегор не сомневался. Решение было единственно возможным. Даже если вернуться в прошлое… даже если знать о настоящем…
Грегор не смог бы убить ребенка. Не смог бы перерезать ему глотку. Мортос тогда был невинен и беспомощен. А что касается пророчеств…
Теперь, когда Грегор знал, что Сандвич сделал с камнеедами, ему хотелось разобраться: что за человек управлял Регалией все это время? И чем дальше — тем больший протест вызывали у него пророчества…
— Так мы решили, — сказал Грегор.
Времени спорить или говорить об этом не было.
Он видел, как вокруг Мортоса образовалась пустота — ровный круг. Даже другие крысы побаивались его смертельных когтей и убийственного хвоста.
— Он еще больше, чем я могла вообразить, — негромко произнесла Соловет.
— Я слышал, он обожрался мертвыми зубастиками в Огненной земле, — ответил Живоглот. — Покорми его — он еще подрастет.
— Он умеет драться? — спросил Арес.
— Говорят, умеет. Но в деле его пока никто не видел, крысы старались оберегать его от настоящей драки.
— С тобой он не справится, — вмешался Грегор. Ему довелось как-то видеть, как Мортос бросился на Живоглота. Это кончилось для Мортоса весьма плачевно.
— Возможно. А может — и нет, — задумчиво протянул Живоглот. — Он был тогда поменьше. И я уверен, они много с ним занимались. Еще надо учитывать его мощь. А также то, что я не смог бы подобраться к нему, пока на поле боя оставалась бы хоть одна живая крыса. Но вопрос не в том, справится ли он со мной. Вопрос в том, справится ли он с тобой.
И все посмотрели на Грегора.
— Что, время пришло? — спросил он.
Но можно было не спрашивать. И так понятно: пришло.
Грегор проверял свою амуницию, а Живоглот засыпал его своими советами по самую макушку. Все они касались одной темы: как сражаться с существом, которое в разы превосходит тебя по размерам.
Мортосу удобнее всего было сражаться на коротком расстоянии, Грегор же должен был брать скоростью и ловкостью. И помнить, что Мортос может дотянуться туда, куда ни одна из тех крыс, с которыми доводилось драться, никогда бы не дотянулась, поэтому Грегору следовало уворачиваться от его атак, постоянно перемещаясь: вправо и влево, вперед и назад.
Советов было слишком много, и в какой-то момент Грегор перестал слушать Живоглота, сосредоточив свое внимание на Мортосе. Несколько смельчаков уже его атаковали — но он их прихлопнул словно мух. Садясь на спину Ареса, Грегор видел, как чудовищный коготь Мортоса в лоскуты раздирает крыло одной из летучих мышей — словно папиросную бумагу. Летучая мышь кубарем полетела вниз вместе с седоком — а там ее встретила толпа разъяренных крыс.
— Арес… — начал Грегор.
— Я знаю. Я буду следить за крыльями, — тут же ответил тот.
Большая часть армии людей была теперь в воздухе, но почти никто не сражался. Крысы ликовали, а люди были подавлены. Все ждали только одного: когда прилетит Грегор и атакует Мортоса.
И Мортос тоже этого ждал.
Он уже заметил Грегора и занял позицию в центре поля боя: хвост изогнут и ходит ходуном, уши прижаты к голове, с оскаленных клыков капает слюна…
— Воин… Воин… — шипел Мортос. — Иди ко мне и сразись со мной!
Грегор понимал, что его гибель — вопрос нескольких минут.
— Живоглот! — не глядя на крыса, окликнул он. — Моя семья!
— Я дал тебе слово, — ответил Живоглот.
— Тогда все. Вперед! — сказал Грегор Аресу. — Я готов.
Он почувствовал, как поднялась и опустилась грудная клетка Ареса, когда летучий глубоко вздохнул. И вот они взмыли в воздух.
Над полем воцарилась мертвая тишина, в этой тишине Арес полетел вперед и сделал широкий круг вокруг Мортоса, который припал к земле, не сводя с них глаз.
Грегор постарался очистить сознание, открывая путь яростничеству, выпуская наружу свою яростническую натуру. И тут же его зрение стало привычно фрагментарным и сосредоточилось на слабых местах Мортоса, на точках возможной атаки: глаза… шея… печень… артерия, что пульсирует у него под левой передней лапой… местечко между ребрами, через которое можно добраться до сердца…
Они заканчивали второй круг и находились прямо за спиной у Мортоса, когда Арес стремительно нырнул вниз. Мортос, которому пришлось запрокинуть голову назад, чтобы видеть их, взвился в воздух и крутанулся им навстречу. Арес ушел в сторону, но передняя лапа Мортоса чуть не достала его. Движением, которое они только что отрабатывали на тренировке, Арес прижал крылья к туловищу и повернулся. Грегор ударил, отрубив Мортосу сразу три когтя, и распластался на спине Ареса, отлетевшего на безопасное расстояние.
Люди одобрительно закричали, но Мортоса это только сильнее раззадорило.
Теперь он поворачивался вслед за ними, и атаковать стало труднее. Но атаковать было и не надо, потому что он сам вдруг бросился в атаку. Схватив Ареса за кончик крыла, он потянул его в рот, к жутким клыкам. Но на пути ко рту у Мортоса находился, как и у многих существ, нос, и вот в него-то, в одну из ноздрей, вонзился меч Грегора, заставив Мортоса отдернуть голову назад и взреветь от боли. Арес, воспользовавшись моментом, освободил крыло.
И все началось сначала.
Упускать случай было нельзя, следовало действовать быстро и решительно. Они летали в опасной близости к Мортосу, Арес крутился, нырял и вертелся вокруг собственной оси, а Грегор отбивался от когтей и клыков. Надо сказать, помимо силы у Мортоса была и скорость. Может, он не был столь же быстр, как Грегор, но все же достаточно быстр, и Грегор даже на секунду пожалел о том, что у него нет телохранителей.
Больше всего Мортоса, похоже, раздражал полет возле его морды, поэтому Арес стал подлетать как можно ближе к его глазам. Когда они оказались на расстоянии вытянутой руки, Грегор выхватил кинжал и метнул его Мортосу в глаз.
И тут случилась неприятность. Разъяренный и ревущий от боли Мортос припал на передние лапы, изогнул хвост, перебросил его через голову и сильным ударом сбил Грегора с Ареса. Грегор не удержался и полетел вниз головой, прямо на камень. Удар был сильным, а боль такая, что Грегор не мог пошевелиться, не мог даже вздохнуть, не говоря о том, чтобы занять удобное положение, из которого Арес мог его подхватить. Он почти слышал, как когти летуна царапнули по камню, и шлепнулся на спину Ареса, выдохнув последний воздух, который к тому моменту оставался у него в легких.
К счастью, Мортосу тоже нужно было время, чтобы прийти в себя. Кровь струилась по его морде, превращая искрящуюся белую шерсть в карминно-алую. Раны, которые он получил — в нос и в глаз — мешали ему ориентироваться.
А у Грегора что-то случилось с амуницией. Он провел рукой по спине, там, куда пришелся удар, и обнаружил, что там больше нет металлического прикрытия — осталась лишь тонкая кожаная вставка. Ощупав себя более внимательно, он выяснил, что с трудом может найти собственные два ребра. Нет, они были — но ушли как минимум на пару дюймов глубже, чем положено. Неудивительно, что ему трудно было дышать.
Но то, что он задумал, он мог сделать и без кислорода.
— Хвост! — прохрипел он прямо в ухо Аресу.
Больше Грегор ничего не мог сказать — но летуну этого было достаточно. Он понесся прямо над головой Мортоса. Хвост крыса лежал сейчас расслабленно на каменном полу, и Грегор ударил по нему мечом, вложив в этот удар всю силу, какая у него была. Удар разрубил хвост Мортоса пополам, оставив огромному крысу маленький обрубок — примерно с полметра. Из раны фонтаном брызнула кровь, обдав Грегора, который скорчился на спине Ареса.
Мортос не сразу смог оценить масштаб своей потери. Он повернулся вокруг себя, ища свой хвост, и еще раз, и еще… а когда увидел отрубленную часть, лежавшую на земле, взял ее в лапы, словно ожидая, что она оживет. Он даже пытался приладить хвост на место.
А когда не получилось — Мортос вскинул голову и издал протяжный и жуткий вой, на который, как думал Грегор, крысы не способны.
Только тогда Грегор понял, что натворил. Он-то хотел отрубить хвост потому, что это мощное и опасное оружие. Но для Мортоса это было гораздо больше, чем оружие. Грегор мысленно вернулся в тот день, когда у Мортоса случилась истерика в подземельях Регалии. Чтобы успокоиться, Мортос сосал, а потом грыз свой хвост, пока тот не начинал кровоточить. Это было его утешение, его секретное средство, то, что давало ему ощущение безопасности и защиты. А теперь, без хвоста — что он будет делать, где искать безопасность и защиту?!
Мортос обезумел, он метался по кругу, уничтожая все, что попадалось ему на пути. Затем бросился на Ареса, который поспешно развернулся и полетел в сторону Регалии так быстро, как только позволяло поврежденное крыло.
Это было умно, потому что Грегор все равно не мог продолжать сражаться. Но Мортос, вместо того чтобы отступить или остаться на месте, бросился в погоню. Одним махом крыс преодолел расстояние до стены и в высоком прыжке без труда допрыгнул до самого верха. Приземлившись, он своим мощным телом раздавил сразу порядка десяти человек. Остальные тут же сели на летучих мышей и поднялись в воздух, а Мортос прыгнул обратно на землю и стал бросаться на стену, изрыгая ругательства и проклятия.
Арес, который покинул стену за секунду до нападения Мортоса, развернулся мордой к происходящему.
Пока Мортос продолжал беситься, вокруг него стали собираться крысы — все больше крысиных лап и носов упирались теперь в стену. Меньше чем за минуту к Мортосу присоединилась вся первая линия бойцов. И их число стремительно росло.
Прямо на спину Мортосу вскарабкалась крыса красивого серебристого цвета. Грегор знал ее — это была Умняшка. Крыса с потрясающим даром убеждения — она почти убедила его в предательстве Живоглота! Он всегда подозревал, что она имеет на Мортоса огромное влияние: всем было понятно, что он слишком глуп и прост, чтобы организовать массовое убийство зубастиков или вести войну. Вид Умняшки, сидевшей верхом на Мортосе, внушил Грегору настоящий страх: Мортос не был способен мыслить масштабно — а вот Умняшка вполне могла это делать за двоих.
— Взять город! — взревел Мортос. — Живых не оставлять!
И следуя его приказу, крысы хлынули в Регалию.

ГЛАВА 17

Грегор осторожно перегнулся через плечо Ареса и смотрел вниз. Воздух полнился отчаянными криками ужаса и боли и крысиным визгом, по улицам текли реки крыс, убивавших любого, кого встречали по пути. Большинство населения города укрылось во дворце. Но оставались те, кто еще не успел спрятаться и сейчас пешком или на телегах спешил туда. Крысы безжалостно набрасывались на них и убивали. Некоторые люди успевали достать меч и пытались сопротивляться, но это было бесполезно — у них не было шансов против такого количества жестоких врагов — Грегор видел, как нескольких мужчин крысы растерзали в клочья.
— Это моя вина, — прошептал Грегор. — Я его не прикончил.
Задыхаясь, он пытался приподняться.
— Это было невозможно, — возразил Арес. — Лежи спокойно!
Армия регалианцев не сражалась — она отступала, пытаясь защитить мирных жителей. Арес нырнул вниз и выхватил из повозки двух детей, но их мать спасти не успел — ей вспороли горло крысиные когти. Он принес мальчуганов на балкон Высокого зала и бережно опустил за пол. Они жались друг к дружке, дрожали и плакали, а потом кто-то увел их внутрь. В зал то и дело влетали летучие мыши, ставили на пол людей и снова улетали за теми, кого еще можно было спасти.
— Грегор, я должен покинуть тебя, — сказал Арес. — Я нужен там — я могу еще кому-нибудь помочь.
— Да. Иди. Я в порядке. — Грегор сполз со спины Ареса и опустился на четвереньки. Арес смотрел на него, колеблясь, и он повторил: — Иди. Мне помогут.
Но когда Арес улетел, Грегор понял, что до помощи ему будет добраться нелегко.
В Высоком зале царили хаос и неразбериха, воздух был наполнен шумом крыльев, а на полу тут и там лежали истекавшие кровью раненые. Грегору было слишком больно — он не мог громко позвать на помощь и даже просто кого-то окликнуть. И потом — стольким людям нужна была помощь! Грегор с трудом дополз до другой стороны балкона и там остановился, опираясь на большую каменную вазу — в таком положении ему хотя бы не казалось, будто на нем сидит кто-то очень тяжелый.
Да, с ним что-то было не так — очень не так. Боль в спине казалась просто невыносимой. Может, Мортос перебил ему что-то своим хвостом, повредил какой-то жизненно важный орган. И теперь он умирает. Нижние ребра слева — левая сторона всегда была у него слабым местом. А что у нас слева, кстати? Сердце? Но это было далеко от сердца.
Грегор старался дышать как можно более поверхностно. От любого движения ему становилось только хуже. Он не мог удержаться и застонал — но вокруг было много стонущих от боли людей. Стонущих, кричащих, визжащих. Ему хотелось, чтобы они все замолчали — хотя бы на мгновение. Тогда, возможно, ему стало бы легче — если бы ему дали хотя бы мгновение тишины и покоя…
Чем дольше он находился здесь, тем яснее становился ему смысл пророчества Сандвича — по крайней мере та его часть, которая касалась его и Мортоса.

Когда фонтаном кровь монстра забьет,
Когда Воин, запачкав кровью ладони, умрет…

Он умирает. И возможно, Мортос тоже умирает.
Грегор видел, как кровь фонтаном била из него на месте отрубленного хвоста. Даже для такого огромного существа, как Мортос, не может не быть опасной такая потеря крови. Умеют ли крысы останавливать кровь? А может, Мортос сейчас, как и Грегор, лежит, свернувшись калачиком, и наблюдает, как утекают последние секунды его жизни…

тик-так тик-так тик-так 

Грегор смог посмотреть через перила вниз.
Крысы были везде. Они лезли на крыши, громили дома, терзали тела убитых людей. Армия людей перегруппировалась и пыталась атаковать — но было почти невозможно противостоять крысам в Регалии: здесь было много дверей и окон, где они могли прятаться и выскочить внезапно, напав на жертву, а резной орнамент домов облегчал задачу — они могли зацепиться за него когтями и попасть куда угодно. Куда угодно кроме дворца.
А ведь рядом с городом еще стадион, на котором развернут спасательный лагерь для уцелевших зубастиков. Грегор даже думать не хотел, что творилось сейчас там. Конечно, существовала огромная тяжелая каменная дверь между городом и стадионом — но ведь были еще и туннели, которые вели к стадиону с другой стороны.
Звуки становились все тише, а свет померк.
«Вечер, — подумал Грегор сквозь накатывающую волной боль. — Скоро будет ночь».
Потом вспомнил, что в Подземье не бывает дня и ночи. Наверное, это у него темнеет в глазах. Ну да, похоже. Теперь он был уверен, что зрение отказывает ему, и это, вероятно, первый признак того, что скоро…
— Грегор! — В голосе Говарда звучала тревога. Затем зазвучали ласковые ноты: — Грегор, это Говард. Ты меня слышишь? — Из темноты выплыло лицо Говарда. — Ты ранен? Что случилось?
— Спина.
Губы Грегора сложились для того, чтобы сказать это слово, а звука не было. Но Говард, видимо, умел читать по губам, потому что руки его заскользили по телу Грегора, ища повреждения. Когда пальцы коснулись ребер, волна неистовой боли прокатилась по телу Грегора, и искры посыпались у него из глаз.
— Нет! — На этот раз ему даже удалось сказать это вслух.
— Грегор, понимаю, тебе очень больно, но я думаю, что могу тебе помочь. Ты должен сесть, — велел Говард.
Мысль была смешная — Грегор не мог даже пошевелиться, какое там сесть!
— Врача! Наземному нужен врач! — закричал Говард.
Подбежала женщина, осмотрела Грегора, и вдвоем с Говардом они оторвали его от вазы. Теперь он мог стонать в полную силу — по крайней мере он смог издавать звуки. Он готов был умолять их остановиться, уйти, оставить его в покое — но этого не произошло. Женщина встала позади него, поддерживая его под мышки — таким образом его спина находилась в вертикальном положении. Она дала Говарду инструкции. Говард опустился на колени перед Грегором, крепко взял его за руки и резко дернул.
— Дыши! — скомандовал он. — Дыши, Грегор! Очень глубоко — как можно глубже!
«Ни за что!» — подумал Грегор, который, наоборот, старался дышать как можно чаще и неглубоко. «Ни за что!»
— Дыши, Грегор! Давай же! — настаивал Говард. — Вдыхай!
Было очевидно, что Говард не отстанет. Было очевидно, что они будут мучить его до тех пор, пока он не сделает то, о чем они просят. Поэтому Грегор собрал остатки сил — все, что у него было, а было уже совсем немного, — и заставил себя сделать глубокий вдох. И чуть было не вырубился. Резкий и терпкий запах коснулся его ноздрей, и теперь ему казалось, что глаза и нос у него горят.
— Дыши! — слышал он голос Говарда.
И снова вдыхал. Снова и снова. Делал вдох, практически лишался сознания — и снова собирался с силами для нового вдоха. Наконец, когда уже казалось, что следующий вздох станет для него последним, он вздохнул очень глубоко — и ребра вдруг встали на место. Следующий вздох стал вздохом величайшего облегчения: он снова чувствовал свои легкие, снова мог говорить. Спина у него горела, но выматывающая боль пошла на убыль.
— Легче? — спросил Говард, вставая с колен.
— О да, — Грегор даже смог усмехнуться, — о да.
Они сняли с него доспехи и разрезали рубашку — она была вся в крови и такой заскорузлой, что снять ее иначе было нельзя. Говард обнаружил новое фото Грегора и Люксы — и, ни слова не говоря, положил его Грегору в карман штанов. Врач быстро осмотрела Грегора на предмет других повреждений, ощупывая его ловкими пальцами. Учитывая то, через что ему пришлось пройти, он был в неплохой форме.
— Не вижу ничего, что требовало бы неотложного вмешательства, — сказала врач. — Дай ему обезболивающее, перебинтуй ребра и отправь в постель, — и исчезла, прежде чем Грегор успел поблагодарить.
Говард дал ему обезболивающее — такую дозу, которая уменьшила боль, но не оказала снотворного эффекта. И начал перебинтовывать Грегора полосками шелка, сотканного пауками.
— Где Арес? — спросил Грегор, когда Говард закончил перевязку.
— Думаю, все еще ищет тех, кто нуждается в помощи, — ответил Говард. — Хотя… я видел его крыло. Непонятно, как он может летать.
— Он упрямый, — заметил Грегор.
— Как и ты. Я слышал, ты отрубил хвост Мортосу уже после того, как получил травму.
— А, это да, — подтвердил Грегор.
Это было правдой: он действительно нанес последний удар уже после того, как шмякнулся на землю и его ребра изменили свое местоположение.
— Думаю, во мне было очень много адреналина. Это адреналин — что же еще!
— Ну хорошо, что мы тебя нашли. А то уже разные слухи ходили о твоей судьбе. Летучие мыши эвакуировали город. Большинство людей, не укрывшихся во дворце заранее, погибли. Зубастики забаррикадировались на стадионе, но не удивлюсь, если их решено будет перенести во дворец — стадион трудно защищать, — рассказал Говард. — А дворец — это наш последний оплот, наша крепость.
— А что с камнеедами? — спросил Грегор.
— Ни следа, — качнул головой Викус.
— Но ведь Викус говорит, их много, — не унимался Грегор.
— Да, похоже. Но мы не можем точно знать. И подкоп под дворец требует гораздо больших усилий, чем чтобы просто добраться до наших посевов. Сандвич строил его по-настоящему прочным и недаром выбрал именно это место — глубокий каменный шельф.
— Но все-таки они могут это сделать, — сказал Грегор.
— Если поставят себе такую цель — то да, смогут, — ответил Говард. — Как думаешь, сам сможешь идти?
Он помог Грегору встать на ноги. Грегор чуть было не упал — все поплыло перед глазами. И стало темно.
— Я все еще плохо вижу, — сказал он.
— Это не ты плохо видишь. Взгляни на Регалию, — мрачно произнес Говард.
Грегор посмотрел на город — и все понял. Из сотен факелов, которые обычно освещали город, уцелели и горели единицы.
Когда-то давно, почти сразу после прибытия в Подземье, Грегор спросил Викуса, не удобнее ли людям сражаться в темноте. И старик тогда ответил: «Нам нужны глаза, чтобы сражаться. А нашим врагам — нет».
Как же теперь будут сражаться люди — почти без света?
Они смотрели в молчании, как один за другим гасли уцелевшие факелы. Последний факел сиял, словно звезда, на крыше высотного здания и вспыхнул и рассыпался прощальными искрами, когда его сорвали и бросили на землю.
И как только город погрузился во тьму, началось оно. Царапанье.

ГЛАВА 18

Сначала было единичное царапанье — кто-то когтем провел по камню. Потом еще и еще, все новые и новые когти присоединялись к первому и скрежетали, царапая камень, заглушая остальные звуки.
— Я уже слышал такое. — Грегору пришлось почти кричать, чтобы Говард его услышал. — Ну, или что-то очень похожее.
— В Подземье? — спросил Говард.
— Нет, у нас дома. Живоглот тогда послал крыс — обычных, наземных, и они царапали и скрежетали у нас в стенах, чтобы напугать нас и заставить меня пойти на встречу с ним, — ответил Грегор.
— И вы испугались?
Грегор вспомнил, как они метались по квартире, как пытались бежать, как ужас охватил их всех при виде когтя, продирающего пластиковое покрытие стены…
— Да, испугались.
— Ну, тогда мне не так стыдно признаться, что меня это шкрябанье пугает до смерти, — сказал Говард. — Но это только именно чтобы напугать — крысам все равно никогда не удастся процарапать себе сквозь каменное покрытие дворца путь внутрь.
— Надо сказать, что если их цель — свести нас с ума, они на правильном пути, — признал Грегор. Ему хотелось поскорее укрыться где-нибудь от жутких звуков, пока у него не сдали нервы. — Может, ты отведешь меня в кодовую комнату? Я бы там прилег.
Теперь, когда ребра встали на место, Грегор чувствовал себя вполне прилично.
— Но только, пожалуйста, не геройствуй и избегай резких движений, — предупредил Говард. — А то кости снова могут принять неправильное положение. Если же это произойдет, а меня не окажется рядом, — ты теперь знаешь, что нужно делать. На вот, возьми эту нюхательную соль, — и он вложил маленькую коробочку в ладонь Грегору.
«Здорово, — подумал Грегор. — То есть я не только должен дышать, чтобы не грохнуться в обморок, но еще и приводить себя при этом в чувство».
Но вообще-то на фоне всех этих убитых и раненых в Высоком зале это не показалось ему чем-то из ряда вон выходящим. Пол там был весь в крови. Многим раненым не успели оказать помощь.
— Оставайся здесь, Говард. Я, пожалуй, в состоянии добраться до кодовой комнаты сам.
— Я обязательно приду тебя проведать, — пообещал Говард.
— Вряд ли у тебя будет такая возможность, — ответил Грегор. — Нет, серьезно, я в порядке.
Он стал медленно пробираться сквозь толпу в коридорах к кодовой колшате.
— Простите. Простите. Вы не позволите мне пройти?
Люди расступались, когда видели, кто просит их посторониться. Многие тянулись к нему, чтобы прикоснуться, другие улыбались. А некоторые, похоже, были удивлены.
— Ты живой! — закричал один старик. — А мы слышали, Мортос тебя убил!
Грегор начал волноваться, что слухи могли достигнуть ушей его сестер, и заторопился.
Когда он вошел в кодовую комнату, то увидел, что Лиззи рыдает на плече у Живоглота, а остальные шифровальщики попрятались по своим комнаткам. Босоножка стояла рядом и гладила Лиззи, но у самой глаза были на мокром месте.
Теперь Грегор мог себе представить, как оно все будет, когда он действительно умрет. Такая получилась генеральная репетиция. Говоря по совести, он бы предпочел этого не видеть.
— Ну, что я вам говорил? Я же говорил, что он живой! — Живоглот взял Лиззи за подбородок и повернул ее голову в сторону вошедшего Грегора. — Вот же он, целый и невредимый!
— Грегор! — закричала Лиззи. — А я думала, ты умер!
— Да нет, только слегка ушибся, — ответил он, потирая рукой место под повязкой.
— Гррре-го!
Босоножка радостно скакала вокруг, потом встала на цыпочки и трижды поцеловала нижний край повязки:
— Так лучше? — озабоченно спросила она.
— Гораздо лучше. Спасибо, Босоножка! — сказал Грегор.
— Мог бы подать о себе весточку, — проворчал Живоглот. — Мы потеряли твой след, после того как ты улетел. А это было несколько часов назад, между прочим.
Грегор чувствовал, что крыс готов ему голову откусить, но не хочет еще больше расстраивать Лиззи, и поэтому сдерживается.
— Ну, у меня ребра сместились. И я не мог ничего сделать — даже пошевелиться не мог, пока Говард и еще одна врач не нашли меня и не поставили их на место.
— У Авроры такое было с крыльями, — вдруг появилась на пороге Люкса. Лицо ее было очень бледным, но она не плакала.
— Да, точно! Очень похоже на то, когда Аврора лежала с вывихнутым крылом там, в джунглях! — подхватил Грегор. — А теперь она как новенькая — и я тоже.
Темп легонько боднул Грегора — во рту он держал чистую рубашку.
— Спасибо, Темп.
Надевая рубашку, Грегор старался не морщиться и не стонать — ему совсем не хотелось говорить о своих ранах и травмах.
— Ну, а что тут у вас происходило все это время? Удалось что-нибудь сделать с кодом?
Вероятно, не надо было этого говорить, потому что Лиззи тут же зарыдала.
— Нет, нам не удалось ничего сделать с кодом, потому что твоя бедная сестра слишком волновалась за тебя, — язвительно ответил Живоглот. — И у нас пропало несколько часов!
— Но он в этом не виноват! Просто я не гожусь. Я вообще ни на что не гожусь! — сквозь слезы проговорила Лиззи. — Если крысы придут — я даже не в состоянии драться. Я абсолютно бесполезное существо!
— Пожалуйста, не смеши меня! Ты стоишь тридцати самых прекрасных воинов — ведь взломщики кодов так же редки, как деревья в Подземье!
— Никакой я не взломщик кодов! Я хотела быть им — но нет. Может, все-таки это Босоножка? — промолвила Лиззи, всхлипывая.
— Все в этой жизни бывает, чудеса случаются, но все же я в тебе уверен, — ответил Живоглот. — Так что давай-ка, соберись — и будем работать.
— Ты останешься? — спросила Лиззи.
— Да, останусь до тех пор, пока мы не расколем этот орешек, — сказал Живоглот. — Соловет обойдется пока без меня.
Шмыгая носом, Лиззи улеглась на живот и расстелила перед собой кусок ткани.
— Может, если мы попробуем применить шифр Коперника… — произнесла она, вытирая нос рукавом.
— Давай попробуем, — согласился Живоглот.
Остальные дешифровщики выползли из своих каморок и встали вокруг. Комната погрузилась в тишину.
Если, конечно, не считать этих звуков. Царапанья.
Сюда они еле долетали, ведь комната находилась далеко от внешних стен дворца, но Грегор почему-то их слышал.
Люкса подошла и шепнула:
— Отдохнуть не хочешь?
Он кивнул и позволил ей отвести себя за руку в комнату, предназначенную для людей.
С осторожностью вытянулся на постели на правом боку, стараясь не касаться сломанных ребер и раны на бедре.
Люкса села рядом и взяла его за руку:
— Почему-то один из нас все время валяется в постели.
— Да, это для нас единственный вариант увидеться, — подхватил Грегор.
— Точно, — кивнула Люкса. — Говорят, вы с Аресом просто чудеса творили в бою с Мортосом.
— Кто говорит? — спросил Грегор. — Живоглот? Не верю.
— Нет, не Живоглот, — улыбнулась Люкса. — Но он тоже признал, что ты был даже лучше, чем он мог надеяться. И что он сделал для этого все возможное, — сказала Люкса.
Оба рассмеялись, и тут же нос Живоглота уперся в край постели:
— Некоторые пытаются здесь работать, знаете ли. Мне что, объяснять вам, насколько важно разгадать этот код?!
— Нет, простите, — спохватилась Люкса.
— Почему бы вам двоим не заняться чем-нибудь полезным? — сердито предложил Живоглот.
— Например? — осведомился Грегор.
— Например попытаться что-то сделать с этой девочкой, Босоножкой, чтобы она поняла, что код — это кое-что еще, кроме замечательного хвоста. Это хотя бы отвлечет ее, — сказал Живоглот. — А то слушать ее, записывать чепуху, которую она несет… Если она та самая принцесса.
— Я поняла. Слушайте каждое слово принцессы, она Ключиком стать от замочка должна, — кивнула Люкса.
— Что бы это ни значило, — тихонько произнес Грегор, когда Живоглот исчез.
Босоножка и Темп сидели в стороне от всех, путаясь в белых лентах ткани, испещренных значками кода.
— Где они взяли эту штуку, слушай? — поразился Грегор. — То есть — кто это все написал?
— Ну, крысы посылают звуковые сигналы, — сказала Люкса. — А это их запись.
Она стукнула один раз по стене костяшкой пальца:
— Это стук.
Затем царапнула стену:
— Это царапанье.
Потом произвела два коротких, негромких удара, один за другим:
— А это щелк. Короткая пауза означает перерыв между буквами, длинная — перерыв между словами. Я никогда не умела пользоваться этими шифром с приличной скоростью. А ты можешь, Темп?
— Похоже на так, на так, похоже на так, — сказал Темп.
Он поставил все свои шесть ножек на пол и начал воспроизводить целую серию стуков, щелчков и царапаний с такой скоростью, что Грегор не мог порой отличить стуки от щелчков.
Правда, когда папа показывал ему на компьютере, как отправлять сообщения азбукой Морзе, Грегор точно так же ничего не понимал — хотя папа и старался делать это помедленнее.
— У нас много разведчиков на стратегически важных позициях, они перехватывают и записывают сообщения. Это не трудно потом расшифровать — крысы и не делают попыток их кодировать. Так что эти ленты — перехваченные и записанные людьми сообщения, которые доставили в кодовую комнату, — объяснила Люкса.
Они вчетвером теперь были в комнате людей.
Никто не озаботился о том, чтобы перевести эти куриные следы на ткани в удобочитаемую форму — возможно, все члены команды дешифровщиков в этом и не нуждались и могли прочесть их и в таком виде. Поэтому Люкса воспользовалась Древом Сообщений как подсказкой. Может, она и скучала на уроках, изучая этот предмет, зато сейчас ей не надо было идти в главную комнату к Древу, чтобы вспомнить, как оно выглядит: она помнила все наизусть.
— Сдается мне, старый зубастик действительно был неплохим учителем, — с уважением заметил Грегор.
— Думаю, да, — согласилась Люкса. — Для меня ничего не стоит по памяти его нарисовать. Древо задумано так, что соблюдается баланс между удобством его использования и легкостью запоминания. Начнем?
Босоножка, казалось, заинтересовалась тем, как палочки и черточки превращаются в буквы алфавита.
— Так, Босоножка, хорошо. Давай-ка пойдем с тобой прямо-прямо-прямо-влево. Что это за буква? — спросил Грегор, указывая ей на значок.
Босоножка провела по Древу своим пухленьким пальчиком:
— Прямо… прямо… прямо… влево… получается X. Получается X, Гррре-го!
— Отличная работа! — похвалил ее Грегор и написал букву X одним из Лиззиных маркеров.
Они продолжили, разбирая шифр тихими голосами, букву за буквой, час за часом. И к концу занятия Грегор уже вполне прилично выучил Древо. Настолько, что даже смог написать Люксе сообщение:

Люкса рассмеялась, скомкала кусок ткани и бросила его в Грегора.
Но потом, когда они вернулись к своему занятию, Грегор пожалел о том, что написал, и стал думать, что совершил ошибку. Сначала она, видимо, восприняла это как шутку, но теперь заметно погрустнела.
Во-первых, это была шутка Генри — а ей тяжело было вспоминать о нем. Во-вторых, любые упоминания о смерти сейчас не казались забавными. Тем более что многие люди уже успели похоронить его, уверенные, что Мортос его убил.
Да, не надо было посылать ей эту записку, но сделанного не воротишь.
Босоножка наконец потеряла интерес к Древу, и им пришлось изобретать другие игры с буквами на лентах: они пытались составлять из них слова, читать наоборот, пытаясь по-своему разгадать Код Когтя. Люкса и Темп продолжали урок, пока Грегор просто-напросто не отключился. У него в голове остались только очень простые и нужные мысли.
Он хотел спать.
Он хотел еще обезболивающего.
Он хотел домой. Хотел домой. Домой.
К тому времени когда Живоглот объявил перерыв на чай, Грегор находился в трансе.
Ему совсем не хотелось ни чаю, ни пирога, но он опасался, что Лиззи расстроится, если он не присоединится к остальным, и поэтому он заставил себя сползти с кровати.
Члены команды дешифровщиков были слишком сосредоточены, чтобы болтать. Они пили чай молча, иногда что-то бормоча себе под нос.
Вошел с несчастным видом Газард и сел рядом с Люксой, положив голову ей на плечо.
— Что случилось? — участливо спросила она.
— Мне не разрешают заниматься воссоединением мышат с родителями. Говорят, это слишком опасно. Всех зубастиков все равно в ближайшее время перенесут во дворец, — пожаловался он.
— Ну, здесь они будут в большей безопасности, — ответила Люкса.
— Ну да. Тем более что уже слышно, как камнееды роют туннели под стадионом, — кивнул Газард.
Живоглот оторвался от пирога:
— Серьезно?! — и метнулся к двери: — Почему я узнаю это от семилетнего мальчика?! — прорычал он. — Скажите Соловет, я не получаю информацию в полном объеме!
— А это не царапанье крысиных когтей? — спросил Грегор.
— Нет, Грегор, нет. — Газард грустно покачал головой. — Эти звуки звучат совсем иначе.
Живоглот вернулся к остальным, бормоча:
— Ну, по крайней мере они не пытаются подкопаться под дворец. Хотя почему? Вот что меня беспокоит.
— Ты думаешь, у них есть другой план вторжения? — спросила Люкса.
— Я думаю, что если даже нет — они совершенно точно работают над этим, — ответил крыс. — Но судя по тому, что они еще не здесь — план пока не удался. Они наверняка понимают, что мы сосредоточим все силы на том, чтобы перенести сюда зубастиков.
— Далей говорит, я понадоблюсь потом, — жалобно сказал Газард. — Она говорит, мне надо отдохнуть. Но я не могу спать. Можно я буду помогать здесь?
— Почему нет? — воскликнул Живоглот. — Может, ты внесешь свежую струю, поможешь встряхнуть наши закосневшие мозги.
— А что вы делаете? — заинтересовался Газард.
Казалось, ни у кого не осталось сил, чтобы ответить.
Наконец, Лиззи, которая ненавидела, когда вопросы оставались без ответов, заговорила:
— Я тебе покажу.
Она взяла ближайшую ленту, вынула из кармана маркер цвета морской волны и села рядом с Газардом.
— Вот это — сообщение, которое отправила одна крыса другой. Эти вот маленькие черточки обозначают буквы… — и быстро написала поверх черточек правильный вариант букв. — Но даже если мы переведем эти черточки в буквы — мы не сможем прочитать сообщение. Оно закодировано. И нам неизвестен ключ. Тут есть какой-то фокус, — объяснила Лиззи.
— А может, к примеру, буква А означать именно букву А? — уточнил Газард.
— Мы думаем, что нет. Смотри, вообще-то все это представляет собой криптограмму, в которой ни одна буква не является сама собой. Это скорее даже анаграмма — когда буквы перемешиваются и из них составляют другие слова. Ну, например, как если бы слово «кот» означало «ток» — но при этом буква О не меняет позиции, а слово «брак» означало бы «краб»…
— А имя Грегор почти совпадает с «Грызер», — сказал Грегор, подтолкнув Лиззи в бок.
— Это я заметила, когда Грегор рассказывал мне о Подземье. У него и у Грызера четыре буквы совпадают, — кивнула Лиззи.
Это было целую вечность назад!
— Я рассказывал о встречах с гигантскими пауками и о том, как падал с высоченного утеса, а Лиззи тогда вдруг сказала, что у этого противного крысиного короля и у меня в именах несколько одинаковых букв! Причем она это сразу заметила, представляешь? — Грегор сделал большой глоток чая и стал думать, не съесть ли ему еще кусок пирога, когда вдруг заговорила Хирония:
— Она заметила это сразу? — медленно произнесла старая мышь. — Она заметила это сразу?
— Ну да, — кивнул Грегор. — Ну, вы же знаете, как она любит головоломки со словами.
Он и правда не видел в этом ничего особенного. Для него увидеть, что в слове «Грегор» четыре буквы из шести совпадают со словом «Грызер», было ничуть не большим достижением, чем разгадать загадку Живоглота.
Но эта информация произвела в комнате странный эффект. Один за другим дешифровщики поднимали головы и смотрели на Лиззи, которая нервно крутила в руках маркер цвета морской волны.
— Я заметила это сразу, да. Заметила, — сказала сама себе Лиззи.
— Но ведь то, что она заметила… это же ключ к Коду Когтя, — произнес Дедал. — Подумай как следует, Лиззи, что именно ты заметила. Может, имя твоего брата — ключ к нашей головоломке?
Глаза Лиззи обратились к Древу Сообщений и заметались по буквам. Рот слегка приоткрылся, и она начала часто дышать. Грегор неоднократно видел панические атаки, которые начинались точно так же, и хотел было вмешаться. Но все остальные замерли, словно боялись неверным движением или словом прервать напряженную работу мысли, и он решил подождать.
— Имя… Имена… — произнесла Лиззи.
— В совпадении имен и кроется разгадка, — замирающим голосом сказал Живоглот.
— Может быть… эта строчка… это…
Лиззи вдруг бросила маркер и схватила кусок ткани с закодированным сообщением, который показывала Газарду. Она читала написанное, и губы ее шевелились, но звуков не было. Когда же она подняла глаза и заговорила, ее слова звучали почти неслышно:
— Гре-гор. Гры-зер. Думаю… я знаю… как расшифровать код.

ЧАСТЬ 3
Воин

ГЛАВА 19

Лиззи перевернула ленту и начала писать на обратной стороне алфавит, в то время как слова сыпались с ее губ:
— Так-так, ладно, все что нам нужно, это единый ключ — и получится очень простой код, который крысы могут запомнить и употреблять.
— Ты думаешь, это слово «Грегор»? — спросил Живоглот.
— Это слово, которое я заметила, — ответила она.
— Это был бы неплохой выбор. Легко запомнить.
— На самом деле все даже проще, — заметил Живоглот. — Можно запомнить вообще только одно слово из четырех букв — горе. Г-О-Р-Е. Нужно помнить только это слово.
— Да, — кивнула Лиззи. — Именно так.
Она написала эти буквы над соответствующими буквами в алфавите.
— Попробуй прочитать сообщение! Ну же! — воскликнул Живоглот, протягивая Лиззи ленту.
Руки Лиззи слегка дрожали, когда она развернула ленту и начала читать:
— Камнееды… появились… рядом с… Регалией. Туннель — подкоп.
Несколько секунд они молчали, ошеломленные успехом.
— Это старое сообщение. Нам нужно самое свежее!
Живоглот метнулся к дверям:
— Свежую шифровку! Немедленно! — крикнул он. Потом развернулся к Лиззи, ткнул ее своим носом и закружил по комнате, подхватив передними лапами. А потом подбросил в воздух и поймал…
Лиззи хохотала, обняв его за шею:
— Я все-таки для чего-то гожусь! Гожусь!
И тут все, кто был в кодовой комнате, впали в бурное веселье. Рефлекс начал разбрасывать ленты с шифровками по комнате, словно серпантин. Дедал повесил ленты себе на крылья и летал с ними по воздуху, чтобы они развевались. Хирония, с трудом сохраняя равновесие, хромала вокруг Живоглота и Лиззи, пытаясь приплясывать. И даже древняя Мин, скрипя конечностями, пустилась в какое-то подобие тараканьего танца.
Босоножка была на седьмом небе. Она бегала, кружилась, обматывалась лентами и выплясывала на спине Темпа буги-вуги.
— Лиззи годится! — кричала она. — Она хорошая!
— Да, Лиззи хорошая, очень хорошая, ты, приставучее мелкое существо, — сказал Живоглот.
Но он был счастлив. Совершенно счастлив.
Газард бросился на шею Люксе:
— Теперь все будет хорошо, да? Теперь, когда они разгадали код?
— По крайней мере теперь будет лучше, Газард, — ответила она, обнимая его в ответ.
Она взглянула на Грегора — и он понял, о чем она подумала: о том, чем кончается Пророчество.
О его смерти.
— Все должно быть теперь хорошо, Газард, — сказал Грегор.
Меньше всего на свете он хотел испортить этот потрясающий момент своими проблемами.
— Отличная работа, Лиз, дай пять! — произнес он, хлопая ладонью по ладони сестры.
— Это все мы, — возразила она. — И Газард. Это он заставил меня вспомнить.
— Можно, я пойду к зубастикам и расскажу о том, что вы разгадали код? — спросил Газард. — Я уверен, это внушит им надежду.
— Нет! — резко сказал Живоглот. — Никто, кроме присутствующих сейчас в этой комнате, не должен об этом знать. Я сам проинформирую Соловет. А остальные должны хранить это в строжайшем секрете.
Все члены команды согласно кивнули, и Грегор тоже кивнул, хотя он думал, что Газард прав и что эта новость очень поддержала бы боевой дух остальных.
В дверях появилась молодая женщина, которая принесла корзину, полную скрученных лент с донесениями. Вся команда дешифровщиков столпилась вокруг, лихорадочно ища самые последние.
Несмотря на всеобщее возбуждение, Грегор снова стал подумывать о том, чтобы вздремнуть.
Но Живоглот нашел для него другую работу: он велел ему, Люксе, Газарду, Босоножке и Темпу расшифровывать не самые свежие сообщения на тот случай, если там вдруг попадется что-нибудь важное. Люкса предложила работать в спальне, так что Грегор мог лечь.
Им приходилось делать две копии каждого послания: сначала они переводили черточки в буквенный вариант, а потом применяли к нему Код Когтя. Большинство сообщений содержали старую информацию: о битве за освобождение зубастиков, об альянсе с камнеедами, о местонахождении Мортоса. Но были и важные сведения, которые могли оказаться полезными: например, о том, кто из жителей Подземья встал на сторону Мортоса, а кто отказался. Тараканы не вступили с ним в союз, пауки пытались соблюдать нейтралитет (поэтому присутствие здесь Рефлекса было засекречено), и существовала грозная опасность, потому что велись переговоры с муравьями-острогубцами. Но Грегору трудно было представить себе, что муравьи займут в этой войне позицию одной из сторон — неважно какую, потому что они люто ненавидели и тех и крыс и людей, и большая война между ними была для них большим подарком.
Грегор изо всех сил старался держать глаза открытыми. Но в конце концов Люкса сказала:
— Спи, мы справимся без тебя.
И Грегор перестал сопротивляться сну. Когда же открыл глаза, вокруг было тихо. Газард, Люкса и Босоножка спали на кровати рядом с ним, Темп тихонько сопел на полу — видимо, Живоглот велел всем ложиться.
Грегор попытался было снова уснуть, но слишком болели спина и бедро. И еще зверски хотелось есть. Он немного поворочался и решил встать.
Выйдя в кодовую комнату, Грегор увидел, что Лиззи и Живоглот спят рядышком на полу, как и в прошлую ночь. Живоглот приоткрыл мутные глаза и проводил ими Грегора, но тут же снова смежил веки.
Грегор подошел к тележке с едой и выудил из нее миску с остывшим мясным рагу. Когда он вылизал миску дочиста, ему стало гораздо лучше.
Теперь Грегору хотелось, чтобы пришел Говард и дал обезболивающее. Но он вспомнил раненых, стонущих в Высоком зале, вспомнил, как кроссовки разъезжались в лужах крови — и понял, что у Говарда нет ни секунды лишней, чтобы заняться им. Конечно, можно послать сообщение в больницу, но опять же — там столько тяжелораненых, которым нужно срочно спасать жизнь, что даже неловко беспокоить врачей из-за пары сломанных ребер.
Грегор стал думать, понравилось ли маме на Источнике. Хорошо ли за ней ухаживают? Или больница там так же переполнена, как в Регалии? И как там бабушка и папа? Грегор надеялся, что папе не придет в голову лезть сюда, чтобы спасти семью. Хорошо бы рецидив был таким сильным, чтобы он не мог встать с постели. Конечно, желать такого папе было гадко, но это все же лучше, чем попасть в лапы крыс.
Грегор налил себе кружку холодного чая и окончательно отказался от идеи возвращаться в постель.
Он не чувствовал сейчас усталости — так почему бы не сделать что-то полезное? Вокруг валялись ленты с последними сообщениями, исчерканными ультрамариновым маркером Лиззи. Но на дне корзины лежало еще много нерасшифрованных, более старых донесений. Грегор выгреб их из корзины и принялся за работу. В основном там были устаревшие сведения о перемещениях боевых частей — много недель назад.
А потом появилось это:

Он написал его буквами. Применил Код Когтя. И сердце у него остановилось.
Вертихвостка. Образ этой крысы тут же встал перед глазами. Вот она зарылась носом в мох на стадионе, потому что запахи людей были слишком сильны и заставляли ее страдать.
Он вспомнил отчаяние на ее морде, когда крысу засасывало в водоворот. И то, как она вцепилась когтями в его спасательный жилет и шептала: «Не — бросай — меня!» Он не бросил. Он рискнул собственной жизнью, спасая ее, когда остальные не хотели даже пальцем ради этого шевельнуть. И тогда они стали друзьями, несмотря на все разногласия между крысами и людьми.
Вертихвостка первой определила, что Грегор яростник. Она делилась с Босоножкой едой.
Она пожертвовала собой в Лабиринте, помогая Грегору и Аресу найти Мортоса, а потом заставила их оставить ее умирать и идти дальше.
Но она не умерла. Не сразу.
Крысы захватили ее в плен. Они посадили ее в колодец и, вероятно, пытали и морили голодом, чтобы она рассказала им все, что знала о Грегоре. А она не рассказала.
И наконец только сейчас, недавно, она покинула этот мир.
Такая же одинокая, как всегда.
Слезы, которые брызнули у него из глаз, удивили самого Грегора — ведь он не плакал уже очень давно. Он не плакал о маме и об Аресе, когда они могли умереть. Не плакал о мышах и Талии. Не плакал о Люксе. Он даже не плакал о себе самом, когда узнал из пророчества, что обречен погибнуть. Все это было ужасно, но…
Вертихвостка. Какая ужасная ей выпала судьба!
Изгнанная за свой дар яснонюхания в Мертвые земли, она жила совершенно одна в жестоком и страшном мире, пока наконец не прибилась к Живоглоту. Истекала кровью в Лабиринте — но не истекла, ее ждала еще более ужасная участь: попасть в руки к крысам, которые ненавидели ее за ее дар, а еще больше — за то, что она помогала Грегору…
— Кончено. Все. Теперь все хорошо.
Это был Живоглот — он заглянул через плечо Грегору и прочел сообщение.
— Нет, не хорошо! — Грегор старался говорить тихо, чтобы не разбудить остальных, но в голосе его звучали горечь и ярость. — Ничего не хорошо, Живоглот. Я должен был пойти и найти ее.
— Мы думали, она умерла, — возразил Живоглот.
— Но мы не знали точно! И они мучили ее все это время! А мы даже не попытались узнать правду!
Грегор вспомнил о папе, который провел больше двух лет в плену у крыс. Может, Вертихвостка умерла в том же колодце, где держали отца?
— Даже если бы мы узнали правду — у нас не было шансов ее спасти, — мягко сказал Живоглот. — Мы бы не…
— Да заткнись, Живоглот! Тебе-то что?! Она тебе даже никогда не нравилась, тебе было на нее наплевать! Ты к ней относился как к мусору. Просто заключил с ней сделку — потому что тебе было это выгодно, она должна была помочь мне убить Мортоса для тебя! Не делай вид, Живоглот, будто… будто все это имеет для тебя хоть какое-то значение! — Грегор больше не сдерживался и не понижал голос.
Почти все уже проснулись и с тревогой наблюдали его истерику — они не могли понять, что происходит, и думали, что крысы ворвались во дворец.
— Просто заткнись, Живоглот!
Грегор рванулся в комнату крысы, резко задернул занавеску, рухнул на кровать вниз лицом и зарыдал.
Он понимал, что плачет не только из-за Вертихвостки. Он плакал сейчас из-за всех ужасных вещей и событий, которые уже произошли и которые ждали его впереди.
Чья-то рука (он подумал — Лиззи) тихонько отодвинула занавеску.
— Оставьте меня в покое! — крикнул Грегор.
От рыданий снова накатила волна боли, но он все лежал и плакал, плакал, плакал — в полном одиночестве. А потом просто лежал на кровати и смотрел на отблески света на стене.
Снаружи снова было тихо — наверное, остальные опять уснули.
Потом в кодовой комнате послышались шаги.
— А где Грегор? — произнес взволнованный голос Говарда.
— Он там, — ответила Люкса, но заходить к Грегору не стала, ждала, что он выйдет сам. — Мы получили известие о гибели Вертихвостки. Они держали ее в колодце все это время. И Грегор очень расстроился.
Последовала пауза, пока Говард переваривал услышанное. Потом он сказал:
— Вообще-то мы все должны переживать. А скорбь Грегора не приправлена жгучим стыдом — как у нас.
Говард тоже не хотел спасать Вертихвостку, когда она тонула в водовороте. Правда, потом он заботился о ней, помогал ей.
— Она много сделала для всех нас. А мы отплатили ей черной неблагодарностью.
Говард отдернул занавеску крысиной комнаты и вошел.
— Мне жаль, — просто сказал он.
Грегор не ответил.
— Давай-ка, привстань, тебе нужно принять вот это.
Говард приподнял его, помог сесть, отмерил дозу обезболивающего и оставил бутылочку с остальным содержимым на будущее. Наложил свежую повязку на бедро Грегора и проверил швы на голени, тоже заново все перевязав. И в конце осмотрел спину.
— Ушиб очень сильный, но кости сейчас на месте, — сказал он и снова перебинтовал ему грудь.
Потом Говард сел на кровать, поставив локти на колени, и, поддерживая ладонями подбородок, заговорил, с трудом подбирая слова:
— Грегор… мне кажется, насколько я могу судить о Вертихвостке… ты был лучшим, что было в ее жизни. Ты относился к ней лучше всех.
— Ты тоже помогал ей, — возразил Грегор. — Потом, после водоворота.
— Потому что ты был прав, — ответил Говард. — Ты единственный из нас смог заглянуть ей в душу, не обращая внимания на ее шерсть, клыки и когти. И ты единственный увидел, какая она самом деле. Если нам суждено когда-нибудь жить в мире — это будет первый шаг к нему. Чтобы изменить все это… — Говард сделал в воздухе жест, будто собирая все то, что их окружало в данный момент. — Чтобы мы перестали уничтожать друг друга… рвать друг друга на части… Это так ужасно и бессмысленно. Все это.
Он вдруг прижал бледные, дрожащие от усталости руки к глазам.
— Тебе нужно много спать, чтобы скорее поправиться, Грегор.
— Тебе тоже не мешало бы отдохнуть, Говард, — сказал Грегор.
— Нет. Видел бы ты, что творится в больнице… — Говард опустил глаза и посмотрел на свои руки — они очень сильно дрожали от усталости. — Мне нельзя отдыхать. Только вот я начал опасаться, как бы в таком состоянии не наделать ошибок.
— Хотя бы несколько часов. Ложись. Я обещаю, что разбужу тебя, — уговаривал Грегор.
Говард смотрел на него, будто не понимая, о чем он.
— Несколько часов?
— Ты точно наделаешь ошибок, Говард. Ложись!
Грегор встал, уступая место Говарду, и почти силком уложил того на кровать.
— Два часа. Не больше, — пробормотал Говард.
И пока Грегор укрывал его одеялом, он уже провалился в сон.
Грегор вышел в кодовую комнату. Все уже встали и снова были заняты работой.
К нему подошла Босоножка и протянула к нему ручки. Взять ее на руки он не мог из-за спины и прочих травм, поэтому Грегор сел на пол и посадил ее к себе на колени.
— Ой, — сказала Босоножка грустно и прижала ладошку к носу. Так она обычно изображала Вертихвостку, потому что была слишком маленькая и не могла произнести такое сложное имя. — Ой. Она умерла.
— Да, — вздохнул Грегор и подумал, что, пожалуй, ему было проще, когда Босоножка не понимала, что такое смерть.
— Но она у тебя останется вот здесь. — Босоножка прижала ладошку к его груди, туда, где, как она думала, находится сердце. Вообще-то сердце у Грегора было с другой стороны — но разве это имело сейчас значение?
— Да, она останется у меня вот здесь, — согласился Грегор.
Он поймал взгляд Люксы. У нее с Вертихвосткой были особые отношения — они защищали друг друга в Лабиринте до последнего.
Грегор поставил Босоножку на ноги и пошел помогать Люксе с очередными лентами донесений.
— Не могу поверить, что она так долго нуждалась в нашей помощи, а нам это не приходило в голову, — прошептала Люкса.
— Я понимаю, — сказал. Грегор. — Со мной то же самое. Я должен был помочь ей — но ничего не сделал. Тешил себя фантазиями, что ей удалось бежать и что она в безопасности, в Мертвых землях или где-то еще.
— Ну теперь да. Теперь она в безопасности, — печально произнесла Люкса.
— Значит, вот как оно все тут, внизу, устроено, — заметил он.
Никто здесь не может чувствовать себя в безопасности, пока не умрет. Он взглянул на Живоглота, вспомнил о его семье и погибших детях… и пожалел, что наорал на него. Уж кто-кто, а Живоглот знал не понаслышке о том, что значит оказаться в глухом колодце — его туда бросили приспешники Мортоса, и он лежал там без еды и воды, без возможности стачивать зубы, которые росли и росли и уже почти вонзились ему в мозг… Да, Живоглот смеялся над Вертихвосткой — как и над всеми остальными. Не больше. Но Живоглот ничего плохого ей не сделал и, будь она жива, Грегор был уверен — Живоглот выполнил бы свое обещание и взял бы ее в свою стаю. Хотя теперь это не имело никакого значения.
Прибыла корзина с новыми донесениями, и Живоглот заставил работать с ними всех, даже тех, кто до этого занимался старыми. Прошло всего несколько минут, как вдруг Мин начала тревожно щелкать:
— Плохо новости, здесь быть, очень плохо новости!
Тараканиха была так взволнована, что не могла прочесть сообщение вслух, и Люкса поспешила ей на помощь. Быстро преобразовав черточки в буквы, она применила код и прочла: «Когда — камнееды — доберутся — до — стадиона — начать — атаку…»
— Что? Где? — Живоглот аж подпрыгнул на месте.
Люкса развернула ленту так, чтобы все могли прочитать написанное.
— «Со — стороны — реки», — вслух прочел Живоглот.
— Со стороны реки, — повторила Люкса. — Никто не может атаковать со стороны реки. Там у воды такая скорость, что любого разорвет в клочья.
— До сих пор это было невозможно. Но когда ты видела реку в последний раз? После землетрясения видела? — спросил Живоглот.
— Нет, — растерянно ответила Люкса. У нее не было еще возможности там побывать.
— Река теперь совсем не такая быстрая, — констатировал Живоглот. — Им надо проплыть несколько сотен метров с северного берега, и они в состоянии это сделать.
— Ты ведь был в штабе. Какая защита стоит у нас на пристани? — с надеждой спросила Люкса.
— Никакой, — безжалостно ответил Живоглот. — Вообще никакой.

ГЛАВА 20

Живоглот начал нервно расхаживать по комнате.
— Так, ладно. Прежде всего нужно разделить команду дешифровщиков. Если крысы ворвутся во дворец — нам нельзя оказаться всем в одном месте. Значит так: Мин, Рефлекс и Люкса — в штаб. Лиззи, Дедал и Хирония — вы остаетесь здесь. Ни в коем случае никому не проговоритесь, что нам известен код! Грегор, Газард, Босоножка и Темп — вы отправляетесь в комнату пророчеств, Нерисса там, и у нее есть ключ. Запритесь изнутри и не открывайте, пока я сам вам не скажу.
— Почему? Я вообще-то собираюсь надеть свои доспехи, — возразил Грегор.
— Ты полагаешь, что в состоянии сражаться? — Живоглот с сомнением взглянул на Грегора. — А ну-ка, атакуй меня.
Спину у Грегора ожгло болью, когда он попытался вытащить меч из ножен, а кинжал он и вовсе уронил.
— Нет, ты не можешь драться. Но даже если бы мог — мы бы никогда не стали рисковать тобой в обычном бою. Ты нужен нам, чтобы сражаться с Мортосом. Но пока можешь быть спокоен — не думаю, что он станет форсировать реку, — сказал Живоглот. — Его наверняка спрятали в какой-нибудь пещере, и он там отлеживается, а команда пауков ткет ему повязки для хвоста.
— Я думала, пауки соблюдают нейтралитет, — удивилась Люкса, глядя на Рефлекса.
— Нейтралитет означает, что они помогают обеим сторонам, поэтому победитель после войны не трогает их и не мстит им, — объяснил Живоглот. — Они же помогали вам, помнишь? А теперь — шевелитесь, живо!
Грегор подобрал кинжал и сделал шаг к двери, но вдруг остановился:
— Нет, подожди. Я хочу, чтобы Лиззи пошла со мной.
— Вот как? Ты действительно хочешь, чтобы Лиззи отправилась с тобой в комнату пророчеств, где ей нечем будет заняться, кроме как… целыми днями читать пророчества? — спросил Живоглот, со значением глядя на Грегора.
Грегор понял, что он имел в виду. Живоглот пытался защитить Лиззи от ужасного знания — от знания того, что написано в «Пророчестве Времени» про него, Грегора. И все остальные ведь тоже скрывали это от Лиззи. Но если она попадет в комнату пророчеств — она все узнает.
— Со мной все будет в порядке, Грегор, — вмешалась Лиззи. — Живоглот прав. Нам лучше разделиться.
— Если ей будет угрожать опасность — я могу перенести ее в безопасное место, — сказал Дедал. — Я знаю секретный путь.
— Согласен, — сдался Грегор.
Так даже лучше. Дедал сможет доставить ее домой. Ее и маму с Босоножкой.
— Как долго все это продлится?
— Этого тебе никто не скажет. Запаситесь одеялами и возьмите с собой тележку. — Живоглот кивнул на стоящие в ряд тележки с едой, которые недавно вкатили в комнату.
Лиззи погрузила целую охапку одеял на спину Темпа, и Босоножка сразу вскарабкалась туда же. Грегор попытался сдвинуть тележку с места, но у него ничего не вышло — слишком он был слаб и слишком сильной была боль в спине. Пришлось попросить Газарда везти тележку.
— Я приду навестить вас как только смогу, — пообещала Люкса, крепко сжимая руку Грегора.
Все разделились так, как велел Живоглот, и Грегор возглавил процессию в комнату пророчеств. Они шли ужасно медленно, в основном из-за этой тележки. Грегор даже подумывал бросить ее, но они не знали, что ждет их впереди, а потому имело смысл помучиться дорогой, чтобы потом не страдать от голода.
Нерисса уже ждала их. Она впустила их в комнату пророчеств, закрыла дверь и заперла ее на ключ, а ключ положила себе в карман. У нее не было приготовлено спальное место и продуктов припасено не было, зато повсюду горели только что принесенные факелы.
— Почему Живоглот нас сюда послал? — спросил Грегор Нериссу.
— Потому что эта комната — одна из немногих, где очень прочная дверь. Это дает хоть какую-то защиту, — ответила она.
— Ну… пожалуй, — согласился Грегор.
Но защита была так себе. Дверь была деревянной, и крысы могли разодрать ее и изгрызть, правда — не сразу. Грегор предположил, что камнеедам вообще ничего не стоит преодолеть такую преграду — у них это заняло бы пару минут.
По крайней мере у них будет время подготовиться к бою.
Правда, он не знал, насколько это важно. Важным было одно: если он, Грегор, не поправится в ближайшее время — их никто не сможет защитить. Нерисса наверняка не в состоянии держать меч, Газард и Босоножка еще дети, а Темп… он умеет драться, и будет драться до последней капли своей благородной тараканьей крови — но много ли у него шансов против крыс?
Грегор решил во что бы то ни стало привести себя в порядок.
Говард велел ему побольше спать — значит, он будет много спать. Они устроили из одеял спальные места у стены, и Грегор улегся. Если не шевелиться, лекарство Говарда почти снимало боль, и Грегор чувствовал себя почти хорошо. Усилием воли он заставил себя не думать о том, что происходит снаружи, — и провалился в сон.
Шли часы, а возможно — дни.
Темп развлекал Босоножку и Газарда — они втроем играли в тараканов, пока Грегор ел, спал и принимал обезболивающее.
Никто не приходил к ним, и снаружи не доносилось ни звука. Только однажды они услышали за дверью чьи-то шаги. Взволнованный голос что-то прокричал — и все снова стихло.
По мере того как боль в спине становилась тише, он все сильнее волновался о том, что происходит во дворце. Напали ли на дворец крысы? Успели ли люди подготовиться? Почему никто за ними не приходит?
Он хотел открыть дверь и все узнать самостоятельно, но Нерисса решительно этому воспротивилась.
— Это не твоя битва, Грегор, — сказала она. — Тебе нужно ждать — твое время не пришло.
Ждать в этом информационном вакууме было для Грегора тяжелейшим испытанием, даже мучением — гораздо более тяжким, чем выходить на поле боя и убивать. Нерисса пыталась отвлечь его, обсуждая с ним пророчества, рассказывая ему подробности истории Подземья. Он много узнал о прошлом Регалии — и совсем ничего не знал о ее настоящем!
— Слушай, Нерисса, ну что может случиться, если я просто выгляну наружу? — уговаривал он ее.
— Взгляни, Грегор, на это стихотворение, — отвечала Нерисса. — Это одно из моих любимых. Когда кажется, что все потеряно, я успокаиваю себя этими строчками.
Грегор вздохнул и обратил взор на стихотворение в том углу, где обычно сидела Нерисса.

На слабых ногах, на себя не похожий совсем,
Смерть обманув в сотый раз, он явится всем.
Тот, кто убит, похоронен, оплакан — воскрес.
Линии две на лице образуют загадочный крест.
С миром придет неожиданный мира гонец.
Линии все пересечься должны наконец.

— И это тебя утешает?! — недоуменно спросил Грегор. — А почему?
Для него это звучало невразумительно. Это было чересчур даже для Сандвича, мастера напустить тумана на ровном месте. К тому же Сандвич отныне перестал быть для него авторитетом.
— А ты прочел название? — спросила Нерисса.
Грегор наконец увидел, что у стихотворения есть название. Над ним значилось: «Миротворец».
«Отлично. Миротворец, значит», — подумал Грегор. Что этот Сандвич, убийца камнеедов, знал о том, как установить мир?
— Так ты думаешь — этот миротворец придет? Когда же? — спросил он у Нериссы.
— Этого никто не знает. Может, завтра. А может — через сотни лет. Но миротворец обязательно придет. Как пришел Воин, — ответила она.
Что-то забрезжило в мозгу у Грегора. Какое-то смутное воспоминание. Миротворец… Он уже слышал о нем раньше. Это было давно, когда он появился в Регалии во второй раз. Ночью, гуляя по дворцу, он случайно подслушал спор Соловет и Викуса. Они спорили о том, нужно ли ему упражняться в военном искусстве. Соловет хотела его немедленно вооружить, и Грегор помнил ее слова: «В пророчестве говорится, что Грегор — Воин. Воин, а не Миротворец».
— Ну, это точно не я, Нерисса, — улыбнулся он. — И скорее всего меня уже не будет, когда он явится. Но все же я надеюсь, что все будет так, как написано. Теперь можно я открою дверь?
Но Нерисса в ответ лишь покачала головой.
Не мог же он силой отобрать у нее ключ. Нет, конечно мог — но ему не хотелось. Может, когда Нерисса уснет, стоит незаметно вытащить ключ из ее кармана и выглянуть за дверь, хотя бы на пару секунд. Он должен знать, что происходит. И кроме того — комнату уже требуется проветрить: от их импровизированного туалета смердело, как из канализационной трубы. И хотя у помещения была вентиляционная решетка, она лишь обеспечивала им приток воздуха. От вони спасения не было.
Ожидая, пока Нерисса уснет, Грегор снова начал упражняться с мечом.
Мальчик все еще чувствовал слабость, но он смог вытащить меч из ножен. Комната была невелика, и ему трудно было в ней упражняться. Грегор подумал и решил, что, пожалуй, уже в состоянии сражаться — процентов на семьдесят пять, если появится необходимость. И это укрепило его решимость осуществить задуманное: даже если парочка крыс неслышно караулит у них под дверью — у него хватит сил с ними расправиться.
К тому времени как Нерисса заснула, Босоножка, Газард и Темп тоже спали. И это было к лучшему, ведь Грегор не был уверен, что они бы одобрили его поступок.
«Я ключ не краду — я его одалживаю! — убеждал он себя. — И я верну его обратно еще до того, как кто-нибудь заметит пропажу».
Грегор подкрался к Нериссе и тихонько вытащил ключ из ее кармана. Со всей осторожностью, на какую был способен, он на цыпочках подошел к двери и вставил ключ в скважину.
Он чуть было не повернул ключ, когда вдруг услышал шум: чьи-то торопливые шаги, скрежетание когтей, крики… Страшный удар обрушился на дверь — ее явно пытались выбить. Снова скрежет когтей — и еще один удар, в результате которого крысиный коготь вырвал из двери порядочный кусок прямо перед лицом Грегора. Грегор отшатнулся и схватился за меч. Еще шум, еще шаги. Душераздирающий визг… И тишина.
Обернувшись, Грегор увидел, что остальные проснулись и в ужасе смотрят на него.
Он вынул из замка ключ и молча протянул его Нериссе. И она так же молча его взяла. Даже была столь деликатна, что не сказала: «Я же говорила…»
Секунды утекали за секундами.
Значит, крысы ворвались во дворец. В двери крысиный коготь оставил маленькую дырочку — совсем маленькую, размером с глазок, но в коридоре снаружи было темно, и поэтому рассмотреть что-либо было невозможно. Волнение Грегора росло с каждой минутой.
Крысы во дворце. Они знают, где он. Что, если они нашли Лиззи?! Люксу?! Что там вообще творится? Почему никто не выходит с ними на контакт? Он же уже может сражаться! Он должен сражаться! Но если он уйдет, крысы могут напасть на комнату пророчеств. Кто тогда защитит Босоножку, Газарда, Темпа и Нериссу?
Сердце у него ухнуло вниз, когда снаружи по двери скрипнул крысиный коготь. Грегор вскочил, принял боевую стойку и вытащил меч, направив его прямо в глазок.
— Что ж, теперь ты снова можешь пригодиться, — услышал он голос Живоглота. — Открывайте! Дворец освобожден!
Нерисса тут же открыла дверь и впустила Живоглота, который был смертельно бледен, но, кажется, не ранен.
Грегор забросал его вопросами, но Живоглот не стал отвечать:
— Многие погибли, но все, кто тебе дорог, живы. Мы смогли защитить город — благодаря твоей сестре, которая разгадала Код Когтя. Крысы изгнаны за пределы города, но теперь они перегруппируются и объединяются вокруг Мортоса. Так что… ты нужен нам в штабе, парень. — Он повернулся к Нериссе: — Остальным я позже скажу, что делать. Пока посидите здесь еще.
Грегор шел за Живоглотом по коридору. Повсюду валялись трупы людей, крыс, зубастиков — все вперемешку. Дети утаскивали куда-то мертвые тела — иногда, чтобы сдвинуть с места одно тело, за него брались шестеро детей. «Они слишком маленькие для такой работы», — с горечью подумал Грегор. А потом вспомнил, что приходилось делать им с Люксой, — и решил, что эта работа не самая худшая. Впрочем, с ним вообще все было по-другому: он выпал из детства много месяцев назад. Или нет?
В штабе было полно людей и существ, но вниманием Грегора тут же завладела Люкса.
Она, видимо, участвовала в сражении: одежда ее была чистая, но на голове красовалась свежая повязка. И она снова кашляла.
— Не стоило тебе драться, — сказал Грегор, дотрагиваясь до повязки.
— Это мой дом, — возразила Люкса. — Как твоя спина?
— Гораздо лучше.
— Прекрасно, — произнесла Соловет. — Мы должны немедленно отправиться во владения грызунов.
— Я пошлю за Авророй, — кивнула Люкса.

— Нет, Люкса, ты остаешься. Ты ранена. И потом — ты нужна здесь, — строго сказала Соловет.
— Ты не можешь оставить меня в тылу, — заявила Люкса. — Нет. После того что они сделали с Регалией…
— И все же ты должна остаться. — Соловет была непреклонна.
Люкса упрямо склонила голову:
— Должна?
Грегор почувствовал, как в нем борются противоречивые чувства: на этот раз он был на стороне Соловет. Он не хотел, чтобы Люкса летела к крысам, по нескольким причинам: она ранена; ему было бы спокойнее знать, что она в безопасности; и наконец — он не хотел, чтобы она видела, как он умрет…
Живоглот встал между Соловет и Люксой и примирительно заговорил:
— Послушай, твое высочество, мы в первую очередь думаем о Регалии. Да, надо довести дело до конца. Но когда все закончится… когда все закончится, твоему народу, Люкса, нужен будет правитель. Крысы разгромили Совет, почти никто из старейшин не выжил, не осталось никого способного взять власть в свои руки, никого, кому можно доверять. И ты единственная, кто может править Регалией.
— Он прав, Люкса, — подтвердила Соловет. — После падения Совета власть переходит в твои руки.
— Но я еще не достигла нужного возраста, — возразила Люкса. — Вы же знаете — я еще не могу править!
— Это уже не имеет значения. В такие моменты, как сейчас, это уже не имеет значения. Ты продемонстрировала выдающуюся храбрость и мудрость. Поверь мне — ты взойдешь на трон. И если люди пошли за тобой во время войны — они пойдут за тобой и в мирное время. Не кажется ли тебе теперь, что ты не имеешь права рисковать собой — слишком велика цена этого риска? — спросил Живоглот.
Он не уговаривал ее, не давил — он говорил с ней на равных.
Люкса уставилась на Живоглота, обдумывая его вопрос. Потом она опустила глаза и ответила:
— Да, кажется. Вы правы. Я остаюсь.
Живоглот и Соловет обменялись взглядами и вернулись было к обсуждению военных вопросов, но Грегор заметил вдруг затаенную улыбку в уголке губ Люксы.
— Она врет! — вдруг выпалил он.
На лице Люксы читались неверие, боль — и вслед за этим ярость и ненависть.
— Почему ты так думаешь? — спросила Соловет, нахмурясь.
— Потому что я ее знаю. Если вы хотите, чтобы она осталась… — Грегор сглотнул и набрал побольше воздуха в легкие, потому что сказать то, что он собирался сказать, было почти невозможно: — Если вы хотите, чтобы она осталась — заприте ее в карцер.

ГЛАВА 21

Соловет некоторое время изучающе смотрела на Люксу, потом махнула рукой стражам:
— Взять ее! И летящую не забудьте.
Грегор усилием воли заставил себя смотреть, как Люксу хватают и ведут по коридору. Она вырывалась, била удерживавших ее стражей ногами — но слова, которые она выкрикивала, предназначались не им: они предназначались ему, Грегору. Она кричала, что не ожидала от него такого предательства. Что теперь она никогда не сможет снова ему доверять. Что он хуже, чем Генри, а она думала, что хуже не бывает. И хотя об этом она не кричала — но Грегор был уверен, что чувства, которые она к нему испытывала, испарились в эти минуты без следа.
А его чувства, как ни удивительно, лишь усилились. Поэтому он и не мог оторвать от нее глаз, пока стражи не скрылись за поворотом, забирая ее из его жизни навсегда.
Но то, что Люкса в нем разочаровалась, было сейчас только к лучшему. Он ощупал задний карман штанов, чтобы удостовериться, что фотография, которую они сделали в музее, при нем. Да, она на месте. Он не стал вытаскивать ее. Лучше потом, в пещере или туннеле, когда остальные будут спать, он вытащит ее и проведет с ней какое-то время. Расскажет Люксе на фотографии то, что уже никогда не сможет рассказать живой девочке.
— Это был мудрый и мужественный поступок, Грегор, — сказала Соловет словно невзначай. — Сейчас она тебя ненавидит всей душой и будет всегда ненавидеть, но со временем она поймет, почему ты это сделал.
И Соловет снова повернулась к карте на стене. Ее одобрение ничуть не улучшило настроения Грегора. Она ему не нравилась. Соловет считала, что использовать чуму как оружие и поливать крыс кипящим маслом — это хорошо и правильно. Мудрый и мужественный поступок! Лучше бы она этого не говорила.
Викус подошел и пожал ему руку. А Грегор даже и не знал, что старик находится в комнате.
— Она не будет тебя вечно ненавидеть, — сказал Викус. — Если она смогла простить Генри, который ее предал, — разве не поймет и не простит тебя, ведь ты, наоборот, хотел ее спасти?
— Сомневаюсь, что она воспринимает это именно так, — ответил Грегор. — Впрочем, дело сделано — что теперь об этом говорить!
— Мы стартуем от реки через час. Грегор, тебе нужно побывать в оружейной комнате и переодеться, — сказала Соловет.
Через час? У него остался всего один час?
— Я оденусь по дороге. Сейчас я хотел бы побыть с моими сестрами.
— Они будут сопровождать нас, — возразила Соловет. — Лиззи нужна нам в качестве дешифровщика, а Босоножка будет вдохновлять ползучих. Не волнуйся — я буду держать их на безопасном расстоянии от боевых действий.
Спорить с Соловет было бессмысленно. И названные ею причины, для чего она брала с собой его сестер, были более чем разумны. И все же…
— Они будут в безопасности, — негромко произнес Живоглот. — Я же обещал. Слово яростника, ты помнишь?
Когда Грегор пришел в оружейную комнату, ему сначала подали еду. Он поел, и Миравет отправила его в ближайшую ванную помыться.
Он никак не мог отделаться от мысли, которая молоточком стучала в мозгу: в последний раз…
Горячая еда — в последний раз…
Ванная — в последний раз…
Свежая одежда — в последний раз…
Он начал одеваться, когда вошел Говард, чтобы перевязать его раны и осмотреть его.
— Ты выглядишь куда лучше, чем раньше! — обрадовался Грегор.
— Еще бы. Я проспал целых два дня, — улыбнулся Говард.
— О господи, я забыл! Я обещал разбудить тебя! Прости. Живоглот услал меня в комнату пророчеств и… и я забыл, — признался Грегор.
— Не вини себя. Зато теперь я практически единственный адекватный человек во всей больнице. А хотя бы один такой все-таки нужен, — улыбнулся Говард. — Твои раны отлично заживают.
Он снял Грегору швы на голени, на бедре трогать пока не стал и наложил свежие повязки. Затем протянул Грегору бутылочку обезболивающего.
— Что ж, — произнес он. — Мне нужно возвращаться.
«Я вижу Говарда в последний раз», — подумал Грегор.
Он поднялся и обнял Говарда:
— Ты ведь присмотришь за Люксой?
— Как за родной сестрой, — сказал Говард. — Высокого тебе полета, Грегор.
— Высокого тебе полета, — эхом ответил Грегор.
Ему так хотелось сказать еще многое: о том, как он благодарен Говарду за все… о том, что если бы у него был старший брат — он хотел бы, чтобы этот брат был таким же, как Говард, добрым и смелым, и так же не боялся говорить о том, что его волнует, и так же умел бы признавать свои ошибки…
Но Грегор ничего этого не сказал.
Теперь у Люксы есть старший брат — и это главное.
Доспехи Грегора принесли с балкона, вычистили и починили. Миравет даже кое-что подправила в них таким образом, чтобы он чувствовал себя удобнее с учетом его травм и ран.
Когда он оделся, прибежала девчушка и принесла его розовый рюкзак, который он брал с собой в последнее путешествие в Огненную землю. Он оставил его где-то в больнице, напрочь позабыв о нем, потому что волновался за Люксу. В рюкзаке был фонарик, который вернул ему Йорк, батарейки, скотч, бутылки с водой, печенье Лиззи и дорожные шахматы.
— Говард поручил мне принести тебе это, — сказала девчушка.
— Передай ему мою благодарность. Мне это и правда пригодится, — ответил Грегор, и девчушка, просияв, убежала.
Придя на пристань, Грегор застал там печальный ритуал. Подземные хоронили своих погибших. Мертвые тела — людей, летучих мышей, зубастиков — помещали в маленькие лодочки, сделанные из ткани. В изголовье устанавливали факелы. Люди тихонько произносили какие-то слова, которые Грегор не мог разобрать. Затем лодочку спускали на воду — и она уплывала по течению. Хотя река уже не была такой быстрой, как до землетрясения, все же течение было довольно сильное, и лодочки скрывались из глаз одна за другой. И повсюду на реке, покуда хватало глаз, мерцали огоньки факелов и их отражения.
Значит, так они хоронят своих мертвых.
Отправляют их в маленьких лодочках вниз по течению до Водного пути, огромного озера-моря, где их, вероятно, поглощает водная пучина.
Что ж, это разумно. Земли в Подземье мало, чтобы хоронить в ней умерших. Вообще Грегор видел то, что можно назвать почвой, только в джунглях и на полях. Можно было бы хоронить в камне — но тогда это надо было делать за пределами города, да и вырубать в камне могилы — дело нелегкое. Если бы речь шла о паре тел — их можно было бы сжечь, но когда трупов сотни… Страшно представить себе, каким стал бы воздух — в нем было бы слишком много дыма, а здесь не бывает таких сильных ветров, как в Огненной земле, чтобы его развеять.
Шестеро ребятишек, которых он уже видел раньше, притащили мертвую крысу и бросили ее в воду без всякий церемоний.
Рядом на пристань опустился Арес.
— Как много мертвых! — произнес Грегор.
— Да, — ответил Арес. — Сотни отправляются сегодня в свое последнее путешествие.
— А как вам удалось отбиться от крыс? — спросил Грегор. Ему хотелось знать, что здесь происходило, пока он отсиживался в комнате пророчеств.
— Когда нам стало известно о вторжении крыс, они заходили в воду в туннеле к северу отсюда. Мы дождались, пока они поплывут, и атаковали с воздуха. Для них было тяжело одновременно плыть и защищаться — но их было очень много. Многие погибли — но все-таки кое-кто добрался до дворца. Одна группа ворвалась в больницу и перебила там раненых. Остальные метались по коридорам, уничтожая всех, кто встретится на пути. В конце концов удалось загнать их обратно в реку, и те, кто мог, уплыли, спасая свои шкуры, — ответил Арес.
— Без Мортоса? — коротко спросил Грегор.
— Без Мортоса. Он спрятался где-то в крысиных владениях. Оставшиеся найдут его и восстановят армию.
Грегор задумчиво смотрел на реку, на проплывавшие мимо тела.
Он не сразу узнал зубастика, которого готовили к спуску на воду в следующей лодочке. Сейчас этот зубастик казался меньше, чем при жизни, меньше и слабее. И он был мертв.
— Это же… это Картик? — не поверил своим глазам Грегор.
— Он погиб, защищая детский садик, — ответил Арес. — Но детеныши не пострадали.
Грегор почувствовал, как его накрыла волна печали. Он не слишком хорошо знал Картика — но ведь они путешествовали вместе. Вместе смотрели, как умирают мыши у вулкана. Вместе играли в прятки с Босоножкой и мышатами.
Грегор протянул руку и погладил мягкую шерстку, прежде чем подтолкнуть лодочку в воду. Живоглот сказал, что никто из тех, кто был дорог Грегору, не погиб. Но он имел в виду Люксу и членов его семьи. А ведь были еще другие — и много! — кого Грегор знал в лицо и о ком волновался. И кто знает, что с ними сейчас: живы они или умерли?
Появились остальные путешественники. У Лиззи, Газарда и Босоножки были завязаны глаза, их вели стражи.
— Зачем им смотреть на это? Еще будут потом кошмары сниться, — пробурчал в объяснение Живоглот.
Грегор вспомнил забрызганные кровью коридоры — и согласился с этой мерой предосторожности.
Арес должен был нести Живоглота, поэтому Грегор, его сестры и Темп присоединились к Викусу на его большой серой летучей мыши по имени Еврипид. Соловет заняла свое место на Аяксе позади них.
— Привет, принцесса, — услышал Грегор голосок Босоножки из-за спины. Он повернулся и увидел, что его маленькая сестренка подняла повязку и обращается к Найк.
— Привет, Принцесса, — ответила Найк, поднимая свои черно-белые крылья.
— Мы обе принцессы, — повторила Босоножка свою излюбленную шутку и засмеялась.
Грегор надвинул повязку обратно ей на глаза:
— Не жульничай, эй! — сказал он и повернулся к Найк: — Рад тебя видеть. Ты с нами?
— Я понесу дешифровщиков, — ответила Найк. Рефлекс и Хирония как раз располагались у нее на спине. — Дедал и Мин останутся здесь.
— А разве они не закончили свою работу? — удивился Грегор.
— Что ты, у них еще полно материалов, которые надо расшифровать, — сказала Найк. — А шифр может в любую минуту измениться.
Когда они взлетели, Грегор вдруг сообразил, что не попрощался со столькими своими друзьями. Марет, Далей, Нерисса, Аврора — впрочем, Аврора вряд ли… она же заперта вместе с Люксой в карцере и, наверное, проклинает его сейчас вместе с ней.
Может, так и лучше.
Потому что прощание с Говардом очень сильно расстроило его. А впереди ведь было еще столько боли — эти несколько часов, которые ему остались… они будут полны боли.
Друзья поймут, подумал он.
Они пролетели сквозь туннель и повернули к Водному пути.
Он весь был в огоньках — это мерцали факелы погребальных лодочек.
К ним присоединились около пятидесяти бойцов, и еще Грегор увидел несколько зубастиков.
— Зубастики тоже будут драться? — спросил Грегор у Викуса.
— Не эти. У этих специальная миссия. Крысы ведь передают секретную информацию через сеть шпионов. А у нас сейчас нарушилась передача информации. Мы можем отследить крыс, которые общаются между собой через код, а потом при помощи зубастиков запустить к крысам дезинформацию о наших планах и действиях, — ответил Викус.
Грегор смотрел, как солдаты и зубастики улетают прочь и исчезают в темноте, получив от Соловет инструкции.
— И какую информацию теперь получат крысы? — осведомился он.
— Что наши потери гораздо больше, чем мы ожидали, что наши силы недостаточны для того, чтобы их преследовать, что ты умер от ран, полученных в бою с Мортосом, — сказал Викус. — Пока крысы не знают, что мы разгадали Код Когтя — они будут думать, что все это правда.
— Вот почему Живоглот так настаивал на том, чтобы мы молчали! — понял Грегор.
— Это наше самое мощное секретное оружие. Только с помощью его мы можем выиграть эту войну, — произнес Викус. — Крысы сейчас уверены в своей безопасности. И мы атакуем их на равнине Тартара, как раз тогда, когда они меньше всего этого ожидают.
— Неожиданная атака, — повторил Грегор.
— Да. Пока они спят и даже не планируют контратак, — кивнул Викус. — Это наша единственная надежда. Регалия не скоро оправится после их нападения. Камнееды роют ходы к нашему стадиону и, возможно, где-то еще. Мы разрушили те, что обнаружили — но кто знает, сколько их осталось? Если Мортос останется жив и крысы снова нападут на нас — не думаю, что у нас будут шансы сохранить город.
К тому моменту когда они остановились на привал у выхода из туннеля, их стало заметно меньше: зубастики-дезинформаторы и их охрана исчезли, бойцы приземлились в нескольких километрах отсюда. Соловет провела на земле всего пять минут, а потом объявила, что улетает.
— Куда? — удивился Грегор.
— Прядущие до сих пор сомневаются, чью сторону следует занять. Они требуют моих личных гарантий их безопасности, когда война закончится, — ответила Соловет. — Я догоню вас и не позже чем через два дня присоединюсь к вам на равнине Тартара. Если битва начнется раньше — не забывай, что левая сторона — твое слабое место, Грегор.
И она улетела на Аяксе вместе со стражами Грегора, Горацио и Маркусом, летевшими по обе стороны от нее. Словно ничего особенного не происходило — и она летела на увеселительную прогулку.
Жизнь в лагере тем временем текла своим чередом. Живоглот и Викус, голова к голове, склонились над картой, Лиззи, Дедал и Хирония занимались расшифровкой сообщений, которые то и дело приносили летучие мыши. Найк, Арес и двое бойцов вместе со своими летучими мышами патрулировали территорию, а Босоножка, Темп и Газард играли в тараканов.
Грегор остался один на один со своими мыслями и сомнениями. Он ушел вглубь туннеля и там упражнялся с мечом и кинжалом. Спина еще не восстановилась, но если говорить начистоту — он и не думал, что ему это будет важно в бою, скорее просто хотел размять мышцы. Устав от упражнений, он попрактиковался в эхолокации, бегая в темноте по туннелю и определяя с помощью щелчков местонахождение стен и потолка. Было так здорово не волноваться о том, что батарейки могут сесть и он останется без света!
Примерно через полчаса он почувствовал, что ему надоело. Тогда Грегор решил попросить Живоглота поработать с ним в паре — может, крыс найдет возможность оторваться от карты.
Но когда Грегор вышел из туннеля, он увидел, что снаружи все замерло. И все замерли — никто не занимался тем, чем ему следовало заниматься.
— Что случилось? — с тревогой спросил Грегор.
— Мы только что получили сообщение. Крысы узнали, что Соловет направилась к паукам. Они собираются перехватить и убить ее, — негромко сказал Живоглот.
— Но как они узнали?! — воскликнул Грегор. — Они нас подслушали?
— Нет. Один из прядущих, похоже, слил информацию. Может, кто-то из бойцов — а может, и сама королева. Их понятия о верности очень условны, — произнес Викус.
Он выглядел спокойным, только лицо приобрело нездоровый сероватый оттенок.
— Так давайте отправимся вслед за ней. Давайте мы с Аресом полетим! Мы сможем отбить ее. И можно еще взять с собой пяток бойцов, тогда мы точно… — начал Грегор.
— Нет, парень. Этого делать нельзя, — прервал его Живоглот.
— Но… но тогда у нее совсем нет шансов… вы что же — позволите ей так просто погибнуть?! — не понял Грегор.
— Да. Позволим. Мы должны, — ответил Викус, словно пытаясь убедить самого себя.
— Так, ладно, я не понимаю, что тут происходит. То есть я хочу сказать… да, мне не нравится Соловет, но я не собираюсь просто сидеть и ждать, пока ее убьют! — закричал Грегор.
— Но ты должен, Грегор! — вмешалась вдруг Лиззи. — Как ты не понимаешь?! Если мы отправимся спасать ее — крысы поймут, что мы взломали код.
— Что?! — не понял Грегор.
— Единственный способ, которым мы могли получить эту информацию, — взломав код. Если они это обнаружат — неожиданной атаки не получится, они тут же сменят дислокацию. И все наши усилия по вбросу дезинформации пойдут прахом. А еще — они немедленно создадут другой код, и у нас уйдет время на то, чтобы его расшифровать, время, которого нет, — объяснил Живоглот.
— Но ведь вы же узнали про атаку с реки — и воспользовались этим, — возразил Грегор.
— Это легко объяснить: они были уже близко, наши разведчики вполне могли заметить их и подать нам сигнал… Сейчас совсем другой случай, — покачал головой Живоглот.
— Соловет сама не захотела бы, чтобы мы ее спасали, — хрипло произнес Викус. — Не такой ценой.
— Но… может быть, мы… если сделать вид, что мы решили полететь за ней — просто так! — не сдавался Грегор. — Тогда они ничего не заподозрят.
— Не заподозрят? Ты уверен? Если бы она собиралась лететь туда с кем-то из нас — все полетели бы сразу, Грегор. Крысы легко обо всем догадаются, — ответил Живоглот.
Грегор не был это готов принять.
— Нет! Должно быть какое-то решение! Должно быть что-то, что мы можем сделать!
— Сейчас мы можем делать только одно, парень, — сказал Живоглот. — Мы можем сидеть и ждать.

ГЛАВА 22

Грегор сидел и ждал, а секунды убегали прочь.
Это было не то тревожное тиканье, которое он слышал внутри себя с самого начала войны, эти секунды казались бесконечными.
Команда дешифровщиков снова занялась донесениями. Они не могли позволить себе бездействовать.
Босоножка, которая не вполне понимала, что происходит, уснула на куче одеял. Темп и Газард о чем-то шепотом переговаривались.
А для Грегора, Викуса и Живоглота время как будто остановилось, и они вязли в нем, словно в болоте, задыхаясь в ожидании известий.
«Может, они ее упустят, — думал с надеждой Грегор. — Или начнется бой, и Соловет, Маркус и Горацио смогут отбиться». Почему нет? Они отличные бойцы.
Но всякий раз, взглянув на Викуса, на его поникшие плечи и полное отчаяния лицо, — Грегор понимал, что надежды мало. А точнее — ее просто нет.
Он жалел о своих словах — что ему не нравится Соловет. Да, она ему не нравилась. И разве она могла ему нравиться после того, как она участвовала в этом заговоре с чумой? После того как заперла его в карцере? После того как Живоглот высказал свои сомнения в том, что она выпустит семью Грегора из Подземья? Может, ее смерть облегчит Живоглоту задачу — доставить всех его близких домой, в Наземье. Хотя, разумеется, если война окончится и Люкса взойдет на трон, — она-то уж точно отправит их домой, и плевать, что там скажет ее бабушка. В этом Грегор был уверен. Или… Или нет?
Одним словом — хорошо, что Живоглот дал ему слово яростника. Это-то была стопроцентная гарантия.
Соловет. Нет, он не мог притворяться, что она ему нравится. Хотя в прошлом было немало моментов, когда она относилась к нему тепло и делала для него что-то хорошее. Например, когда он первый раз оказался в Регалии — она, единственная из всех, подошла и обняла его, отчего ему сразу стало легче на душе. Она настаивала на том, чтобы он учился сражаться, и теперь он понимал, что если бы не это — он бы уже давно был мертв. И она отдала ему свой кинжал.
Грегор провел пальцами по рукояти кинжала, думая — как же она сейчас сражается без него? Все-таки он должен был полететь за ней — несмотря на его сложные чувства.
Тогда кто-нибудь сообщил бы об этом Люксе — и она стала бы ненавидеть его чуть меньше.
Наконец Хирония тихо сказала:
— Мы получили известие… Все трое людей, а также их летящие, попали в засаду и убиты.
Живоглот потянулся лапой к шраму на морде, погладил его:
— Ну, у меня от нее останется на память вот это.
Значит, это Соловет нанесла ему эту рану. Когда? Во время войны между людьми и крысами? Во время дружеского побоища, которое они устроили ради забавы?
Грегор невольно подумал, что Соловет оставила шрам не только на морде Живоглота… Она оставила шрамы на мордах и телах многих крыс… а еще — в душах членов своей семьи и многих людей, мечтающих жить в мире.
Живоглот повернулся к Викусу:
— Что ж, она всегда говорила, что именно так хочет умереть.
— Сражаясь… — Губы Викуса произнесли это слово, но звука не было.
— Да, сражаясь. Не на больничной койке, а с мечом в руках, — сказал Живоглот.
Грегор пытался придумать слова утешения для Викуса, но он не был мастером по этой части. Говард был, Люкса была, а вот ему на ум приходили только жалкие и пустые слова. Было особенно трудно подобрать их потому, что Грегор знал: Викус любил Соловет. Они прожили вместе лет сорок, не всегда понимали друг друга, и даже часто ссорились. Они решали проблемы кардинально разными способами: Соловет всегда призывала к сражению, а Викус, напротив, всеми силами старался сражений избежать. Соловет верила в силу, Викус — в дар убеждения. Узнав об участии жены в заговоре, связанном с вирусом чумы, Викус был совершенно раздавлен. Но он продолжал любить ее, несмотря на все разногласия, несмотря на этот ужасный ее поступок.
Газард подошел и опустился на колени рядом с Викусом. Он взял своего деда за руку. Викус пожал ему руку в ответ — но не произнес ни слова.
— Я сожалею о твоей бабушке, Газард, — сказал Грегор. Это у него получилось сказать. — Ты в порядке?
— Да. Правда. Я, если честно, не знаю, что чувствую. Соловет редко говорила со мной, я даже не думаю, что она помнила о моем существовании. Может, потому, что они с моим папой ненавидели друг друга так сильно, — ответил малыш со своей обычной откровенностью и простотой.
В этих словах не было ничего особенного, но на Викуса они произвели эффект разорвавшейся бомбы.
Соловет и Хэмнет. Семейная трагедия, в которой было все: ненависть матери и сына, гибель ни в чем не повинных крысиных детей в саду Гесперид, отчаянное бегство Хэмента из Регалии, гнев и злоба, которыми оба пылали в момент встречи в джунглях… Смерть Хэмнета — а ведь его уже один раз похоронили…
Викус издал какой-то странный звук. Рука его взметнулась к лицу, а потом безвольно повисла вдоль тела. И Викус повалился набок.
— Викус! Викус! Ты в порядке? — с тревогой спросил Живоглот.
Викус пытался ответить, но изо рта вырывались только какие-то шипящие и хрипящие звуки.
— Врача! — закричал Живоглот. — Срочно врача!
Живоглот продолжал говорить с Викусом, носом уткнувшись ему в лицо, стараясь успокоить старика. Меньше чем через минуту прилетел врач, бросил на Викуса всего один взгляд, влил в него какое-то лекарство и велел немедленно погрузить на летучую мышь.
Газард дернул врача за рукав.
— Что с моим дедушкой?
— У него инсульт. Его надо как можно скорее доставить в Регалию, — ответил врач.
— Он поправится? — спросил Грегор.
Его голос прозвучал почти так же по-детски, как и голос Газарда. Половина лица Викуса застыла, словно маска, и Грегор понял, она парализована. Видеть его в таком состоянии было страшно и мучительно. Грегор не хотел, чтобы Викус их покинул. Он не хотел терять единственного подземного, который всегда понимал его и считался с ним.
— Мы сделаем все, что в наших силах, — пообещал врач, и летучая мышь с Викусом на спине улетела.
— Инсульт, — произнес Живоглот. — Я бы очень удивился, если бы этого не произошло: последний год был для него убийственным.
— Это из-за того, что я сказал, да? Про моего папу? — расстроенно спросил Газард.
— Нет конечно! Это случилось бы и без всяких слов. А теперь иди-ка и… не знаю… посмотри, не можешь ли ты помочь с шифрами, что ли, — сказал Живоглот.
— Люди могут оправиться после инфаркта, Живоглот, правда? — Грегор ждал подтверждения своим словам.
— Ну, кто-то да. Со временем, — ответил Живоглот.
Он явно не хотел продолжать эту тему.
Без Викуса и Соловет пещера казалась пустой.
— И что теперь? — спросил Грегор.
— Теперь… теперь мне нужен человек, который мог бы взять командование на себя. Марет должен быть в Регалии… — размышлял Живоглот. Он послал за Перитой и, когда она появилась, коротко ввел ее в курс дела: — Соловет погибла. Викус парализован. Теперь ты принимаешь на себя командование армией.
Перита выглядела растерянной и даже попыталась возражать:
— Здесь многие старше и опытнее меня!
— А я не хочу иметь с ними дело. Я хочу, чтобы это была ты, — отрезал Живоглот. — Мне нужен человек, которому я могу полностью доверять.
Живоглот с Перитой принялись за выработку плана битвы, оставив Грегора наедине с его мыслями о только что разыгравшейся на его глазах двойной трагедии — сначала Соловет, потом Викус… Хотя Викус еще может поправиться… А если нет…
Грегор снова подумал о Люксе. Он вытащил из кармана то фото и постарался сосредоточиться на воспоминаниях о счастливых временах, но из этого не вышло ничего хорошего: перед ним то и дело всплывало ее лицо в тот момент, когда он советовал посадить ее в карцер. Смириться с тем, что именно так все между ними кончится, было невозможно. Поэтому Грегор взял одну из лент с донесениями и попросил у Лиззи маркер. Сама она писала пером и чернилами.
— Маркеры высохли, — сказала сестра. Но все же вынула красный маркер из своего рюкзачка. — Может быть, несколько букв ты и сможешь написать — если послюнишь кончик.
Грегор плюнул на кончик фломастера, закрыл колпачок и выждал минутку. Он не собирался писать длинное письмо. Сначала он хотел написать его, применяя Код Когтя, но потом подумал, что если вдруг крысы перехватят письмо — они поймут, что код разгадан, а этого допустить нельзя. В итоге он решил обойтись значками с Древа Сообщений — все-таки это давало ему хоть какую-то иллюзию приватности.
Через пару минут он открыл колпачок фломастера и попробовал его в деле — писал он бледно, но все-таки писал.
И Грегор накарябал:
Люкса

«А теперь соберись с силами — и напиши это, — сказал он самому себе. — Ты все равно уже будешь мертв, когда она прочтет эти слова. И потом — это ведь правда».

Грегор
Последние слова было трудно разобрать — фломастер совсем перестал писать. Тогда Грегор порезал указательный палец о лезвие меча и обвел почти неразличимые буквы тоненькой линией собственной крови. Вот так.
Это даже не было письмо в буквальном смысле этого слова — он написал всего-то тринадцать слов.
Но даже если бы у него была целая коробка новеньких фломастеров — разве он добавил бы что-нибудь еще? Ну, если только постарался бы получше объяснить, почему одному из них обязательно нужно остаться в живых.
Потому что вообще-то они оба должны были жить. Но если одному суждено умереть — другой должен остаться хотя бы для того, чтобы сохранить память об ушедшем. И поскольку умереть выпало ему — значит, ей нужно жить дальше.
И он должен знать, что она выживет и вырастет, повзрослеет, станет заниматься всякими интересными делами и в конце концов обретет счастье — тогда ему хватит и сил и храбрости в его последние минуты в схватке с Мортосом.
Люкса — девочка сообразительная, она поймет, что он имел в виду. По крайней мере Грегор на это очень рассчитывал. Он свернул свое письмо и отдал его Лиззи — чтобы та передала Люксе, когда будет в Регалии.
— А почему бы тебе самому не отдать? — удивилась Лиззи.
— Потому что… просто она очень зла на меня сейчас, — нашелся Грегор. — Если она будет думать, что это письмо от тебя — она его точно прочтет. Ну и потом — скорее всего ты вернешься в Регалию раньше меня.
Лиззи кивнула и убрала письмо в свой рюкзак.
А Грегор подумал, что, вероятно, она тоже возненавидит его, когда узнает, что он обманывал ее с «Пророчеством Времени».
Он сказал всем, что еще потренируется, и ушел вглубь туннеля. А там просто лег на каменный пол. Махать мечом ему не хотелось, он выключил фонарик и начал щелкать языком. Его способности к эхолокации развивались на глазах. Он теперь мог «видеть» очень много: неровный потолок туннеля, каждую трещинку в полу, мельчайшую деталь на поверхности стен. Он экспериментировал с различными звуками: кашель, мычание, свист. В какой-то момент Грегор обнаружил, что даже его собственное тихое дыхание помогает ему видеть четкую картинку.
Открытие успокоило его — ведь это означало, что пока он будет жив — он сможет видеть.
Сердце у него стучало все медленнее, и наконец он задремал, вернее — оказался между сном и явью.
Внезапно липкий страх проник в его сознание. Словно он лежал на полу совершенно беспомощный, а возле него появилась крыса, потом еще одна, и они окружили его со всех сторон.
Грегор потряс головой, отгоняя ужасное видение — но вдруг понял, что он не спит, и крысы действительно его окружили.
Не делая попыток подняться, Грегор вытянул меч из ножен и рассек воздух возле себя. Крысы отступили, давая ему возможность вскочить на ноги. К этому моменту в руке у Грегора уже был кинжал и он уже был готов убивать, но вдруг раздался голос — прямо у него в мозгу:
— Подожди, Наземный!
Грегор заколебался. Он знал этот голос. Голос был выше, чем у Живоглота, — женский. Но это не был серебристый завораживающий голос Умняшки, так легко подчинивший его себе. Вертихвостка? Нет, это не она, ведь Вертихвостка мертва. Этот голос принадлежал другому существу, которое не участвовало в их путешествии по Водному пути и не бегало с ними по извилистым туннелям Лабиринта. Этот голос пришел из воспоминаний о центре джунглей, о поте, о запахах сладких, смертельно опасных бутонов…
Грегор щелкнул и постарался сосредоточиться на владелице голоса.
— Коготок?
— Да, это я. Пожалуйста, убери свой меч. Мы здесь не для того, чтобы драться с тобой, — ответила Коготок.
Грегор снова щелкнул. Небольшая группа крыс стояла чуть поодаль, никто из них не собирался на него нападать. Он медленно опустил меч в ножны.
Да, Коготок была крысой — но он не думал, что она станет его обманывать. Не станет — после всего того, через что им пришлось пройти сообща. И потом — если бы эти крысы жаждали его крови, они бы не дали ему встать на ноги.
— Что вы тут делаете?
— Мы пришли, чтобы присоединиться к Живоглоту против Мортоса, — ответила Коготок. — Мы хотим поступить под его командование.
— Правда? И сколько вас?
Эхолокация — это, конечно, здорово, но сейчас ему нужно было видеть по-настоящему!
Он включил фонарик, заставив крыс с тихим писком зажмуриться от яркого света.
— Простите, — и направил луч фонарика на пол.
— Здесь, в туннеле, нас немного. Но еще несколько сотен ждут в пещере неподалеку, — сказала Коготок.
— Сотен?! — Грегор не мог в это поверить: он знал, что в Мертвых землях есть небольшая стая крыс, верных Живоглоту, но откуда взялись эти сотни?!
— А ты думал, все крысы хотят подчиняться Мортосу? — спросила Коготок. — Что мы все покорно сдадимся на его милость?
— Ну, что-то вроде того, — признался Грегор. — То есть кроме Живоглота. Мы ведь не видели никакого сопротивления с вашей стороны.
— Вы ошибались, — заключила Коготок. — Многие, очень многие из нас не хотят подчиняться этому кровожадному, жестокому монстру и тем, кто за ним стоит.
— Приятно слышать, — сказал Грегор.
Он заметил, что с обеих сторон к Коготок жмутся двое крыс поменьше. Их нельзя было назвать щенками, но и взрослыми они еще не были.
— А это?.. — Он не стал называть имена, боясь ошибиться. — Кто они?
— Мушка и Шурушка. Мои детки, — ответила Коготок.
Это из-за них, из-за своих детей она отправилась в джунгли — чтобы спасти их от неизлечимой чумы, найти противоядие. Ее дети. И дети Пролазы — который никогда больше их не увидит (ведь его съел плотоядный персик в джунглях).
Значит, их дети выжили!
Грегор внимательно разглядывал крыс, а те смотрели на него, испуганно, но с любопытством.
— Вы… вы похожи на вашего отца, — сказа Грегор и сам поразился тому неподдельному чувству, которое прозвучало в его голосе. Какое облегчение! Как же он был рад, что они живы!
— А как твоя мама? — спросила Коготок.
Уже целая вечность, кажется, прошла с тех пор как его в последний раз спрашивали об этом. Люди избегали этой темы в разговорах с ним, видимо, боясь расстроить.
Но Коготок правильно сделала, что спросила.
— Она в порядке, я думаю. Ну то есть — она была очень больна сначала чумой, потом ей стало лучше и она пошла на поправку, а когда я видел ее в последний раз, у нее началась пневмония, и ее увезли на Источник. И это, наверное, хорошо, ведь больница в Регалии переполнена, но плохо, что с тех пор я не получал от нее никаких известий. Живоглот обещает доставить ее домой во что бы то ни стало. После войны. Если я не смогу. Живоглот дал мне слово.
Грегор вдруг понял, что тараторит без остановки — и заставил себя замолчать:
— Спасибо, что спросила, Коготок.
Ему неожиданно захотелось обнять ее или дотронуться до нее — чтобы снова ощутить ее мягкую шерстку. Но он знал, что это будет выглядеть странно — если не оскорбительно! — для остальных крыс. Поэтому он просто кивнул в сторону выхода из туннеля:
— Пойдемте. Живоглот там.
Коготок последовала за ним, остальные крысы остались в туннеле. И это было правильно — Грегор опасался, что появление даже одной крысы может вызвать у Лиззи панику. Но рядом с Живоглотом она, видимо, чувствовала себя в безопасности, а тот очень обрадовался, увидев Коготок.
— Отлично. Ты сделала это. Сколько нас? — спросил он сразу.
— Как минимум семь сотен. А может, около тысячи, — ответила Коготок.
Живоглот вздернул брови, впечатленный цифрой:
— Так много? Ты просто лап не покладала.
— Где ты хочешь, чтобы мы появились?
Живоглот тут же тихо сообщил ей время, место и порядок действий. Она кивнула, повернулась к Грегору и сказала:
— Спасибо тебе за то, что ты сделал там, в джунглях.
Грегор спас ей жизнь. Ну а Коготок спасла Босоножку.
— И тебе спасибо.
Коготок ткнулась носом ему в руку и исчезла в туннеле.
«Еще одно прощание», — подумал Грегор. Еще один последний раз. А через пару дней ему предстоит самое трудное — прощание с собственной жизнью.
Живоглот отправил всех спать.
Как ни странно, Грегор спал крепко и без сновидений. Проснулся он от того, что Живоглот тыкал его носом в плечо. Грегор потер глаза и огляделся — все вокруг еще спали.
— Отойдем, — коротко сказал Живоглот, и Грегор пошел за ним в дальний угол пещеры.
— Сегодня, — произнес Живоглот.
«Сегодня я умру», — подумал Грегор, но вслух сказал только:
— Так быстро?
— Да. Медлить нельзя. Но есть кое-что, что я должен тебе сказать наедине, — промолвил Живоглот. — Это касается одной строчки «Пророчества Времени». Гибели Воина.
«Ну вот и все», — подумал Грегор. Он приготовился к еще одному прощанию, но Живоглот сказал совсем не то, чего ожидал Грегор.
— Дело в том, что… — начал Живоглот. Он оглянулся по сторонам, чтобы удостовериться, что никто их не может услышать — что все спят. — Дело в том, парень, что я не верю в пророчества Сандвича.

ГЛАВА 23

Грегор был поражен.
— То есть как?! Ведь ты же… ты всегда выполняешь то, что в них написано!
— Вовсе нет. Сам подумай: если бы я верил в них — стал бы я гоняться за Мортосом по туннелям, чтобы убить его собственными руками? Ведь тогда это было бы лишено всякого смысла. Я просто притворялся, делал вид, даже пытался сам себя в этом убедить и смог на некоторое время — правда, очень короткое! — поверить, ведь все вокруг так безоговорочно. Подгонял свои действия — ведь если хочешь заставить кого-то что-то сделать, что может быть лучше, чем сослаться на пророчество, не так ли? Понимаешь?
— Не совсем, — растерялся Грегор.
О чем он вообще говорит?!
— Существует множество пророчеств, которые предсказывают все что угодно. Если как следует подождать — значительная часть событий, о которых в них говорится, с большой вероятностью произойдут. Как с этой чумой: у нас внизу было столько всяких эпидемий! И по необходимости — любую из них можно было привязать к пророчеству, — заявил Живоглот.
— Но… ты всегда пытался разгадать их и объяснить… — недоумевал Грегор.
— Мне приходилось. Если бы я не выступил с более-менее адекватным толкованием первым — тут же вылез бы какой-нибудь безумец со своим вариантом, — объяснил Живоглот. — И тогда всем, у кого есть мозги, пришлось бы расхлебывать то, что он наворотил.
— А как насчет джунглей? Ну, когда муравьи уничтожили звездолист и мы все упали духом, — не сдавался Грегор.
— Я и правда думал, что Нивива права относительно звездолиста — что это единственное средство от чумы. И когда это произошло — вы все собирались сложить руки и идти готовить себе гробы. Единственным, что могло вернуть вас к жизни, была новая трактовка пророчества. Я и ухватился за это. Иначе вы бы просто сидели бы там и вздыхали, пока чума не скосила бы всех теплокровных, — отрезал Живоглот.
Грегор нахмурился:
— А все эти штучки с Воином? С моим прыжком?
— Возможно, ты прыгнул лишь потому, что внушил себе, что должен это сделать, — ответил Живоглот. — Может, детская песенка про мышей — всего-навсего детская песенка про мышей, ничего больше. Может, Сандвич — просто сумасшедший, на всю голову чокнутый парень, который заперся в комнате и исписал каменные стены бессмысленными стихами. И может быть… может быть, ты как раз не должен умереть.
Не должен? Грегора словно током ударило. Разве это возможно?!
Нет, это всем известно — ему суждено умереть. И он должен убедить в том Живоглота.
Грегор пытался придумать хоть один аргумент, вспомнить хоть что-то убедительное, бесспорное — то, что нельзя толковать двояко.
— Но… а как же Нерисса? Когда она была маленькая, она предсказала Хэмнету, что он будет в джунглях с маленьким мальчиком и большой ящерицей! И это сбылось!
— Я согласен, это трудно объяснить. Хотя возможно такое, что раз Хэмнет был убежден, что у него появится ящерица, она у него появилась, и именно потому он встретил наземную женщину и связал с ней свою жизнь, что верил в неизбежность этой встречи. Или — такое тоже нельзя отрицать! — все это может быть странным совпадением. Чего только в жизни не бывает! К тому же Нерисса — не Сандвич, а мы говорим сейчас о Сандвиче, — возразил Живоглот. — Взять хотя бы «Пророчество Времени». Как легко мы поменяли Босоножку на Лиззи! И вообще — о чем оно, это пророчество? Что оно предсказывает? Войну? Да у нас тут сплошь одни войны! Появление Кода? Каждая новая война рождает новый код. Гибель Воина? Ну вообще-то раз мы с такой легкостью меняем принцесс одну на другую — почему, собственно, с Воином не может случиться то же самое? Эта мясорубка унесет сотни и тысячи жизней, и я совсем не уверен, что речь идет именно о тебе. Скажу как яростник яростнику: я думаю, что ты в состоянии одолеть Мортоса. Потому что — ты сильнее. И никакие идиотские предсказания Сандвича не могут этого изменить — пока ты сам не сдашься. Так что — просто дерись, Грегор Наземный. И не дай себя убить лишь потому, что какой-то глупец утверждал, что это предопределено!
Голова у Грегора пошла кругом от такого неожиданного поворота. Он как-то и не задумывался, что пророчества Сандвича они исполняли сами именно потому, что верили в них. Принимали решения, основываясь на них.
Грегор издал неуверенный смешок:
— А я думал, ты хочешь со мной попрощаться.
— Вот еще! — фыркнул Живоглот. — Но знаешь — не распространяйся об этом. Если все узнают мой маленький секрет — я тут же лишусь даже того небольшого кредита доверия, который имею. А теперь пошли, надо разбудить остальных. Сегодня день будет долгим.
Грегор подошел и подул в клубничину на животе у Босоножки, отчего она с хихиканьем проснулась.
— Не надо! Я еще хочу поспать! — закричала сестренка и притворилась, что уснула, — и так три раза, чтобы он еще и еще будил ее.
А когда Грегор нес ее завтракать, она прижалась к его груди и нежно сказала:
— Ты снова похож на себя.
— Я похож на себя? — переспросил Грегор.
Сначала он не понял, а потом догадался, что она имеет в виду: в последнее время он совсем ее не тискал, не играл с ней и даже почти не улыбался. Но слова Живоглота словно освободили его от тяжести, которая навалилась на него, когда он прочел «Пророчество Времени».
Надежда. Надежда, что он может остаться в живых, что Сандвич ошибся — вот что подарил ему Живоглот. Грегору стало интересно, насколько честен был Живоглот, когда сказал, что он, Грегор, дерется лучше Мортоса. Сам он склонялся к мысли, что Живоглот не соврал. Он не верил в пророчества: это подтверждало не только то, что он пытался сам убить Мортоса, но и то, с какой легкостью он согласился подменить Босоножку Лиззи, а еще то, с каким скепсисом он относился к способностям Нериссы провидеть будущее. Наверно, он не хотел, чтобы Нерисса со временем создала свою собственную комнату пророчеств и с ее помощью управляла людьми. Но при этом умело манипулировал при помощи пророчеств, в которые не верил. Даже использовал версию о смерти Воина для того, чтобы Лиззи осталась в Подземье.
Впрочем, Живоглот никогда ни перед чем не останавливался для достижения своих целей.
И тут Грегор понял кое-что еще. Он понял, что тоже не верит в пророчества. И не только потому, что там предсказана его смерть. Но и потому, что он презирал Сандвича, — с тех пор как узнал историю с камнеедами, на землях которых стояла Регалия, Грегору хотелось как можно дальше дистанцироваться от этого человека. Он не доверял ему. И не хотел ему подчиняться. А Живоглот указал ему возможный путь.
«Есть только я и Мортос. И я сражаюсь с ним, потому что он убил всех этих ни в чем не повинных зубастиков и людей, а я должен его остановить. Не потому, что так говорит Сандвич, — а потому, что так говорю я. Живоглот прав. Я сильнее Мортоса. И я могу это сделать», — думал Грегор.
Эти мысли помогли ему подготовиться к моменту, которого он боялся больше всего: к прощанию с сестрами. Грегор проверил содержимое розового рюкзака, наполнил бутылки свежей водой, зарядил в фонарик новые батарейки — и все это отдал сестрам.
— Тебе разве не понадобится фонарик? — удивилась Лиззи.
— Нет. Я владею эхолокацией, — прошептал Грегор ей в самое ухо, и ее глаза расширились от восторга:
— Здорово! Научишь меня?
— Так и быть, — кивнул Грегор. — И вот еще что. — Он протянул ей походные шахматы. — Я взял их в музее — они твои.
— Мои? Навсегда? — спросила Лиззи. — У Джедайды есть шахматы, но они не магнитные.
— Ага. Эти лучше — Джедайда обзавидуется, — сказал Грегор.
Босоножка тут же сунула в рюкзак свой любопытный носик:
— А мне? Мне подарок?
— Тебе? — Грегор на секунду задумался, а потом вспомнил об остатках печенья миссис Кормаци, которые все еще лежали в кармане рюкзака. Он достал пакет: — А тебе печенье.
— Ой! — обрадовалась Босоножка. — Это все мне?
— Да. Но все-таки парочкой поделись с Живоглотом, — посоветовал Грегор.
Босоножка поделилась не только с крысом — она поделилась со всеми, даже Грегору сунула в карман печенье — чтобы они с Аресом могли им полакомиться, когда устанут воевать.
И вот пришло время прощаться. Грегор обнял сестер и прижал к себе.
— Вы обещаете вести себя хорошо?
— Да, — кивнула Лиззи.
— Я хорррошая, — сказала Босоножка.
— Я знаю. Я люблю вас. Скоро увидимся, — произнес Грегор.
— Скоро увидимся, — эхом откликнулись они.
Живоглот проинструктировал Ареса, какую позицию следует занять на равнине Тартара.
— Помни, Грегор: они думают, что тебя нет в живых. Поэтому нельзя, чтобы они увидели тебя раньше времени, — до того, как появится Мортос, — наставлял Живоглот.
— Понял, — ответил Грегор.
— Хорошо. Высокого вам полета, обоим! — пожелал Живоглот.
— Беги как река, Живоглот, — ответил Грегор.
И Арес взлетел. Они летели в темноте, которая перестала быть для Грегора темной. Так как щелканье или кашель теперь «ослепляли» Грегора, давая слишком яркую картинку, он предпочитал использовать дыхание — изображение получалось менее отчетливым, но зато оно было постоянным, ведь вдохи и выдохи Грегор делал все время, а задерживая воздух или начиная дышать чаще, Грегор мог регулировать четкость и яркость картинки.
Примерно через час они были на месте. Арес опустился на пол в небольшом туннеле, прямо у стены, которая состояла из множества крупных камней. Между этими камнями Грегор увидел пустоты. Он осторожно спешился и полез на стену. А когда голова показалась над стеной — его глазам открылась захватывающая картина: перед ними раскинулась огромная пещера, дальнего края которой даже не было видно. Стены ее тянулись бесконечно и обрывались где-то очень далеко впереди, резко уходя вниз. Далеко внизу, под Грегором, клубилось немыслимое количество крыс — Грегор даже не делал попытки их сосчитать. Но их точно было не меньше тысячи. Они спали, дрались между собой, зализывали раны. Обычно Грегору приходилось прятаться и соблюдать повышенную осторожность, чтобы крысы не учуяли его запах. Но сейчас он мог этого не опасаться: воздух был до краев наполнен запахом тухлых яиц, который Грегор прекрасно помнил со времен первого путешествия, когда Живоглот вел их через отвратительные пещеры, по стенам которых текла вонючая, пахнувшая сероводородом жидкость, чтобы забить их натуральный запах. На этот раз мерзкий сильный запах, видимо, исходил из туманного облака, которое висело над рекой, что протекала вдалеке. Даже на таком большом расстоянии Грегор мог с уверенностью определить, что в этой реке не было ни следа жизни.
— Это и есть равнина Тартара? — шепотом спросил он Ареса.
— Да. Ты что, можешь видеть? — шепнул в ответ Арес.
— Ага. Живоглоту наконец удалось научить меня эхолокации, представляешь? И я должен признать — это классно. Ты видишь Мортоса? Чувствуешь его?
— Нет. Но он должен быть поблизости. Ведь все эти крысы здесь из-за него, — ответил Арес.
Грегор спустился к подножью стены, и они стали ждать. Вспомнив о трогательном прощании с сестрами, Грегор протянул Аресу печенье, сам съел другое.
Если ему суждено умереть в ближайшее время — пусть последнее, что он почувствует в жизни, будет вкус печенья миссис Кормаци.
Правда, теперь он не собирался умирать. После того, что сказал, ему Живоглот.
Грегор подумал, что вообще-то он — всего половина команды и что для Ареса тоже может быть важно узнать, что думает Живоглот.
— Слушай, Арес, ты умеешь хранить секреты? — спросил он своего побратима.
— Я бы сказал, что это одно из моих немногих достоинств, — грустно ответил Арес.
— Знаешь… Живоглот, оказывается, не верит в пророчества. Он считает Сандвича всего-навсего чокнутым придурком и говорит, что мы сами программируем себя под влиянием его пророчеств, потому что верим в них, — произнес Грегор.
Арес помолчал секунду, потом ответил:
— Я бы соврал, если бы сказал, что подобные мысли никогда не посещали мою голову.
— А почему ты никогда не говорил об этом? — спросил Грегор.
Интересно, есть ли такие подземные, которые никогда ни в чем не сомневались?
— Потому что все остальные относятся к его словам с пиететом. Но если разобраться… кто он был? Его нельзя назвать хорошим или мудрым человеком. Слова его вечно полны неясностей и только заставляют нас убивать друг друга, — сказал Арес.
— Когда я был здесь в первый раз — я сначала не верил во все эти штучки. Потом, когда много всего произошло, это стало казаться мне истиной. Но что если мы просто исполняли волю Сандвича — поэтому все и сбывалось? Если взять «Смутное пророчество» — все, что касается меня и Генри, моей и его смерти. Ведь мог умереть я — и все равно получалось бы, что пророчество исполнилось. Поэтому единственное правильное и настоящее, что случилось в тот день — это то, что ты спас мне жизнь, — произнес Грегор.
— Я тогда не думал о словах Сандвича. Я думал о том, что должен сделать, — промолвил Арес. — А знаешь, если пророчество не исполняется в том виде, как ожидается, — мы обычно говорим, что еще не пришло его время. Или что мы не приложили достаточных усилий для его исполнения. И считаем себя виноватыми в том, что не исполнили его.
— Мне вообще кажется, что именно это — чувство вины и стремление как можно точнее исполнить слова Сандвича вместо того чтобы самим думать и делать то, что считаем нужным, — и есть их основная цель, — кивнул Грегор. — Пророчества оправдывают бесконечные убийства и призывают к ним.
— Да, и это порядком надоело. Нужны какие-то другие слова — которым хотелось бы следовать, — согласился Арес.
— И они есть. Мы с тобой можем подобрать такие слова, — предложил Грегор.
Арес внезапно вскинул подбородок, насторожил уши.
— Что? Что там? — забеспокоился Грегор.
— Началось, — коротко ответил Арес.
Они вскочили и поднялись к верхушке скалы, под которой сидели.
Поначалу Грегор не увидел ничего нового — армия крыс продолжала заниматься своими делами. Но тут Грегор почувствовал быстрое движение воздуха — и картина перед его глазами изменилась.
Это была великолепно организованная атака — ничего подобного Грегор в жизни не видел. Дуновение воздуха, которое он ощутил, исходило от слаженных движений сотен крыльев — это люди на летучих мышах вылетели из темноты и атаковали крыс. Летучие мыши в когтях несли большие рюкзаки или пакеты и, когда вплотную приблизились к крысам, побросали свой груз на землю. Соприкасаясь с землей, пакеты превращались в огненные шары. И этих шаров, по-видимому, было великое множество, потому что на равнине от них стало светло, как днем в Наземье.
Выставленные крысами кордоны не сработали — Живоглот, видимо, послал вперед отряды разведчиков и те перебили охрану. Грегор вроде слышал отдельные тревожные крики, но их было явно недостаточно для того, чтобы растормошить неповоротливую армию Мортоса. Большинство крыс еще спали, когда начали рваться огненные шары, а следом люди и летучие мыши ринулись в бой.
Одновременно с этим с других сторон тоже шла атака: тараканы и мыши бросились в битву с правого и левого флангов. Пауки — которые наконец-то приняли сторону людей — посыпались с потолка. А вслед из туннеля в тылу крысиной армии выскочили крысы, которых привела Коготок, отрезая врагу пути к отступлению. Их хвосты были намазаны какой-то светящейся в темноте субстанцией — по этому признаку союзники могли их вычислить и отличить от врагов.
Армия Мортоса, едва проснувшись и оказавшись в самой гуще битвы, растерялась и впала в панику. Многие сразу получили смертельные ранения. Люди и летучие мыши явно обладали преимуществом, но их более мелкие союзники тоже вносили ощутимый вклад: зубастики и тараканы кидались на раненых крыс и приканчивали их. Пауки внезапно прыгали с потолка и вонзали в крыс свои ядовитые жвалы, а потом мгновенно уносились вверх на прочных шелковых нитях, еще до того как жертва соображала, что с ней произошло.
Но крысы Мортоса были истинными бойцами, они быстро пришли в себя — и бросились в бой. Грегор и Арес молча наблюдали за этим со своего места наверху скалы. Огненные шары освещали равнину таким ровным и ярким светом, что Грегору не нужно было пользоваться эхолокацией — он и так прекрасно видел все, что разыгрывалось перед его глазами. Вскоре ни о какой организованности уже нельзя было вести речь, бой стал хаотичным и беспорядочным, превратившись в кровавое побоище. Каждую минуту, каждую секунду кто-то умирал. Тела людей, крыс, тараканов, пауков, мышей и летучих мышей валялись повсюду на земле, между теми, кто еще был жив и сражался, — целый ковер из тел. Паника и смятение усиливались — в этом хаосе уже свои нападали на своих: меч человека мог случайно обрушиться на зубастика, крыса могла кинуться на другую крысу, брошенный летучей мышью огненный шар мог угодить в паука и сжечь его дотла… И в этой суете, в этой неразберихе становилась непонятной цель сражения — та, ради которой они вступили в бой.
В стороне от боевых действий Грегор имел время и возможность рассмотреть все в подробностях. Выглядело это нереальным — будто он смотрел кино по телевизору и не мог его выключить или переключить канал. Это не могло происходить на самом деле — эта бессмысленная бойня, уносившая одну жизнь за другой. Как можно такое творить? И зачем?! Они убивали, убивали, убивали друг друга и, кажется, собирались убивать до тех пор, пока не останется в живых никого, и ни единого признака жизни…
Но вдруг что-то изменилось. Его отношение к происходящему — вот что изменилось.
Грегор вдруг ощутил, что все происходящее — просто игра. Замысловатая игра, в которой используются элементы самых разных игр: карты, шахматы, кости… Игра, из которой все выйдут живыми и невредимыми и спокойно разойдутся по домам.
— Грегор! Посмотри! Там, за рекой! — закричал Арес.
Грегор перевел взгляд и посмотрел на стену за рекой: там черно-белые крылья Найк мелькали вверх-вниз у входа в туннель или пещеру — отсюда видно не было, — пытаясь отогнать крысу на краю скалы перед ней. В двадцати ярдах у нее над головой когти камнеедов уже проделали свежую дыру в стене. И через эту дыру, все увеличивающуюся, тек поток крыс, обтекая Найк то сверху, то снизу.
— Что она там делает? — спросил Грегор.
Предполагалось, что она должна быть с Босоножкой и Лиззи в безопасном месте, вдали от сражения — Соловет обещала, что так будет! И если Найк здесь — то где его сестры?! Прячутся вместе с Темпом, Газардом, Рефлексом и Хиронией? Но почему она улетела от них? Она не столь велика и еще не совсем взрослая, чтобы противостоять крысам в бою. Тогда что же она…
И тут Грегор заметил кое-что, и сердце его остановилось. Тонкий лучик света метался в отверстии туннеля позади Найк. Это был фонарик. И он подавал сигналы, которые Грегор хорошо помнил: три точки — три тире — три точки… ти-ти-ти — та-та-та — ти-ти-ти. СОС. Кто-то звал его на помощь.
— Лиззи! — прошептал Грегор. И что есть мочи закричал: — Мои сестры! Там мои сестры!

ГЛАВА 24

Грегор вскочил на спину Ареса и скомандовал:
— Вперед, Арес! Вперед же!
Арес не стал возражать, но попробовал, образумить Грегора:
— Но они узнают! Они узнают, что ты жив!
Живоглот велел Грегору прятаться и не показываться до появления Мортоса — но сейчас это не имело значения. Грегор едва заметил — если вообще заметил, — какой эффект произвело его явление среди крыс: они начали выкрикивать его имя, как только Грегор верхом на Аресе вылетел из-за скалы.
Грегор не обращал на них ни малейшего внимания. Он разберется с Мортосом позже, если белый крыс соизволит показаться. Сейчас у него другая, гораздо более важная миссия, и он должен ее выполнить. Должен!
Он летал на Аресе много раз и мог рассчитать время, которое тому потребуется, чтобы преодолеть это расстояние. Но они находились слишком далеко! Крысы успеют разделаться с девочками. Найк не справится со всеми. Они растерзают его сестер, разорвут на мелкие кусочки…
И вдруг он увидел, как какая-то тень несется по направлению к туннелю. Было невозможно представить, что кто-то в состоянии передвигаться с такой скоростью. Но Грегор знал того, кто способен на невозможное.
— Живоглот! — закричал Грегор. — Это Живоглот, Арес! Если он успеет — мы сможем атаковать крыс сзади!
Найк продолжала отчаянно отбиваться от крыс у входа в туннель, но крысы все прибывали сквозь дыру, проделанную кротами, и просачивались мимо Найк. Как минимум двадцать крыс собирались нырнуть в туннель, когда Живоглот наконец достиг цели. Не тратя силы и время на столкновение, он пробежал по спинам врагов и скрылся в темноте туннеля. А через секунду туда же нырнул Арес с Грегором на спине.
Они оказались в самой гуще боя. И это было похоже на старые времена — когда Грегор только становился яростником и адреналина в нем было столько, что он не мог с ним совладать. Сейчас он был так напуган, так беспокоился за Лиззи и Босоножку, что способность рассуждать и действовать хладнокровно его покинула. Каждый взмах его меча был смертельным, каждое его движение убивало. Он рубил, бил и резал крысу за крысой, не замечая ничего вокруг.
Арес взлетел к своду туннеля и слегка стукнул его головой в подбородок, чтобы привлечь его внимание.
— Грегор!
— Что?! — взревел Грегор в ответ. — Давай же, Арес, вперед!
Арес отвлек его от крайне важного дела.
— Мне нужно поубивать этих крыс, Арес!
— Сначала разберись вот с этой! — ответил Арес, разворачиваясь на сто восемьдесят градусов.
И Грегор оказался лицом к лицу с Мортосом. Для Грегора, поглощенного боем с крысами за жизнь сестер, появление Мортоса стало полной неожиданностью — жуткий крыс возник словно из ниоткуда, просто вырос из-под земли. Арес резко вильнул в сторону — и очень вовремя, потому что чудовищный коготь Мортоса просвистел в сантиметре от уха Грегора и вонзился в каменную стену с таким звуком, будто провели железом по стеклу.
— Нам нужно больше места! — крикнул Арес.
Они не могли сражаться с Мортосом в этой ловушке, между двух стен — им нужно было пространство для маневра.
— Но мои сестры… — начал было Грегор, но тут же понял, что у него нет выбора: он должен довериться Живоглоту и всем тем людям и летучим мышам, которые прилетели, чтобы спасти девочек.
А ему, Грегору, следовало наконец разобраться с Мортосом.
— Хорошо!
Арес молнией пронесся над сражающимися, увлекая Мортоса за собой. У Грегора было всего несколько секунд, чтобы рассмотреть и оценить своего противника.
Мортос выглядел ужасающе. Он весь был в шрамах и порезах после их последней драки. Обрубок хвоста был замотан в шелковые бинты, насквозь пропитанные кровью. Потеря хвоста лишила Мортоса возможности сохранять равновесие — он двигался как пьяный, с трудом держался на лапах. Но главное — его взгляд. Он изменился. По этому блуждающему взгляду Грегор сразу понял, что Мортос перешел границу между разумом и безумием.
Мортос гнался за ними, не обращая ни малейшего внимания на тех, кто отчаянно пытался остановить его. Тела несчастных созданий он просто отшвыривал в стороны или давил своими тяжелыми лапами. Каждый, кто попадался ему на пути, был обречен.
«Это не так, как раньше, — подумал Грегор. — Я буду сражаться совсем с другим противником».
На какое-то мгновение он почувствовал, как откуда-то из глубины сознания поднимается дикий страх — но тут же постарался подавить его.
— Откуда он взялся? — спросил он Ареса.
— Туннель справа, — коротко ответил Арес. — Я знаю его — он ведет прямо в крысиные владения.
— А места там много?
— Да. Большой туннель и много пещер.
— Ну так давай туда, — решил Грегор. — Пускай он потрудится, гоняясь за нами.
Расчет был такой, что Мортос погонится за ними и оставит в покое всех остальных, больше никого не убивая. И потом — здесь было недостаточно места для схватки, а Грегор хотел встретиться с Мортосом один на один.
Арес нырнул в туннель — и Мортос тут же кинулся за ними, ударяясь о стены, яростно рыча. Факелов здесь не было, но дыхания Грегора было достаточно для того, чтобы все видеть. Туннель привел их в большую пещеру, свод которой уходил высоко вверх. Арес взлетел повыше, но Мортос продолжал их преследовать, совершая немыслимые прыжки. Поначалу Грегор почувствовал присутствие других крыс в помещении, но вскоре они исчезли: то ли испугались, то ли не захотели мешать. Арес летел дальше, и они очутились в странном туннеле с каменными образованиями, по которым текла вода, а потом приземлились на огромном плато, которое, казалось, было в миллионах миль от всего остального мира. Плато располагалось высоко, и у них выдалась минутка на то, чтобы чуть передохнуть. Но почти сразу послышался рев Мортоса и звуки, с которыми он карабкался на плато, рыча от ярости и боли.
— Это место подходит? — спросил Арес.
— Замечательно подходит, — кивнул Грегор.
Когда Мортос в гигантском прыжке вскочил на плато, Арес взмахнул крыльями. Заставить его броситься в погоню было отличной идеей: Мортос был утомлен, хватал ртом воздух, слюни текли изо рта рекой. На морде заново открылось несколько ран. Повязка зацепилась за что-то и слетела, открыв кровоточащую рану на месте того, что было когда-то его хвостом.
— Наконец-то мы наедине, — произнес Грегор.
Но это было не так.
— Подождите минутку, — послышался вкрадчивый голос. — Успокойтесь немного, прежде чем нападать на него.
— Это Умняшка, — сказал Грегор Аресу. — Откуда она взялась?
— Не знаю, — ответил Арес. — Ее не было с ним на равнине Тартара.
Видимо, Мортос подхватил ее где-то по пути. Теперь она спрыгнула с его спины на кучу камней — отличное местечко, чтобы в стороне наблюдать за схваткой. Грегор обратил внимание на то, что она была абсолютно невредима — ни царапинки! Ее серебристая шерстка лоснилась и сияла.
Ни за что на свете Грегор не мог позволить ей уйти как ни в чем не бывало — ведь это она вынашивала все эти чудовищные планы, это она превратила Мортоса в монстра. Скорее всего это она приказала убить Вертихвостку. Умняшка и ее шелковый голосок — как же он ее ненавидел!
— Ты выглядишь отлично, Умняшка, — сказал Грегор. — Немного даже чересчур. А ведь тебе пришлось потрудиться, не так ли? Чего стоило отправить Мортоса в бой, где он потерял свой хвост!
— Мой хвост! Мой хвост! — Мортос закрутился по пещере в поисках своего хвоста. — Мой хвост!
— Королю не обязательно иметь хвост! — сказала Умняшка.
— Но он не король. И никогда не станет королем, — возразил Грегор. — Разве ты король, Жемчужок?
Это имя отвлекло Мортоса от поисков хвоста.
— Я король! Я теперь король! Крысы повинуются мне!
— Да? Это поэтому они напали на тебя? И все эти пауки, тараканы, люди, летящие, зубастики… — продолжал Грегор. — Тебе не кажется, что они все против тебя?
— Умняшка говорит, я король! — заревел Мортос.
— Да? Тебе это так представляется? — Грегор пожал плечами. — С моей точки зрения, все выглядит иначе: будто она пытается убить тебя чужими руками, чтобы самой взойти на трон!
— Что?! Что?! — до Мортоса дошло не сразу. Он развернулся к Умняшке, глаза его сузились и превратились в щелки: — Ты не можешь взойти на трон. Я король! Я король!
— Ну разумеется, ты король! Кто же станет повиноваться такому ничтожеству, как я? — произнесла Умняшка с легкой улыбкой, но на всякий случай сделала шаг назад. — Он просто врет!
— Но если он врет… тогда почему ты цела и невредима, а я в таком виде? — прошипел Мортос.
— Потому что короли — смелые и мужественные бойцы. Твои шрамы укрепляют твой дух. Никто не склонит голову перед тем, кто слаб и жалок, как я, — говорила Умняшка, отступая назад и упираясь спиной в камень.
— Нет. Ты права. Никто никогда тебе не подчинится. Никто никогда больше тебе не подчинится!
Мортос внезапно оказался возле Умняшки и одним ударом снес ей голову. Он зажал голову в зубах, и Грегор увидел, что на этой окровавленной мертвой морде все еще играет жуткая улыбка… Мортос повернулся к Аресу и Грегору и выплюнул голову — она с отвратительным стуком ударилась о землю, упав недалеко от них.
Мортос на несколько секунд прижал лапы к глазам и вдруг стал озираться:
— Где Умняшка? — жалобно спросил он. — Куда она ушла?
Ни Грегор, ни Арес ему не ответили.
Тогда Мортос стал нюхать землю и нюхал, пока не наткнулся на мертвую голову.
— Умняшка! Она… она мертва! — завизжал он. — Она мертва! — Его настроение снова поменялось: он пришел в ярость. — Это вы убили ее! Вы! — взревел он, поворачиваясь к Грегору и Аресу.
— Какой ужас, он и правда ничего не помнит! — прошептал Грегор.
— И это вы убили мою маму! — ревел Мортос.
Какие еще странные идеи бродят в мозгу Мортоса, Грегор понятия не имел. Единственное, что он знал наверняка — это то, что на него с недружественными намерениями надвигается трехметровая крыса.
Сражение началось. Первую атаку крыса отбил Арес. К тому времени как Арес сделал следующий вираж в воздухе, Грегор уже находился во власти яростничества — но на этот раз он мог контролировать каждое свое движение, он полностью владел собой. Это было новое для него чувство. Точность. Неотвратимость и фатальность.
Наверное, что-то подобное испытывает в сражениях Живоглот.
— К морде! — скомандовал Грегор Аресу. Эта стратегия неплохо сработала в прошлый раз, а хвоста у Мортоса теперь не было, отгонять их ему было непросто.
Но там, в Регалии, Мортос дрался иначе. Сейчас в его действиях не было никакой логики — движения были хаотичны и непредсказуемы. Его не волновала собственная участь — единственным его желанием было убить Грегора. Мортос бросался на них снова и снова, не обращая внимания на атаки Грегора и собственные раны и лишь пытаясь найти врага и вонзить в него свои когти.
— Назад! — велел Грегор, и Арес отлетел на безопасное расстояние. — Нам нужен план! — тихо сказал Грегор, пытаясь соорудить из рукава рубашки что-то вроде повязки на левую руку.
— Он еле удерживает равновесие, — ответил Арес.
— Так давай воспользуемся этим, — предложил Грегор.
Арес начал накручивать вокруг Мортоса быстрые круги. Крыс скоро потерял ориентацию, закачался, но все равно продолжал отчаянно сражаться. Грегору удалось нанести несколько ударов по его передним лапам, но больше меч ничего не мог с ним сделать.
— Мне нужно подобраться к нему поближе! — крикнул Грегор.
— Держись! — ответил Арес и неожиданно закрутился вокруг своей оси, словно буром пронзая воздух, и Грегор вдруг оказался уже прямо под передней лапой Мортоса. Он воткнул кинжал в мягкую плоть. Мортос издал душераздирающий вопль и отшатнулся, обдав Грегора фонтаном горячей крови.
— Назад, Арес! — кричал Грегор. — Наза-а-а-ад!
В его крике звучало отчаяние. Этот маневр… он был очень опасным. Практически смертельным.
Еще до того как Арес расправил крылья, Грегор понял, что столкновения с когтями Мортоса им не избежать. Он выставил вперед меч — но было поздно.
— Арес! Нет! — кричал Грегор.
Словно в замедленной съемке он видел, как Мортос цепляет Ареса за крыло, переворачивает мордой к себе и тянет. Грегор метнул в крыса кинжал и обеими руками вцепился в рукоять меча. Когда зубы Мортоса сомкнулись на шее Ареса, лезвие меча Грегора вошло прямо в сердце Мортоса. И пару секунд они так и стояли: соединенные зубами, когтями и мечом друг с другом. Потом Мортос издал жуткий вопль и изо всей силы ударил передней лапой в грудь Грегора. Грегор выпустил меч и полетел назад, упав с высоты на каменный пол пещеры. Он прижал руку к груди: когти крыса прорвали его доспехи, и теперь у него в груди была дыра. Ему казалось, что он мог почувствовать, как бьется его сердце.
А над ним все еще висел, покачиваясь, Арес, зажатый челюстями Мортоса. Наконец крыс разжал хватку, и Арес замертво рухнул на землю.
Мортос ухватил меч, торчавший из его груди, пытаясь вытащить его, но у него ничего не получалось — он медленно оседал на все четыре лапы, заваливаясь на один бок, и в конце концов перевернулся на спину.
Грегор знал, что они мертвы. Оба — и Арес, и Мортос.
Потому что ему было слышно дыхание только одного живого существа.
И это был он, Грегор. Он все понимал. Ему было больно и страшно. Но он все-таки через силу пополз к своему побратиму.
Арес лежал на спине, его крылья были неестественно изогнуты. Вся передняя часть его шеи была разодрана в клочья. Грегор положил голову на кровоточащую грудь друга, отчаянно надеясь услышать сердцебиение, хотя бы слабое…
— Арес! Не уходи, Арес! Не умирай, прошу тебя! Арес!
Но тот был уже мертв. Никто не может выжить с такими ранами. Даже Арес.
— Арес!
Правой рукой Грегор дотянулся до когтя Ареса и зажал его в кулаке. «Арес летящий, отныне мы породнились с тобой…» В голове у него бились эти слова, но он не смог произнести их вслух. И больше никогда не произнесет.
Все еще держась за коготь Ареса, Грегор перевернулся на спину и лег на крыло летучей мыши. Кровь текла из него очень быстро, толчками, смешиваясь с кровью Ареса. Струйки их крови неторопливо текли дальше и присоединялись к струйкам крови Мортоса.
«Вот и все, — думал Грегор. — Это конец». Кровь вытекала очень быстро. И некому было прийти ему на помощь. Никто даже не знал, где он.
Сандвич был прав. Он прав во всем. Мортос умер — и Грегор должен умереть. И они с Мортосом забрали с собой Ареса.
Пророчество настигло его. Он навеки останется здесь, погребенный глубоко под землей, где никогда не бывает солнечного света.
«Все правильно, — говорил Грегор самому себе. — Все правильно. Думай о том рыцаре».
Он вспомнил спокойное, гладкое лицо каменного рыцаря из монастыря, лицо, на котором не было следов боли и страданий, лицо, полное мира и покоя.
Он вдруг понял: то, что он умрет — не только правильно. Это даже к лучшему. Он все равно никогда не смог бы вернуться в Нью-Йорк — ему было смешно даже думать об этом. Как мог он туда вернуться, в свою обычную жизнь, после всего, что с ним произошло? После того, во что он превратился? Где теперь был его дом — его, двенадцатилетнего мальчика, Воина, убийцы? Точно не в Наземье. Но в Подземье ли? Нет, в Подземье его ждала участь Живоглота. Или Ареса. Он слишком опасен. Угроза для мирной устоявшейся жизни. Потому что даже если тебя любят и ценят во время войны — в мирное время никто не захочет видеть тебя рядом. На свете не было места для Грегора.
Не так уж сильно он отличался от Мортоса. Оба попали в эту мясорубку, не очень-то понимая, что происходит. Обоих использовали: Мортоса — крысы, Грегора — люди. Оба были разменной монетой в этой войне. И оба заплатили за это своей жизнью.
Их смерть вызовет у всех только вздох облегчения. Разве что семья Грегора… Им будет больно… Но они не представляют, во что он превратился. Они не знают, сколько на нем крови… И он надеялся, что никогда не узнают.
Все вокруг плавно кружилось перед глазами. Дыхание становилось все поверхностнее. Мир уплывал куда-то вдаль.
— Все правильно, — шептал Грегор. — Все правильно.
Где-то вдалеке появился слабый, чистый, голубой свет. Это, видимо, тот самый свет, о котором так много говорят, — свет в конце туннеля. О нем часто рассказывают пережившие клиническую смерть. Мол, ты идешь по туннелю — а впереди яркий свет. И люди, которых ты любишь и которые уже умерли, — они ждут тебя…
«Может, Арес уже там, — подумал Грегор. — Может, ждет меня».
Боли он не чувствовал и как будто плыл, плыл в пространстве, приближаясь к голубому свету. Через пару секунд Грегор до него доплывет. И он хочет туда. Хочет раствориться в голубом свете, исчезнуть.
Вот уже скоро.
И тут он погрузился в полную темноту.

ГЛАВА 25

Что-то сыпалось ему на лицо. Похоже на песок. Он что, на пляже, задремал и вот проснулся от долгого сна на ярком солнце?
Снова что-то посыпалось. Людям стоило бы ходить аккуратнее, а то поднимают тучи песка. Ему надо было найти укромное местечко. Правда, там, в пещере, когда он умирал, он больше думал о…
Стоп! Когда он умирал там, в пещере? Но где он теперь?!
Грегор распахнул глаза. Перед ним был потолок больницы, освещенный ярким светом факелов. Вот в поле зрения оказалось лицо Босоножки. Она держала в ручках кусок печенья, крошки которого и сыпались ему на лицо.
— Привет! — радостно произнесла Босоножка.
Это была чудовищная ошибка. Он все еще жив!
Босоножка взяла еще один кусок печенья, и он зажмурился, чтобы крошки не попали ему в глаза.
— Ты спал так долго. Я узе устала здать. — Она и в самом деле выглядела утомленной.
— Ты же крошишь ему на лицо, Босоножка! — услышал Грегор шепот Лиззи.
Значит, обе живы. Живоглоту удалось спасти обеих.
— Грегор! — произнес голос, который он уже никогда не надеялся услышать. Перед его глазами появилось папино лицо, похудевшее, постаревшее. — Как ты? Как ты, малыш?
Папа. Он-то что здесь делает? Что происходит? Почему Грегор не умер? И где этот голубой свет? Кто мог найти его в том богом забытом месте?
— Ты слышишь меня, Грегор? — спросил папа. В глазах его плескалась тревога.
— Да, — голос Грегора был надтреснутым и еле слышным. — Привет, пап. Ты здесь.
— Я пришел, как только смог, — сказал папа, — чтобы забрать вас всех домой.
Грегор попытался выяснить, в каком состоянии находится его тело. С большим усилием он смог пошевелить пальцами ног. Почему он так слаб? Как долго он тут валяется? Он старался пошевелить пальцами на правой руке, но у него не получилось. Тогда он приподнял руку — и волна боли прокатилась по всему телу, от руки к груди. О господи, его грудная клетка! Он тут же уронил руку обратно. Боль стихла, но не ушла. Лучше уж ему не двигаться.
— Ну, ты решил все-таки проснуться? — Лицо Говарда светилось такой теплотой и радостью, что Грегор не мог не улыбнуться в ответ, хотя мускулы на лице затвердели и плохо слушались.
— Что произошло? — спросил он.
— Тебя спасли и принесли из Мертвой земли два благородных существа, которые рисковали жизнью, чтобы доставить тебя в сюда, — ответил Говард. — Ну, по крайней мере так нам эту историю рассказали твои спасители. Но, честно говоря, я думаю, что на решение о твоем спасении повлияла не столько безграничная любовь к тебе, сколько еще более безграничная любовь к пирогам и кексам.
— К кексам? — переспросил Грегор. И вдруг все встало на свои места. — Нет, только не светляки!
— О да, именно они. Наши старые добрые друзья, Фотос Свет-Свет и Бац, — кивнул Говард.
Это все объясняло. Этот прекрасный голубой свет — он вовсе не был потусторонним, он исходил от Фотоса Свет-Света, от его брюшка!
Грегор засмеялся, и это вызвало новый взрыв боли во всем теле. До чего все это абсурдно и глупо!
— Последние две недели они провели в комнатке возле кухни, обжираясь пирогами и прочими вкусностями. Ты же понимаешь, после того как они спасли тебя — выгнать их решительно невозможно. И Люкса их терпит — по своим собственным соображениям, — продолжал Говард. — Теперь скажи, Грегор, насколько плохо ты себя чувствуешь?
— Очень плохо, — признался Грегор. — Все тело болит.
— Отлично! Значит, твои нервные окончания в порядке. Выпей-ка вот это. — Говард приподнял ему голову и поднес к губам маленькую склянку с лекарством, а потом дал запить водой.
— Я не могу пошевелить пальцами, — пожаловался Грегор и бросил тревожный взгляд туда, где, как он надеялся, все еще была его правая рука.
— Да. Что ж. Со временем они начнут работать, — ответил Говард. Лицо его было серьезно и непроницаемо, когда он осторожно поднял руку Грегора и поднес к его глазам.
В кулаке у Грегора был зажат коготь Ареса, а засохшая кровь выполняла роль цемента, не давая пальцам двигаться.
— Светляки не смогли разжать твой захват, Грегор. Бац пришлось перегрызть коготь, чтобы… а мы не хотели тревожить твою руку и насильно разжимать пальцы, боялись повредить кости. Мы можем размочить все это… но ты должен отпустить его сам.
Арес. В голове Грегора пронеслись последние ужасные секунды жизни его летучей мыши, и он прикрыл глаза, будто так можно было защититься от этого воспоминания.
Говард задавал ему еще какие-то вопросы, но Грегор не мог ответить.
— Для него все это произошло несколько минут назад, — объяснил Говард членам его семьи. — Нужно дать ему время. Пусть отдыхает.
— Девочки, отправляйтесь в детский сад и помогите Далей с мышатами, хорошо? А я посижу с вашим братом, — скомандовал папа.
Грегор слышал свой собственный голос, набатом звучавший в ушах:
«Мне нужно подлететь поближе… нужно подлететь поближе…»
Рвется крыло… Мортос тащит их к себе… его клыки на горле Ареса… меч в сердце… разорванная грудная клетка… падение… смерть… «Арес, не умирай! Пожалуйста, не умирай!» Кровь… кровь… кровь… всюду кровь и смерть…
Темнота снова поглотила все вокруг. Но сквозь нее пробился папин голос:
— Все будет хорошо, Грегор. Не думай об этом сейчас. Не думай о том, как все было или могло быть. Сейчас ты мне не поверишь, но однажды наступит день, когда все снова будет хорошо.
Когда Грегор проснулся, рядом с его кроватью сидел на стуле Марет, а папа спал на кушетке.
Медсестры усадили Грегора в подушки и принесли ему бульон. Марет вызвался покормить его, они не стали возражать и вышли.
— Все здесь работают сутками напролет, — сказал Марет. — Давай, тебе нужно подкрепиться.
Ложку за ложкой Марет кормил его бульоном, рассказывая все, что произошло за последние пару недель.
В тот момент, когда светляки принесли весть о гибели Мортоса — вместе с бездыханным Грегором, — деморализованная армия Мортоса была готова сдаться людям и их союзникам. Крысиную армию к тому же очень ослабило известие о том, что Код Когтя разгадан. Следующим ударом стало то, что на сторону людей перешло так много крыс. Смерть Мортоса стала последней каплей — их боевой дух был сломлен окончательно. На стадионе скоро будет проходить официальная капитуляция — в данный момент обсуждаются условия.
К радости Грегора, Викус выздоравливал, но правая половина тела у него по-прежнему была парализована.
Как и предсказывал Живоглот, все высказались за то, чтобы во главе Регалии встала Люкса. Ее дядя, Йорк, должен прибыть на церемонию капитуляции с Источника, он привезет с собой маму Грегора.
— Ей лучше? — спросил Грегор с замирающим сердцем.
— Да. Но она все еще очень слаба, — ответил Марет. — Вашей семье долго придется ждать ее выздоровления.
— Кто еще… кого еще нет? — Грегору тяжело было задавать этот вопрос, но не задать его он не мог.
— Многие погибли, — сказал Марет. — Наверно, лучше перечислить тех, кто уцелел: твоя семья. Люкса. Газард. Аврора. Найк. Говард. Нерисса. Викус. И вся команда дешифровщиков выжила.
— И Живоглот, — добавил Грегор. — Мне надо с ним поговорить.
Марет поболтал ложкой в бульоне, отводя взгляд:
— Вообще-то… Нет, Грегор, Живоглот не спасся.
— Что?! Но ведь из той пещеры все смогли выбраться! — воскликнул Грегор.
— На самом деле это был туннель. Короткий, между равниной Тартара и еще одной пещерой. Крысы атаковали с обеих сторон. Живоглот прикрывал тылы, давая возможность Найк освободить твоих сестер, Газарда, Темпа, Хиронию и Рефлекса. Но крыс было слишком много — они схватили его и бросили в пропасть. Мы послали спасательную команду, когда узнали об этом. Но когда они подоспели — на Живоглота как раз напала стая плотоядных клещей — помнишь, тех самых, что мы видели на Водном пути.
— Клещи, которые убили Пандору, — тихо произнес Грегор.
— Ну да, — кивнул Марет.
— Значит, Живоглота вы не нашли, — упрямо цеплялся за надежду Грегор.
— Мы нашли скелеты крыс. Три. И один из них, самый большой, лежал в двадцати ярдах от двух других — его обладатель дольше других сопротивлялся и смог убежать дальше, чем остальные, — покачал головой Марет. — Спасательная команда больше ничего не могла поделать, и они улетели. Спроси себя и ответь себе честно: кто, кроме Живоглота, мог сопротивляться так отчаянно?
— Никто, — пришлось согласиться Грегору.
Нет, это нереально. Это не может быть правдой — что Живоглот умер. Живоглот не может умереть! Он непобедим. Он яростник!
Но тут Грегор вспомнил слова Живоглота: «У каждого яростника есть свой предел возможностей. Я начинаю сдавать на четвертой сотне».
Там было гораздо больше, чем четыре сотни врагов. А клещей, должно быть, и вовсе тысячи.
— Кроме того — с тех пор мы не получали от него вестей, — продолжал Марет. — И это было бы странно с его стороны — после всего произошедшего хранить молчание.
— Да, — сказал Грегор.
К своему удивлению, он почувствовал, что известие о смерти Живоглота доставило ему даже большую боль, чем смерть Ареса. Арес хотя бы знал, как Грегор к нему относился. А Живоглот… Грегор никогда не показывал ему своего истинного отношения, никогда по-настоящему не благодарил его, никогда не говорил, как восхищается им, а может, даже любит его. Они никогда не говорили о своих чувствах друг к другу.
— Я не думал… что мне будет так больно, — заговорил Грегор. — Знаешь, до самого утра того дня, когда был бой, я был уверен, что умру. А Живоглот…
Грегор замолк. Он не знал, стоит ли рассказывать о том, что Живоглот не верил в пророчества. Имело ли это значение сейчас, когда крыса не было в живых. А может, Живоглот хотел бы, чтобы все узнали его позицию? И потом — ведь он оказался прав, ведь Грегор не погиб! Но кому мог Грегор рассказать об этом? Люксе? Викусу? Он был слишком слаб, чтобы пойти искать их.
— В то утро мы с Живоглотом немного поговорили. И он сказал мне, что… я могу убить Мортоса.
— И ты сделал это, — кивнул Марет.
— Не совсем я. Не я один. — Грегор посмотрел на свою правую руку, в которой все еще сжимал коготь Ареса. Он не хотел его отпускать. Но должен был это сделать. Арес умер, сжимая коготь в пальцах, его не вернешь. И надо похоронить этот коготь вместе со всем остальным, что от него осталось. — Говард сказал, надо размочить руку…
— Он оставил тебе миску с водой, — кивнул Марет, подвигая миску поближе к Грегору и бережно опуская в нее его руку.
— Ты не должен сидеть тут со мной все время, Марет, — сказал Грегор. — Я знаю, еще много народу нуждается в помощи. А со мной все в порядке.
Кажется, Марет понял, что Грегору сейчас ни к чему чье-либо общество.
— Я буду навещать тебя время от времени, — пообещал он и вышел.
Вода была теплая и ласковая. Очень медленно Грегор разжимал руку — кровь, которая склеила пальцы, словно клей, постепенно растворялась, один за другим его пальцы распрямлялись и он даже смог ими пошевелить. Коготь наконец выпал из его руки и теперь плавал на поверхности воды.
Откуда-то появилась Люкса с полотенцем. Она осторожно поймала коготь и как следует промыла в воде, смывая остатки крови. Когда он стал совсем чистым, Люкса завернула его в белую мягкую ткань и положила на стол позади Грегора. А потом села на краешек кровати, вынула его руку из воды и осторожно вытерла — палец за пальцем.
— Знаешь, рука совсем целая. Как ты ее ощущаешь? — спросила она.
— Пустой, — ответил Грегор.
Люкса переплела свои пальцы с его: кожа у нее была теплая, такая же теплая, как вода — и живая.
— Так лучше.
Наверно, был миллион тем, которые им надо было обсудить, миллион слов, которые они должны были сказать друг другу — но они просто сидели вот так, молча, держась за руки, пока не проснулся с криком папа Грегора — ему опять снились кошмары, и Грегор успокаивал его, твердил, что все в порядке, а сам думал: «Может, если мы будем все время повторять это друг другу, однажды это станет правдой».
Следующие несколько дней Грегор почти все время спал и позволял другим кормить себя. Он был так слаб, что для него событием стало, когда он смог самостоятельно сесть, и маленьким чудом — когда смог сам пройти по комнате. Не говоря уже о первой ванне, которую он смог принять, — это потрясло его до глубины души. Он осматривал себя с содроганием: худой, дрожащий от слабости, весь израненный… а рана на груди была просто чудовищной. Мортос оставил ему четкий отпечаток свой когтистой лапы: шрамы, образующиеся на месте ран, четко обозначали пять ужасных когтей…
Как он будет объяснять там, в Наземье, происхождение своих шрамов?
Папа все толковал об их новой жизни в Наземье. И Грегор не знал, как сказать ему, что он не хочет уезжать на семейную ферму в Вирджинию, так же, как не хочет возвращаться в Нью-Йорк. Что мальчик, который случайно провалился в вентиляционное отверстие летним жарким днем, — умер, уступив место тому, у кого нет дома. Нигде. Но папа все рассуждал о том, как они будут выращивать помидоры и срывать их слегка зеленоватыми, чтобы дозревали в темном месте, и как они будут ходить на рыбалку, и как Грегор снова будет играть в школьном оркестре…
Школьный оркестр. Грегору понадобилась целая минута, чтобы вспомнить, на каком инструменте он играет. «Саксофон, точно. А еще я участвую в соревнованиях по бегу. И люблю занятия наукой. По крайней мере — он любил. Тот парень из прошлой жизни», — подумал Грегор.
А что насчет его сестер? С Босоножкой все будет нормально — ей всего три года, она в конце концов перестанет разговаривать с тараканами и, возможно, забудет обо всем, особенно о грустном, и в ее жизни появится много увлекательного и забавного. А вот Лиззи… Лиззи ничего не забудет. Она будет крутить все это в своей умной голове снова и снова. Она стала мало разговаривать с тех пор, как окончилась война — просто сидела, поджав ноги, на стуле, и лицо у нее было бледное и печальное. Часто она даже не замечала, когда к ней обращались. Она очень тяжело переживала смерть Живоглота.
Однажды ночью, когда папа и Босоножка спали, Грегор спросил ее об этом. О том, почему Живоглот решил поместить команду дешифровщиков так близко к боевым действиям.
— Это из-за меня. Он не говорил — но я знаю. Он хотел быть рядом и присматривать за мной. Чтобы защитить меня в случае опасности — как не смог защитить… — Она замолчала на полуслове, а Грегор закончил за нее:
— Как не смог спасти Шелковицу, да?
— Откуда ты знаешь? — поразилась Лиззи.
— Я подслушал ваш ночной разговор, — признался Грегор.
— Это моя вина, что он погиб, Грегор, — сказала Лиззи. — Если бы меня здесь не было — он был бы жив.
Грегор не знал, что ответить, чтобы разубедить ее.
«Да, давайте уедем в Вирджинию и будем там как ни в чем не бывало выращивать помидоры, — думал он скептически. — Это разом решит все проблемы». Но он не мог сказать такое папе.
К концу недели Грегор уже был в состоянии совершать прогулки по больнице. Люкса проводила с ним столько времени, сколько могла, но она была занята своими новыми обязанностями. Со смертью Соловет и гибелью Совета, учитывая, что Викус в данный момент только учился самостоятельно держать в левой руке ложку, она одна занималась вопросами государственной важности. Больше трети населения Регалии погибло в войне, сама Регалия лежала в развалинах, а зубастики лишились своих жилищ и нуждались в помощи. На людях Люкса держалась, была сильной и властной, но иногда, оставшись наедине с Грегором, она закрывала ладонями лицо и повторяла: «Я не знаю, не знаю, не знаю, что делать!» И он молча обнимал ее, потому что понятия не имел, что ей сказать и чем помочь: он знал, как убивать, но не имел ни малейшего понятия, как строить новое на обломках старого.
К счастью, у Люксы была большая группа поддержки: Аврора, Марет, Перита, Говард, Газард, Нерисса, Найк и несколько зубастиков помогали ей как могли. Письма с советами и поддержкой присылал с Источника Йорк. Иногда Грегор с улыбкой наблюдал за тем, как она оживленно обсуждает что-то с Темпом.
Но все важные решения ей приходилось принимать самостоятельно, и ответственность за них ложилась на ее плечи. Ее очень тревожил неуклонно приближающийся день капитуляции.
Капитуляция означала официальное признание поражения крыс в войне. И было непонятно, что делать с Коготок и другими крысами, перешедшими на сторону людей. Должны ли они быть наказаны, как и их сородичи и в то же время враги? Это было бы несправедливо, но с другой стороны — Коготок и ее соратники воевали не за то, чтобы спасти людей, — они воевали против Мортоса, чтобы спасти собственные жизни. И кроме того — между людьми и крысами существовала такая лютая ненависть, которую сейчас, казалось, ничем невозможно приглушить. Все понимали, что капитуляция — это ритуал, после которого в полный рост встанет вопрос: «Что делать дальше?» И Люкса, глава Регалии, должна была подготовиться к тому, что от нее потребуют ответа на этот и многие другие вопросы. В том числе о том, как будут отныне распределяться земли в Подземье и как превратить крыс из врагов в друзей и союзников. И это были сложные вопросы.
Грегор однажды наткнулся на Люксу и Нериссу, которые пытались истолковать последнее четверостишие «Пророчества Времени»:

Когда фонтаном кровь монстра забьет,
Когда Воин, запачкав кровью ладони, умрет,
Изменить навсегда и для всех можно времени ход —
Разгадай Код Когтя, мира таинственный код.

Завидев Грегора, они замолчали. Он хотел было сказать им, что эти корявые строчки не имеют никакого значения. Неужели они сами этого не поняли? Разве то, что он остался в живых, не доказывает, что в пророчество закралась ошибка? А может, Сандвич обманщик?
Но он не был готов объяснять им, почему его мнение о пророчествах Сандвича так изменилось, — пришлось бы начинать слишком издалека.
В ночь перед капитуляцией Люкса ужинала с семьей Грегора в его больничной палате, когда неожиданно вошла его мама. Она была страшно худая и еле держалась на ногах, но вошла сама — и просто молча раскрыла руки для объятий. Они все бросились к ней и застыли. Босоножка, слишком маленькая для того, чтобы долго находиться в одном положении и одном переживании, тут же начала верещать:
— Меня! Меня! Целуй меня!
Папа поднял ее на руки, и все по очереди начали тискать и целовать ее, а она хихикала и требовала еще и еще. Только через несколько минут Грегор заметил, что Люкса стоит одна у двери и смотрит на воссоединение его семьи с грустью в глазах. Он тут же подумал о том, скольких людей, которые ее любили и которых любила она, она уже потеряла. И протянул ей руку, приглашая присоединиться. Но она только тихонько улыбнулась, покачала головой и выскользнула за дверь. И впервые за все это время Грегор вдруг понял, какой же он счастливчик.
На следующее утро Грегор встретил Люксу незадолго до начала церемонии. На ней была роскошная мантия, а голову украшала сверкавшая всеми цветами радуги корона.
— Ого, ты во всем этом так взросло выглядишь! — сказал, он. — Как минимум лет на тринадцать.
Это заставило ее улыбнуться, хотя он видел, что она нервничает.
Грегор был в простой рубашке и таких же штанах. Но на боку в ножнах болтался меч.
Без него он чувствовал себя голым.
В Наземье ему придется, конечно, обходиться без меча. Но при мысли об этом он чувствовал дискомфорт и беспокойство. Его сестры вместе с папой улетели на стадион, а он задержался, потому что обещал Люксе проводить ее. Когда платформа опустилась на землю, Грегор увидел великое множество людей вдоль дороги. Они стояли неподвижно, склонившись в почтительном поклоне, когда Люкса проходила мимо. У многих по щекам текли слезы. Люкса приветствовала толпу, кивая и иногда вскидывая руку вверх. Но заговорила она всего раз — когда они вышли на перекресток, где сходились четыре улицы. Она остановилась и огляделась по сторонам: крысы и камнееды превратили здания здесь в руины. Резной камень под ногами все еще был в крови и в копоти от затоптанных факелов. Здесь стояла маленькая безрукая девочка и смотрела на них пустыми глазами.
— Взгляни на мой город, Грегор, — произнесла Люкса. — Взгляни на мой дом.
Когда они дошли до стадиона, Люкса остановилась. Грегор взял ее за руку и быстро пожал. Она сделала глубокий вдох — и двинулась вперед. Грегор следовал за ней.
На стадионе негде было яблоку упасть — все народы, которые сыграли принципиальную роль в этой войне, прислали свои делегации: здесь были ползучие, прядущие, камнееды, раньше крыс признавшие свое поражение, а также зубастики, летящие и грызуны. А еще люди. Грегор даже заметил Фотоса Свет-Света и Бац, сидевших на скамейке. Он их не видел с момента своего спасения, и даже не успел поблагодарить их. Он собирался сделать это после церемонии.
Хотя дорога перед ними была расчищена, идти по ней было трудно: вся поверхность стадиона была сплошь изрыта ходами. Но Люкса просто изящно перепрыгивала через них, в то время как Грегор неловко за ней ковылял.
В самом центре стадиона было пустое пространство в виде круга. Там уже ждали три крысы.
Люкса вступила в круг, а Грегор остался за его пределами. Прилетела Аврора и приземлилась рядом с ним. Грегор заметил неподалеку папу и Лиззи. Марет, Перита, Йорк и Говард стояли вместе. Даже Нерисса собралась с силами и пришла на церемонию. Где-то в толпе тараканов Грегор увидел две курчавые головки и догадался, что Босоножка и Газард тоже решили побывать на этом событии.
Как только Люкса заняла свое место, разговоры на стадионе стихли. Если все еще нервничала — она это умело скрывала. Держалась Люкса с большим достоинством, а голос ее звучал твердо и уверенно:
— Приветствую вас всех. Мы собрались здесь, чтобы ознаменовать окончание ужасной кровопролитной войны. Я пришла, чтобы принять капитуляцию и обсудить ее условия. Грызуны, кто будет говорить от вашего имени?
Одна из крыс выступила было вперед, но в этот момент произошло нечто непредвиденное.
В одном из ходов, прорытых кротами, неожиданно зашевелился камень, он отвалился и укатился прочь, открывая проход. Весь стадион ахнул в тревоге — у всех слишком свежа была память о недавних атаках и боях. А затем на свет явилось весьма ободранное создание.
Его почти невозможно было узнать.
Половина шерсти и приличная часть кожи были начисто съедены плотоядными клещами, и на их месте зияли открытые раны. Одна из задних лап была перебита и безвольно волочилась по земле. На морде появился еще один диагональный шрам, который пересекался с уже имеющимся и образовывал крест. Но голос его невозможно было перепутать ни с каким другим.
— Я буду, — заявил Живоглот, вваливаясь в круг, — буду говорить от имени грызунов.

ГЛАВА 26

На стадионе воцарилась полнейшая тишина, которую прорезал восторженный вопль Лиззи:
— Живоглот! Живоглот!
Она выскочила из толпы и кинулась ему на шею:
— Я думала, ты умер!
— Я же говорил тебе — меня очень трудно убить. Для этого надо кое-что посолиднее, чем кучка жалких жучков, — ответил крыс.
— Но ведь нашли твой скелет! — воскликнула Лиззи.
— Это, видимо, был скелет Кливера. Я прикрывался его телом, пока было можно. А потом бросил его — и клещи на него накинулись, дав мне время скрыться. Времени было немного — но, как видишь, достаточно. Забавно, я всегда презирал Кливера, но сейчас, должен признать, испытываю к нему нечто вроде благодарности, — сказал Живоглот.
— А это? Откуда у тебя это? — Лиззи коснулась нового шрама на его морде.
— А, это? Ничего особенного. Крыса прихватила. Не сбивай меня, Лиззи, а то я забуду, зачем я здесь, — и он перевел взгляд на Люксу.
— И зачем же, Живоглот? — Голос Люксы звучал очень холодно. — Зачем ты здесь?
— Я же сказал тебе. Чтобы говорить от имени грызунов. Или, может, ты думала, что я стольким рисковал и столько лет провел в борьбе лишь для того, чтобы дать тебе возможность определять наше будущее? — последовал ответ.
Теперь все в толпе обрели дар речи и возбужденно обсуждали случившееся.
Большинство крыс считали Живоглота своим врагом. Он сражался на стороне людей и их союзников так давно и успешно, что все давно забыли о том, что он сам — крыса. И давно уверовали в его беззаветную преданность людям.
А это было большой ошибкой.
У Грегора сложилось впечатление, что все, что делал Живоглот, он делал ради этого момента. Возможно, он не ожидал, что ему придется иметь дело с Люксой. Возможно, он думал, что ему будут противостоять Викус или Соловет. Но вообще-то никакого значения не имело, кто будет ему противостоять — потому что он выступал от имени крыс.
Люкса возвысила голос, пытаясь перекричать взволнованный гул толпы:
— Это правда, грызуны? Он действительно будет говорить от вашего имени?
Крысы были так же изумлены появлением Живоглота, как и остальные. Они растерянно вертели головами, перешептывались, пытаясь прийти к единому мнению. А потом послышался громкий уверенный голос, который легко перекрыл остальные:
— Да. Я подтверждаю — он будет говорить от всех нас!
Из толпы выступили Коготок и ее дети. Если относительно Живоглота еще были сомнения, можно ли ему доверять, то Коготок доверять было можно. Ее выбрали тогда для участия в походе за лекарством от чумы, и это она теперь собирала крыс, готовых пойти против Мортоса. После ее заявления крысы сгрудились вокруг нее и стали призывать Живоглота выступить от их имени.
Грегор заметил, как дрогнули плечи Люксы. Делить послевоенное Подземье и решать, каким будет его будущее, было трудно само по себе. Но делать это с Живоглотом, который наверняка будет оспаривать каждое ее движение! Живоглот! Он был гораздо более сильным игроком, чем она, — и она это знала. Да и кто мог считать себя равным ему по уму и ловкости?
И как назло Нерисса вдруг закричала:
— О, Люкса! Ты видишь эти отметины у него на морде?!
Люкса взглянула.
— Это просто еще один шрам — у него их хватает, Нерисса.
— Нет, посмотри внимательно! Он в виде креста! Это знак, которым должен быть отмечен Миротворец! — не унималась Нерисса.
— У многих из нас есть шрамы в виде креста! — взревел Йорк из толпы.
— Вдумайтесь в эти слова!
И вся толпа затихла, слушая, как она читает строчки из стихотворения о миротворце из комнаты пророчеств:

На слабых ногах, на себя не похожий совсем,
Смерть обманув в сотый раз, он явится всем.
Тот, кто убит, похоронен, оплакан, — воскрес.
Линии две на лице образуют загадочный крест.
С миром придет неожиданный мира гонец.
Линии все пересечься должны наконец.

— Разве вы не видите? — взывала к ним Нерисса. — Это же описание Живоглота! Пропавший без вести, мертвый, ненавидимый многими, исчезнувший — но вернувшийся к жизни. И этот крест! Одну половину его он получил от людей, а вторую — от крыс. Две линии сходятся. Две линии шрама — и две линии жизни. Люкса и Живоглот. Да как же вы не видите?!
Толпа на стадионе загудела, но Люкса продолжала стоять не шелохнувшись. Она подождала, пока все успокоятся, потом произнесла:
— А ты, Живоглот? Ты тоже считаешь себя Миротворцем?
— Ну, я не очень-то люблю все эти штучки с пророчествами, но в данном случае в том, что говорит Нерисса, много смысла. И если я действительно он — разве я могу с этим что-нибудь поделать? — развел лапами крыс.
Грегор слышал, как многие взволнованно переговаривались, соглашаясь, что все это правда, что на камне в виде стиха написано очередное пророчество.
А Живоглот…
Живоглот хитро взглянул на Грегора и незаметно подмигнул ему, а потом закатил глаза, словно говоря: «Видишь? А я что говорил?!» И тут Грегора осенило: он готов был поклясться, что Живоглот сам нанес себе эту вторую рану на морде! Для него это была небольшая цена за то, что его назовут Миротворцем.
— Отлично, — отчеканила Люкса. — Тогда у тебя прекрасно получится без проблем вывести твоих драгоценных грызунов за пределы Подземья, в Неизведанные земли.
Это заявление даже Грегора застало врасплох, хотя оглядываясь назад — вообще-то не должно бы. Еще только начав войну, Люкса сказала Грегору: «Нам нужно наконец решить, кому придется уйти, а кто останется». Но он почему-то думал, что после всего, что произошло за время этой ужасной войны, она изменила свое решение.
Видимо, нет.
Атмосфера на стадионе накалялась.
— Вообще-то, ваше величество, вряд ли у меня это получится без проблем, — огрызнулся Живоглот. — Хотя бы потому, что я не стану этого делать. Что ты на это скажешь?
— Я скажу, что тебе придется это сделать — мирным путем или силой, выбор за тобой! — сказала Люкса.
— Если хочешь еще одной войны, дорогая, ты ее получишь! — взревел Живоглот. — Только подумай хорошенько — как ты будешь сражаться, когда твоя армия обескровлена, город разрушен, а я готов вцепиться тебе в горло, вместо того чтобы прикрывать твою спину!
— Ты мне не нужен, Живоглот! — парировала Люкса. — У меня есть Грегор!
— Ты уверена? Я бы на твоем месте не рассчитывал на него. Даже если он останется здесь, готов биться об заклад, твое решение покажется ему неприемлемым! И возможно даже, что он вспомнит о нашей дружбе — и встанет на мою сторону! — вернул ей удар Живоглот.
Грегор не верил своим ушам. О чем они говорят?! И что творят?!
Они что, хотят новой войны? И думают, что он к кому-то из них присоединится?
— Мы предоставим ему решать самому, — заявила Люкса и повернулась к нему в ожидании ответа.
Все на стадионе замерли, ожидая, чью сторону он примет.
— Вы что, серьезно? — Грегор и правда ничего не понимал. — Вы готовы начать новую войну?
Он чувствовал, как кровь закипает у него в жилах.
— Что ж, давайте! Давайте забудем все, что было! Джунгли, Огненную землю, Мортоса! — Он говорил все громче, ощущая, как в нем проснулось яростничество. — Забудем обо всех, кто погиб! О Тик и Вертихвостке. Хэмнет и Талии. Об Аресе! О твоих родителях, Люкса! И твоих детях, Живоглот! Давайте забудем обо всех, кто отдал свои жизни, чтобы случилось то, что происходит сейчас, и чтобы вы сделали то, что можете сделать только вы! Потому что только вы можете прекратить убивать! Мы сражались именно за это, вы помните? Вы оба рисковали своими жизнями друг ради друга! И мне спасали жизнь! А теперь стоите и спрашиваете, кого из вас я выберу! Чтобы помочь одному из вас убить другого!
Грегор выхватил меч Сандвича из ножен и взмахнул им так резко, что Живоглот и Люкса невольно отпрянули.
— Так знайте, Воин не будет больше сражаться ни за кого из вас!
И с этим словами Грегор схватил обеими руками меч, переломил его через колено и протянул обломки, один — Люксе, второй — Живоглоту. По ладоням его текла свежая кровь — он порезался об острое лезвие.
— Вот так. Воин умер. Я убил его.
— Значит, «Пророчество Времени» все-таки исполнилось! — воскликнула Нерисса, задыхаясь.
Грегор затряс головой. Они когда-нибудь заткнутся со своими пророчествами?!
Но вслух он произнес:
— Пусть так. Теперь вы оба — что вы будете делать?
— А действительно, что — после такой демонстрации? — обратился Живоглот к Люксе. — Даже мальчишка понимает, что развязывать новую войну, когда еще не высохли лужи крови от предыдущей, по меньшей мере неразумно. Тем более что острогубцы не дремлют и вплотную подошли к вашим границам.
Толпа бурно отреагировала на его сообщение, а Живоглот обернулся вокруг своей оси, чтобы убедиться, что его слушают.
— О, я что, не сказал этого раньше? И надо заметить, они выбрали подходящее время, чтобы покончить с вами навсегда. Согласитесь, момент сейчас наилучший: они сильны, вы слабы… Впрочем, если нам удастся договориться…
— Да, я знаю. Мы сможем их остановить, — резко бросила Люкса.
— Мы уже делали это в прошлом, — заметил Живоглот.
— Прошлое это прошлое. Откуда знать, можно ли вам доверять?
— Доверять нам? Да ты только что пыталась выдворить нас из Подземья в Неизведанные земли! Если кому-то здесь нужны гарантии — то именно нам, грызунам! — ответил Живоглот. — Не знаю… какой-нибудь пакт или договор… что-то в этом вроде.
— Никто не верит договорам. Никто их не соблюдает, — сказала Люкса.
— Что ж, это твой выбор, Люкса. Друзья или враги. Доверять или не доверять. Ты и я. Твой народ и мой народ. Тебе сейчас решать, что будет, — произнес Живоглот.
Это был момент истины. Грегор видел, как на лице Люксы отражается мучительная внутренняя борьба. Жесткость и бескомпромиссность Соловет боролась сейчас в ней с мягкостью Викуса, с его приверженностью решать все миром, с его стремлением к взаимопониманию. Вся эта вековая ненависть… и жертвы… и сомнения… и надежды — все это водоворотом кружило у нее в душе, пока она пыталась решить судьбу Подземья. Мир — или война. Сражение — или компромисс. Соловет — или Викус.
Такое решение когда-то разрушило жизнь Хэмнета. Лишило его разума, а потом заставило навсегда покинуть Регалию и через десять лет пасть в бою.
Наконец на лице Люксы появилась решимость.
— Никаких договоров не будет, — сказал она твердо. — Их слишком часто нарушали в прошлом.
От этих слов сердце у Грегора ушло в пятки. Но она, оказывается, еще не все сказала.
— Никаких договоров не будет! — повторила Люкса. — Я предлагаю другое.
Она вышла вперед и подняла правую руку, протягивая ее Живоглоту. По толпе пронесся изумленный вздох — все поняли, что она имела в виду. Живоглот поначалу тоже был ошарашен, но быстро взял себя в руки:
— Породниться?
— Да. Породниться людям и крысам. Поклясться защищать друг друга до последней капли крови. Я предлагаю это. Ты готов пойти на такое? — спросила Люкса.
— Готов ли я? — переспросил Живоглот. — Да, я готов!
И положил свою лапу на руку Люксы.
Помедлив, Люкса начала:

Живоглот, грызун, отныне мы породнились с тобой.
Наши судьбы стали одной судьбой.
В темноте, и в бою, и в опасности, и в огне —
Я на помощь приду к тебе, ты — ко мне.

Ей вторил Живоглот:

Люкса, человек, отныне мы породнились с тобой.
Наши судьбы стали одной судьбой.
В темноте, и в бою, и в опасности, и в огне —
Я на помощь приду к тебе, ты — ко мне.

После торжественной клятвы крыс потянулся всем телом и невинно спросил:
— Может быть, устроим праздник? Пир?
— Делайте, как он говорит! — велела Люкса, и стадион зашумел и заходил ходуном от восторга.
— Твой дедушка будет гордиться тобой, — сказал Живоглот Люксе, а она ответила:
— Да уж. А моя бабушка, наверно, в гробу перевернулась.
— Она всегда была слишком жесткой, — вмешалась Аврора.
Люкса обвила руками ее шею, а летучая мышь нежно обняла ее своими крыльями.
— Это было самое мудрое и лучшее решение, — сказала Аврора.
— Если ты и правда так думаешь — меня это успокаивает, — призналась Люкса.
— А как насчет меня? — жалобно спросил Живоглот. — Разве я не заслужил объятий?
— Ух, да ты кишишь инфекциями! Тебе бы в больницу, — сказала Люкса. — А потом, полагаю, нам придется встретиться и официально оформить то, что принес нам сегодняшний исторический день.
Живоглот вздохнул:
— Да, я тоже так полагаю. Нам и правда нужно закончить начатое. Что если с каждой стороны будет делегация из четырех участников?
— Почему нет? — Люкса кивнула. — Четверо ничуть не глупее десятерых. И ничуть не умнее. Незачем собирать во дворце толпу.
Живоглот рассмеялся:
— Знаешь, я думаю, мы с тобой сработаемся!
— И ты, Наземный, — повернулась Люкса к Грегору. — Ты тоже отправляйся в больницу — ты поранился.
— Ну да… я как-никак убил сам себя, — с улыбкой сказал Грегор.
— Мы не оставили тебе выбора, — признала Люкса. — Давай, иди. Я провожу вас обоих — не могу лишить себя удовольствия самой рассказать Викусу о том, что произошло. Мне нужно, чтобы хоть кто-нибудь из людей одобрил мое решение.
— Вообще один такой, который одобрил, у тебя уже есть, — возразил Грегор.
Он подобрал обломки меча, и все вместе они направились в больницу.
Когда входили в Регалию, Люкса сказала:
— Тебе нужно было сделать царапину поглубже, Живоглот. От нее скоро вообще не останется следа, шрама и в помине не будет — как тогда быть с Миротворцем?
Грегор расхохотался, а Живоглот сделал непроницаемую морду:
— Не понимаю, о чем ты, — произнес он важно, но глаза его лукаво улыбались.
— И никаких острогубцев у границ тоже нет, — заметил Грегор.
— Ну, они вполне могут там быть, — возразил Живоглот. — Потому что это и их границы тоже. И вообще — хочу заметить, с вашей стороны непочтительно выражать недоверие моим словам. Тем более что вы мои новые родственнички.
— Я знала, что ты начнешь этим пользоваться, — усмехнулась Люкса.
Крыс не снизошел до ответа.

Люкса и Живоглот хотели посовещаться, но Грегор предложил сначала увидеться с Викусом.
Старик сидел в постели, опираясь на подушки. Правая его сторона была парализована и неподвижна, но левый глаз его сиял, и он поднял левую, здоровую руку в приветствии, увидев входивших Люксу и Грегора.
— Викус, привет! Как поживаешь?
Викус еще не очень хорошо говорил, поэтому ответить не смог.
— Слушай, я хотел вернуть тебе кое-что.
Грегор положил обломки меча Сандвича на кровать. Викус вопросительно поднял бровь.
— Люкса и Живоглот пытались склонить меня к новой войне, на этот раз друг против друга. Поэтому я больше не Воин. Я убил в себе воина.
На лице Викуса появилась тревога.
— Не волнуйся, — сказала Люкса. — Живоглот жив, и он возглавил крыс, но новой войны не будет. А ты, Грегор, не хочешь забрать меч себе? Сохранить его на память?
— Нет, спасибо. Я и так помню слишком много — больше, чем хотел бы и чем могу вынести. — Грегор отцепил кинжал от пояса и положил рядом с мечом. — И потом — моя мама не разрешает мне даже карманный ножик, — добавил он.
Викус ответил ему полуулыбкой. С огромным трудом он выдавил из себя слово. Оно было еле слышным, почти неразличимым, но Грегор был уверен, что понял правильно то, что хотел сказать Викус:
— Надежда? — переспросил мальчик. Старик закивал и ткнул в направлении груди Грегора. — Я даю тебе надежду? — Викус снова кивнул. — Что ж… Ты еще не слышал, что сделала Люкса.
Грегор наклонился и поцеловал Викуса в щеку:
— Береги себя, Викус.
Грегор вышел из палаты, чтобы Люкса могла рассказать Викусу, что произошло на стадионе, с глазу на глаз.
И потом — кровь из ладоней все еще шла, и он все вокруг закапал.
Лиззи и Живоглота Грегор обнаружил в одной из палат госпиталя. Целая команда докторов обрабатывала спину крыса, фиксировала его поврежденную ногу, промывала раны, полученные от клещей. Удивительное дело: Живоглот, которому пришлось вынести так много тяжелейших испытаний, всеми этими манипуляциями был не на шутку встревожен и испуган. Хотя, пожалуй, он был бы встревожен и испуган гораздо больше, если бы рядом не было Лиззи, — она действовала на него успокаивающе.
К тому времени когда Говард перевязал Грегору ладони, встреча делегаций почти началась. Лиззи не хотела расставаться с Живоглотом, и Грегор пошел с ними, чтобы приглядывать за ней.
Все собрались в просторном зале с большим круглым столом посредине. Грегор и Лиззи сели у стены, а по четыре представителя от разных народов: люди, крысы, летучие мыши, тараканы, зубастики, пауки и кроты-камнееды расселись вокруг стола. Всего их было двадцать восемь, но никто не сомневался, что солировать за этим столом будут Живоглот и Люкса.
У них, только что породнившихся, было слишком много разногласий. Они не могли сойтись ни в чем: ни в вопросах передела земель, ни в вопросах реституций, ни в вопросах военного влияния и контроля. Другие участники совещания тоже стали подавать голос, и вскоре разговор перешел из обсуждения вопросов будущего устройства мира в Подземье во взаимные упреки и перечисление убытков и злодейств, которые одни творили по отношению к другим. Казалось, уже вот-вот начнется рукопашная, но тут Живоглот вскочил на стол и заорал:
— Никто не должен чувствовать себя главным! Здесь нет главных — в этой комнате все равны! Мы все причинили друг другу неисчислимые бедствия и очень много боли! Давайте признаем это — иначе мы не сможем двигаться дальше, а скатимся в прошлое!
— Это прямо как в пророчестве, — вмешался Грегор. — «Время вспять пойдет».
— Заткнись! — рявкнул на него Живоглот и сполз со стола.
Никто не знал, как дальше вести разговор.
Тут неожиданно для всех заговорила Лиззи:
— У меня есть идея.
Вообще-то права голоса она не имела — но все с уважением относились к членам команды дешифровщиков, а особенно к той, что смогла взломать Код Когтя.
— Что ж, Лиззи, мы все с интересом выслушаем тебя, — осторожно ответила Хирония.
— Я думаю, вас слишком много. Я думаю, от каждой группы нужно оставить одного представителя. — Лиззи облизнула губы. — И этого одного делегата должны выбирать представители других народов.
Последовала долгая пауза, во время которой все обдумывали услышанное. Разумеется, всем понравилась мысль о том, что они будут выбирать делегатов от других народов. Но вот то, что делегата от их народа буду выбирать другие…
— Мы зашли в тупик. Думаю, нам ничего не остается, как попробовать сделать так, как предлагает Лиззи, — сказала наконец Люкса.
— Что ж, тогда я, во всей видимости, выбываю из переговоров? — Живоглот метнул в сторону Лиззи гневный взгляд.
— О, перестань дуться! Не думаю, что мне тоже предложат остаться, — пробурчала Люкса.
— Ну, вообще-то я бы не проголосовал ни за кого из вас, — вставил Грегор.
Они оба наградили его уничтожающими взглядами. Наконец делегаты были выбраны: в семерку вошли Марет, Найк, Темп, Хирония, Коготок, Рефлекс и крот, имени которого никто не мог выговорить.
— Смотрите, какой неожиданный выбор, — сказал Грегор, когда вместе с невыбранными выходил из комнаты. — Самые достойные.
— Самые слабые, ты хотел сказать, — недовольно буркнул паук, с которым Грегор не был знаком.
Грегор оглянулся и посмотрел на оставшихся.
— Нет, — возразил он. — В этой комнате не осталось ни одного слабака. Удачи вам! — Он взял Лиззи за руку. — Отличная идея, Лиззи! Как тебе пришло это в голову?
— Это что-то вроде той логической задачки с сыром, помнишь? Только как будто ты находишься внутри нее. Есть один кусок сыра и семь существ, которым надо его разделить. И весь фокус в том, что надо определить, кто разделит его лучше всех, — ответила Лиззи. А потом добавила с несчастным видом, опустив голову: — Только вот теперь Живоглот на меня сердится.
— Совсем наоборот, — сказал Живоглот и дернул ее за косичку. — Живоглот, конечно, ужасно оскорблен тем, что никто за него не проголосовал, но в то же время страшно доволен, что он может прямо сейчас отправиться на пир. — Он протянул Лиззи руку. — На самом деле все просто идеально. Они придут с уже готовым планом. Этот план не понравится никому. Все будут чувствовать себя обиженными — но в то же время будут радоваться, что соседи обижены не меньше. И в этом заключается суть компромисса. А теперь — отправляемся угощаться. И будем делать это очень долго!
Грегор и Люкса задержались в коридоре, дав дорогу спешившим на пир.
— А ты… что будешь делать? — спросила Люкса.
— Мама хочет, чтобы мы улетели сегодня. Может, уже через несколько часов, — ответил Грегор. — Папе удалось убедить ее, что нам нужно остаться до церемонии капитуляции. Но теперь она хочет ехать в Вирджинию как можно скорее.
Они взяли на кухне корзину с едой, и Аврора отнесла их за пределы Регалии, в секретную пещеру Ареса. Там она принялась летать над озером, оставив их наедине.
— Наконец-то нам удалось организовать себе пикник, — улыбнулась Люкса.
— Ага, — кивнул Грегор.
Но есть они не могли. Просто сидели, обнявшись и прижавшись друг к другу.
— А где это — Вирджиния? — спросила Люкса.
— Очень, очень далеко от Нью-Йорка. Сотни и сотни миль отсюда, — ответил Грегор.
— Значит, мы никогда больше не увидимся, — произнесла Люкса.
Грегор вдруг подумал, что Сандвич мог написать еще хотя бы парочку пророчеств о Воине. Что ему, жалко?
— Наверное. Может, будем хотя бы переписываться?
— А ты рад тому, что возвращаешься домой?
— Нет, — без колебаний сказал Грегор. — Я даже думать не хочу об этом. К тому же Вирджиния — не мой дом, это просто место, где я несколько раз бывал.
— Тебе будет легче. Здесь все постоянно будут говорить о тебе. А там, в Наземье, никто, кроме твоей семьи, даже имени моего не знают, даже не подозревают о моем существовании. А члены твоей семьи наверняка не захотят, чтобы ты вспоминал о своем пребывании здесь. Тебе будет просто меня забыть, — вздохнула Люкса.
— Никогда, — ответил Грегор. — Я никогда не смогу забыть тебя, как бы ни пытался. — Ему больше не требовалось усилий, чтобы сказать заветные слова: — Я люблю тебя.
— И я тебя люблю, — прозвучало в ответ.
Больше они ничего друг другу не сказали.
Тик-так, тик-так, тик-так, тик-так…
Сколько прошло времени, они не знали. В Регалии затрубили в рог.
Вернулась Аврора:
— Нас зовут, — просто сказала она.
Грегор не мог поверить, что все происходит на самом деле.
Короткий полет. Его семья уже ждет его на пристани, готовая к отправлению. Нехитрые пожитки уже заботливо упакованы в рюкзак. Прощальные объятия, и только Босоножка говорит: «Скоро увидимся!» — целуя и обнимая Темпа…
Живоглот улучил минутку и дал Грегору последний совет — как яростник яростнику:
— Следи за собой. Эта штука с яростничеством… Она не может волшебным образом взять и испариться. Это часть тебя. Но ты можешь держать ее под контролем. Ты достаточно убивал — поэтому сделаешь это не задумываясь. Значит, тебе всегда нужно помнить: потерять голову гораздо проще, чем сохранить.
Эти слова заставили Грегора похолодеть.
— Я буду помнить, — сказал он. Ему нужно всегда помнить об этом. Иначе — кто знает, что может произойти. — Беги как река, Живоглот, — пожелал он крысу.
— Высокого тебе полета, Грегор Наземный, — ответил Живоглот.
И сразу переключил свое внимание на Лиззи, которая уже заливалась слезами.
Найк и Аврора перенесли всю его семью и Люксу через Водный путь и приземлились у лестницы, ведущей наверх, в Центральный парк. Грегор попрощался с летучими мышами, а потом взял Люксу за руку и держал все время, пока папа отодвигал камень, закрывавший проход наверх.
В дыру ворвался прохладный ночной воздух.
— Пойдем, посмотришь. Хотя бы на секундочку, — позвал Грегор.
Но Люкса только высунула из люка голову и плечи. Вокруг была ночь. На небе горело несколько звезд, а луна была просто волшебная.
— Вот тут я и буду вспоминать о тебе, — сказала Люкса. — И ты знаешь, где меня найти.
Грегор поцеловал ее на прощанье и вылез наверх, в парк. А потом отошел на пару шагов, и они не отрывали глаз друг от друга, пока папа не поставил на место тяжелый камень, разлучая их навсегда.

ГЛАВА 27

Было поздно. На приборной панели такси часы показывали два пятнадцать. Водителя, усталого, необщительного, казалось, совершенно не интересовало, что делало это странное семейство в Центральном парке в такое время суток.
Они подъехали к дому. Лифт не работал, пришлось пешком подняться по лестнице. Мама вынуждена была отдыхать на каждом пролете. Наконец папа протянул Грегору ключи и велел вести девочек вперед.
Когда Грегор отпер дверь, он поразился, каким маленьким и невзрачным выглядит их жилище. Они с Лиззи устало опустились на корточки в углу, а Босоножка с ходу перевернула плетеную корзину с пластиковыми животными и начала вытраивать их как на параде. Наткнувшись на подаренную ей в прошлом году на Хэллоуин черную летучую мышь, она подняла игрушку вверх и радостно завопила:
— Смотрите! Арес!
Грегор не смог выдавить из себя ни слова, а она размахивала игрушкой над головой, изображая, что она летает.
Родители добрались до квартиры минут через десять. И даже совершенно обессиленная трудным перелетом и подъемом мама первым делом направилась в комнату бабушки — навестить ее и узнать, как у нее дела. Грегор вспомнил, что мама не знает о том, что бабушки здесь нет, — папа не решился сообщить ей печальные вести.
— Ее сердце, Грейс. Она в больнице. Мы завтра же навестим ее, — тихо сказал папа, когда мама с растерянным лицом вышла из бабушкиной комнаты.
Все молча разошлись спать. Грегор даже не стал переодеваться в пижаму. Он просто стянул с себя подземную одежду и юркнул под одеяло — оно пахло знакомо и уютно. С улицы послышался автомобильный гудок… Музыка из проезжающей машины… Загудели трубы в туалете…
Привычные, знакомые звуки Нью-Йорка убаюкивали Грегора…
Туннель был темный. Фонарик погас, поэтому Грегору ничего не оставалось, кроме эхолокации. Какая все-таки глупость — идти этим путем! Живоглот говорил ему, но он не послушал. И вот теперь они его нашли. Он бежал, на ходу раскидывая крыс мечом, и брызги крови летели в разные стороны, он сам был весь испачкан крысиной кровью. Но тут что-то случилось с его мечом: он стал трястись и дрожать в его руке. Грегор попытался снова бежать — но пол уходил из-под ног, и вот он уже падает, падает, падает в черный бездонный колодец. Он кричит, зовет Ареса — но Ареса нет. И он уже видит, как с огромной скоростью приближается к острым скалам внизу, как они выставляют свои пики, ожидая, когда он напорется на них грудью…
Грегор сел на кровати, тяжело дыша, весь в поту, правой рукой держась за израненную грудь. Это его собственный крик разбудил его. Никто за ним не гнался. Никто не звал по имени. Крик остался там, во сне.
Кошмары с падением перестали мучить, когда в его жизни появился Арес. И вот они вернулись, с разъяренными, готовыми убивать крысами и кровью.
Внизу, под окнами, только начал просыпаться большой город. Грегор провел в постели всего несколько часов. Он понимал, что надо постараться снова уснуть — но кошмар был таким реальным…
Грегор откинулся на подушку и уставился на пробившийся в окно солнечный луч, пока тот не ударил его по глазам. Тогда Грегор распахнул окно и глубоко-глубоко, всей грудью вдохнул пахнущий свежестью воздух. Какой сегодня день недели? Какой сейчас месяц? Он понятия не имел. Он не был дома с той вечеринки, с дня рождения Газарда, а она была на излете лета. Сейчас воздух был холодный и похрустывал как при морозе.
Грегор вдруг почувствовал, что ему важно знать, сколько прошло времени, — чтобы вернуться в реальность. Календарь на кухне не поможет, но ведь есть телевизор! Правда, телевизор разбудит остальных. А еще можно пойти к почтовым ящикам и отогнуть уголок чьей-нибудь газеты, чтобы увидеть число.
Грегор откинул одеяло и замер как вкопанный: он впервые за долгое время видел свое тело в лучах солнечного света.
— Ни фига себе, — только и смог он сказать.
Он знал, что в Подземье ему порядком досталось, но не придавал этому особого значения. Он давно перестал считать шрамы, которые украшали его с каждым новым визитом в Подземье все отчетливее: следы щупалец осьминога… следы плетущихся лоз, зубов, когтей… Теперь к ним добавились шрамы от лезвия меча Сандвича у него на ладонях — свежие, ведь он сломал меч всего день назад. Его кожа стала похожа на карту, путешествуя по которой можно было узнать обо всех ужасных событиях, которые с ним происходили.
Подземные дали ему с собой этой отвратительно воняющей рыбой мази. Вдруг поможет. Но некоторые шрамы точно останутся. Например вот этот — на груди, где отпечаталась пятерня Мортоса, где тот прорвал ему грудную клетку… Как он сможет объяснить это другим? Что попал в автомобильную аварию? Упал из открытого окна? Боролся с тигром?
Если он не сможет придумать объяснение — значит, придется прятаться. Забыть о пляже, о занятиях гимнастикой. К врачам обращаться только в крайнем случае, когда существует прямая угроза жизни: врач никогда не поверит в выдуманную Грегором версию, какой бы правдоподобной она ни была, а говорить правду в его планы не входило.
Грегор надел рубашку с длинным рукавом и штаны — все это стало ему коротко. Он, видимо, изрядно подрос за… за то время, что был внизу. Надев носки, обул единственную пару обуви, что была у него в Наземье — туфли, приобретенные к весеннему концерту. Пальцы ног упирались в носы туфель, и вид у него был дурацкий — туфли вовсе не подходили к остальному наряду. Он был бы счастлив надеть подаренные миссис Кормаци кроссовки, но они, увы, уже развалились.
Грегор хотел выскользнуть незаметно, но когда проходил мимо квартиры миссис Кормаци, дверь отворилась — соседка всегда вставала очень рано.
— Ты стал еще худее, — констатировала она, окидывая его внимательным взглядом — с ног до головы. — И штаны тебе коротки. Как насчет французского тоста?
Грегор прошел вслед за ней на кухню и сел за стол, глядя, как она готовит завтрак.
Она рассказала ему, как дела у бабушки:
— Вообще-то дела у нее не так чтобы хороши, Грегор. Она в реанимации, в палате интенсивной терапии. И если твоя мама все еще носится с этой странной идеей переезда в Вирджинию — вряд ли у вас получится перевезти бабушку туда.
Она положила Грегору на тарелку кусок багета, обжаренного в яйце, и рядышком уместила кусочек жареного бекона.
— Но я не знаю, как мы можем остаться, — возразил Грегор, поливая все сиропом. — Может, мама хочет забрать только нас, детей.
Хотя, конечно, это было бы ужасно — разлучать членов их семьи. Ведь они всегда держатся друг за друга.
— Может быть. Ну, а что с тобой интересного произошло, мистер? — спросила миссис Кормаци.
Грегор задумался о том, что с ним произошло за это время. О том, что он видел и делал.
Нет, он решительно не мог облечь все это в слова.
— Ты язык проглотил? — поинтересовалась мисси Кормаци. — Впрочем, ладно. Можешь ничего не рассказывать, пока не появится желание. — Она окунула кусок бекона в сироп и принялась задумчиво жевать: — Знаешь, мистер Кормаци воевал. Он очень не любил об этом говорить. Я понимаю — это, должно быть, ужасно. У моего мужа бывали кошмары, и они мучили его до самой смерти.
— Меня тоже сегодня разбудил кошмар, — признался Грегор.
— Думаю, не последний, — покачала головой миссис Кормаци. — Хочешь сока?
И налила ему в стакан, не дожидаясь ответа.
— Это ведь как бывает. Ты растешь, и все детство слышишь, что надо быть добрым к другим людям, что причинять другим людям боль — это плохо, а потом тебя посылают на войну и требуют от тебя, чтобы ты убивал. Что в этот момент происходит у тебя в голове, а? Скажи на милость?
— Ничего хорошего, — буркнул Грегор.
— Ну ничего, все-таки все наладится, Грегор, — успокоила его миссис Кормаци.
— Не знаю, — с сомнением произнес он. — В моем сне я падал навстречу смерти. Не первый раз мне снится такой сон. Но сегодня я в первый раз достиг дна.
— Не беспокойся. Если ты и правда упадешь на дно — вокруг полно людей, которые помогут тебе подняться, — улыбнулась миссис Кормаци.
«Помогут мне подняться? — подумал Грегор. — Скорее поднимут мое бездыханное тело. Кому нужна помощь после падения на такие скалы…»
Да и вообще — даже если люди захотели бы помочь… В своих снах Грегор всегда был один. Он знал, что никто ему не поможет.
Пока он ел, миссис Кормаци нашла пару старых кроссовок, которые принадлежали одному из ее сыновей лет двенадцать тому назад. Конечно, они были далеко не новые и тоже не слишком подходили к одежде Грегора, но все же это было куда лучше, чем парадные туфли.
— Тебе нужна новая одежда в школу, — сказала миссис Кормаци.
— А школа уже началась? — спросил он.
— Несколько недель назад, — ответила она. — У нас тут середина октября, Грегор.
— Я не знал, — произнес он.
Утро он провел, приглядывая за сестрами, в то время как родители вместе с миссис Кормаци отправились навещать бабушку в больницу. Пока Лиззи и Босоножка завтракали, Грегор стоял у окна и наблюдал за тем, как соседские дети идут в школу. Он подумал о своих друзьях, Ларри и Анджелине, и ему стало интересно, как они отнеслись к его исчезновению. Что они подумали — что он заболел? Или переехал? Какая-то часть его очень хотела поскорее увидеться с ними, а другая его часть так же сильно этого не хотела. Он слишком многое испытал, слишком сильно изменился — мысль о том, что надо возвращаться к прежней жизни и делать вид, что ничего не случилось, казалась ему невыносимой.
Родители вернулись к обеду. На маму визит к бабушке произвел ужасное впечатление.
Никто не мог сказать, когда бабушку выпишут — даже если дома у нее будет круглосуточный медицинский уход с сиделками и всевозможными процедурами.
— А я могу ее повидать? — спросил Грегор.
— Не сейчас, сынок. Может, попозже, когда ей станет лучше, — ответил папа.
— И что же нам теперь делать? — все-таки решился он спросить. — С Вирджинией?
— Не знаю, — сказал папа. — Мы еще подумаем.
— Я не хочу в Вирджинию! — вдруг заявила Лиззи, и все воззрились на нее в изумлении.
— Но ты же говорила, что хочешь! — произнесла наконец мама. — Ты первая побежала паковать вещи, когда я это предложила.
— А теперь я не хочу уезжать. Здесь наш дом. И я не хочу никуда убегать. — Лиззи покачала головой. — Живоглот говорит: если убегать от того, что тебя пугает, — оно тебя обязательно догонит.
— А ты, Грегор? — обратился к нему папа.
Грегор попытался представить себе их жизнь в Вирджинии. Потом попытался представить себе их жизнь здесь.
— Не имеет значения. Мне не важно, где мы будем жить, — сказал он наконец.
Что там, что здесь — одинаково ужасно. Он снял с крючка у двери свою куртку:
— Пойду прогуляюсь.

Грегор и сам не знал, куда идет, но пройдя несколько кварталов, вдруг понял, куда ему хочется попасть. Проверил карманы — тридцать пять долларов. Этого хватит с лихвой.
Он спустился в подземку и поехал к монастырю.
Ему нужно было увидеть каменного рыцаря, который помог ему пережить последние несколько недель. Вдруг он и сейчас поможет ему разобраться в случившемся и найти во всем хоть какой-нибудь смысл.
День был холодный и солнечный. Деревья уже начали облетать. Но Грегор никак не мог отделаться от мыслей о том, другом мире, где солнца совсем не бывает, а деревья на вес золота. Мире, к которому, кажется, теперь принадлежал и он.
Что если он скажет родителям, что хочет вернуться в Подземье и остаться там навсегда? Там он не выглядит уродом. Там у него есть настоящие друзья. Там у него есть Люкса.
Нет, они никогда ему этого не позволят. Да и хочет ли он туда на самом деле? Грегор не знал.
Единственное, что он знал, — что здесь, в верхнем мире, который когда-то был его домом, он чувствует себя чужаком.
Женщина-кассир смотрела на него с подозрением, когда он подошел, чтобы купить билет. Что она видела перед собой? Какой-то мальчишка, в одежде не по размеру, один, в разгар школьного дня… И руки забинтованы. Грегор вдруг понял, что не помнит, когда последний раз подстригал волосы.
Он попытался оправдаться:
— Мне нужно делать доклад в школе. Задали написать работу о самом классном здании в Нью-Йорке, и я выбрал это. Может, у вас есть дополнительная информация, которая могла бы мне пригодиться?
Она смотрела все так же хмуро, но все же дала ему пару брошюр и не стала поднимать тревогу.
Внутри почти никого не было. Негромко звучал григорианский хор, создавая некоторую торжественность и в то же время немного успокаивая. Почему-то монастырь напомнил Грегору Подземье — такие же изображения странных животных, свитки, исписанные какими-то значками, каменные стены, полы, потолки. Пройдя пару залов, он дошел до склепа.
Рыцарь был точно такой, каким помнил его Грегор: он лежал у окна, скрестив руки на эфесе меча, безучастный и равнодушный ко всему вокруг. Грегор приехал сюда в надежде, что найдет утешение в этой каменной статуе. Но вдруг остро ощутил, что это больше не работает. Последние месяцы он провел в размышлениях о том, что ему предстоит умереть.
А ему нужно заново учиться жить. И рыцарь ему в том ничем не мог помочь.
Близился вечер, когда Грегор вернулся домой. Не успел он и шагу ступить в квартиру, как мама накинулась на него:
— Ради всего святого, где ты был?! Ты вообще знаешь, сколько ты отсутствовал? Мы все чуть с ума не сошли от беспокойства!
Она была так расстроена! И глаза у нее были красные.
— Простите, — сказал Грегор. — Я загулялся.
Папа положил руку ему на плечо:
— Ничего, все в порядке. Тебе надо заново привыкать к тому, что у тебя есть родители.
— Простите, — повторил Грегор.
Родители отправились в спальню разговаривать. Лиззи и Босоножка играли с пластиковыми животными на полу. Грегор взял пульт от телевизора и начал бездумно щелкать, переключая каналы. Оставил новости. Кто-то взорвал бомбу в супермаркете, погибли сорок пять человек. Тела разорваны на части, дым, рыдающие родственники. Следующий сюжет — беженцы, умирающие на шоссе, их выгнали из их домов солдаты противника. На экране появилось изображение солдат, жестоко избивающих ни в чем не повинных мирных жителей… Тут мамина рука отобрала у него пульт и выключила телевизор. Мама была очень грустная.
— Думаю, ты достаточно видел, Грегор.
Все это было так знакомо и привычно.
Мертвые тела, страх, отчаянье… Все это было здесь, в Наземье, всегда — но прежде он не придавал этому особого значения, даже почти не замечал. До недавних пор.
— Почему бы тебе не отвести сестер на площадку поиграть? — предложил папа. — Они сидят целый день в четырех стенах.
— Так мы едем в Вирджинию или остаемся? — спросила Лиззи настойчиво.
— Мы как раз решаем этот вопрос, — уклонился от ответа папа. — А вы, дети, идите, поиграйте на воздухе.
Когда они пришли на площадку, Босоножка тут же убежала строить из песка башню со знакомым маленьким мальчиком. Лиззи бродила в одиночестве, сунув руки в карманы куртки и глядя в землю, думая о чем-то своем, по всей видимости, не очень веселом.
Грегор сидел на лавочке. Он сегодня уже достаточно находился — все его раны ныли.
Выпуск новостей, который он посмотрел, заставил его задуматься. В данный момент он был в безопасности здесь, на детской площадке, а люди по всему миру страдали, голодали, спасались бегством, убивали друг друга в бесконечных войнах. Сколько сил они вкладывали в то, чтобы друг друга уничтожать! И как мало заботились о том, чтобы спасать других людей и помогать им. Изменится ли это когда-нибудь?
Он вспомнил, как рука Люксы лежала в лапе Живоглота. Вот что нужно на самом деле. Чтобы люди отказались от войны. Не от одной или двух — от войны вообще. Чтобы люди решили, что война — недопустимое средство для решения проблем и урегулирования противоречий.
Человеческая раса Подземья пришла к этому решению сложным и извилистым путем, путем жертв и ошибок. И может статься, что у них ничего не получится. Но не исключено, что получится. Как говорит Викус, надежда умирает последней.
Пока хранишь в душе надежду — у тебя есть шанс все изменить. Потому что если задуматься — есть очень много причин попытаться сделать это.
Кто-то потянул его за куртку. Босоножка. Она подняла ручки вверх:
— На ручки! Хочу на ручки!
Грегор посадил Босоножку к себе на колени, укутав ее своей курткой. Она положила кудрявую головку ему на плечо, внимательно вглядываясь в его лицо.
— Тебе грустно, — сказала она.
— Немножко, — согласился Грегор.
— Ты скучаешь по ним, да?
— Да, скучаю, — ответил он. — Но зато у меня есть ты.
Он вспомнил все те ужасные моменты, когда думал, что потерял ее, и обнял сестренку еще крепче.
— Вот.
Босоножка сунула руку в карман и вытащила маленькую пластиковую фигурку летучей мыши.
— Возьми его себе, Грегор.
— Спасибо, — сказал Грегор.
Они сидели, обнявшись, и смотрели, как зажигаются уличные фонари.
И вдруг Грегор улыбнулся.
— Эй, Босоножка, — тихо сказал он. — Ты наконец-то правильно произнесла мое имя…

Сьюзен Коллинз

Голодные игры

Дорогой читатель!

Многие спрашивают, как мне пришла в голову идея написать «Голодные игры», первый роман моей новой трилогии для юношеской аудитории. Наверное, их удивляет то, что эта книга так мало похожа на мои романы о Грегоре Надземном, предназначенные для младших школьников.
Трудно назвать какую-то одну причину. Наверное, первые семена были посеяны еще в детстве, когда в возрасте восьми лет я увлеклась мифологией и прочитала историю о Тесее. Миф рассказывает о том, как в наказание за прошлые провинности афиняне должны были в определенные годы посылать на Крит семь юношей и семь девушек. Там их бросали в Лабиринт, обрекая на съедение чудовищу Минотавру. Уже тогда, в третьем классе, я осознала безжалостный смысл этого требования: попробуйте тронуть нас, и мы не просто убьем вас, мы будем убивать ваших детей.
Также в детстве я смотрела очень много фильмов о гладиаторах: древние римляне умели превращать казни в массовые развлечения. На каникулах мы часто ездили с отцом, военным специалистом и историком, к местам известных сражений, а в старших классах я много путешествовала с фехтовальным обществом. Но непосредственным толчком послужил сравнительно недавний случай: сидя у телевизора и щелкая пультом, я вдруг перескочила с реалити-шоу на репортаж о реальных военных действиях. Тогда-то и родилась история Китнисс.
Возможно, потому, что книга написана от первого лица, Китнисс очень близка моему сердцу. Надеюсь, она найдет путь и к вашему.

С наилучшими пожеланиями,

Сьюзен Коллинз 

Посвящается Джеймсу Проймосу 

Часть I
Трибуты

1

Я просыпаюсь и чувствую, что рядом на кровати пусто. Пытаюсь нащупать тепло Прим, но под пальцами лишь шершавая обивка матраса. Должно быть, сестренке снились кошмары, и она перебралась к маме. Неудивительно – сегодня День Жатвы.
Приподнимаюсь на локте и вижу их в полумраке спальни: Прим, свернувшись калачиком, тесно прижалась к матери, щека к щеке. Во сне мама выглядит моложе – осунувшейся, но не измотанной. Лицо Прим свежо, как капля росы, и красиво, как цветок примулы, давшей ей имя. Мама тоже когда-то была красавицей. Так мне говорили.
У ног Прим устроился ее верный страж – самый уродливый кот в мире. Нос вдавлен, половина уха оторвана, глаза цвета гнилой тыквы. Прим назвала его Лютик – она почему-то уверена, что шерсть у него золотистая, а не грязно-бурая.
Кот меня ненавидит. По меньшей мере не доверяет. Уже несколько лет прошло, а помнит, наверное, как я хотела утопить его в ведре, когда сестра притащила его котенком в дом. Тощего, блохастого. От глистов чуть не лопался. Только такого нахлебника мне и не хватало! Но Прим так упрашивала, плакала… Пришлось оставить. Может, оно и к лучшему. Есть кому мышей ловить. Кот оказался прирожденным охотником. Бывает, даже с крысами справляется. Паразитов мама ему вывела.
Когда потрошу добычу, я иногда бросаю Лютику внутренности. А он перестал на меня ощетиниваться. Вот и всё. Похоже, наши взаимные симпатии этим и ограничатся.
Я спускаю ноги с кровати и обуваюсь. Мягкая кожа охотничьих ботинок приятно облегает ступни и голени. Надеваю брюки, рубашку, прячу длинную темную косу под шапку и хватаю рюкзак. На столе под перевернутой деревянной миской – чтобы крысы или какие-нибудь голодные коты не добрались – лежит кусочек козьего сыра, обернутый листьями базилика, подарок от Прим ко Дню Жатвы. Я бережно кладу его в карман и выскальзываю на улицу.
Мы живем в Дистрикте-12, в районе, прозванном Шлак. По утрам здесь обычно полно народу. Шахтеры торопятся на смену. Мужчины и женщины с согнутыми спинами, распухшими коленями. Многие уже давно оставили всякие попытки вычистить угольную пыль из-под обломанных ногтей и отмыть грязь, въевшуюся в морщины на изможденных лицах.
Сегодня черные, усыпанные шлаком улицы безлюдны. Окна приземистых серых домишек закрыты ставнями. Жатва начнется в два. Можно и поспать. Если получится.
Наш дом почти на окраине Шлака. Проходишь всего несколько ворот, и ты уже на Луговине – заброшенном пустыре. За Луговиной – высокий сетчатый забор с витками колючей проволоки поверху. Там заканчивается Дистрикт-12. Дальше – леса. Задумывалось, что все двадцать четыре часа в сутки забор будет под напряжением, чтобы отпугивать хищников: диких собак, кугуаров-одиночек, медведей. А то они раньше к самым домам подбирались. Только так уж нам везет, что электричество дают всего на два-три часа по вечерам, поэтому забора можно не опасаться. Все равно всегда останавливаюсь и слушаю – на всякий случай. Не гудит, значит, тока нет. Сейчас тихо. Я ложусь на землю и проползаю под забором – тут сетка уже два года как оборвана. И за кустами тебя не видно. Вообще, таких лазов несколько, но этот ближе всего к дому; зачем ходить дальше?
Оказавшись в лесу, я достаю из дупла старого дерева припрятанные лук и колчан со стрелами. С электричеством или без, забор все-таки отпугивает хищников, в дистрикт они больше не суются. А в лесу им приволье. Тут уж держи ухо востро. Да еще всякая мелочь, больная бешенством, ядовитые змеи. И тропинок почти никаких нет. Зато можно добыть еду, если умеешь. Отец умел. Меня он тоже кое-чему успел научить, пока не случилась та авария в шахте и его не разорвало на кусочки. Даже хоронить оказалось нечего. Мне тогда было одиннадцать. Прошло пять лет, а я все еще просыпаюсь от собственного крика: «Беги!»
Вообще-то по лесам ходить запрещено, а охотиться тем более. Многих это не остановило бы, будь у них оружие, однако не всякий решится пойти на зверя с одним ножом. Мой лук – один из немногих в округе. Еще несколько я аккуратно упаковала в непромокаемую ткань и спрятала в лесу. Все их сделал отец. Он мог бы неплохо зарабатывать на изготовлении луков, но узнай об этом власти, его бы публично казнили за подстрекательство к мятежу.
На тех, кто все-таки охотится, миротворцы в основном смотрят сквозь пальцы. Тоже ведь свежего мяса хотят. По правде говоря, они – наши главные скупщики. Но снабжать Шлак оружием – такого, конечно, никто не допустит.
По осени некоторые сорвиголовы отваживаются пробираться в леса за яблоками. Далеко не заходят, Луговину из глаз не выпускают. Чуть что – сразу обратно, к родным крышам. «Дистрикт-12. Здесь вы можете подыхать от голода в полной безопасности», – бормочу я и тут же оглядываюсь. Даже здесь, в глуши, боишься, что тебя кто-нибудь услышит.
Когда я была поменьше, я ужасно пугала маму, высказывая все, что думаю о Дистрикте-12 и о людях, которые управляют жизнью всех нас из далекого Капитолия – столицы нашей страны Панем. Постепенно я поняла, что так нельзя: можно навлечь беду. Научилась держать язык за зубами и надевать маску безразличия, чтобы было непонятно, о чем я думаю. В школе стараюсь не высовываться. На рынке иногда поболтаю с кем-нибудь из вежливости, и то в основном о делах в Котле – это наш черный рынок, деньги у меня по большей части оттуда. Дома я, конечно, не такая пай-девочка, тем не менее ни о чем таком стараюсь не распространяться – о Жатве, например, о нехватке продуктов, о Голодных играх. Вдруг Прим станет повторять мои слова – и что тогда с нами будет?
В лесу меня ждет единственный человек, с кем я могу быть сама собой. Гейл. И сейчас, когда я карабкаюсь по холмам к нашему месту – скалистому уступу высоко над долиной, скрытому от чужих глаз густым кустарником, у меня будто груз сваливается с плеч, и шаги становятся быстрее. Я замечаю Гейла издали и невольно начинаю улыбаться. Гейл говорит, что улыбаюсь я только в лесу.
– Привет, Кискисс, – кричит он.
На самом деле мое имя Китнисс, но, когда мы знакомились, я его едва прошептала, и ему послышалось «Кискисс». А потом еще ко мне какая-то глупая рысь привязалась, думала, ей что-нибудь перепадет от моей добычи. Вот все и подхватили это прозвище. Рысь в конце концов пришлось убить – всю дичь распугивала. Даже жалко, с рысью как-то веселее было. Шкуру я продала, и неплохо.
– Гляди, что я подстрелил.
Гейл держит в руках буханку хлеба, из которой торчит стрела. Я смеюсь. Хлеб настоящий, из пекарни, совсем не похож на те плоские липкие буханки, что мы печем из пайкового зерна. Я беру хлеб, вытаскиваю стрелу и с наслаждением нюхаю. Рот сразу наполняется слюной. Такой хлеб бывает только по особым праздникам.
– М-м… еще теплый, – восхищаюсь я. Гейл, наверное, еще на рассвете сбегал в пекарню, чтобы его выторговать. – Сколько отдал?
– Всего одну белку. Старик сегодня что-то больно добрый. Даже удачи пожелал.
– В такой день мы все чувствуем близость друг друга, верно? – говорю я и даже не закатываю при этом глаза. – Прим оставила нам сыра. – Я достаю из кармана сверток.
Гейл радуется еще больше.
– Спасибо ей. Да у нас настоящий пир. – Он вдруг начинает говорить с капитолийским акцентом и пародировать Эффи Бряк – неукротимо бодрую даму, каждый год приезжающую объявить имена к очередной Жатве. – Чуть не забыла! Поздравляю с Голодными играми. – Гейл срывает несколько ягодин с окружающего нас ежевичника. – И пусть удача…
Он подбрасывает ягоду, и когда она, описав высокую дугу, летит в мою сторону, я ловлю ее ртом и, прокусив нежную кожицу, ощущаю терпкую сладость на языке.
– …всегда будет на вашей стороне! – заканчиваю я с тем же энтузиазмом.
Нам не остается ничего другого как шутить. Иначе можно сойти с ума от страха. К тому же капитолийский выговор такой жеманный – что ни скажи, все смешно выходит.
Я смотрю, как Гейл вытаскивает нож и нарезает хлеб. Гейл вполне мог бы сойти за моего брата. Прямые черные волосы, смуглая кожа, даже глаза как у меня – серые. Однако мы не родственники, во всяком случае не близкие. Большинство семейств, работающих на шахтах, похожи друг на друга. Потому-то моя мама и Прим со своими светлыми волосами и голубыми глазами всегда смотрелись здесь чужаками. Чужаки они и есть. Родители мамы принадлежали к маленькому клану аптекарей, обслуживающему чиновников, миротворцев и пару-тройку клиентов из Шлака, и жили в другом, более престижном районе Дистрикта-12. Доктора мало кому по карману, так что лечимся мы у аптекарей. Мой будущий отец собирал в лесах целебные травы и продавал в аптеку. Там они с мамой и познакомились. Мама, видно, здорово его любила, раз согласилась променять родной дом на Шлак. Я пытаюсь вспомнить что-то из их совместной жизни, а перед глазами лишь бледная женщина с непроницаемым лицом, которая сидит и смотрит, как ее дети превращаются в вяленую рыбу. Я пытаюсь простить ее ради отца. По правде говоря, я не из тех, кто легко прощает.
Гейл кладет на ломтики хлеба мягкий козий сыр и аккуратно покрывает листиком базилика; я тем временем обираю с кустов ягоды. Потом мы устраиваемся в укромном местечке между выступами скал, где нас никто не увидит, зато перед нами, как на ладони, долина, бурлящая летней жизнью, с тьмою всякой съедобной зелени и корений, и озеро с рыбой, переливающейся на солнце всеми цветами радуги. День прекрасный: голубое небо, ласковый ветерок. Еда тоже отличная: хлеб, пропитанный мягким сыром, ягоды, брызжущие соком во рту. Куда уж лучше. Одно плохо: не весь день нам с Гейлом бродить по горам, добывая ужин. В два часа нужно быть на площади и ждать, когда объявят имена.
– А мы ведь смогли бы, как думаешь? – тихо говорит Гейл.
– Что? – спрашиваю я.
– Уйти из дистрикта. Сбежать. Жить в лесу. Думаю, мы бы с тобой справились.
Я просто не знаю, что ответить, такой дикой мне кажется эта мысль.
– Если бы не дети, – поспешно добавляет Гейл.
Дети, конечно, не наши. Но все равно что наши. У Гейла два младших брата и сестра. У меня Прим. А еще матери. Как они обойдутся без нас? Кто их всех накормит? Ведь и сейчас, хоть мы с Гейлом и охотимся каждый день, а бывает, поменяешь добычу на топленое сало, на шерсть или шнурки для ботинок и ложишься спать голодным. Аж в животе урчит.
– Никогда не буду заводить детей, – говорю я.
– Я бы завел. Если бы жил не здесь, – отвечает Гейл.
– Если бы да кабы, – раздражаюсь я.
– Ладно, забыли, – огрызается он в ответ.
Разговор какой-то дурацкий получился. Уйти? Как я могу уйти и бросить Прим – единственного человека на земле, про которого я точно знаю, что люблю? И Гейл ведь тоже предан своей семье. Мы никак не можем уйти, так с какой стати затевать об этом разговор? А если бы и ушли… если бы ушли… С чего мы вдруг завели про своих детей? В наших отношениях с Гейлом никогда не было и тени романтики. Когда мы встретились, я была тощей двенадцатилетней девчонкой, а он, хотя всего на два года старше, уже выглядел мужчиной. Мы и друзьями-то не сразу стали. Долго еще спорили из-за каждого трофея, пока не стали помогать друг другу.
К тому же, если Гейл захочет детей, то жену ему найти – раз плюнуть. Красивый, сильный – в шахте может работать, и охотник замечательный. Когда по школе проходит, все девочки шушукаются. Я ревную, но вовсе не из-за того, о чем многие могут подумать. Хорошие напарники на дороге не валяются.
– Чем займемся? – спрашиваю я.
Можно охотиться, можно рыбачить или собирать ягоды.
– Давай к озеру. Удочки поставим, потом в лес. Наберем чего-нибудь вкусного на вечер.
На вечер… После Жатвы – официальный праздник. Многие действительно празднуют – рады, что их детей в этот раз не тронули. Но, по крайней мере, в двух домах ставни и двери будут плотно закрыты, а их обитатели будут думать, как пережить следующие несколько ужасных недель.
Все идет как по маслу. Хищников можно не бояться, у них сейчас полно добычи получше. Утро еще не закончилось, а у нас уже дюжина рыбин, целая сумка зелени и, что самое приятное, полведра земляники. Земляничник я нашла несколько лет назад, а Гейлу пришло в голову натянуть вокруг сетку, чтобы звери не вытоптали.
По пути домой мы заворачиваем в Котел, нелегальный рынок на заброшенном угольном складе. Когда придумали более удобный способ доставлять уголь из шахт прямо к поездам, здесь постепенно расцвела торговля. Хотя сегодня День Жатвы и большинство предприятий к этому времени уже закрыто, на рынке дела идут еще полным ходом. Мы легко обмениваем шесть рыбин на хороший хлеб, и еще две – на соль. Сальная Сэй, костлявая женщина, продающая горячий суп из большущего котла, забирает у нас половину зелени в обмен на пару брусков парафина. Кому-то другому можно было бы и повыгоднее толкнуть, только с Сальной Сэй надо поддерживать хорошие отношения. Кому еще всегда сбудешь дохлую дикую собаку? Специально мы на них не охотимся, но если они сами нападут, и прибьешь случайно пару-тройку, так не выбрасывать же – мясо есть мясо. «Попадут в суп, станут говядиной», – подмигивает Сэй. Оно, конечно, от хорошей собачьей ножки никто в Шлаке носа воротить не будет. Миротворцы – те поразборчивей, а они в Котел тоже частенько заглядывают.
С рынка мы идем к дому мэра продать половину земляники – он очень ее любит и не торгуется. Дверь открывает Мадж – его дочь. Она учится со мной в одном классе. И совсем не зазнается из-за отца. Просто держится особняком, как и я. Ни у меня, ни у нее нет по-настоящему своей компании, поэтому мы часто оказываемся рядом. В столовой, на собраниях, в спортивных играх, когда нужен партнер. Разговариваем редко, и нас это устраивает.
Сегодня по случаю Жатвы на ней дорогущее белое платье вместо серого школьного, а светлые волосы стянуты розовой ленточкой.
– Классное платье, – говорит Гейл.
Мадж бросает на него взгляд, стараясь понять, на самом деле ему нравится или он только подсмеивается. Платье и вправду классное, но в обычный день Мадж никогда бы его не надела. Она сжимает губы, потом улыбается.
– Что ж, если придется ехать в Капитолий, то лучше быть красивой, так ведь?
Теперь очередь Гейла задуматься: в самом деле она так думает или просто играет? Я думаю, второе.
– Ты в Капитолий не поедешь, – холодно отвечает Гейл. Его взгляд останавливается на маленькой круглой броши, украшающей наряд Мадж. Настоящее золото, искусная работа. Целая семья могла бы несколько месяцев покупать на нее хлеб. – Сколько раз тебя впишут? Пять? Меня вписывали шесть раз, когда мне было двенадцать.
– Она не виновата, – говорю я.
– Не виновата. Да. И все равно это так.
Мадж насупилась. Она сует деньги за ягоды мне в руку.
– Удачи, Китнисс.
– Тебе тоже.
Дверь закрылась.
В Шлак мы возвращаемся молча. Мне не нравится, как Гейл уколол Мадж, но вообще-то он прав. Жатва происходит несправедливо, и хуже всего приходится беднякам. По правилам, в Жатве начинают участвовать с двенадцати лет. Первый раз твое имя вносится один раз, в тринадцать лет – уже два раза, и так далее, пока тебе не исполнится восемнадцать, когда твое имя пишут на семи карточках. Это касается всех без исключения граждан Панема во всех двенадцати дистриктах.
А вот тут начинается самое интересное. Допустим, ты бедняк и помираешь от голода. Тогда ты можешь попросить, чтобы тебя включили в Жатву большее число раз, чем полагается, а взамен получаешь тессеры. За тессер целый год дают зерно и масло на одного человека. Сыт, конечно, не будешь, но лучше, чем ничего. Можно взять тессеры и для всех членов семьи. Когда мне было двенадцать, меня вписали четырежды. Один раз по закону, и еще по разу за тессеры для Прим, мамы и меня самой. В следующие годы приходилось делать так же. А поскольку каждый год цена тессера увеличивается на одно вписывание, то теперь, когда мне исполнилось шестнадцать, мое имя будет на двадцати карточках. Гейлу восемнадцать, и он уже семь лет кормит семью из пяти человек. Его впишут сорок два раза! Понятно, что такие, как Мадж, которой никогда не приходилось рисковать из-за тессер, вызывают у Гейла раздражение. Рядом с нами, обитателями Шлака, у нее просто нет шансов попасть в Игры. Почти нет. Конечно, правила устанавливает Капитолий, а не дистрикты и тем более не родственники Мадж, и все равно трудно питать симпатии к тем, кому не приходится, как тебе, торговать собственной шкурой ради куска хлеба.
Гейл и сам понимает, что зря злится на Мадж. В другие дни, в лесах, он часто распространялся о том, что тессеры – это еще одно средство укоренить вражду между голодными рабочими Шлака и теми, кому не нужно каждый день думать о пропитании. «Капитолию выгодно, чтобы мы были разобщены», – говорил он не раз и скажет еще. Но не в День Жатвы. Не после тех в общем-то безобидных слов девушки, которая носит золотую брошь и прекрасно обходится без всяких тессер.
По пути я бросаю взгляд на Гейла, и вижу, что за каменным выражением лица все еще скрывается злость. По-моему, все эти припадки гнева совершенно бессмысленны, хотя Гейлу я так никогда не скажу. Дело не в том, что я с ним не согласна. Даже очень согласна. Только что толку кричать посреди леса, как плох Капитолий? Ничего ведь не изменится. Справедливости не станет больше. И сыт от крика не станешь. Наоборот, только дичь распугаешь. И все-таки я не возражаю. Пусть уж лучше выпустит пар в лесу, чем в дистрикте.
Мы с Гейлом делим остатки добычи: каждому достается по две рыбины, паре буханок хлеба, зелень, несколько стаканов земляники, соль, кусок парафина и чуть-чуть денег.
– Увидимся на площади, – говорю я.
– Ты уж принарядись, – хмуро отвечает Гейл.
Дома мама и сестра уже собрались. Мама надела красивое платье, оставшееся у нее с аптечных времен. На Прим – моя блузка с оборками и юбка, в которых я шла на свою первую Жатву.
Меня ждет лохань с горячей водой. Я смываю пот и грязь, налипшую в лесу, и даже мою волосы. Мама приготовила мне одно из своих красивых платьев, голубое из мягкой тонкой материи.
– Ты правда думаешь, мне стоит его надеть? – удивляюсь я.
Одно время я так злилась на маму, что вообще ничего не хотела от нее принимать. Теперь стараюсь не отказываться. Но этот случай особый. Для мамы всегда очень много значили вещи из ее прошлой жизни.
– Конечно. И давай сделаем тебе прическу.
Мама насухо вытирает мне волосы полотенцем, старательно расчесывает и укладывает. Когда я смотрюсь в наше треснутое зеркало у стены, то едва себя узнаю.
– Ты такая красивая! – тихо выдыхает Прим.
– Будто подменили, – говорю я и обнимаю ее.
Как трудно ей будет пережить следующие часы, свою первую Жатву. Она почти в безопасности, – если тут вообще кто-то в безопасности, – ее имя внесли только один раз, по возрасту; я бы ни за что не позволила ей взять тессеры. Но Прим боится за меня. Боится того, о чем даже думать не хочется.
Я всегда защищаю Прим как только могу, а здесь бессильна. Боль, которую чувствует сестра, передается и мне, и я боюсь, что она это заметит. Край ее блузки выбился наружу.
– Подбери хвост, утенок, – говорю я, изо всех сил стараясь, чтобы голос прозвучал спокойно, и заправляю блузку.
– Кря-кря, – крякает мне Прим и смеется.
– Кря-кря и тебе, – отвечаю я и тоже смеюсь – так, как могу смеяться только рядом с Прим. – Пошли обедать, – говорю я, целуя ее в макушку.
Рыба и зелень уже тушатся в печи на вечер. Землянику и настоящий хлеб тоже прибережем до ужина – пусть он будет особенный. А сейчас мы едим черствый хлеб из зерна, полученного на тессеры, и запиваем молоком от козы Леди – подопечной Прим. Аппетита, впрочем, все равно ни у кого нет.
В час мы направляемся к площади. Присутствовать должны все, разве что кто-то при смерти. Служаки вечером пройдут проверят, и если это не так – посадят в тюрьму.
Плохо, что Жатву проводят именно на площади – единственном приятном месте во всем Дистрикте-12. Площадь окружена магазинчиками, и в базарный день, да еще если погода хорошая, чувствуешь себя здесь как на празднике. Сегодня площадь выглядит зловеще – даром что флагов кругом навешали. И телевизионщики с камерами, рассевшиеся, как стервятники, на крышах, настроения не поднимают.
Люди молча гуськом подходят к чиновнику и записываются – так Капитолий заодно и население подсчитывает. Тех, кому от двенадцати до восемнадцати, расставляют группами по возрасту на огражденных веревками площадках – старших впереди, младших, как Прим, сзади. Родственники, крепко держась за руки, выстраиваются по периметру. Есть еще другие – те, кому сейчас не за кого волноваться, или кому уже наплевать – они ходят по толпе и принимают ставки на детей, чьи имена сегодня выпадут, – какого они будут возраста, из Шлака или из торговых, будут ли они убиваться и плакать. Большинство с подлецами не связываются, но и сурового отпора не дают – они частенько оказываются доносчиками, а кто ни разу не нарушал закон? Меня бы, к примеру, запросто могли расстрелять за охоту, если бы чинуши сами есть не хотели и не прикрывали. Не все могут на это рассчитывать. И вообще, мы с Гейлом решили, что чем с голоду подыхать, лучше уж пулю в лоб – быстрее и мучиться меньше.
Люди прибывают, становится тесно, даже дышать трудно. Площадь хоть и большая, но не настолько, чтобы вместить все восьмитысячное население Дистрикта-12. Опоздавших направляют на соседние улицы, где они смогут наблюдать за событиями на экранах: Жатва транслируется по всей стране в прямом эфире.
Я оказываюсь среди сверстников из Шлака. Мы коротко киваем друг другу и устремляем внимание на временную сцену перед Домом правосудия. На сцене – три стула, кафедра и два больших стеклянных шара – для мальчиков и для девочек. Я не отрываясь смотрю на полоски бумаги в девичьем шаре. На двадцати из них аккуратным почерком выведено: «Китнисс Эвердин».
Два из трех стульев занимают мэр Андерси, высокий лысеющий господин, и приехавшая из Капитолия Эффи Бряк, женщина-сопроводитель, ответственная за наш дистрикт, – с розовыми волосами, в светло-зеленом костюме и с жуткой белозубой улыбкой на лице. Они о чем-то переговариваются, озабоченно поглядывая на пустующий стул.
Как только часы на ратуше пробьют два, мэр выходит к кафедре и начинает свою речь. Ту же, что всегда. Рассказывает историю Панема – страны, возникшей из пепла на том месте, которое когда-то называли Северной Америкой. Перечисляет катастрофы – засухи, ураганы, пожары, моря, вышедшие из берегов и поглотившие так много земли, жестокие войны за жалкие остатки ресурсов. Итогом стал Панем – сияющий Капитолий, окаймленный тринадцатью дистриктами, принесший мир и благоденствие своим гражданам. Потом настали Темные Времена, мятеж дистриктов против Капитолия. Двенадцать были побеждены, тринадцатый – стерт с лица земли. С вероломными дистриктами был заключен договор, снова гарантировавший мир и давший нам Голодные игры в качестве напоминания и предостережения, дабы никогда впредь не наступали Темные Времена.
Правила просты. В наказание за мятеж каждый из двенадцати дистриктов обязан раз в год предоставлять для участия в Играх одну девушку и одного юношу – трибутов. Двадцать четыре трибута со всех дистриктов помещают на огромную открытую арену: там может быть все что угодно – от раскаленных песков до ледяных просторов. Там в течение нескольких недель они должны сражаться друг с другом не на жизнь, а на смерть. Последний оставшийся в живых выигрывает.
Забирая детей и вынуждая их убивать друг друга у всех на глазах, Капитолий показывает, насколько велика его власть над нами, как мало у нас шансов выжить, вздумай мы взбунтоваться снова. Какие бы слова ни звучали из Капитолия, слышится в них одно: «Мы забираем у вас ваших детей, мы приносим их в жертву, и вы ничего не можете поделать с этим. Пошевелите только пальцем, и мы уничтожим вас всех. Как в Дистрикте-13».
Капитолию мало нас мучить, ему надо нас унизить, потому Голодные игры объявлены праздником, спортивным соревнованием, в котором дистрикты выступают соперниками. Выжившему трибуту обеспечивают безбедное существование в родном дистрикте, а сам дистрикт усыпают наградами – по большей части в виде продовольствия. Весь год Капитолий демонстрирует свою щедрость – выделяет победившему дистрикту зерно, масло, даже лакомства вроде сахара, в то время как остальные пухнут от голода.
– Это время раскаяния и время радости, – нараспев возглашает мэр.
Потом он вспоминает прошлых победителей из нашего дистрикта. За семьдесят четыре года их было всего двое. Один жив до сих пор. Хеймитч Эбернети, немолодой мужчина с брюшком, который как раз выходит на сцену. Пошатываясь и горланя что-то невразумительное, он грузно падает на третий стул. Успел нализаться. Толпа приветствует его жидкими аплодисментами, а он вовсю старается облапить Эффи Бряк, так что той едва удается вывернуться.
Мэр явно огорчен. Церемонию показывают по телевидению, и все кому не лень теперь над нами смеются. Пытаясь вернуть внимание к Жатве, он поспешно представляет Эффи Бряк. Как всегда бодрая и неунывающая, она выходит к кафедре и провозглашает свое фирменное: «Поздравляю с Голодными играми! И пусть удача всегда  будет на вашей стороне!»
Ее розовые волосы – скорее всего, парик: после встречи с Хеймитчем локоны слегка сдвинулись набок. Покончив с приветствием, Эффи говорит, какая для нее честь присутствовать среди нас, хотя каждый понимает, что она ждет не дождется, когда ее переведут в более престижный дистрикт, где победители как победители, а не пьяницы, лапающие тебя перед всей нацией.
Сквозь толпу я вижу Гейла. Он тоже смотрит на меня и слегка улыбается: в кои веки на Жатве случилось что-то забавное… Тут меня пронзает мысль: в том шаре целых сорок два листочка с именем Гейла; удача не на его стороне. У других расклад куда как лучше. То же самое, наверное, Гейл подумал и обо мне, он мрачнеет и отворачивается. «Листков ведь несколько тысяч!» – шепчу я, как будто он может услышать.
Пора тащить жребий. Как обычно, Эффи взвизгивает: «Сначала дамы!» и семенит к девичьему шару. Глубоко опускает руку внутрь и вытаскивает листок. Толпа разом замирает. Пролети муха, ее бы услышали. От страха даже живот сводит, а в голове одна мысль крутится, как заведенная: только бы не я, только бы не меня!
Эффи возвращается к кафедре и, расправив листок, ясным голосом произносит имя. Это и вправду не я.
Это – Примроуз Эвердин.

2

Как-то раз в лесу, поджидая добычу на дереве, я задремала и грохнулась вниз с десятифутовой высоты прямо на спину – да так, что, казалось, весь дух из меня вышел. Я несколько секунд ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни даже пошевелиться не могла.
И вот теперь я испытываю то же самое: горло перехватило, и я не в силах издать ни звука, а имя сестры все стучит и стучит молотом в голове. Кто-то хватает меня за руку, какой-то мальчик из Шлака. Наверное, я стала падать, и он меня поддержал.
Это ошибка! Этого не может быть! Имя Прим – на одном листке из тысяч! Я даже за нее не волновалась. Разве я не обо всем позаботилась? Разве не я взяла эти чертовы тессеры, чтобы ей не пришлось рисковать? Один листок. Один листок из тысяч. Расклад – лучше не бывает. И все, все насмарку.
Как будто издалека до меня доносится ропот толпы – самая большая несправедливость, когда выпадает кто-то из младших. Потом я вижу Прим: бледная, с плотно сжатыми кулачками, она медленно, на негнущихся ногах бредет к сцене. Проходит мимо меня, и я замечаю, что ее блузка опять торчит сзади как утиный хвостик; и это приводит меня в чувство.
– Прим! – кричу я сдавленным голосом и наконец обретаю способность двигаться. – Прим!
Мне не нужно проталкиваться сквозь толпу, она сама расступается передо мной, образуя живой коридор к сцене. Я догоняю Прим у самых ступеней и отталкиваю назад.
– Есть доброволец! – выпаливаю я. – Я хочу участвовать в Играх.
На сцене легкое замешательство. В Дистрикте-12 добровольцев не бывало уже несколько десятков лет, и все забыли, какова должна быть процедура в таких случаях. По правилам, после того как объявлено имя трибута, другой юноша или другая девушка (смотря по тому, из какого шара был взят листок) может выразить желание занять его место. В некоторых дистриктах, где победа в Играх считается большой честью и многие готовы рискнуть ради нее жизнью, стать добровольцем не так просто. Но поскольку у нас слово «трибут» значит почти то же, что «труп», добровольцы давным-давно перевелись.
– Чудесно! – восхищается Эффи Бряк. – Но… мне кажется, вначале полагается представить победителя Жатвы и… только потом спрашивать, не найдется ли добровольца. И если кто-то изъявит желание, то мы, конечно… – все более неуверенно продолжает она.
– Да какая разница? – вмешивается мэр.
Он смотрит на меня с состраданием и, хотя мы никогда не общались, как будто даже узнает меня – девочку, которая приносит ягоды; о которой ему, возможно, что-то рассказывала дочь; и которой, как старшему ребенку в семье, он сам пять лет назад вручал медаль «За мужество». Медаль за отца, сгинувшего в рудниках. Может быть, мэр вспомнил, как я стояла тогда перед ним, робко прижавшись к матери и сестренке?
– Какая разница? – ворчливо повторяет мэр. – Пусть идет.
Сзади, вцепившись в меня, как клещами, своими тонкими ручонками, исступленно кричит Прим:
– Нет, Китнисс! Нет! Не ходи!
– Прим, пусти! – грубо приказываю я, потому что сама боюсь не выдержать и расплакаться. Когда вечером Жатву будут повторять по телевизору, все увидят мои слезы и решат, что я легкая мишень, слабачка. Нет уж, дудки! Никому не хочу доставлять такого удовольствия. – Пусти!
Кто-то оттаскивает от меня Прим, я оборачиваюсь и вижу, как она брыкается на руках у Гейла.
– Давай, Кискисс, иди, – говорит он напряженным от волнения голосом и уносит Прим к маме.
Я стискиваю зубы и поднимаюсь на сцену.
– Браво! Вот он, дух Игр! – ликует Эффи, довольная, что и в ее дистрикте случилось наконец что-то достойное. – Как тебя зовут?
Я с трудом сглатываю комок в горле и произношу:
– Китнисс Эвердин.
– Держу пари, это твоя сестра. Не дадим ей увести славу у тебя из-под носа, верно? Давайте все вместе поприветствуем нового трибута! – заливается Эффи.
К великой чести жителей Дистрикта-12, ни один из них не зааплодировал. Даже те, кто принимал ставки, кому давно на всех наплевать. Многие, наверное, знают меня по рынку, или знали моего отца, а кто-то встречал Прим и не мог не проникнуться к ней симпатией. Я стою ни жива ни мертва, пока многотысячная толпа застывает в единственно доступном нам акте своеволия – молчании. Молчании, которое лучше всяких слов говорит: мы не согласны, мы не на вашей стороне, это несправедливо.
Дальше происходит невероятное – то, чего я и представить себе не могла, зная, как я совершенно безразлична дистрикту. С той самой минуты, когда я встала на место Прим, что-то изменилось – я обрела ценность. И вот сначала один, потом другой, а потом почти все подносят к губам три средних пальца левой руки и протягивают ее в мою сторону. Этот древний жест существует только в нашем дистрикте и используется очень редко; иногда его можно увидеть на похоронах. Он означает признательность и восхищение, им прощаются с тем, кого любят.
Теперь у меня действительно наворачиваются слезы. К счастью, Хеймитч встает со стула и шатаясь ковыляет через сцену, чтобы меня поздравить.
– Посмотрите на нее. Посмотрите на эту девочку! – орет он, обнимая меня за плечи. От него несет спиртным, и он явно давно не мылся. – Вот это я понимаю! Она… молодчина! – провозглашает он торжественно. – Не то что вы! – Он отпускает меня, подходит к краю сцены и тычет пальцем прямо в камеру. – Вы – трусы!
Кого он имеет в виду? Толпу? Или настолько пьян, что бросает вызов Капитолию? Впрочем, об этом уже никто не узнает: не успевая в очередной раз открыть рот, Хеймитч валится со сцены и теряет сознание.
Хоть он и отвратителен, я ему благодарна. Пока все камеры жадно нацелены на него, у меня есть время перевести дух и взять себя в руки. Я расправляю плечи и смотрю вдаль на холмы, где мы бродили сегодня утром с Гейлом. На мгновение меня охватывает тоска… почему мы не убежали из дистрикта? Не стали жить в лесах? Но я знаю, что поступила правильно. Кто бы тогда встал на место Прим?
Хеймитча поскорее уносят на носилках, и Эффи Бряк снова берет инициативу в свои руки.
– Какой волнующий день! – щебечет она, поправляя парик, опасно накренившийся вправо. – Но праздник еще не окончен! Пришло время узнать имя юноши-трибута! – По-прежнему пытаясь одной рукой выровнять парик, она бодро шагает к шару и вытаскивает первый попавшийся листок. Я даже не успеваю пожелать, чтобы это был не Гейл, как она произносит: – Пит Мелларк!
«О нет! Только не он!» – проносится у меня в голове, я знаю этого парня, хотя ни разу и словом с ним не перемолвилась.
Удача сегодня не на моей стороне.
Я смотрю на него, пока он пробирается к сцене. Невысокий, коренастый, пепельные волосы волнами спадают на лоб. Пит старается держаться, но в его голубых глазах ужас. Тот же ужас, что я так часто видела на охоте в глазах жертвы. Тем не менее Питу удается твердым шагом подняться по ступеням и занять свое место на сцене.
Эффи Бряк спрашивает, нет ли добровольцев. Никто не выходит. У Пита два брата, я видела их в пекарне. Одному, наверное, уже больше восемнадцати, а другой не захочет. Обычное дело. В День Жатвы семейные привязанности не в счет. Поэтому все так потрясены моим поступком.
Мэр длинно и нудно зачитывает «Договор с повинными в мятеже дистриктами», как того требуют правила церемонии, но я не слышу ни слова.
«Почему именно он?» – думаю я. Потом пытаюсь убедить себя, что это не имеет значения. Мы с Питом не друзья, даже не соседи. Мы никогда не разговаривали друг с другом. Нас ничего не связывает… кроме одного случая несколько лет назад. Возможно, сам Пит о нем уже и не помнит. Зато помню я. И знаю, что никогда не забуду.
То было самое тяжелое время для нашей семьи. Тремя месяцами раньше, в январе, суровее которого, по словам старожилов, в наших местах еще не бывало, мой отец погиб в шахте. Поначалу я почти ничего не чувствовала – словно окаменела, а потом пришла боль. Она накатывала внезапно из ниоткуда, заставляя корчиться и рыдать. «Где ты? – кричала я мысленно. – Почему ты ушел?» Ответить было некому.
Дистрикт выделил нам небольшую компенсацию, достаточную, чтобы прожить месяц, пока мама найдет работу. Только она не искала. Целыми днями сидела, как кукла, на стуле или лежала скрючившись на кровати и смотрела куда-то невидящим взглядом. Иногда вставала, вдруг встрепенувшись, будто вспомнив о каком-то деле, но тут же снова впадала в оцепенение и не обращала никакого внимания на мольбы Прим.
Мне было страшно, очень страшно. Теперь я могу представить, в каком мрачном царстве тоски пришлось побывать маме, но тогда я понимала лишь одно: вместе с отцом я потеряла и ее. Прим всего семь лет, мне – одиннадцать, и я стала главой семьи. Что мне оставалось делать? Я покупала на рынке продукты, варила еду, как умела, и старалась прилично одеваться сама и одевать сестру – ведь если бы стало известно, что мама о нас не заботится, мы бы оказались в муниципальном приюте. В нашу школу ходили дети из приюта – понурые, с синяками на лицах, с согбенными от безысходности спинами. Я не могла допустить, чтобы Прим стала такой же. Добрая маленькая Прим, которая плакала, когда плакала я, еще даже не зная причины, расчесывала и заплетала мамины волосы перед школой, и каждый вечер по-прежнему вытирала отцово зеркало для бритья – он терпеть не мог угольную пыль, покрывавшую все в Шлаке. Прим не выдержала бы приюта. А потому я никому словом не обмолвилась о том, как нам трудно.
Наконец деньги закончились, и мы стали умирать от голода. По-другому не скажешь. И продержаться-то нужно было всего лишь до мая, только до восьмого числа, а там мне бы исполнилось двенадцать, я бы взяла тессеры и получила на них драгоценные зерно и масло. Но до мая оставалось еще несколько недель, а к тому времени мы могли умереть.
В Дистрикте-12 голодная смерть не редкость. За примерами далеко ходить не надо: старики, не способные больше работать, дети из семей, где слишком много ртов, рабочие, искалеченные в шахтах. Бродил вчера человек по улицам, а сегодня, смотришь, лежит где-нибудь, привалившись к забору, и не шевелится. Или на Луговине наткнешься. А другой раз только плач из домов слышишь. Приедут миротворцы, заберут тело. Власти не признают, что это из-за голода. Официально причина всегда – грипп, переохлаждение или воспаление легких.
В тот день, когда судьба свела меня с Питом Мелларком, я была в городе. Пыталась продать что-нибудь из старых вещичек Прим на публичном рынке. Раньше я несколько раз бывала с отцом в Котле, но одна ходить туда боялась – место очень уж суровое. Ледяной дождь лил непрерывным потоком. Отцова охотничья куртка промокла насквозь, и холод пробирал до костей. Последние три дня у нас во рту не было ничего, кроме кипяченой воды с несколькими листиками мяты, завалявшимися в буфете. Простояв до самого закрытия рынка, я ничего не продала и дрожала так сильно, что уронила связку с детскими вещами в лужу. Подбирать не стала, побоялась, что сама упаду следом и тогда уже точно не встану. Да и кому нужны эти тряпки?
Домой нельзя. Невыносимо смотреть в потухшие глаза матери, видеть впалые щеки и потрескавшиеся губы сестры. В комнатке полно дыма: с тех пор как закончился уголь, топить приходилось сырыми ветками, которые я подбирала на краю леса. Как я могла вернуться туда с пустыми руками и без всякой надежды?
Не помню, как ноги привели меня на грязную улочку, тянувшуюся позади лавок и магазинов для богачей. Но сами-то заведения на первом этаже, а на втором живут их хозяева. Так что оказалась я у них на задворках. Возле домов пустые грядки, время посадки еще не пришло. Пара коз в сарае. Мокрая собака на цепи, обреченно сгорбившаяся посреди грязной лужи.
Любое воровство в Дистрикте-12 карают смертью, а в ящиках с мусором можно рыться безнаказанно. Вдруг что-нибудь отыщется? Кость из мясной лавки или гнилые овощи от зеленщика. То, чего не станет есть никто, кроме моей семьи. Как назло, мусор недавно вывезли.
Когда я проходила мимо пекарни, от запаха свежего хлеба у меня закружилась голова. Где-то в глубине пылали печи, и через отрытую дверь лил золотой жар. Я стояла, не в силах двинуться с места, прикованная теплом и дивным ароматом, пока дождь не охватил ледяными пальцами всю спину и не пробудил меня от очарования. Я подняла крышку мусорного ящика перед пекарней, и он тоже оказался безукоризненно, безжалостно пуст.
Вдруг я услыхала крик и подняла глаза. Жена пекаря кричала, чтобы я шла своей дорогой, а то она позовет миротворцев, и как ей надоело все это отродье из Шлака, постоянно роющееся в ее мусоре. У меня не было сил ответить на ее брань. Я осторожно опустила крышку, попятилась и тут заметила светловолосого мальчика, выглядывавшего из-за материнской спины. Я его встречала в школе. Он мой ровесник, но как его зовут, я не знала. У городских детей своя компания. Потом женщина, все еще ворча, возвратилась в пекарню, а мальчик, должно быть, наблюдал, как я зашла за свинарник и прислонилась к старой яблоне. Последняя надежда принести домой что-нибудь съестное пропала. Колени у меня подогнулись, и я безвольно соскользнула на землю. Вот и все. Я слишком больна, слишком слаба и слишком устала – о, как же я устала. Пусть приедут миротворцы, пусть заберут нас в приют. А лучше пусть я сдохну прямо здесь под дождем.
До меня донесся шум: опять ругалась жена пекаря, потом раздался удар. Вот разбушевалась. Хлюпая по грязи, ко мне кто-то шел. Это она. Хочет прогнать меня палкой, успела подумать я. Но нет, это был мальчик. В руках он держал две большие буханки хлеба с дочерна подгоревшей коркой – наверное, они упали в огонь.
– Брось их свинье, олух безмозглый! Какой дурак купит горелый хлеб?! – кричала ему вслед мать.
Он стал отрывать от буханок подгоревшие куски и бросать в корыто. Тут в пекарне зазвенел колокольчик, и мать поспешила к покупателю.
Мальчик даже ни разу не взглянул на меня, зато я смотрела на него не отрываясь. Потому что у него был хлеб. А еще из-за алого пятна на скуле. Чем она его так ударила? Мои родители нас никогда не били. Я и представить себе такого не могла.
Он воровато оглянулся – не смотрит ли кто, снова повернулся к свинарнику, и быстро бросил одну, потом другую буханку в мою сторону. И как ни в чем не бывало пошлепал назад к пекарне.
Я глядела на буханки и не верила своим глазам. Они были совсем хорошие, кроме подгорелых мест. Неужели это мне? Должно быть. Буханки валялись у самых моих ног. Испугавшись, что кто-то мог видеть, как все произошло, я поскорее сунула их под рубашку, запахнула сверху охотничью куртку и быстро пошла прочь. Горячий хлеб обжигал кожу, а я только сильнее прижимала его к себе – в нем была жизнь.
Пока я дошла до дома, буханки подостыли, но внутри были еще теплыми. Я вывалила их на стол, и Прим сразу хотела отломить кусок. Я сказала ей немного подождать, уговорила маму сесть с нами за стол и налила всем горячего чаю. Соскребла с хлеба черноту и нарезала. Это был настоящий, вкусный хлеб с изюмом и орехами. Мы съели целую буханку, ломоть за ломтем.
Оставив одежду сушиться у печки, я забралась в кровать и тут же провалилась в глубокий сон. Только утром мне пришло в голову, что мальчик мог нарочно подпалить буханки. Сбросил в огонь, зная, что накажут, а потом сумел передать мне. Хотя с чего это я взяла? Видно, все-таки случайно. Зачем ему помогать совсем чужой девчонке? Даже просто бросив хлеб, он проявил невероятное великодушие; узнай об этом мать, ему бы здорово досталось. Я не могла его понять.
На завтрак мы с сестрой опять поели хлеба и отправились в школу. За ночь, казалось, пришла весна: воздух чист и свеж, легкие пушистые облака в небе. В вестибюле школы я встретила того мальчика. Щека у него опухла, под глазом проступил синяк. Мальчик разговаривал с друзьями и ничем не показал, что знает меня. Но когда мы с Прим шли домой после занятий, я заметила, как он смотрит на нас с другой стороны школьного двора. На секунду наши глаза встретились; он тут же отвернулся, а я, смутившись, опустила взгляд на землю. А там, надо же – одуванчик, первый одуванчик в этом году. Сердце у меня учащенно забилось. Я вспомнила отца, как мы вместе охотились в горах, и внезапно поняла, что нужно делать, чтобы выжить.
До сих пор не могу отделаться от странной мысли, будто этот спасительный одуванчик оказался там не случайно, а как-то связан с Питом Мелларком и его хлебом, подарившим мне надежду. Потом еще не раз я ощущала на себе взгляд Пита, но он мгновенно отводил его, стоило мне обернуться. У меня такое чувство, будто я осталась ему что-то должна, а я не люблю ходить в должниках. Возможно, мне было бы легче, если бы я хоть поблагодарила его. Я и правда хотела, просто случая не подвернулось. Теперь поздно. Нас бросят на арену, и нам придется сражаться насмерть. Хороша я там буду со своим «спасибо»! Боюсь, слишком уж натянуто оно звучит, когда одновременно пытаешься перерезать благодетелю глотку.
Мэр наконец заканчивает читать нестерпимо скучный договор и жестом велит нам с Питом пожать друг другу руки. Ладони Пита плотные и теплые, как тот хлеб. Он глядит мне прямо в глаза и ободряюще сжимает мою ладонь. А может, это просто нервный спазм?
Играет гимн, и мы стоим повернувшись к толпе.
«Что ж, – думаю я. – В конце концов, нас двадцать четыре. Есть шанс, что кто-то убьет его раньше меня».
Хотя в последнее время ни на что нельзя слишком полагаться.

3

Как только заканчивается гимн, нас берут под охрану. Нет, нам не надевают наручники – ничего такого. Просто пока мы идем к Дому правосудия, рядом неотступно следует группа миротворцев. Возможно, раньше трибуты пытались бежать. При мне такого не случалось.
Меня отводят в комнату и оставляют одну. Никогда не встречала такой роскоши: ноги утопают в мягких коврах, диван и кресла обиты бархатом. Я знаю, что это бархат, у мамы есть платье с воротником из такой ткани. Когда я сажусь на диван, то не могу удержаться, чтобы не погладить его. Мягкий ворс действует успокаивающе. Спокойствие, ох как оно мне понадобится в следующий час – время, отведенное на прощание с близкими. Нельзя позволить себе раскиснуть, нельзя выйти отсюда с опухшими глазами и натертым носом. Плачем делу не поможешь. А на вокзале повсюду будут камеры.
Первыми приходят сестра и мама. Я протягиваю руки к Прим, она забирается ко мне на колени, обхватывает за шею и кладет голову мне на плечо, совсем как маленькая. Мама сидит рядом и обнимает нас обеих. Несколько минут мы не в силах говорить. Потом, опомнившись, я тороплюсь высказать свои наставления о том, что им теперь делать.
Прим не придется брать тессеры. Они справятся без этого, если поведут дело с умом. Можно продавать козье молоко и сыр, а мама будет делать лекарства для людей из Шлака. Гейл обещал приносить травы, которые она не выращивает сама, надо только поточнее объяснять, какие именно, – Гейл ведь не так хорошо в этом разбирается, как я. Дичью он тоже обеспечит – у нас с ним договор с прошлого года. Даже не возьмет платы, но все ж лучше его чем-нибудь благодарить – молоком или лекарствами.
Я не предлагаю Прим охотиться. Пару раз я пыталась ее научить, все без толку. В лесу она пугалась, а стоило подстрелить какого-нибудь зверька, так и вовсе пускалась в слезы и просила, чтобы ей дали его вылечить. Зато за козой она здорово ухаживает. Пусть этим и занимается.
Рассказываю, где добывать дрова и уголь для печки, как торговать, чтобы не обманули, прошу Прим не бросать школу. Затем беру маму за руку и твердо смотрю ей в глаза.
– Послушай. Послушай меня внимательно!
Мама кивает, встревоженная моей настойчивостью. Она догадывается, о чем пойдет речь.
– Ты не должна уйти снова, – говорю я.
Мама опускает взгляд.
– Я знаю. Я не уйду. В тот раз я не справилась…
– Теперь ты обязана справиться. Ты не можешь замкнуться в себе и бросить Прим совсем одну. Я уже не смогу вам помочь. Что бы ни случилось, что бы ни показывали на экране, обещай мне, что ты будешь бороться!
Мой голос срывается на крик. В нем – вся злость и все отчаяние, которые я чувствовала, пока мама находилась в плену своего безволия.
Она рассерженно высвобождает руку из моих тесно сжатых пальцев.
– Я была больна. Я смогла бы себя вылечить, будь у меня лекарства, какие есть теперь.
Возможно, мама права. Я уже не раз видела, как она возвращала к жизни людей, раздавленных горем. Наверное, это болезнь, но мы не можем себе позволить так болеть.
– Тогда позаботься, чтобы они у тебя были. И заботься о ней!
– За меня не волнуйся, Китнисс, – говорит Прим, охватывая ладонями мое лицо. – Главное, ты береги себя. Ты быстрая и смелая. Может быть, ты сумеешь победить.
Нет, я не сумею. Прим в душе это понимает. Это состязание мне не по силам. Дети из более богатых дистриктов, где победа в Играх считается огромной честью, тренируются всю жизнь. Парни в три раза крупнее меня, а девушки знают двадцать способов ударить ножом. Да, такие, как я, там, конечно, будут. Для разминки, пока не начнется настоящее веселье.
– Может быть, – соглашаюсь я. Какое у меня право требовать стойкости от мамы, если на саму себя я махнула рукой? Да и не в моем характере сдаваться без боя, даже когда нет надежды на победу. – Вот выиграю, и станем богачами, как Хеймитч.
– Мне все равно, будем мы богачами или нет. Я хочу, чтобы ты вернулась. Ты ведь постараешься? Постарайся, пожалуйста, очень-очень! – умоляет Прим.
– Я очень-очень постараюсь. Клянусь.
И я знаю, что должна сдержать эту клятву. Ради Прим.
В дверях появляется миротворец – время вышло. Мы до боли стискиваем друг друга в объятиях, а я все повторяю: «Я люблю вас. Я люблю вас обеих». В конце концов миротворец выдворяет их за дверь. Я утыкаюсь лицом в бархатную подушку, как будто могу укрыться в ней от всего мира.
Входит кто-то еще. Я поднимаю глаза и с удивлением вижу пекаря, отца Пита Мелларка. Даже не верится, что он пришел ко мне, ведь совсем скоро я, возможно, буду пытаться убить его сына. С другой стороны, мы с ним знакомы, а Прим он вообще хорошо знает. Когда она продает козий сыр в Котле, всегда приберегает для него пару кусков, а пекарь, не скупясь, рассчитывается хлебом. Мы всегда предпочитаем сторговаться с ним, пока его жены-ведьмы нет рядом. Сам он неплохой человек. Я уверена, он ни за что не ударил бы сына за подгоревший хлеб. И все-таки зачем он пришел?
Пекарь смущенно присаживается на край плюшевого кресла. Большой, широкоплечий мужчина с лицом, опаленным от долгих лет работы у печи. Видно, только что попрощался с сыном.
Он достает из кармана куртки белый бумажный кулек и протягивает мне. Внутри печенье. Мы никогда не могли себе позволить таких лакомств.
– Спасибо, – говорю я. Пекарь, не слишком-то разговорчивый и в лучшие времена, сейчас вовсе не в состоянии выдавить ни слова. – Сегодня утром я ела ваш хлеб. Мой друг Гейл отдал вам за него белку.
Пекарь кивает, как будто вспомнил.
– В этот раз вы продешевили.
В ответ он только плечами пожимает – неважно, мол.
Теперь и я не знаю, что сказать. Так мы и сидим молча, пока не приходит миротворец. Тогда пекарь встает и откашливается.
– Я присмотрю за малышкой. Голодать не будет, не сомневайся.
От этих слов на душе становится чуточку легче. Люди знают, что со мной можно иметь дело, зато Прим они по-настоящему любят. Надеюсь, этой любви хватит, чтобы она выжила.
Следующую гостью я тоже не ожидала. Уверенным шагом ко мне приближается Мадж. Она не плачет и не отводит глаз, но в ее голосе слышится странная настойчивость.
– На арену разрешают брать с собой одну вещь из своего дистрикта. Что-то, напоминающее о доме. Ты не могла бы надеть вот это?
Она протягивает мне круглую брошь – ту, что сегодня украшала ее платье. Тогда я не рассмотрела ее как следует, теперь вижу: на ней маленькая летящая птица.
– Твою брошь? – удивляюсь я. Вот уж не думала брать с собой что-то на память.
– Я приколю ее тебе, ладно? – Не дожидаясь ответа, Мадж наклоняется и прикрепляет брошь к моему платью. – Пожалуйста, не снимай ее на арене, Китнисс. Обещаешь?
– Да, – отвечаю я.
Надо ж как меня сегодня одаривают! Печенье, брошь. А еще, уходя, Мадж целует меня в щеку. Может, Мадж в самом деле всегда была моей настоящей подругой?
Наконец приходит Гейл. И пусть мы никогда не испытывали друг к другу романтических чувств, но когда он протягивает руки, я, не раздумывая, бросаюсь к нему в объятия. Мне все так знакомо в нем – его движения, запах леса. Бывало, в тихие минуты на охоте я слышала, как бьется его сердце. Однако впервые я чувствую, как его стройное, мускулистое тело прижимается к моему.
– Я хотел тебе сказать, Китнисс, – говорит он. – Ты запросто получишь нож, но главное – раздобыть лук. С луком у тебя больше всего шансов.
– Там не всегда бывают луки, – отвечаю я.
Мне вспомнилось, как в один год трибутам дали только жуткие булавы с шипами, которыми те забивали друг друга насмерть.
– Тогда сама сделай, – говорит Гейл. – Лучше плохой лук, чем никакого.
Я несколько раз пыталась изготовить лук по образцу отцовых, ничего путного не выходило. Не так это просто, как кажется. Даже отцу случалось портить заготовку.
– Может, там и деревьев не будет, – говорю я.
Как-то раз всех забросили в местность, где были сплошь только валуны и низкий уродливый кустарник. Тот год мне особенно не понравился. Многие погибли от укусов змей или обезумели от жажды.
– Деревья есть почти всегда, – возражает Гейл. – Никому ведь не интересно смотреть, когда половина участников умирает просто от холода.
Это верно. В один из сезонов мы видели, как игроки ночами замерзали насмерть. Их почти нельзя было разглядеть, так они съеживались, и ни одного деревца кругом, чтобы развести костер или хотя бы зажечь факел. В Капитолии посчитали, что такая смерть, без битв и без крови, не слишком захватывающее зрелище, и с тех пор деревья обычно бывали.
– Да, почти всегда есть, – соглашаюсь я.
– Китнисс, это ведь все равно что охота. А ты охотишься лучше всех, кого я знаю.
– Это не просто охота. Они вооружены. И они думают.
– Ты тоже. И у тебя больше опыта. Настоящего опыта. Ты умеешь убивать.
– Не людей!
– Думаешь, есть разница? – мрачно спрашивает Гейл.
Самое ужасное – разницы никакой нет, нужно всего лишь забыть, что они люди.
Миротворцы возвращаются слишком скоро, Гейл просит еще подождать, но они все равно его уводят, и мне становится страшно.
– Не дай им погибнуть от голода! – кричу я, цепляясь за его руку.
– Не дам! Ты же знаешь! Китнисс, помни, что я…
Миротворцы растаскивают нас в стороны, дверь захлопывается, и я никогда не узнаю, что он хотел сказать.
От Дома правосудия до станции рукой подать, особенно на машине. Никогда раньше не ездила на машине. На повозках и то редко. В Шлаке все ходят пешком.
Хорошо, что я не плакала. Вся платформа кишит репортерами, их похожие на насекомых камеры направлены прямо мне в лицо. Впрочем, я привыкла скрывать свои чувства. И сейчас мне это тоже удается. Мой взгляд падает на экран, где в прямом эфире показывают наш отъезд, и я с удовольствием отмечаю, что вид у меня почти скучающий.
Пит Мелларк, напротив, явно плакал и, как ни странно, даже не пытается это скрыть. Мне приходит в голову мысль: уж не тактика ли у него такая? Казаться слабым и напуганным, убедить всех, что его и в расчет не стоит принимать, а потом вдруг развернуться, чтобы чертям тошно стало. Несколько лет назад это сработало. Джоанна Мейсон, девочка из Дистрикта-7, все строила из себя дурочку и трусиху с глазами на мокром месте, пока из участников почти никого не осталось. Изощреннейшей убийцей оказалась. Здорово придумано – ничего не скажешь. Но у Пита Мелларка этот номер не пройдет. Вон какие плечи широченные. Еще бы. Сын пекаря, голодом не измучен и с хлебными лотками наупражнялся будь здоров – таскал их туда-сюда целыми днями. Тут уж все будут начеку, сколько сопли ни пускай.
Несколько минут мы стоим в дверях вагона под жадными объективами телекамер, потом нам разрешают пройти внутрь, и двери милостиво закрываются. Поезд трогается.
Мы несемся так быстро, что у меня дух захватывает. Я ведь никогда раньше не ездила на поезде. Перемещения между дистриктами запрещены, кроме особо оговоренных случаев. Для нашего дистрикта особый случай – транспортировка угля. Но что такое обычный товарняк по сравнению с капитолийским экспрессом, у которого скорость – двести пятьдесят миль в час? До Капитолия мы доберемся меньше чем за сутки.
Нам рассказывали в школе, что Капитолий построен в горах, когда-то называвшихся Скалистыми. А Дистрикт-12 находится в местности, прежде известной как Аппалачи. Уже тогда, сотни лет назад, тут добывали уголь. Вот почему теперь шахты прорубают так глубоко.
В школе нас большей частью только про уголь и учат. Ну, еще читать и математике немножко. И каждую неделю обязательно лекция по истории Панема. Вечная болтовня о том, сколь многим мы обязаны Капитолию. Зато про восстание никогда толком не расскажут – почему и как все было. А рассказать, думаю, есть что. Впрочем, мне некогда этим интересоваться. Какая бы ни была правда, на хлеб ее не намажешь.
Поезд, предназначенный для трибутов, даже еще роскошнее, чем комната в Доме правосудия. Нам выделяют по отдельному купе, к которому примыкают гардеробная, туалет и душ с горячей и холодной водой. В домах у нас горячей воды нет. Приходится греть.
В выдвижных ящиках – красивая одежда. Эффи говорит, я могу надевать что хочу и делать что хочу – здесь все для меня. Нужно только через час выйти к ужину. Я снимаю мамино голубое платье и принимаю горячий душ. Я никогда раньше не была в душе. Это все равно что стоять под теплым летним дождем, только еще теплее. Затем надеваю темно-зеленую рубашку и штаны.
В последний момент вспоминаю о золотой броши Мадж. Теперь я рассматриваю ее как следует. Кажется, кто-то сделал сначала маленькую золотую птичку, а уж после прикрепил ее к кольцу. Птица касается кольца только самыми кончиками крыльев. Внезапно я узнаю ее – это ведь сойка-пересмешница!
Забавные птицы – сойки-пересмешницы, зато Капитолию они точно бельмо на глазу. Когда восстали дистрикты, для борьбы с ними в Капитолии вывели генетически измененных животных. Их называют перерождениями или просто переродками. Одним из видов были сойки-говоруны, обладавшие способностью запоминать и воспроизводить человеческую речь. Птиц доставляли в места, где скрывались враги Капитолия, там они слушали разговоры, а потом, повинуясь инстинкту, возвращались в специальные центры, оснащенные звукозаписывающей аппаратурой. Сначала повстанцы недоумевали, как в Капитолии становится известным то, о чем они тайно говорили между собою, ну а когда поняли, такие басни стали сочинять, что в конце концов капитолийцы сами в дураках и остались. Центры позакрывались, а птицы должны были сами постепенно исчезнуть – все говоруны были самцами.
Должны были, однако не исчезли. Вместо этого они спарились с самками пересмешников и так получился новый вид птиц. Потомство не может четко выговаривать слова, зато прекрасно подражает другим птицам и голосам людей – от детского писка до могучего баса. А главное, сойки-пересмешницы умеют петь как люди. И не какие-нибудь простенькие мелодии, а целые песни от начала до конца со многими куплетами – надо только не полениться вначале спеть самому, и птицам должен понравиться твой голос.
Отец очень любил соек-пересмешниц. В лесу, на охоте, он всегда насвистывал им сложные мелодии или пел песни, и, подождав немного, как бы из вежливости, они всегда пели в ответ. Такой чести удостаивается не каждый. Когда пел мой отец, все птицы замолкали и слушали. Его голос был такой красивый, мощный, светлый – в нем звучала сама жизнь, и хотелось плакать и смеяться одновременно. С тех пор как отец погиб, я забыла о сойках… Сейчас от взгляда на маленькую птичку на душе становится спокойнее. Будто отец все еще со мной и не даст меня в обиду. Я прикалываю брошь к рубашке, и на ее фоне кажется, что птица летит меж покрытых густой зеленью деревьев.
Эффи Бряк приходит, чтобы отвести меня на ужин. Я иду вслед за ней по узкому качающемуся коридору в столовую, отделанную полированными панелями. Посуда не из пластика – изящная и хрупкая. Питер уже ждет нас за столом, рядом с ним – пустой стул.
– Где Хеймитч? – бодро осведомляется Эффи.
– В последний раз, когда я его видел, он собирался пойти вздремнуть, – отвечает Пит.
– Да, сегодня был утомительный день, – говорит Эффи.
Думаю, она рада, что Хеймитча нет. Я ее не виню.
Ужин состоит из нескольких блюд, и подают их не все сразу, а по очереди. Густой морковный суп, салат, бараньи котлеты с картофельным пюре, сыр, фрукты, шоколадный торт. Эффи постоянно напоминает нам, чтобы мы не слишком наедались, потому что дальше будет еще что-то. Я не обращаю на нее внимания – никогда еще не видела столько хорошей еды сразу. К тому же самая лучшая подготовка к Играм, на какую я сейчас способна, это набрать пару фунтов веса.
– По крайней мере у вас приличные манеры, – говорит Эффи, когда мы заканчиваем главное блюдо. – Прошлогодняя пара ела все руками, как дикари. У меня от этого совершенно пропадал аппетит.
Те двое с прошлого года были детьми из Шлака, и они никогда за всю свою жизнь не наедались досыта. Неудивительно, что правила поведения за столом не сильно их заботили. Мы – другое дело. Пит – сын пекаря; нас с Прим учила мама. Что ж, пользоваться вилкой и ножом я умею. Тем не менее замечание задевает меня за живое, и до конца ужина я ем исключительно пальцами.
Потом вытираю руки о скатерть, заставляя Эффи поджать губы еще сильнее.
Наелась я до отвала, теперь главное удержать все это в себе. Пит тоже выглядит довольно бледно. К таким пирам наши желудки не привычны. Но раз уж я выдерживаю мышиное мясо с поросячьими кишками – стряпню Сальной Сэй, а зимой и древесной корой не брезгую, то тут как-нибудь справлюсь.
Мы переходим в другое купе смотреть по телевизору обзор Жатвы в Панеме. В разных дистриктах ее проводят в разное время, чтобы все можно было увидеть в прямом эфире, но это, конечно, только для жителей Капитолия, которым не приходится самим выходить на площадь.
Одну за другой показывают все церемонии, называют имена; иногда выходят добровольцы. Мы внимательно разглядываем наших будущих соперников. Некоторые сразу врезаются в память. Здоровенный парень из Дистрикта-2 чуть из кожи не выпрыгнул, когда спросили добровольцев. Девочка с острым лисьим лицом и прилизанными рыжими волосами из Пятого дистрикта. Хромоногий мальчишка из Десятого. Но более всех запоминается девочка из Дистрикта-11, смуглая, кареглазая, и все же очень похожая на Прим ростом, манерами. Ей тоже двенадцать. Вот только когда она поднимается на сцену и ведущий задает вопрос о добровольцах, слышен лишь вой ветра среди ветхих построек за ее спиной. Нет никого, кто бы встал на ее место.
Последним показывают Дистрикт-12. Вот называют имя Прим, вот выбегаю я и отталкиваю ее назад. В моем крике отчаяние, словно боюсь, что меня не услышат и все равно заберут Прим. Я вижу, как Гейл оттаскивает сестру и я взбираюсь на сцену. Потом – молчание. Тихий прощальный жест. Комментаторы, похоже, в затруднении. Один из них замечает, что Дистрикт-12 всегда был чересчур консервативен, но в местных традициях есть свой шарм. Тут, как по заказу, со сцены падает Хеймитч, и из динамиков раздается дружный хохот. Наше с Питом рукопожатие. Потом играет гимн, и программа заканчивается.
Эффи Бряк недовольна тем, как выглядел ее парик.
– Вашему ментору следовало бы научиться вести себя на официальных церемониях. Особенно когда их показывают по телевизору.
Пит неожиданно смеется.
– Да он пьяный был. Каждый год напивается.
– Каждый день, – уточняю я и тоже не удерживаюсь от улыбки.
Со слов Эффи выходит так, что Хеймитч просто несколько неотесан и все можно исправить, если он будет следовать ее советам.
– Вот как! – шипит она. – Странно, что вы находите это забавным. Ментор, как вам должно быть известно, – единственная ниточка, связывающая игроков с внешним миром. Тот, кто дает советы, находит спонсоров и организует вручение подарков. От Хеймитча может зависеть, выживете вы или умрете!
В этот момент в купе пошатываясь входит Хеймитч.
– Я пропустил ужин? – интересуется он заплетающимся языком, блюет на дорогущий ковер и сам падает сверху.
– Что ж, смейтесь дальше! – заявляет Эффи Бряк и семенит в своих узких туфельках мимо лужи с блевотиной к выходу.
Пару секунд мы с Питом молча наблюдаем, как наш ментор пытается подняться из скользкой мерзкой жижи. Вонь от блевотины и спирта стоит такая, что меня саму чуть не выворачивает. Мы переглядываемся. Да, толку от Хеймитча мало, однако больше нам рассчитывать не на кого, тут Эффи Бряк права. Не сговариваясь, мы берем Хеймитча за руки и помогаем встать на ноги.
– Я споткнулся? – осведомляется он. – Ну и запах!
Он закрывает ладонью нос, вымазывая лицо блевотиной.
– Давайте мы отведем вас в купе, – предлагает Пит. – Вам стоит помыться.
Хеймитч едва переставляет ноги, и мы почти тащим его на себе. Конечно, не может быть и речи, чтобы взвалить эту грязную тушу прямо на расшитое покрывало, мы заталкиваем его в ванну и включаем душ. Он почти не реагирует.
– Спасибо, – говорит мне Пит. – Дальше я сам.
Я невольно чувствую к нему благодарность. Меньше всего мне хочется сейчас раздевать Хеймитча, отмывать блевотину с волосатой груди и укладывать его в постельку. Возможно, Пит старается произвести хорошее впечатление, стать любимчиком. Хотя, судя по состоянию Хеймитча, утром он все равно ничего не вспомнит.
– Ладно, – отвечаю я. – Могу позвать тебе на помощь кого-нибудь из капитолийцев.
Их тут полно в поезде. Готовят, прислуживают, охраняют. Заботиться о нас – их работа.
– Обойдусь.
Я киваю и отправляюсь к себе. Пита можно понять, сама не выношу капитолийцев. Хотя возиться с пьяным Хеймитчем – это как раз то, что они заслуживают. Интересно, отчего Пит такой заботливый? И внезапно понимаю – просто он добрый и был таким всегда. Поэтому и хлеба мне тогда дал.
От этой мысли мне становится не по себе. Добрый Пит Мелларк гораздо опаснее для меня, чем злой. Добрые люди норовят проникнуть тебе в самое сердце. Я не должна этого допустить. Только не там, куда мы едем. С этого момента я решаю держаться от пекарского сына подальше.
Когда я прихожу в купе, поезд останавливается у платформы для заправки. Я быстро открываю окно и вышвыриваю печенье, которое мне дал отец Пита. Не хочу. Ничего не хочу от них.
Как назло, пакет падает на клочок земли, поросший одуванчиками. Поезд уже отправляется; я вижу рассыпавшееся среди цветов печенье всего одно мгновение, но этого достаточно. Достаточно, чтобы вспомнить тот, другой одуванчик на школьном дворе…
Тогда, несколько лет назад, я только-только отвела взгляд от лица Пита Мелларка, как вдруг увидела одуванчик и поняла, что не все потеряно. Я бережно сорвала его и поспешила домой. Схватила ведро, и мы с Прим побежали на Луговину. Она и впрямь была вся усыпана золотистыми цветками. Мы рвали их вместе с листьями и стеблями, пока не набрали целое ведро, хотя для этого нам пришлось исходить Луговину до самого забора. Зато на ужин у нас было вдоволь салата из одуванчиков. А еще хлеб Пита.
Вечером Прим спросила:
– А что мы будем есть после? Сможем найти еще еду?
– Сможем. Много всего, – пообещала я. – Я обязательно что-нибудь придумаю.
У мамы сохранилась книга из аптеки. На ее старых пергаментных страницах тушью были нарисованы растения, и под каждым рисунком аккуратным почерком указано название, место, где его нужно искать, когда оно цветет и от каких болезней помогает. А на свободных страницах папа добавил еще кое-что от себя – о растениях не для аптекарей, но которые можно есть. Одуванчики, лаконос, дикий лук, молодые сосновые побеги. Мы с Прим до поздней ночи просидели над этими записями.
На следующий день в школе не было занятий. Я покрутилась немного на краю Луговины, а потом все-таки решилась и подлезла под забор. В первый раз я оказалась там совсем одна, без отцовой защиты, без оружия. Я помнила, где спрятаны маленький лук и стрелы, которые отец сделал для меня. В тот день я отважилась уйти в лес едва ли больше чем на полсотни шагов. Почти сразу же я облюбовала большой старый дуб и устроилась в его ветвях, надеясь застигнуть врасплох какую-нибудь дичь. Часа через два-три надежды оправдались: я подстрелила зайца. Мне и раньше доводилось стрелять зайцев, но то было с отцом. Теперь я все сделала сама.
К тому времени мы уже много месяцев не ели мяса. Когда мама увидела зайца, она как будто очнулась от наваждения. Поднялась, ободрала тушку и поставила мясо тушиться с зеленью, которую собрала Прим. Потом опять стала отрешенной и легла. Когда еда была готова, мы уговорили ее поесть.
Лес стал нашим спасителем, и с каждым днем я все смелее вступала в его зеленые объятия. Я твердо решила, что мы не будем больше голодать, и решимость победила страх. Я воровала яйца из гнезд, ловила сетями рыбу, иногда удавалось подстрелить белку или зайца. И, конечно, я собирала разные травы, попадавшиеся мне повсюду. С растениями смотри в оба. Съедобных среди них много, но стоит раз ошибиться, и тебе конец. Я всегда по сто раз сверялась с отцовыми рисунками.
Мы выжили.
Поначалу чуть какая опасность – вой вдалеке послышится или ветка неожиданно хрустнет, – я тут же бросалась к забору. Потом привыкла спасаться на деревьях – собакам быстро надоедает ждать внизу, а медведи и рыси живут глубоко в лесу; наверное, запаха гари из дистрикта не любят.
Восьмого мая я отправилась в Дом правосудия и, получив тессеры, привезла домой на детской тачке сестры первую порцию зерна и масла. Теперь я имела право получать их восьмого числа каждого месяца. Тем не менее бросать охоту и собирательство было нельзя. Зерна и на еду-то не хватает, а нужно ведь еще другое покупать – мыло, молоко, нитки. То, без чего мы худо-бедно могли обойтись, я продавала в Котле. В первые разы идти туда одной было страшно, но люди помнили и уважали моего отца, и меня приняли. К тому же дичь есть дичь – неважно, кто ее подстрелил. Еще я стала ходить со своим товаром к домам богатых горожан. Тут тоже свои хитрости. Какие-то я помнила из разговоров с отцом, чему-то научилась сама. Мясник, к примеру, берет только зайцев, с белками к нему не лезь. Пекарь – другое дело, белок любит, хотя купит, только если жены нет рядом. Глава миротворцев – тому диких индеек подавай. Ну а для мэра лучше земляники ничего нет.
Однажды в конце лета я купалась в озере, и мое внимание привлекла высокая трава, торчащая из воды. У нее были белые цветы с тремя лепестками, а листья острые, как наконечники стрел. Я присела в воде и, раскопав пальцами мягкое дно, вытащила горсть корней. Невзрачные голубоватые клубни, но если сварить, не хуже картошки будут. «Китнисс», – произнесла я вслух. Это давнее название стрелолиста дало мне имя. Я словно услышала веселый голос отца: «С голоду ты не умрешь, тебе нужно только найти себя». Несколько часов я выкапывала где палкой, где пальцами ног маленькие клубеньки. Вечером у нас был пир – рыба с корнями стрелолиста, и мы впервые за долгие месяцы наелись досыта.
Постепенно мама вернулась к жизни. Она начала убираться и готовить; делала соленья на зиму, когда было из чего. Потом к ней стали приходить люди за лекарствами. Платили деньгами или давали что-нибудь в обмен. Однажды я услышала, как мама поет.
Прим не помнила себя от радости, что мама снова в порядке, но я была настороже и все боялась, что это ненадолго. Я ей больше не доверяла. Во мне выросло что-то жесткое и неуступчивое, и оно заставляло меня ненавидеть маму за ее слабость, безволие, за то, что нам пришлось пережить. Прим сумела простить, я – нет. Между нами все стало по-другому. Я оградила себя стеной, чтобы никогда больше не нуждаться в маме.
Теперь я умру и ничего уже не исправлю. Я вспомнила, как кричала на нее сегодня в Доме правосудия. Но ведь я сказала, что люблю ее. Может, одно уравновешивает другое?
Я стою и смотрю в окно, мне хотелось бы его открыть, да не знаю, что может случиться на такой скорости. Вдали виднеются огни другого дистрикта. Седьмого? Десятого? Я думаю о людях в тех домах, они уже ложатся спать. Потом представляю себе наш дом с плотно закрытыми ставнями. Что сейчас делают мама и Прим? К ужину мы оставляли тушеную рыбу и землянику. Смогли ли они поесть? Или все так и осталось нетронутым? Наверняка они смотрели повтор Жатвы по нашему старенькому телевизору. Плакали. Держится ли мама? Хотя бы ради Прим. Неужели опять отстранится от всего мира, взвалив его тяжесть на хрупкие плечи Прим?
Прим, конечно же, ляжет спать с мамой. Рядом примостится старый верный Лютик, будет охранять их сон. Эта мысль меня немного утешает. Если Прим заплачет, он подберется поближе и приласкается, успокаивая ее. Хорошо, что я его не утопила.
От воспоминаний о доме становится тоскливо. День тянется бесконечно. Неужели только сегодня утром мы с Гейлом ели ежевику? Кажется, прошла целая жизнь. Очень долгий сон, превратившийся в кошмар. Может, если я лягу спать, то проснусь в своем Дистрикте-12?
В выдвижных ящиках, наверное, полно ночных сорочек, но я просто стягиваю штаны и рубашку и ложусь в кровать. Шелковые простыни ласкают кожу, а легкое пуховое одеяло сразу окутывает теплом.
Если я собираюсь выплакаться, то сейчас самое время. Утром умоюсь. Слезы не приходят. Внутри все перегорело, я чувствую только усталость и хочу домой. Под мерное покачивание поезда я забываюсь.
Меня будит стук в дверь, сквозь оконные занавески уже просачивается серый свет. Я слышу голос Эффи Бряк: «Подъем, подъем! Нас ждет важный-преважный день!» Интересно, что творится в голове у этой женщины? Какие мысли занимают ее днем? Что ей снится по ночам? Трудно себе представить.
Я надеваю вчерашнюю одежду, она еще чистая, только немного измялась, провалявшись ночь на полу. Обвожу пальцем маленькую золотую сойку-пересмешницу и думаю о лесе, об отце, о том, что делали мама и Прим. Справятся ли они без меня? Я не распускала на ночь волосы, так и спала с косой, которую мама старательно заплела мне перед Жатвой. Прическа выглядит не так уж плохо. Пусть пока остается как есть. Все равно уже ненадолго. Скоро мы прибудем в Капитолий, и там моим образом для церемонии открытия Игр займется стилист. Надеюсь, не из тех, кто считает высшим писком моды наготу.
Когда я вхожу в вагон-ресторан, мимо меня, бормоча под нос ругательства, проскальзывает Эффи Бряк с чашкой кофе. Хеймитч давится от смеха. Лицо у него опухшее и красное от вчерашних возлияний. Пит с булочкой в руке сидит рядом. Выглядит он слегка смущенным.
– Давай садись! – машет мне Хеймитч.
Едва я опускаюсь на стул, передо мной возникает большой поднос. Ветчина, яйца, гора жареной картошки. На льду стоит ваза с фруктами. Булочек в корзинке хватило бы нашей семье на целую неделю. В изящном стакане апельсиновый сок. Я так думаю, что апельсиновый. Апельсин я пробовала всего один раз, папа купил его на Новый год как подарок. Чашка кофе. Мама обожает кофе, хотя мы редко могли его купить, а я не понимаю, что в нем хорошего; только горечь во рту. И в довершение – красивая чашка с чем-то коричневым, чего я никогда не пробовала.
– Это горячий шоколад, – объясняет Пит. – Он вкусный.
Я пробую горячую густую жидкость на вкус, и по спине пробегают мурашки. Какими бы аппетитными ни выглядели другие кушанья, я забываю о них, пока не выпиваю все до капли. Потом запихиваю в себя все, что можно, стараясь не налегать на жирное. И без того еды навалом.
Когда мой живот уже чуть не лопается, я откидываюсь назад и молча смотрю на сотрапезников. Пит еще ест, отламывает кусочки булки и окунает их в горячий шоколад. Хеймитч почти ничего не взял со своего подноса, зато регулярно опрокидывает стаканы с красным соком, разбавленным какой-то прозрачной жидкостью из бутылки. Пахнет спиртным. Я не была раньше знакома с Хеймитчем, однако часто встречала его в Котле, видела, как он горстями швырял деньги на прилавок, где продавали самогон. Когда приедем в Капитолий, он лыка вязать не будет.
Меня переполняет ненависть к Хеймитчу. Неудивительно, что ребята из нашего дистрикта не побеждают. Конечно, мы вечно полуголодные и тощие, и тренировки у нас никакой. Однако были же и среди наших трибутов сильные, те, кто мог бороться. И кто тогда виноват, что нет спонсоров, как не ментор? Богачи охотно поддерживают тех, у кого есть шансы, – либо ставки делают, либо самолюбие хотят потешить, – а кому придет в голову вести переговоры с таким отребьем, как Хеймитч?
– Вы, значит, будете давать нам советы? – говорю я Хеймитчу.
– Даю прямо сейчас: останься живой, – отвечает Хеймитч и дико хохочет.
Я бросаю взгляд на Пита, забыв, что решила не иметь с ним никаких дел. С удивлением замечаю в его глазах жесткость.
– Очень смешно, – говорит он без обычного добродушия и внезапно выбивает из руки Хеймитча стакан. Тот разлетается на осколки, и его содержимое течет по проходу, как кровь. – Только не для нас.
Хеймитч на секунду столбенеет, потом ударом в челюсть сшибает Пита со стула и, повернувшись, опять тянется к спиртному. Мой нож успевает раньше: вонзается в стол перед самой бутылкой, едва не отрубая Хеймитчу пальцы. Готовлюсь отвести удар, но Хеймитч вдруг откидывается на спинку стула и смотрит на нас с прищуром.
– Надо же! – говорит он. – Неужели в этот раз мне досталась пара бойцов!
Пит поднимается с пола и, захватив из-под вазы с фруктами пригоршню льда, собирается приложить его к красному пятну на щеке.
– Нет, – останавливает его Хеймитч, – пусть останется синяк. Все будут думать, что ты сцепился с кем-то из конкурентов еще до арены. Не утерпел.
– Это ведь не по правилам.
– Тем лучше. Значит, ты не только подрался, но и сумел сделать так, что тебя не поймали.
Хеймитч поворачивается ко мне.
– А ну-ка покажи еще, как ты ножом орудуешь!
Мое оружие – лук. Хотя с ножами я тоже дело имела. Если зверь крупный, стрелой его не всегда сразу возьмешь; лучше метнуть нож для верности, а уж потом подходить. И вот теперь выпал шанс произвести на Хеймитча впечатление и доказать, что меня нужно принимать всерьез. Выдергиваю нож из стола и, взяв за лезвие, бросаю его в противоположную стену. Вообще-то я только хотела вогнать его покрепче в дерево, однако нож попадает в шов между двумя панелями, и кажется, будто я так и задумывала.
– Станьте вон там, вы оба! – командует Хеймитч, кивая на середину вагона.
Мы послушно становимся, и он ходит вокруг нас кругами, тычет в нас пальцами, словно мы лошади на рынке, щупает мускулы, заглядывает в лица.
– Ну… вроде не безнадежно. Не дохляки. А стилисты поработают, так даже симпатичными будете.
Мы с Питом понимаем. Голодные игры – не конкурс красоты, но замечено не раз: чем смазливее трибут, тем больше спонсоров ему достается.
– Ладно. Предлагаю сделку: вы мне не мешаете пить, а я остаюсь достаточно трезвым, чтобы вам помогать, – говорит Хеймитч. – Только, чур, слушаться меня беспрекословно.
Условия, конечно, не идеальные, но, по сравнению с тем, что было десять минут назад, прорыв огромный.
– Идет, – соглашается Пит.
– Вот и помогите, – говорю я. – Когда мы попадем на арену, как лучше всего действовать у Рога изобилия, если…
– Не все сразу. Через пару минут мы прибываем на станцию, и вас отдадут стилистам. Уверен, вам понравится далеко не все из того, что они будут делать. Что бы это ни было, не возражайте.
– Но…
– Никаких «но». Делайте, как вам говорят.
Хеймитч берет со стола бутылку и уходит. Как только закрывается дверь, становится темно. Внутри вагона еще можно что-то разглядеть, кое-где горит подсветка, а за окнами словно опять наступила ночь. Мы, видимо, въехали в туннель сквозь горы, отделяющие столицу от дистриктов. С востока в Капитолий почти невозможно проникнуть иначе как через туннели. Из-за географического преимущества Капитолия дистрикты и проиграли войну. Воздушным силам Капитолия легче легкого было расстрелять повстанцев, когда те стали карабкаться по горам.
Пит Мелларк и я молча стоим на месте, пока поезд мчится сквозь кромешную тьму. Туннелю, кажется, нет конца, и от мысли, сколько тонн скальной породы отделяет нас сейчас от неба, у меня сжимается сердце. Жутко и противно быть вот так замурованной в камень. На ум приходят шахты и мой отец, оказавшийся запертым внутри них, как в ловушке, без надежды увидеть солнце, навеки погребенный в их мраке.
Наконец поезд сбавляет ход, и вагон заливается светом. Как по команде, мы с Питом несемся к окну скорее увидеть то, что до сих пор видели лишь по телевизору, – всевластный Капитолий, главный город Панема. Телекамеры ничуть не преувеличивали его великолепия. Скорее наоборот. Разве способно что-то передать такое величие и роскошь? Здания, уходящие в небо и сверкающие всеми цветами радуги. Блестящие машины, раскатывающие по широким мощеным улицам. Необычно одетые люди с удивительными прическами и раскрашенными лицами, люди, которым никогда не случалось пропускать обеда. Цвета кажутся ненастоящими – не бывает такого чистого розового, такого яркого зеленого, такого светлого желтого, что глазам больно смотреть. Они такие же, как маленькие кругляши леденцов в кондитерском магазинчике в Дистрикте-12, о которых мы даже мечтать не осмеливались, настолько они дорогие.
Люди узнают поезд, перевозящий трибутов, и возбужденно тычут в нашу сторону. Я отступаю от окна, меня тошнит от того, как они воодушевляются, предвкушая зрелище нашей смерти. Пит, однако, остается на месте и даже машет рукой и улыбается зевакам до тех пор, пока поезд не заезжает на станцию и не скрывает нас от их глаз.
Пит видит, каким взглядом я на него смотрю, и пожимает плечами.
– Кто знает? – говорит он. – Среди них могут быть спонсоры.
Надо же, как я в нем ошибалась! Я вспоминаю все действия Пита с момента, как мы вышли на сцену. Дружеское рукопожатие. Его отец с печеньем и обещанием помогать Прим… может, сам Пит его и прислал? Слезы на станции. Вчерашняя забота о Хеймитче и вызывающее поведение сегодня, когда стало ясно, что играть в хорошего мальчика без толку. А теперь еще эти приветственные жесты из окна, желание сразу же понравиться толпе.
Все стало на свои места, все – часть одного плана. Пит не считает себя обреченным. Он уже изо всех сил сражается за жизнь. А значит, добрый сын пекаря, подаривший мне хлеб, постарается убить меня.

4

Вжи-и-ик! Я стискиваю зубы, когда Вения, женщина с волосами цвета морской волны и золотистыми татуировками над бровями, дергает за клейкую ленту, выдирая волосы на моей ноге.
– Прошу прощения, – пищит она, – но у тебя слишком много волос!
Почему у них всех такие дурацки писклявые голоса? Почему они едва раскрывают рот, когда говорят, а любая фраза звучит вопросом? Гласные какие-то не такие, слова оборванные, на месте «с» присвист… так и хочется передразнить.
Вения скрючивает сострадательную – как ей, наверное, кажется – гримасу.
– Могу тебя обрадовать. Эта – последняя. Готова?
Я вцепляюсь руками в края стола, на котором сижу, и киваю. Рывок, боль, и последняя полоска волосков выдрана с корнем.
Здесь, в Центре преображения, я торчу уже больше трех часов и еще не видела своего стилиста. Очевидно, ему нет смысла встречаться со мной, пока его помощники не сделают самое необходимое. Сначала меня обтерли жесткой губкой, содрав при этом не только грязь, но и слоя три кожи, потом обрезали ногти так, чтобы все они стали одинаковой формы, и, самое главное, удалили волосы. С ног, с рук, с туловища, из подмышек. Даже брови наполовину вырвали. Теперь я как ощипанная курица, которую приготовили для жарки. Ощущение не из приятных. Вся кожа саднит, жжет и, кажется, сейчас прорвется. Однако я выполнила свою часть сделки с Хеймитчем, с моих губ не сорвалось ни слова протеста.
– А ты молодец, – говорит некто по имени Флавий, взбивая оранжевые локоны у себя на голове и накладывая свежий слой фиолетовой помады на губы. – Вот кого мы не любим, так это нытиков. Оботрите-ка ее лосьоном!
Вения и Октавия, полная женщина с телом, окрашенным в бледно-зеленый цвет, принимаются за дело. Лосьон вначале щиплет, потом успокаивает измученную кожу. Меня стаскивают со стола и снимают тонкую накидку, которую мне время от времени позволяли надевать. Я стою совсем голая, пока они втроем суетятся вокруг меня с щипчиками, удаляя случайно уцелевшие волоски. Как ни странно, я нисколько не смущаюсь, эта тройка больше походит не на людей, а на стайку экзотических птиц, клюющих что-то у моих ног.
Наконец они отходят и любуются результатом.
– Прелестно! Теперь ты выглядишь почти человеком! – говорит Флавий, и они смеются.
Я заставляю себя улыбнуться, чтобы не казаться неблагодарной.
– Спасибо, – любезно говорю я. – У нас в Дистрикте-12 редко выпадает повод выглядеть красиво.
Теперь их симпатии целиком на моей стороне.
– Да, конечно, бедняжка! – Октавия сочувственно всплескивает руками.
– Не переживай, – подбадривает Вения. – После того как тобой займется Цинна, ты будешь просто неотразима!
– Можешь не сомневаться! Мы только грязь и лишние волосы убрали, а ты уже ничего, не такая и страшненькая! – вторит ей Флавий. – Пойдем звать Цинну.
Они разом вылетают из комнаты. Я не испытываю к ним неприязни. Хотя они и кретины, но, похоже, честно стараются мне помочь.
Меня окружают холодные белые стены, и я с трудом подавляю желание набросить накидку. Все равно Цинна наверняка сразу же заставит ее снять. Вместо этого я ощупываю свою прическу, единственное, до чего не добрались помощники стилиста. Пальцы скользят по шелковистым косам, старательно заплетенным мамой. Мама. Ее голубое платье и туфли так и остались на полу вагона, и я даже не подумала их забрать, сохранить что-то, напоминающее о ней и о доме. Теперь я об этом жалею.
Дверь отворяется, и входит молодой человек – по-видимому, Цинна. Его внешность настолько обычная, что я поражена. Стилисты, которых показывают по телевизору, все как один крашеные и с карикатурными от множества пластических операций лицами. У Цинны коротко подстриженные каштановые волосы, вполне натуральные. Одет он в простую черную рубашку и брюки. Единственная уступка всеобщей тяге к самораскрашиванию – легкая золотистая подводка вокруг глаз. Несмотря на все мое отвращение к Капитолию и к его омерзительно причудливой моде, я невольно залюбовалась этими зелеными глазами с отражающимися в них золотыми крапинками.
– Привет, Китнисс. Я Цинна, твой стилист, – говорит он спокойным голосом, в котором почти не чувствуется капитолийской манерности.
– Привет, – настороженно отвечаю я.
– Так, посмотрим.
Цинна принимается ходить вокруг меня, не притрагиваясь, но впитывая взглядом каждый дюйм моего обнаженного тела. Мне хочется скрестить руки на груди.
– Кто делал тебе прическу?
– Мама.
– Прекрасно. Классический вариант. Идеально сочетается с твоим профилем. У твоей мамы умные руки.
Цинна ни в чем не соответствует моим представлениям. На его месте я ожидала увидеть какого-нибудь молодящегося фигляра, для которого я всего лишь кусок мяса, ждущий, пока его искусно приготовят.
– Вы тут недавно, правда? Мне кажется, я вас раньше не видела, – говорю я.
Большинство стилистов, работающих с трибутами, хорошо известны. Некоторых я помню с детства.
– Да, это мой первый год на Играх.
– Поэтому вам всучили Дистрикт-12, – констатирую я. Новичкам обычно достается то, что не хотят брать другие.
– Я сам попросил, – говорит Цинна. – Можешь надеть халат, и мы обсудим твой образ.
Одевшись, я иду за Цинной в зал, где стоят два красных дивана с низким столиком посередине. Три голые стены, четвертая – из стекла, сквозь него открывается вид на город. Небо, с утра солнечное, теперь затянуто облаками, но судя по тому, как падает свет, сейчас около полудня. Цинна предлагает мне присесть и сам занимает место напротив. Он надавливает кнопку сбоку столика, тот раскрывается, и снизу выезжает полка с нашим завтраком. Цыплята в сливочном соусе с кусочками апельсинов, уложенные на гарнир из жемчужно-белых зернышек, крохотных зеленых горошин и лука, булочки в форме цветов, а на десерт – пудинг медового цвета.
Здорово было бы приготовить такую еду дома. Курятина, правда, слишком дорогая, но можно взять дикую индейку. Пришлось бы подстрелить двух индеек и одну сменять на апельсин. Козье молоко сойдет вместо сливок, горошек можно вырастить в огороде, а в лесу набрать дикого лука. Вот зерен этих я не знаю, то, что нам дают на тессеры, разваривается в неаппетитную коричневую кашу. За фигурными булочками нужно идти к пекарю, нести двух-трех белок. С пудингом еще сложнее, я даже не представляю, из чего он сделан… Чтобы раздобыть все необходимое, я потратила бы не один день, и все равно получилось бы лишь жалкое подобие обычного капитолийского обеда.
Каково это жить в мире, где еда появляется на столе по нажатию кнопки? Что бы я делала все те часы, что трачу на прочесывание лесов в поисках пропитания? Чем заняты эти люди в Капитолии помимо расцвечивания собственных тел и ожидания очередной партии трибутов, пачками гибнущих ради их развлечения?
Я поднимаю глаза на Цинну, и наши взгляды встречаются.
– Ты, должно быть, нас презираешь, – говорит он.
Неужели это так ясно написано у меня на лице? Или он читает мои мысли? Он, конечно, прав. Меня тошнит от всей этой своры.
– Ладно, не имеет значения, – продолжает Цинна. – Итак, Китнисс, поговорим о твоем костюме для церемонии. Моя коллега Порция работает с твоим земляком Питом. Мы решили, что будет хорошо создать ваши образы в одном стиле, отражающем дух вашего дистрикта.
По традиции костюмы трибутов на церемонии открытия соответствуют основному занятию дистрикта, из которого они прибыли. В Одиннадцатом дистрикте – это сельское хозяйство, в Четвертом – рыбная ловля, в Третьем – фабричное производство. С нашим дистриктом у стилистов беда. Мешковатые и грубые шахтерские комбинезоны не очень-то привлекательны. Кроме касок с фонариками, на наших трибутах обычно вообще мало что надето. В один год так и вовсе голышом выпустили, только кожу чем-то черным обмазали вместо угольной пыли. Получилось ужасно. Как, впрочем, и всегда. Да уж, фаворитами у публики нам не стать. Я готовлюсь к худшему.
– Значит, я буду изображать шахтера? – спрашиваю я, надеясь не показаться бесцеремонной.
– Не совсем. Видишь ли, нам с Порцией кажется, что шахтерская тематика порядком приелась. Этим уже никого не удивишь. А наша задача сделать своих трибутов незабываемыми.
Точно – выставят голой, промелькнуло у меня в голове.
– Так что на сей раз мы решили обратиться к углю, а не к угледобыче.
Ну все, еще и в пыли обваляют.
– А что мы делаем с углем? Сжигаем его! – воодушевленно продолжает Цинна. – Надеюсь, ты не боишься огня, Китнисс?
Мое выражение лица вызывает у него улыбку.
Спустя пару часов я облачена в самый поразительный, а может статься, самый убийственный наряд за всю историю Игр. От щиколоток до шеи меня обтягивает обычное черное трико; на ногах – блестящие кожаные сапоги, зашнурованные до самых колен. Но главное – это легкая развевающаяся накидка из желтых, оранжевых, красных лент и соответствующий ей головной убор. Цинна подожжет их перед нашим выездом на колесницах.
– Огонь, разумеется, ненастоящий. Нам с Порцией удалось раздобыть немного синтетического пламени. Совершенно безопасно, – уверяет Цинна.
Меня это не убеждает. Боюсь, пока мы прибудем в центр города, я успею хорошенько прожариться.
На моем лице минимум косметики, всего несколько легких штрихов. Мне расчесали волосы и снова заплели так, как я обычно их ношу.
– Я хочу, чтобы тебя узнавали на арене, – мечтательно произносит Цинна, – Огненную Китнисс.
«Да он просто сумасшедший, – думаю я обреченно. – А по виду ведь ни за что не скажешь».
Приходит Пит в точно таком же костюме, и, несмотря на то что утром я разгадала его хитроумные планы, мне становится спокойнее. Кому лучше знать об огне, как не сыну пекаря?
Пита сопровождает его стилист Порция с командой помощников. Все пьяны от возбуждения, предвкушая, какой фурор мы сейчас произведем. Все, кроме Цинны. Он лишь устало улыбается в ответ на поздравления.
Быстрый лифт доставляет нас на нижний этаж, представляющий собой гигантские конюшни. Церемония вот-вот начнется. Пары трибутов забираются в колесницы, запряженные четверками лошадей. Наша квадрига угольно-черная. Лошади так хорошо обучены, что сами идут куда нужно. Цинна и Порция указывают нам, как встать в колеснице, поправляют нашу одежду. Потом отходят в сторону и обсуждают что-то друг с другом.
– Что думаешь? – шепчу я Питу. – Об огне?
– Если что, я сорву твою накидку, а ты срывай мою, – говорит он, сжав зубы.
– Идет, – соглашаюсь я. Может, мы и не успеем очень уж сильно обгореть, если поторопимся. И все равно хорошего мало. На арену нас выбросят в любом случае; на ожоги не посмотрят. – Мы, конечно, обещали Хеймитчу подчиняться, однако на такой поворот событий он вряд ли рассчитывал.
– Кстати, а где Хеймитч? – вспоминает Пит. – Разве он не должен защищать нас в подобных ситуациях?
– Без Хеймитча, по-моему, куда безопаснее, – возражаю я. – Он так проспиртовался, что от огня, боюсь, вспыхнет как спичка.
Тут мы смеемся. Видно, умом тронулись от волнения. Да и неудивительно: мало нам Игр, так еще из нас факелы решили сделать!
Начинает играть музыка. Ее отлично слышно даже здесь, а снаружи, наверное, хоть уши затыкай. Массивные двери разъезжаются и открывают вид на улицу; по обеим ее сторонам стоят толпы народа. Вся поездка займет двадцать минут и закончится приветствием и гимном на Круглой площади, после чего нас отправят в Тренировочный центр, который станет нам домом и тюрьмой до начала Игр.
Первыми на колеснице, запряженной белоснежными лошадьми, выезжают трибуты Дистрикта-1. В серебристых туниках, сверкающих драгоценными камнями, они выглядят великолепно. Дистрикт-1 изготовляет для Капитолия предметы роскоши. При виде всегдашних фаворитов толпа взрывается овациями.
Следующий – Дистрикт-2. Через считаные минуты подходит и наша очередь. Под хмурым небом уже сгущаются сумерки. Как только трогаются трибуты Дистрикта-11, к нам подбегает Цинна с зажженным факелом.
– Ну, пора, – говорит он, и поджигает наши накидки, мы и ойкнуть не успеваем.
Я вздрагиваю от ужаса, но, как ни странно, чувствую не жар, а только легкую щекотку. Цинна взбирается повыше, подносит пламя к головным уборам и с облегчением переводит дух: «Работает». Затем мягко приподнимает мой подбородок.
– Выше голову! И улыбайтесь. Они вас полюбят!
Цинна спрыгивает с колесницы и вдруг, вспомнив что-то еще, кричит нам; его слова тонут в грохоте музыки. Он кричит опять и размахивает руками.
– Что он хочет? – спрашиваю я Пита.
Я поворачиваюсь к нему и слепну от яркого света его пламенеющей одежды. Должно быть, я полыхаю так же.
– По-моему, он говорит, чтобы мы взялись за руки, – отвечает Пит и сжимает мою ладонь.
Цинна одобрительно кивает головой и поднимает большой палец. Это последнее, что я вижу перед выездом.
При нашем появлении толпа ахает, потом восхищенно ревет и скандирует: «Двенадцатый, двенадцатый!» Все взгляды обращены в нашу сторону, остальные колесницы забыты. Я вижу нас на огромном экране, и моя первоначальная скованность проходит. Мы выглядим потрясающе: в вечерних сумерках лица сияют отблесками огня, а горящие накидки оставляют за собой шлейф искр. Хорошо, что Цинна не переусердствовал с косметикой. Мы вполне узнаваемы.
«Выше голову. И улыбайтесь. Они вас полюбят», – звучат в голове слова Цинны. Я вздергиваю подбородок, приклеиваю на лицо самую обворожительную улыбку и приветственно машу свободной рукой. Рядом твердо, как скала, стоит Пит, и я рада, что могу за него держаться. Постепенно я совсем смелею и даже посылаю толпе воздушные поцелуи. Капитолийцы сходят с ума от восторга, забрасывают нас цветами и выкрикивают наши имена. Надо же, не поленились найти их в программках!
Оглушительная музыка, крики, овации будоражат кровь, и меня переполняет радостное возбуждение. Спасибо Цинне, он дал мне большое преимущество. Все запомнят Китнисс! Огненную Китнисс!
В первый раз передо мной мелькнул проблеск надежды. Ведь найдется же теперь хоть один спонсор! А если будет хоть небольшая помощь, сколько-нибудь еды да подходящее оружие, то на мне рано ставить крест. Я еще поборюсь!
Кто-то бросает мне алую розу. Я ловлю ее, подношу на мгновение к лицу и в ответ шлю воздушный поцелуй. Сотни рук взмывают вверх, словно его можно поймать.
«Китнисс! Китнисс!» – раздается отовсюду. Все ждут моих поцелуев.
Только когда мы въезжаем на Круглую площадь, я осознаю, насколько крепко сжимаю руку Пита. Должно быть, она совсем занемела. Пытаюсь разомкнуть пальцы, но Пит удерживает их.
– Не надо, пожалуйста, не отпускай, – говорит он. В его голубых глазах сверкают огненные блики. – А то я свалюсь с этой штуковины.
– Хорошо, – отвечаю я.
Мы так и стоим рука в руке. Мне не дает покоя мысль, зачем Цинна связал нас друг с другом. Как-то нечестно выставлять нас напарниками, а потом выбросить на арену смертельными врагами.
Двенадцать колесниц объезжают площадь. Окна соседних домов заполнены самыми влиятельными зрителями Капитолия. Лошади подтягивают колесницу к президентскому дворцу. Звучат фанфары, и музыка обрывается.
Президент Сноу, маленький, тщедушный мужчина с белесыми волосами, произносит с балкона официальное приветствие. Пока звучит речь, телевизионщики показывают лица трибутов. Так бывало на всех церемониях. Но я вижу на экране, кому в этот раз отдают предпочтение. Похоже, с наступлением темноты наш блеск все сильнее притягивает взгляды. Во время национального гимна объектив камеры лишь мельком проскальзывает по всем парам, с тем чтобы снова возвратиться к колеснице Дистрикта-12 и неотрывно следить за ней, пока она совершает финальный объезд площади и исчезает в воротах Тренировочного центра.
Едва они закрываются, нас шумной стайкой окружают стилисты, наперебой тараторя поздравления. Другие трибуты бросают на нас недобрые взгляды – мы в самом деле всех затмили, можно не сомневаться. Подходят Цинна и Порция, помогают нам слезть с колесницы, осторожно снимают горящие накидки и головные уборы. Порция тушит их, брызгая чем-то из баллончика.
Я замечаю, что все еще крепко держусь за Пита, и с трудом разжимаю ладонь. Мы оба работаем пальцами, чтобы вернуть им чувствительность.
– Спасибо, что не отпускала меня. Я все время боялся упасть, – говорит Пит.
– Правда? Уверена, никто ничего не заметил.
– Я уверен, рядом с тобой меня вообще не заметили. Огонь тебе явно к лицу. Может, будешь чаще так ходить?
Улыбка Пита кажется такой искренней и немножко смущенной, что я невольно чувствую к нему теплоту.
«Не будь дурой. Он только и думает, как тебя прикончить, – одергиваю я себя. – Завлекает, чтобы ты стала легкой добычей. Чем он любезнее, тем опаснее».
Почему бы ему не подыграть? Я встаю на цыпочки и целую его в щеку. В самый синяк.

5

Одна из высоток Тренировочного центра предназначена для трибутов и тех, кто их готовит. Там мы будем жить, пока не начнутся сами Игры. Каждому дистрикту отведен целый этаж. Заходишь в лифт и нажимаешь кнопку с номером своего дистрикта. Не запутаешься.
Дома я всего дважды ездила на лифте, в Доме правосудия. Первый раз когда получала медаль за смерть отца, и вчера после Жатвы. Но то была вонючая темная кабинка, ползущая, как черепаха. Здесь стены сделаны из стекла, и, несясь стрелой вверх, ты видишь, как люди на первом этаже превращаются в букашек. Здорово. Мне хочется спросить Эффи Бряк, можно ли прокатиться еще, да боюсь, это покажется ребячеством.
Очевидно, обязанности Эффи не ограничиваются нашей доставкой в Капитолий, она будет опекать нас до самой арены. Пожалуй, так даже лучше; хотя бы скажет, куда и когда мы должны идти. Хеймитч будто сквозь землю провалился. С тех пор как пообещал нам свою помощь тогда в поезде, мы его не видели. Небось упился так, что и на ногах стоять не может. Эффи Бряк, напротив, как на крыльях летает. Еще бы, впервые ее трибуты стали фаворитами на церемонии открытия. Она в восторге от того, как мы выглядели и как себя вели. Послушать Эффи, так она знает всех важных шишек в Капитолии и весь день бегала и расхваливала нас, подбивая стать нашими спонсорами.
– Я старалась как могла, – говорит она, сощурив глаза, – хотя этот Хеймитч не счел нужным посвятить меня в ваши планы. Рассказывала, как Китнисс пожертвовала собой ради сестры, как вы оба возвысились над варварством своего дистрикта.
Варварство? Звучит как злая насмешка из уст того, кто ведет нас на бойню. И что значит «возвысились»? Умеем вести себя за столом?
– Мне пришлось воевать с предубеждениями. Вы ведь из угольного дистрикта. Но я им сказала – и очень удачно, заметьте: «Что ж, если как следует надавить на уголь, он превращается в жемчуг!»
Эффи так довольна собой, и нам ничего не остается, как восхититься ее находчивостью, даром что она мелет полную чушь. Уголь никогда не превращается в жемчуг. Жемчужины вырастают в раковинах. Наверное, она имела в виду алмазы. Хотя это тоже неправда. Я слышала, в Дистрикте-1 есть машина, делающая алмазы из графита. У нас графит не добывают. Этим занимался Дистрикт-13, пока его не разрушили.
Интересно, люди, которым она нас рекламировала, тоже так считают? Или им без разницы?
– К сожалению, я не могу подписывать за вас договоры со спонсорами. Тут без Хеймитча не обойтись, – продолжает она с досадой. – Не беспокойтесь! Будет надо, я его под дулом пистолета приведу.
Пусть Эффи Бряк не блещет умом и тактом, зато решимости ей не занимать.
Номер, в котором меня поселили, больше всего нашего дома в Дистрикте-12. Кругом бархат, как в поезде; а еще здесь столько всяких автоматических штуковин натыкано, что я вряд ли успею все их испробовать. В одном только душе около сотни регуляторов и кнопочек: можно задавать температуру и напор воды, выбирать сорта мыла и шампуней, ароматы и масла, включать массажные губки. Едва ступаешь на коврик, тут же включаются сушилки, обдающие тело теплым воздухом. Я касаюсь ящичка, посылающего импульсы к моей голове, и волосы, моментально распутавшись и высохнув, спадают на плечи ровными, блестящими прядями.
Шкаф по команде выдает нужную одежду. Окна могут увеличивать или уменьшать отдельные части панорамы города. Стоит произнести в микрофон название блюда из гигантского списка, и меньше чем через минуту оно появляется перед тобой, дымящееся и аппетитное. Я хожу по комнате и жую бутерброды из пышного хлеба с гусиной печенью, пока не раздается стук в дверь – Эффи зовет к обеду.
Самое время. Я как раз проголодалась.
Когда я вхожу в столовую, Пит, Цинна и Порция стоят на балконе, выходящем на город. Я рада стилистам, особенно когда узнаю, что к нам присоединится Хеймитч. Если за столом верховодят Эффи и Хеймитч, это катастрофа. К тому же еда сейчас не главное, главное – обсудить нашу будущую стратегию, а Цинна и Порция уже показали себя отменными мастерами.
Молодой человек в белой тунике молча подносит фужеры с вином. Я хотела отказаться, но передумала – вдруг больше не придется попробовать? Раньше я пила только мамино вино от кашля. Делаю глоток терпкой, кисловатой жидкости и втайне думаю, что от пары ложек меда она стала бы получше.
Хеймитч появляется, когда подают первое блюдо. Он такой чистый и ухоженный, что кажется, с ним тоже поработал стилист. А еще он трезв как стеклышко. Никогда не видела его таким. Хеймитч выпивает предложенное вино и принимается за еду. Раньше он только пил, впервые вижу, как он ест. Может, он и в самом деле сдержит свое обещание?
Цинна и Порция, похоже, благоприятно влияют на наших кураторов. Во всяком случае, они вежливы друг с другом. И наперебой поздравляют стилистов с успешным стартом. Пока идет светская беседа, я сосредотачиваюсь на еде. Грибной суп, зелень с крохотными помидорчиками, жареное мясо с кровью, нарезанное тонюсенькими лепестками, макароны в зеленом соусе, нежный сыр, подаваемый со сладким черным виноградом. Официанты – молодые люди в белых туниках – безмолвно снуют вокруг стола, наполняя бокалы и меняя блюда.
Когда мой бокал с вином наполовину пустеет, я чувствую легкое головокружение и перехожу на воду. Это состояние мне совсем не нравится, надеюсь, оно скоро пройдет. Как только Хеймитч выдерживает так целыми днями?
Я пытаюсь вникнуть в разговор – он как раз коснулся наших костюмов для интервью, – но тут официантка ставит на стол роскошный торт и ловко поджигает его. На мгновение он ярко вспыхивает, языки пламени плещутся по краям и гаснут.
– Ничего себе! Это спирт? – спрашиваю я, поднимая глаза на девушку. – Сейчас мне как-то не до… О, я тебя знаю!
Не помню, где и когда я ее видела. Но видела точно. Темно-рыжие волосы, яркие черты лица, белая как фарфор кожа. Еще не договорив, я чувствую, как все сжалось у меня внутри от вины и страха. С ней связано что-то нехорошее, только я никак не могу вспомнить что. Лицо девушки искажается от ужаса, отчего мне еще больше становится не по себе. Она отрицательно качает головой и убегает.
Я поворачиваюсь к столу и вижу, что взрослые смотрят на меня, широко раскрыв глаза.
– Не мели чепуху, Китнисс. Откуда ты можешь знать безгласую? – резко говорит Эффи. – Как тебе такое взбрело в голову?
– Что значит «безгласая»? – ошарашенно спрашиваю я.
– Преступница. Ей отрезали язык в наказание, – поясняет Хеймитч. – Скорее всего, за измену. Ты не можешь ее знать.
– А если бы и знала, не должна обращаться к ней иначе как с приказом, – добавляет Эффи. – Разумеется, ты ее не знаешь.
Дело в том, что они ошибаются. Теперь, когда Хеймитч произнес слово «измена», я вспомнила. Признаваться в этом, конечно, нельзя, да я и не собираюсь.
– Да-да, я, наверное, обозналась. Просто… – бормочу я, не зная, как выкрутиться. Видно, от вина туго соображать стала.
Пит щелкает пальцами.
– Делли Картрайт. Вот на кого она похожа! Точная копия.
Делли Картрайт, толстушка с бледным лицом и светлыми волосами, похожа на нашу официантку не больше, чем улитка на бабочку. А еще Делли самая приветливая девочка в школе, она всех встречает улыбкой, даже меня. Как улыбается та темноволосая девушка, я никогда не видела… Я с радостью хватаюсь за спасительную соломинку, брошенную Питом:
– Да, правда. С ней я и спутала. Наверное, из-за волос.
– И глаза похожи, – поддерживает Пит.
Атмосфера за столом разряжается.
– Вот и ладно. Разобрались, – говорит Цинна. – Да, это был спирт, но он весь сгорел. Я специально заказал такой торт в честь вашего огненного дебюта.
Покончив с обедом, мы идем в гостиную смотреть повтор церемонии открытия. Несколько пар выглядят неплохо, хотя до нас им далеко. Мы сами ахаем, когда видим себя выезжающими из ворот.
– Кто подал идею держаться за руки? – интересуется Хеймитч.
– Цинна, – отвечает Порция.
– Здорово придумано. Есть что-то бунтарское, но в меру.
Бунтарское? Мне это не приходило в голову. Потом я вспоминаю других трибутов, как они стояли каждый сам по себе, не касаясь и не желая замечать друг друга, будто Игры уже начались, и понимаю, что хотел сказать Хеймитч. Наши дружески соединенные руки выделяли нас не меньше чем горящие одежды.
– Завтра утром первая тренировка. Встретимся за завтраком, и я вам скажу, как действовать дальше, – обращается Хеймитч к Питу и мне. – Теперь поспите немного, пока взрослые разговаривают.
Мы идем к своим комнатам. Когда подходим к моей двери, Пит прислоняется к косяку, задерживая меня.
– Значит, у Делли Картрайт объявился двойник?
Он ждет объяснений, и я почти готова их дать. Мы оба понимаем, что он меня прикрыл. И вот я снова в должниках. Если я расскажу правду о той девушке, то, возможно, мы станем квиты. Да и чем мне это повредит? Ну выдаст он меня, так что с того? Я всего лишь свидетель. К тому же про Делли Картрайт придумал сам Пит.
Если подумать, мне самой хочется поговорить с кем-то об этой истории. С кем-то, кто сможет меня понять. Больше всего подошел бы Гейл, но увижу ли я его еще? Вряд ли мои откровения дадут Питу какое-то преимущество. Напротив, он решит, что я ему полностью доверяю и считаю своим другом.
Кроме того, мне стало жутко. Девушка с отрезанным языком вернула меня к действительности. Я здесь не для того, чтобы красоваться в шикарной одежде и набивать живот деликатесами, а для того, чтобы умереть кровавой смертью под гиканье зрителей, приветствующих моего убийцу.
Рассказать или нет? Голова все еще затуманена вином. Я таращусь в пустой коридор, как будто надеюсь найти там ответ.
Пит видит мое замешательство.
– Ты не была на крыше?
Я качаю головой.
– Цинна меня водил. Оттуда виден почти весь город. Правда, шумновато из-за ветра.
Наверное, намекает, что там нас никто не подслушает. У меня тоже такое чувство, будто за нами следят.
– Туда можно вот так запросто подняться? – спрашиваю я.
– Конечно. Пойдем.
Я иду за Питом по лестнице, ведущей на крышу. Мы оказываемся в маленькой куполообразной комнатке, откуда есть выход наружу. Когда мы ступаем в вечернюю прохладу, у меня захватывает дух. Капитолий светится огнями, как огромное поле светлячков. В Дистрикте-12 вечера частенько приходится проводить со свечкой, электричество бывает редко. Наверняка, только если по телевизору показывают Игры или какое-нибудь важное правительственное заявление. Но тут не экономят. Ни на чем.
Мы подходим к ограждению у края крыши. Я смотрю вниз на улицу, кишащую людьми. Гудят машины, что-то звякает, иногда доносится чей-нибудь голос. В Дистрикте-12 в это время уже все спят.
– Я спрашивал Цинну, почему нас сюда пускают. Кому-то из трибутов может прийти в голову броситься вниз.
– И что он ответил?
– Что не выйдет. – Пит вытягивает руку за перила, раздается сухой треск, и руку отбрасывает назад. – Здесь какое-то электрическое поле. Оно швыряет тебя обратно на крышу.
– Как о нас заботятся! – говорю я. Хотя Цинна сам приводил сюда Пита, я не уверена, можно ли нам находиться здесь одним так поздно. Никогда не видела трибутов на крыше Тренировочного центра. Из чего вовсе не следует, что тут нет камер. – Думаешь, за нами наблюдают?
– Возможно, – признает Пит. – Давай посмотрим сад.
С другой стороны купола разбиты клумбы с цветами, и растут деревья в кадках. С веток свисают сотни музыкальных подвесок. Вот откуда раздавался звон. При таком ветре нас точно не услышат. Пит смотрит на меня вопросительно. Я притворяюсь, что разглядываю цветок.
– Однажды, когда мы охотились в лесу и сидели в засаде, – начинаю я шепотом.
– Ты с отцом? – шепчет Пит.
– Нет, с моим другом Гейлом. Вдруг все птицы разом умолкли. Кроме одной, которая будто предупреждала нас о чем-то. И тут я увидела девушку. Это точно та девушка. С ней был парень. У обоих одежда изодрана в клочья, черные круги под глазами. Они бежали так, словно от этого зависела их жизнь.
На минуту я замолчала, вспомнив, как вид этой странной пары, явно не из нашего дистрикта, заставил нас замереть. Позже я часто спрашивала себя, могли ли мы им помочь. Наверное. Могли спрятать их. Если бы действовали быстро. Да, нас с Гейлом застигли врасплох, но мы ведь охотники и знаем, как выглядит загнанная дичь. Мы с первого взгляда поняли, что эти молодые люди в опасности. Тем не менее мы только смотрели.
– Потом, словно ниоткуда, появился планолет, – продолжаю я. – Только что небо было чистым, и вот он уже над ними. Он летел почти бесшумно, но они его заметили. На девушку сбросили сеть и, подхватив, утащили вверх. Быстро, как на лифте. Парню повезло меньше. Его пронзили копьем, привязанным к тросу, и тоже подняли в планолет. Мы услышали, как кричит девушка. Какое-то имя. Наверное, того парня. Планолет исчез. Просто растворился в воздухе. И птицы стали петь снова, будто ничего не случилось.
– Они вас видели? – спросил Пит.
– Не знаю. Мы сидели под выступом скалы, – отвечаю я.
Я лукавлю. Как раз после птичьего крика, когда еще не появился планолет, глаза девушки на мгновение встретились с моими, и в них была мольба. Но ни я, ни Гейл даже пальцем не пошевелили, чтобы ей помочь.
– Ты вся дрожишь, – говорит Пит.
Я и правда заледенела. Ветер обдает меня холодом снаружи, а воспоминания – изнутри. Крик девушки и сейчас звучит у меня в ушах. Возможно, то имя было последним словом, какое она произнесла.
Пит снимает пиджак и набрасывает мне на плечи. Я хотела отстраниться, а потом решила: почему бы и нет? Пусть думает, что я все принимаю за чистую монету.
– Они отсюда? – спрашивает Пит, застегивая пиджак у меня под подбородком.
Я киваю. В них точно было что-то капитолийское.
– Как думаешь, куда они направлялись?
– Не знаю, – признаюсь я. Дистрикт-12 и так на отшибе. Дальше – сплошь лес, дикие места, если не считать источающих яд развалин, что остались от Дистрикта-13 после химических атак. Иногда их показывают по телевизору, чтобы мы не забывали. – Не представляю, почему они убежали отсюда.
Хеймитч сказал, что безгласые наказаны за измену. Измену чему? Получается, Капитолию… Тут ведь есть все, что душе угодно. Живи и радуйся. Против чего бунтовать?
– Я бы отсюда тоже убежал, – выпаливает Пит и нервно оглядывается вокруг. Он произнес это так громко, что даже музыкальные подвески не смогли заглушить. – Я бы тут же убежал домой, если бы мне только позволили. Хотя надо признать, кормят здесь отменно, – смеется он.
Снова выкрутился. Теперь тот возглас – обычная реплика испуганного трибута, а вовсе не сомнение в безупречности Капитолия.
– Похолодало. Может, войдем внутрь? – предлагает Пит, и когда мы заходим под теплый, залитый светом купол, непринужденно продолжает разговор: – Твой друг Гейл это тот самый парень, который забрал от тебя сестру на Жатве?
– Да. Ты его знаешь?
– Не так чтобы… Слышал, как девчонки по нему вздыхали. Я думал, он твой двоюродный брат или вроде того. Вы очень похожи.
– Нет, мы не родственники.
Пит кивает с тем же непроницаемым видом.
– Приходил с тобой попрощаться? – спрашивает он опять.
– Приходил, – отвечаю я и внимательно смотрю ему в лицо. – А еще твой отец приходил. С печеньем.
Пит поднимает брови, будто впервые слышит. Ну врать-то и притворяться он мастер. Видела сегодня.
– Правда? Вообще-то он всегда вас любил, тебя и твою сестру. Наверное, он предпочел бы иметь дочь вместо своры мальчишек.
Мысль о том, что в доме Пита когда-то заходила речь обо мне, за столом, а может, у пекарской печи, совершенно меня огорошила. Во всяком случае, это явно случалось не при матери.
– В детстве он был знаком с твоей мамой.
Вот так раз! Еще одна новость. Похоже на правду.
– А… да. Она выросла в городе, – отвечаю я.
Не могу же я сказать, что мама никогда не упоминала об отце Пита иначе как о пекаре, когда хвалила его хлеб.
Мы подходим к моей двери, и я возвращаю Питу пиджак.
– Пока. Утром увидимся.
– До завтра, – отвечает он и идет дальше по коридору.
Когда я открываю дверь, рыжеволосая девушка подбирает с пола мои ботинки и трико, где я их бросила перед душем. Я хочу извиниться за то, что, возможно, навлекла на нее неприятности, потом вспоминаю, что могу обращаться к ней только с приказом.
– О, прости, – говорю я. – Их следовало отнести Цинне. Прошу прощения, ты не могла бы сделать это за меня?
Избегая моего взгляда, девушка коротко кивает и направляется к двери.
Я старалась, чтобы в моих словах прозвучало сожаление о том, как глупо повела себя во время обеда, но понимаю, что сожалею о гораздо большем. Мне стыдно, что я даже не пыталась помочь ей в лесу, позволив Капитолию искалечить ее и убить парня.
Точно смотрела Игры по телевизору.
Я сбрасываю туфли и забираюсь в кровать прямо в одежде. Дрожь не проходит. Возможно, она меня и не помнит. Нет, зачем себя обманывать. Нельзя забыть того, кто был твоей последней надеждой. Я натягиваю одеяло на голову, надеясь спрятаться от взгляда рыжеволосой немой девушки, взгляда, проникающего сквозь двери и стены.
Будет ли она рада видеть, как я умираю?

6

Всю ночь меня преследуют кошмары. Рыжеволосая девушка, кровавые эпизоды прошлых Голодных игр, отрешенная и чужая мама, худенькая, испуганная Прим, отец… Я вскакиваю с криком: «Спасайся!», когда шахта взрывается миллионом ярких осколков.
В окна пробиваются первые утренние лучи. Под завесой клубящегося тумана Капитолий выглядит жутко. У меня болит голова. Во рту привкус крови, видно, во сне прикусила щеку.
Я сползаю с кровати и тащусь в душ. Наугад тыкаю кнопки на панели и прыгаю под струями воды, то ледяными, то обжигающими. Потом меня облепляет лимонная пена, которую приходится соскребать жесткой щеткой. Ну и ладно, зато взбодрилась.
Обсохнув и обтершись лосьоном, беру одежду, оставленную мне перед шкафом: черные узкие брюки, бордовую тунику с длинными рукавами, кожаные туфли. Заплетаю косу. Первый раз после Жатвы я выгляжу собой. Никаких изысканных причесок и платьев, никаких огненных накидок. Такая как есть. Как будто собралась в лес. Это меня успокаивает.
Хеймитч не уточнил, во сколько именно мы встретимся за завтраком, утром тоже никто не приходил, однако я голодна и потому решаю пойти в столовую без приглашения. Еда, должно быть, уже готова. Надежды меня не обманули. Стол еще не накрыт, но на стойке у стены не меньше двадцати кушаний. Рядом, вытянувшись в струнку, стоит безгласый официант. Он утвердительно кивает на вопрос, можно ли мне самой взять себе еды. Я накладываю на большое блюдо яйца, сосиски, оладьи с апельсиновым вареньем, ломтики красного арбуза. Ем все это, глядя, как над Капитолием встает солнце. Потом беру вторую тарелку – горячую кашу с тушеной говядиной. И наконец наслаждаюсь десертом: беру гору булочек, ломаю их кусочками и ем, обмакивая в горячий шоколад, как Пит в поезде.
Мысли уносятся к маме и Прим. Они, должно быть, уже встали. Мама готовит на завтрак кашу-размазню. Прим нужно до школы подоить козу. Всего два утра назад я была дома. Неужели правда? Да, всего два. А теперь дом осиротел. Что подумали они о моем вчерашнем огненном дебюте на Играх? Появилась ли у них надежда или они совсем упали духом, увидев воочию две дюжины трибутов, из которых в живых суждено остаться одному?
Входят Хеймитч и Пит, желают мне доброго утра и садятся есть. Мне не нравится, что Пит одет так же, как и я. Надо поговорить с Цинной. Не будем же мы, в конце концов, изображать близнецов на самих Играх? Наверняка стилисты это понимают. Я вспоминаю, что Хеймитч приказал нам во всем им подчиняться. Будь на месте Цинны кто-то другой, я бы могла ослушаться. Но после вчерашнего триумфа у меня язык не повернется что-то ему возразить.
Я волнуюсь из-за тренировок. Три дня трибуты готовятся все вместе, на четвертый каждый получает возможность продемонстрировать свои умения перед распорядителями Игр. Предстоящая встреча лицом к лицу с другими трибутами вызывает у меня мандраж. Я взяла из корзинки булочку и верчу в руках, аппетит пропал.
Покончив с очередной порцией тушеного мяса, Хеймитч со вздохом отодвигает тарелку, достает из кармана фляжку и делает большой глоток.
– Итак, приступим к делу, – говорит он, облокотившись на стол, – во-первых, как мне вас готовить? Вместе или порознь? Решайте сейчас.
– А зачем порознь? – спрашиваю я.
– Ну, скажем, у тебя есть секретный прием или оружие, и ты не хочешь, чтобы об этом узнали другие.
Я смотрю на Пита.
– У меня секретного оружия нет, – говорит он. – А твое мне известно, верно? Я съел немало подстреленных тобой белок.
Оказывается, Пит ел моих белок. Мне всегда представлялось, как пекарь тихонько уходит и жарит их для себя одного. Не из жадности, просто городские семьи предпочитают дорогое мясо, купленное у мясника, – говядину, конину, курятину.
– Готовь нас вместе, – говорю я Хеймитчу, и Пит согласно кивает.
– Договорились. Теперь мне нужно получить представление о том, что вы умеете.
– Я – ничего, – отвечает Пит. – Разве что хлеб испечь придется.
– К сожалению, не придется, – говорит Хеймитч. – А ты, Китнисс? Я уже видел, с ножом ты управляться умеешь.
– Не так чтобы очень. Я могу охотиться с луком и стрелами.
– Хорошо?
Я задумываюсь. Мы четыре года питались тем, что я добывала на охоте. Не так плохо. До отца мне, конечно, далеко, да и опыта у него было куда больше. Зато Гейла по части стрельбы я превзошла. Гейл – мастер ставить капканы и силки.
– Довольно хорошо.
– Великолепно, – встревает Пит. – Мой отец покупает у нее белок и удивляется, что стрелы всегда попадают точно в глаз. То же самое и с зайцами для мясника. Китнисс даже оленя убить может.
Такая оценка моих способностей со стороны Пита застает меня врасплох. Не думала, что он обо мне столько знает. И с чего он взялся меня расхваливать?
– Что это ты так разошелся? – спрашиваю я с подозрением.
– А что такого? Хеймитчу, чтобы тебе помочь, надо знать твои реальные возможности. Не стоит себя недооценивать.
Почему-то я злюсь еще больше.
– А ты сам? Я видела тебя на рынке. Как ты таскал стофунтовые мешки с мукой, – обрываю я его. – Что ж ты ему не расскажешь? Или это, по-твоему, ничего?
– Да, на арене наверняка будет полно мешков с мукой, и я забросаю ими противников. Мешки – не оружие. Сама понимаешь, – выпаливает Пит.
– Он умеет бороться, – говорю я Хеймитчу. – На школьных соревнованиях в прошлом году занял второе место, уступив только брату.
– И что толку? Ты часто видела, чтобы один борец задавливал другого насмерть? – с отвращением произносит Пит.
– Зато всегда бывают рукопашные схватки. Если ты раздобудешь нож, у тебя по крайней мере будет шанс. А если кто навалится на меня, я – труп!
От злости мой голос срывается на крик.
– Никто на тебя не навалится. Будешь жить на дереве, питаясь сырыми белками, и отстреливать соперников из лука. Знаешь, когда мама пришла прощаться, она сказала, что в этот раз Дистрикт-12, возможно, победит. Я думал, она хочет меня подбодрить, а оказалось, она имела в виду тебя!
– Конечно, она говорила о тебе! – отмахиваюсь я.
– Нет, она сказала «победительница». Победительница, то есть ты!
Я оторопела. Неужели его мать так сказала? Неужели она оценивает меня выше своего сына? Судя по боли в глазах Пита, он не врет.
Я снова на задворках пекарни. По спине текут ледяные струйки дождя, в животе пусто. И одиннадцатилетняя девочка во мне говорит:
– Только потому, что кое-кто мне помог.
Взгляд Пита падает на булочку у меня в руках, и я понимаю, что он тоже помнит тот день. Он пожимает плечами.
– На арене тебе тоже помогут. От спонсоров отбоя не будет.
– Не больше, чем у тебя.
Пит переводит глаза на Хеймитча.
– Она совсем не понимает, какое впечатление производит на всех.
Он проводит пальцем по столу, не глядя на меня.
Что он хочет сказать? Мне помогут? Когда мы умирали от голода, никто не помог! Никто, кроме Пита. Мне ничего не давали даром. Дела пошли в гору, только когда появилась добыча. Я умею торговать. Или нет? Какое впечатление я произвожу? Слабой и нуждающейся в помощи? Он думает, торговля мне удавалась, потому что люди меня жалели? Неужели так и есть? Возможно, кто-то и был со мной щедрее обычного, но я всегда считала, что это из-за отца, которого многие хорошо знали. Да и дичь всегда была первоклассная… Нет, никто меня не жалел!
Я сердито смотрю на булочку. Пит нарочно хотел меня задеть.
Минуту спустя Хеймитч произносит:
– Так, так, так, Китнисс, гарантировать, что на арене будут луки и стрелы, я не могу, но перед распорядителями Игр покажи все, на что способна. До тех пор о стрельбе забудем. Как у тебя дела с установкой ловушек?
– Ну, простенькие силки поставлю, – бормочу я.
– Это может пригодиться в плане добычи пропитания, – говорит Хеймитч. – Да, Пит, она права, физическая сила на арене не последнее дело. Часто только она и выручает. В Тренировочном центре есть гири, но не показывай другим, сколько ты можешь поднять. Для вас обоих стратегия одна. Походите на групповые тренировки. Постарайтесь выучиться там чему-то новому. Побросайте копья, помашите булавами, научитесь вязать толковые узлы. А то, что умеете лучше всего, приберегите для индивидуальных показов. Все ясно?
Пит и я киваем.
– И последнее. На людях держаться вместе и во всем помогать друг другу! – продолжает Хеймитч. Мы оба начинаем возражать, он ударяет ладонью по столу. – Во всем! Это не обсуждается! Вы согласились делать, что я скажу! Вы будете вместе и будете вести себя как друзья. Теперь убирайтесь. В десять подходите к лифту. Эффи отведет вас на тренировку.
Закусив губу, я отправляюсь в свой номер и погромче хлопаю дверью, чтобы Пит слышал. Сажусь на кровать. Я ненавижу Хеймитча, ненавижу Пита, ненавижу себя за то, что вспомнила тот давний день под дождем.
Что за выдумки! Мы с Питом должны притворяться друзьями! Восхищаться друг другом, какие мы сильные и ловкие, подбадривать. Тем не менее наступит момент, и нам придется бросить валять дурака и стать теми, кто мы есть, – жестокими противниками. Я и сейчас готова к этому, если бы не Хеймитч со своими нелепыми указаниями. Что ж, сама виновата, согласившись тренироваться вместе. Так я ведь не имела в виду, что буду во всем опорой Питу. Между прочим, он тоже явно не горит желанием мне помогать.
В ушах звучат слова Пита: «Она не понимает, какое впечатление производит на людей». Хотел унизить. Ясно же. Глубоко в душе зарождается крохотное сомнение: может, это был комплимент и он хотел сказать, что я могу нравиться. Удивительно, как много он обо мне знает… Впрочем, получается, я тоже не выпускала из виду его, мальчика с хлебом. Мешки, борьба… да мне чуть ли не каждый его шаг известен!
Почти десять. Я чищу зубы и поправляю волосы. Злость заставила меня забыть о страхе перед встречей с другими трибутами, а теперь волнение возвращается. Подходя к лифту, ловлю себя на том, что грызу ногти, и тут же прекращаю.
Помещения для тренировок расположены в том же здании, под первым этажом. На здешнем лифте спускаться меньше минуты. Двери растворяются, и перед нами – громадный зал со множеством всяческого оружия и полосами препятствий. Хотя еще нет десяти, мы прибыли последними. Остальные трибуты стоят тесным кружком, у каждого к одежде приколот квадрат с номером дистрикта. Я быстро осматриваюсь, пока кто-то прикалывает такой же квадрат мне на спину. Только мы с Питом одеты одинаково.
Когда мы присоединяемся ко всем, подходит главный тренер, высокая, атлетического сложения женщина по имени Атала, и знакомит нас с программой тренировок. Зал разбит на секции. В каждой свой инструктор. Мы можем свободно перемещаться от секции к секции, руководствуясь указаниями наших менторов. В одних секциях обучают навыкам выживания, в других – приемам боя. Запрещено выполнять боевые упражнения с другими трибутами. Если нужен партнер, для этого есть специальные помощники.
Пока Атала читает перечень секций, мой взгляд невольно перебегает от одного трибута к другому. Первый раз мы стоим рядом друг с другом, в простой одежде. Я падаю духом. Почти все юноши и добрая половина девушек выше и крупнее меня, хотя многие, очевидно, жили впроголодь: кожа тонкая, кости торчат, глаза впалые. Пожалуй, у меня даже есть фора. Несмотря на худобу, я стройная и сильная. Видно, сказалась семейная предприимчивость: я сама добывала себе пропитание в лесу, и это закалило меня. Думаю, мое здоровье крепче, чем у большинства трибутов.
Другое дело – добровольцы, приехавшие из богатых дистриктов, те, кого всю жизнь готовили к Играм, и у кого никогда не было недостатка в еде. Обычно это участники из дистриктов 1, 2 и 4. Формально тренировать трибутов до их прибытия в Капитолий запрещено, однако на деле это правило нарушается из года в год. У нас в Дистрикте-12 таких трибутов называют профессиональными или профи. Можно ставить десять против одного, что победителем окажется кто-то из них.
При виде таких соперников все надежды, что наше вчерашнее феерическое появление перед публикой дало нам какие-то преимущества, растаяли как дым. Другие трибуты завидовали нам, но не потому, что мы такие молодцы, а лишь потому, что у нас такие потрясающие стилисты. Сегодня профи смотрят на нас с презрением. Они источают высокомерие и животную силу. Самый мелкий из них тяжелее меня фунтов на пятьдесят, а самый крупный – на все сто. Едва Атала заканчивает объяснения, профи прямиком направляются в секции с самым опасным и внушительным оружием, где демонстрируют, как легко и просто умеют с ним обращаться.
«Хорошо, что я быстро бегаю», – думаю я и вздрагиваю, когда кто-то толкает меня локтем. Это Пит, он рядом, как наказывал Хеймитч, и лицо у него озабоченное.
– С чего хочешь начать?
Я смотрю на профи, которые выделываются как могут, явно стараясь всех запугать. Потом на их соперников – тощих и неумелых, впервые берущих в руки нож или топор.
– Может, займемся узлами? – предлагаю я.
– Давай, – соглашается Пит. Мы идем в пустующую секцию; инструктор рад, что у него появились ученики: вязание узлов, похоже, не пользуется особой популярностью при подготовке к Голодным играм. Узнав, что я кое-что понимаю в силках, он показывает нам простую, но эффективную петлю-ловушку, вздергивающую незадачливого противника за ногу вверх. Мы сосредотачиваемся на одном этом искусстве, и за час оба в совершенстве его осваиваем. Затем переходим в секцию маскировки. Пит с нескрываемым удовольствием размазывает по своей бледной коже различные комбинации грязи, глины и раздавленных ягод, составляя сложные рисунки вьющихся стеблей и листьев. Инструктор приходит в восторг.
– Я ведь имел дело с пирогами, – объясняет Пит.
– С пирогами? – удивляюсь я, отвлекаясь от наблюдения за парнем из Дистрикта-2, всаживающим копье в сердце манекена с расстояния в пятнадцать ярдов. – Какими пирогами?
– Глазированными, для праздников.
Теперь до меня дошло, о чем он говорит, – о пирогах на витрине пекарни, разрисованных всякими финтифлюшками и цветами. Для дней рождения и Нового года. Когда мы бывали на площади, Прим всегда тащила меня туда полюбоваться. Хотя у нас никогда не было на них денег, я соглашалась – в Дистрикте-12 так мало красивого.
Я внимательно рассматриваю узор на руке Пита. Затейливо чередующиеся светлые и темные пятна напоминают игру солнечных лучей, пронизывающих листву деревьев в лесу. Но где ее мог видеть Пит? Вряд ли он когда-то выходил за ограждение. Неужели ему хватило косматой старой яблони у них на заднем дворе? Почему-то все это – умение Пита, похвала специалиста по маскировке, воспоминание о недосягаемых пирогах – возбуждает во мне злость.
– Очень мило. Жаль, у тебя не будет возможности заглазировать кого-нибудь до смерти, – язвительно замечаю я.
– Не задавайся. Никто не знает, что там будет на арене. Вдруг – огромный пи…
– Ты не собираешься идти дальше? – обрываю я его.
Следующие три дня мы так и ходим, не торопясь, от секции к секции, учась некоторым полезным вещам: от разведения огня и метания ножей до постройки шалаша. Несмотря на приказ Хеймитча не высовываться, Пит таки отличился в рукопашном бою, а я шутя прошла тест на знание съедобных растений. От стрельбы из лука и тяжелой атлетики мы, однако, держимся подальше, бережем козыри для индивидуальных сессий.
Распорядители Игр появились в первый же день, вскоре после начала тренировки – около двух десятков мужчин и женщин в пурпурных одеяниях. Они сидят на скамьях, устроенных вдоль стен зала, иногда прохаживаются, смотрят, что-то записывают. А чаще всего пируют за огромным столом, куда слуги подносят все новые кушанья, и как будто не обращают ни на кого внимания. Хотя пару раз, повернувшись в их сторону, я натыкалась на чей-нибудь взгляд. Во время наших перерывов на еду распорядители совещаются о чем-то с инструкторами. Когда мы возвращаемся, они сидят вместе.
Завтрак и обед нам подают отдельно на своих этажах, ленч – для всех двадцати четырех сразу в столовой рядом с тренировочным залом. Блюда расставлены на тележках – подходи и бери, что хочешь. Профи обычно собираются шумной компанией за одним столом, подчеркивая свое превосходство – мол, мы друг друга не боимся, а на остальных нам и вовсе наплевать. Большинство других сидят поодиночке, словно овцы, отбившиеся от стада. С нами никто не заговаривает; мы едим вместе и даже пытаемся поддерживать дружескую беседу – Хеймитч на этот счет все уши прожужжал.
Знать бы еще, о чем говорить. О доме – грустно, о настоящем – невыносимо. Однажды Пит вытащил хлеб из корзинки и стал показывать мне разные сорта. Организаторы позаботились, чтобы в корзинах был хлеб из всех дистриктов вдобавок к непревзойденному капитолийскому. Буханки в форме рыбы, зеленые от добавленных в них водорослей, из Дистрикта-4. Маленькие полумесяцы, усыпанные семенами, из Дистрикта-11. Почему-то выглядят они гораздо аппетитнее, чем обычные растрескавшиеся кругляшки у нас дома, хотя и сделаны из такого же теста.
– Вот так вот, – подытоживает Пит, сгребая буханки обратно в корзину.
– Ты много знаешь, – говорю я.
– Только о хлебе, – возражает он. – Ладно, теперь засмейся, будто я сказал что-то смешное.
Мы оба прыскаем от смеха, довольно убедительно, и словно бы не замечаем, как остальные на нас глазеют.
– Отлично, а сейчас я продолжаю мило улыбаться, а ты что-нибудь говори, – продолжает Пит.
Эта так называемая дружба изматывает будь здоров. Тем более что с тех пор как в тот раз я хлопнула дверью, отношения между нами охладели. Но приказ есть приказ.
– Я не рассказывала, как однажды за мной гнался медведь?
– Нет, хотя звучит интригующе.
Я начинаю рассказ, старательно разукрашивая его мимикой и жестами. История эта произошла на самом деле – как-то раз я сдуру решила поспорить с медведем-барибалом, у кого из нас больше прав на дупло с медом. Пит хохочет и к месту задает вопросы. У него это получается гораздо лучше, чем у меня.
На второй день, когда мы пробуем свои силы в метании копья, Пит шепчет мне на ухо:
– Кажется, мы обзавелись еще одной тенью.
Я метаю копье – с небольшого расстояния выходит не так уж плохо – и вижу, что чуть поодаль сзади за нами наблюдает девочка из Дистрикта-11, та самая двенадцатилетняя, которая так напомнила мне Прим. Вблизи она выглядит на десять. Блестящие темные глаза, атласная кожа. Девочка слегка наклонилась вперед на носочках и чуть-чуть отстранила локти от боков, готовая упорхнуть при малейшем звуке. Будто маленькая птичка.
Пока Пит бросает, я наклоняюсь за другим копьем.
– Кажется, ее зовут Рута, – негромко говорит он.
Я закусываю губу. Рута – маленький желтый цветок, растущий на Луговине. Рута, Прим – в каждой из них едва ли семьдесят фунтов, да и то если в мокрой одежде.
– Ну и что ты предлагаешь? – спрашиваю я несколько резче, чем хотела.
– Ничего, – отвечает он. – Просто поддерживаю разговор.
Теперь, когда я знаю, что она рядом, мне трудно ее игнорировать. Девочка молча ходит следом и учится в тех же секциях, что и мы. Она не хуже меня разбирается в растениях, быстро лазает, метко стреляет – раз за разом попадает в мишень из рогатки. Но что такое рогатка против здоровенного парня с мечом?
За завтраком и обедом Хеймитч и Эффи дотошно выспрашивают нас о каждой минуте, проведенной в тренировочном зале: что делали, кто за нами наблюдал, какое впечатление производят другие трибуты. Цинна и Порция с нами не едят, так что наших кураторов ничто не сдерживает. Нет, друг с другом они больше не схватываются, зато с завидным единодушием принялись за нас. Не знаю, как Пит терпит, а я от нескончаемых указаний, что делать и чего не делать на тренировках, уже на стенку лезу.
Когда во второй вечер нам наконец удается от них улизнуть, Пит ворчит:
– Уж лучше бы Хеймитч опять запил.
Пытаюсь засмеяться, но получается только фырканье. Осекаюсь и понимаю, что совсем запуталась, когда мы друзья, а когда нет. На арене я, по крайней мере, буду знать точно.
– Не надо. Зачем притворяться наедине.
– Ладно, Китнисс, – устало отвечает Пит. После этого мы разговариваем только на людях.
На третий день, после ленча, нас начинают вызывать на индивидуальные показы к распорядителям Игр. Дистрикт за дистриктом, вначале юношу, потом девушку. Как обычно, Дистрикт-12 последний. Мы торчим в столовой, не зная, куда еще податься. Те, кто уходят, обратно не возвращаются. Комната постепенно пустеет, и необходимость играть на публику отпадает. Когда вызывают Руту, мы с Питом остаемся одни и сидим молча, пока не приходит его очередь. Он встает.
– Помни, что Хеймитч советовал выложиться по полной, – невольно срывается у меня с губ.
– Спасибо. Так и сделаю. Ни пуха тебе.
Я киваю. Зачем я вообще что-то говорила? Хотя… если мне суждено проиграть, то пусть лучше выиграет Пит. Будет лучше для нашего дистрикта, а значит, для мамы и Прим.
Минут через пятнадцать называют мое имя. Я приглаживаю волосы, расправляю плечи и… войдя в зал, сразу понимаю, что ничего хорошего меня не ждет. Слишком долго они здесь просидели, эти распорядители, слишком много демонстраций посмотрели, а многие и выпили лишка. Больше всего им сейчас хочется пойти домой.
Мне не остается ничего другого как выполнять задуманное. Я направляюсь к секции стрельбы из лука. Вот они, долгожданные! Все эти дни у меня прямо руки чесались до них добраться. Луки из дерева, пластика, металла и еще из каких-то незнакомых мне материалов. Стрелы с безупречно ровным оперением. Я выбираю лук, надеваю тетиву и набрасываю на плечо подходящий колчан со стрелами. Выбор мишеней невелик: обычные круглые и силуэты людей. Я иду в центр зала и выбираю первую цель – манекен для метания ножей. Еще натягивая стрелу, понимаю: что-то не так. Тетива туже, чем та, которой я пользовалась дома, а стрела жестче. Я промахиваюсь на несколько дюймов, и теперь на меня уж точно никто и не взглянет. Вот так показала себя! Я собираю волю в кулак и возвращаюсь к щиту с мишенями. Выпускаю одну стрелу за другой, пока руки не привыкают к новому оружию.
Опять занимаю ту же позицию в центре зала и поражаю манекен в самое сердце. Следующей стрелой перерубаю веревку, на которой подвешен мешок с песком для боксеров. Мешок бухается на пол и с треском лопается. Тут же делаю кувырок, встаю на колено и точным выстрелом сбиваю светильник высоко под потолком. Вниз летит сноп искр.
Вот теперь то, что надо! Я поворачиваюсь к распорядителям, ожидая их реакции. Некоторые одобрительно кивают, но большинство увлечены жареным поросенком, только что поданным на стол.
Меня охватывает ярость. От этого, возможно, зависит моя жизнь, а им и дела нет. Поросенок куда важнее! Сердце колотится в груди, щеки пылают. Не думая, выхватываю стрелу и посылаю ее в сторону стола. Раздаются вскрики, едоки шарахаются в стороны. Стрела пронзает яблоко во рту поросенка и пришпиливает его к стене. Все таращатся на меня, не веря глазам.
– Спасибо за внимание, – говорю я с поклоном и, не дожидаясь разрешения, иду к выходу.

7

По пути к лифту забрасываю лук на плечо, пролетаю мимо изумленных безгласых у дверей лифта и ударяю кулаком по кнопке с номером 12. Двери затворяются, и лифт несет меня вверх. Я успеваю доехать до своего этажа, прежде чем первые слезы скатываются у меня по щекам, и несусь по коридору в комнату, не обращая внимания на окрики из гостиной. Запираю дверь, падаю на кровать и наконец даю волю слезам.
Это конец! Я все испортила! Если у меня и была малюсенькая надежда, то этой стрелой я ее разбила. Что со мной сделают? Арестуют? Казнят? Отрежут язык и заставят прислуживать трибутам? Чем я думала, когда стреляла в распорядителей? Конечно, я не в них стреляла, а в яблоко. Я так разозлилась, что меня игнорируют. Если бы я хотела кого-то убить, то не промахнулась бы!
Хотя какая разница? Все равно я бы не выиграла. Пусть делают со мной, что хотят. По настоящему меня пугает то, что они могут сделать с мамой и Прим. Как эта дурацкая выходка отразится на моей семье? Отберут их скудные пожитки? Или посадят маму в тюрьму, а Прим отправят в приют? А может, их тоже убьют? Неужели убьют? Почему нет? Кого они жалеют?
Что я наделала? Вместо того чтобы извиниться или, рассмеявшись, превратить все в шутку, я гордо удалилась. Можно сказать, послала всех к черту. Теперь нечего ждать снисхождения.
Эффи и Хеймитч стучат мне в дверь. Я кричу, чтобы они убирались, и через какое-то время они отстают. Через час, может, больше я перестаю плакать, глажу ладонью шелковые простыни и смотрю, как дома и крыши Капитолия, будто леденцы, блестят в лучах заходящего солнца.
Вначале я жду, что за мною явится стража. Время идет, и постепенно я успокаиваюсь. Им ведь по-прежнему нужна девушка-трибут из Дистрикта-12, не так ли? Если распорядители захотят меня наказать, то сделают это публично. Подождут, пока я окажусь на арене, и спустят на меня голодных диких зверей. Лука и стрел у меня, ясное дело, не будет – об этом они позаботятся.
Ну а для начала дадут мне такой низкий балл, что никому в здравом уме и в голову не придет стать моим спонсором. Баллы объявят еще сегодня. Так как тренировки закрыты для зрителей, распорядители сами оценивают шансы каждого трибута, задавая ориентир для заключения пари – занятия, которому здесь с удовольствием предаются от начала до конца Игр. Самый низкий балл – единица, хуже и придумать нельзя; самый высокий и практически недостижимый – двенадцать. Оценка, конечно, еще не гарантия победы, она лишь отдает должное способностям и умениям, проявленным трибутом во время тренировок. Как все сложится на арене, абсолютно непредсказуемо, и нередко те, кто получили высокий балл, гибнут одними из первых. А победителем пару лет назад стал парень, которого оценили на тройку. Но вот в том, что касается спонсорства, баллы действительно могут помочь. Или навредить. Я-то надеялась заслужить своей стрельбой семерку или хотя бы шестерку, а теперь ясно: у меня балл будет худшим из двадцати четырех. А без спонсоров шансы выжить падают почти до нуля.
Когда Эффи стучит в дверь и зовет меня к обеду, я решаю пойти. Чего ради прятаться? Шила в мешке не утаишь. Вечером результаты покажут по телевизору. Я иду в ванную и умываюсь, но лицо все равно красное и опухшее от слез.
За столом собрались все, включая Цинну и Порцию. Уж хотя бы стилистов не было! Меньше всего мне хочется разочаровать их. Все, что они сделали для церемонии открытия, пошло псу под хвост. Я хлебаю мелкими ложечками рыбный суп, стараясь ни на кого не смотреть. Суп соленый и напоминает мне о слезах.
Взрослые заводят разговор о прогнозе погоды, а я ловлю взгляд Пита. Он вопросительно поднимает брови: что случилось? Я только мотнула головой. Когда подают главное блюдо, Хеймитч обращается к нам:
– Ладно, хватит о пустяках, скажите-ка лучше, как вы сегодня преуспели? С большим треском?
Пит отвечает не долго думая:
– С треском или нет, кажется, без разницы. К тому времени как я туда попал, им уже было не до меня. Пели какую-то застольную песню. Никто и не глянул в мою сторону. Ну, я и бросал туда-сюда всякие тяжелые штуки, пока не отпустили.
От этого признания мне становится чуть-чуть спокойнее. Хоть Пит и не нападал на распорядителей, но по крайней мере его они тоже провоцировали.
– Ну а как твои дела, солнышко? – поворачивается Хеймитч ко мне.
Это его «солнышко» разозлило меня и заставило заговорить:
– А я запустила в распорядителей стрелу.
Все перестают есть.
– Что? – Ужас в голосе Эффи подтверждает мои наихудшие опасения.
– Я выстрелила в них. То есть… не совсем в них. В их сторону. Сначала было примерно как у Пита. Я стреляла и стреляла, а им хоть бы хны… Ну я слетела с катушек да и выбила яблоко из пасти их дурацкого жареного поросенка! – с вызовом заявляю я.
– И что они сказали? – осторожно спрашивает Цинна.
– Ничего. Точнее, не знаю. Я сразу же ушла.
– Тебя не отпустили? – ахает Эффи.
– Я сама себя отпустила.
Тут я вспоминаю, как обещала Прим сделать все, чтобы победить, и на меня словно бы обрушивается тонна угля.
– Что ж, дело сделано, – констатирует Хеймитч, намазывая маслом булочку.
– Думаете, меня арестуют?
– Вряд ли. Трудновато будет найти тебе замену, – говорит он.
– А что с мамой и Прим? Их накажут?
– Не думаю. Какой прок? Если для острастки, чтобы другим неповадно было, то придется раскрыть все, что случилось. Едва ли они захотят. А иначе только морока. Скорее уж они устроят тебе ад на арене.
– Так ведь Игры для того и проводят, чтобы нам жизнь медом не казалась, – встревает Пит.
– Вот именно, – соглашается Хеймитч, и я понимаю, что, как это ни глупо звучит, им двоим удалось меня развеселить.
Хеймитч хватает пальцами свиную отбивную, заставляя Эффи нахмуриться, окунает ее в бокал с вином. Потом раздирает кусок руками и со смехом спрашивает:
– И как они выглядели?
Уголки моего рта невольно приподнимаются:
– Ошарашенными, испуганными. Некоторые смешными. – Перед глазами у меня возникает картина. – Один мужчина сел в чашу с пуншем.
Хеймитч громко гогочет, и мы все тоже смеемся, кроме Эффи, хотя и она, похоже, с трудом подавляет улыбку.
– Так им и надо. Смотреть на вас – их работа, и то, что вы из Дистрикта-12, еще не причина отлынивать от обязанностей. – Она озирается, будто сказала что-то из ряда вон выходящее. – Может, я слишком резка, но таково мое мнение, – добавляет она, не обращаясь ни к кому в отдельности.
– Теперь я получу самый низкий балл, – говорю я.
– Баллы играют роль, только когда они очень высокие. Плохие и посредственные никого не интересуют. Кто знает, может, ты нарочно притворялась, чтобы получить оценку пониже? Бывает ведь такое, – возражает Порция.
– Надеюсь, мою четверку воспримут именно так, – говорит Пит. – Если я хоть столько получу. В самом деле, что может быть скучнее? Вышел парень, покидал железный шар на пару ярдов, раз чуть себе ногу не отшиб… Зрелище так себе.
Я улыбаюсь и чувствую, что умираю от голода. Отрезаю себе кусок свинины, захватываю им комок картофельного пюре и начинаю есть. Все в порядке, моя семья в безопасности. Остальное – ерунда.
После обеда идем в гостиную смотреть объявление результатов. Сначала показывают фотографию трибута, через пару секунд внизу экрана – его балл. Профи, как следовало ожидать, получают от восьми до десяти. Большинство других – около пяти. Маленькую Руту неожиданно оценивают на семерку. Интересно, чем ей так удалось поразить судей? Хотя при ее крохотных размерах что угодно покажется невероятным.
Дистрикт-12, разумеется, последний. Питу достается восьмерка. Стало быть, кто-то на него все-таки смотрел. Мои ногти впиваются в ладони, пока я напряженно смотрю в телевизор, ожидая худшего. И тут на экране вспыхивает – одиннадцать!
Одиннадцать!
Эффи Бряк испускает визг, все хлопают меня по спине и кричат поздравления. Я все еще не могу поверить.
– Тут какая-то ошибка. Как, как это возможно? – спрашиваю я Хеймитча.
– Видно, понравился твой характер. Им ведь нужно устроить зрелище, и горячие головы тут как раз пригодятся.
– Огненная Китнисс! – говорит Цинна, обнимая меня. – Подожди, вот увидишь свое платье для интервью!
– Опять пламя?
– В некотором роде, – лукаво отвечает он.
Мы с Питом поздравляем друг друга – снова неловкость. У нас обоих хорошие результаты, только вот что это значит для другого? При первой возможности я убегаю в свой номер и с головой зарываюсь в подушки. Я выжата как лимон от сегодняшних волнений и слез. Медленно я погружаюсь в сон. Приговор отложен, есть передышка; под закрытыми веками все вспыхивает число «одиннадцать».
Проснувшись на рассвете, я еще некоторое время лежу в постели, глядя, как на ясном небе встает солнце. Сегодня воскресенье. Дома – выходной. Интересно, где сейчас Гейл? В лесу? Обычно по воскресеньям мы делаем запасы на неделю. Встаем рано, охотимся, собираем, потом торгуем в Котле. Как там Гейл без меня? Каждый из нас умеет охотиться в одиночку, но вдвоем сподручнее, особенно когда на крупного зверя идешь. Да и вообще – с напарником и ноша легче, и веселее.
Целых полгода я лазала по лесам одна, пока не столкнулась с Гейлом. Было тоже воскресенье, октябрь, воздух прохладный и пряный от мертвых листьев. Все утро я соревновалась с белками, собирая орехи, а после обеда, когда потеплело, выкапывала на мелководье клубеньки стрелолиста. Из дичи удалось подстрелить только одну белку, она так увлеклась поиском желудей, что прямо в руки мне бежала. Но дичью можно будет заняться и потом, когда на землю ляжет снег, и под ним ничего не найдешь. Забравшись в тот день дальше обычного, я уже спешила домой, с трудом таща мешки, и тут наткнулась на мертвого зайца, подвешенного на тонкой проволоке в нескольких футах от земли. Ярдов через пятнадцать висел другой. Я узнала эти петли-ловушки, такие ставил мой отец. Когда в нее попадает зверь, петля затягивается и поднимает его вверх, чтобы другие животные не добрались. Все лето я безуспешно пыталась делать эти штуки, поэтому теперь остановилась, чтобы рассмотреть поближе. Я только взялась за проволоку чуть повыше кролика, как раздался чей-то голос: «Лучше не трогай!»
Я отскочила на несколько шагов назад, и из-за дерева появился Гейл. Должно быть, он наблюдал за мной. Ему тогда было всего четырнадцать, но со своим ростом больше шести футов он казался мне совсем взрослым. Я и раньше встречала его в Шлаке и в школе. И еще один раз… Он тоже потерял отца при том взрыве в шахте, и в январе, вместе со мной, получал медаль «За мужество» в Доме правосудия. Два его маленьких брата цеплялись за подол матери, по огромному животу которой было ясно: со дня на день семью ждет пополнение.
– Как тебя зовут? – спросил Гейл, подходя ближе и вытаскивая кролика из петли. На поясе у него уже висело три тушки.
– Китнисс, – ответила я едва слышно.
– Ты что, не знаешь, Кискисс, воровство у нас наказывается смертью?
– Китнисс, – поправила я громче. – Я не собиралась воровать. Просто хотела посмотреть, как устроена ловушка. В мои никогда ничего не попадается.
Он нахмурился и спросил с подозрением:
– А белка у тебя откуда?
– Подстрелила.
Я сняла с плеча лук – маленький, детский, отец смастерил его специально для меня. К большому я еще только приноравливалась, когда было время, и надеялась весной добыть первую крупную дичь.
Гейл уставился на лук.
– Можно взглянуть?
– Бери, только помни: воровство карается смертью.
Тут я впервые увидела, как Гейл улыбается. Его лицо сразу преобразилось: из угрожающего оно стало приветливым. С ним даже захотелось подружиться. Тем не менее прошел не один месяц, прежде чем я улыбнулась ему в ответ.
Мы поговорили об охоте. Я сказала Гейлу, что, возможно, достану ему лук, если он даст мне кое-что взамен. Не еду. Я хотела знаний. Хотела научиться ставить такие ловушки, чтобы каждый день пояс был обвешан жирными кроликами. Гейл ответил, что звучит заманчиво, но нужно подумать. Со временем, сначала неохотно и с опаской, мы начали делиться друг с другом умениями, оружием, своими тайными местами, где росли дикие сливы или водились индейки. Гейл научил меня делать силки и ловить рыбу. Я показала ему съедобные растения и в конце концов отдала один из своих драгоценных луков. Пришел день, когда мы без лишних слов поняли, что стали командой. Делили трудности и делились добычей, чтобы ни его, ни моя семья не голодали.
С Гейлом я чувствовала себя в безопасности, чего мне так не хватало после смерти отца. Теперь я не была такой одинокой в многочасовых блужданиях по лесу. И охотиться стало легче. Не нужно постоянно оглядываться назад, когда кто-то прикрывает тебя с тыла. Гейл значил для меня намного больше, чем просто напарник на охоте. Я ему доверяла как никому другому, могла высказать все те мысли, что тщательно скрывала внутри дистрикта. И он отвечал мне тем же. В лесу, рядом с Гейлом, я иногда бывала счастлива.
Я считаю его другом, но «друг» слишком слабо сказано для того, чтобы выразить, чем он стал мне в последний год. Мое сердце сжимается от тоски. Если бы он был здесь! Нет, конечно, я не хочу этого на самом деле. Не хочу, чтобы он оказался на арене и погиб. Просто… просто я очень скучаю. И мне жутко одиноко. Что чувствует он? Скучает ли? Наверно.
Я вспоминаю число «одиннадцать», вспыхнувшее под моим именем вчера вечером, и точно знаю, как бы это прокомментировал Гейл. «Тебе есть над чем поработать!» – сказал бы он с улыбкой, и теперь я бы без колебаний улыбнулась ему в ответ.
Насколько мне легко с Гейлом, настолько трудно с Питом. Трудно даже притворяться друзьями. Я постоянно задаюсь вопросом, зачем он что-то сделал или сказал. Хотя как тут можно сравнивать? С Гейлом мы сошлись потому, что так было легче выжить нам обоим. С Питом все иначе: выживание одного значит смерть другого. И никуда от этого не деться.
Эффи стучит в дверь напомнить, что меня снова ждет «важный-преважный день». Завтра у нас берут интервью для телевидения, так что сегодня у всей группы забот полон рот.
Встаю и принимаю душ, стараясь в этот раз быть повнимательнее с кнопками. Пит, Эффи и Хеймитч собрались за столом и о чем-то шушукаются. С чего бы это? Впрочем, голод сильнее любопытства, сперва я нагружаю блюдо завтраком, а потом уж присоединяюсь к остальным.
Из мясного сегодня баранина с черносливом, уложенная на гарнир из зизании, черного риса. Вкусно – пальчики оближешь. Только когда на тарелке остается меньше половины, замечаю, что все почему-то молчат. Я делаю глоток апельсинового сока и вытираю рот.
– В чем дело? Вы ведь должны натаскивать нас для интервью, верно?
– Верно, – соглашается Хеймитч.
– Ну так не стесняйтесь. Я вполне могу есть и слушать одновременно.
– Понимаешь, мы несколько изменили планы… В том, что касается нашего текущего подхода…
– Какого еще подхода? – удивляюсь я, не в силах вспомнить из данных нам за последнее время инструкций ничего, достойного такого наименования. Разве что не выпендриваться перед другими трибутами.
Хеймитч пожимает плечами:
– Пит попросил, чтобы его готовили отдельно.

8

Предатель! Это было первой мыслью, мелькнувшей у меня в голове после известия Хеймитча. Глупее не придумаешь. Нельзя назвать предателем того, кому ты и так никогда не доверял. Да и о каком доверии между трибутами может идти речь? И все же… он тот мальчик, который стерпел побои ради того, чтобы дать мне хлеб, тот, на кого я опиралась в колеснице, кто прикрыл меня в случае с рыжеволосой девушкой, безгласой, и кто так стремился, чтобы Хеймитч узнал о моем умении стрелять… Разве могла я после всего этого в самом деле совершенно не доверять ему?
С другой стороны, я чувствую облегчение. Наконец-то не нужно притворяться друзьями. Если между нами и успела возникнуть какая-то слабая, неуместная привязанность, то теперь с ней покончено. И самое время. Через два дня начинаются Игры, там сантименты ни к чему. Что бы ни повлияло на решение Пита (подозреваю, дело в моем превосходстве на тренировках), я должна быть ему благодарна. Видно, он в конце концов смирился с тем, что чем скорее мы станем вести себя как враги, тем лучше.
– Хорошо, – говорю я. – И какое у нас расписание?
– Эффи четыре часа учит одного из вас, как себя вести, а с другим я в это же время обсуждаю, что он должен говорить, – поясняет Хеймитч. – Ты, Китнисс, начнешь с Эффи.
Как ни трудно вообразить, чему я могу четыре часа учиться у Эффи, у меня нет ни одной свободной минуты. Мы идем в мою комнату, Эффи заставляет меня надеть длинное вечернее платье и туфли на высоком каблуке и учит в этом ходить. Больше всего трудностей из-за туфель. Я никогда не носила обувь на каблуках, и ступни у меня буквально вихляются из стороны в сторону – ощущение не из приятных. Но Эффи ведь ходит так каждый день, значит, смогу и я. С платьем другая проблема: оно путается вокруг ног, а как только я пытаюсь его подобрать, тут же коршуном налетает Эффи и с криком: «Не выше лодыжек!» бьет меня по рукам. Когда с ходьбой наконец покончено, оказывается, что и сидеть-то я толком не умею! То и дело норовлю склонить голову вниз и не смотреть собеседнику в глаза. А потом еще жесты, улыбки… Улыбаться нужно почти непрерывно. Эффи по сто раз велит мне повторять всякие банальные фразочки, не стирая с лица улыбки. Ко второму завтраку щеки у меня подергиваются от перенапряжения.
– Что ж, я сделала, что могла, – вздыхает Эффи. – Не забывай, Китнисс: зрители должны тебя полюбить.
– Думаете, это возможно?
– Нет, если ты будешь испепелять их взглядом. Прибереги свой гнев для арены, представь, что ты среди друзей.
– Друзей! Да они ставки делают, сколько я проживу! – выпаливаю я.
– Значит – сделай вид! – прикрикивает Эффи, затем берет себя в руки и одаряет меня лучезарной улыбкой. – Вот так. Видишь, я улыбаюсь, несмотря на то, что ты невыносима.
– Очень убедительно, – говорю я. – Пойду есть.
Я сбрасываю туфли и, задрав платье до бедер, шлепаю босиком в столовую.
Пит и Хеймитч выглядят вполне довольными, и у меня появляется надежда, что вторая консультация выйдет удачнее, чем первая. Какая наивность! После ленча Хеймитч ведет меня в гостиную и, усадив на диван, хмурится.
– Что такое? – не выдерживаю я.
– Пытаюсь понять, что с тобой делать. Как мы тебя подадим. Очаровательной? Чопорной и холодной? Яростной? До сих пор ты была звездой: ради сестры добровольно пошла на Игры, потом твой дебют – незабываемый, благодаря Цинне, – самый высокий балл на тренировках. Публика заинтригована, но никто не знает, какая ты есть на самом деле. И от впечатления, которое ты произведешь завтра, напрямую зависит, сколько спонсоров я смогу для тебя заполучить.
Я с детства смотрела интервью с трибутами и понимаю, что Хеймитч прав. Если ты понравился публике – юмором ли, грубой силой или эксцентричностью, – это большой плюс.
– Как будет вести себя Пит? Или это секрет?
– Как приятный, обходительный молодой человек. Он очень мило и естественно умеет посмеяться над самим собой, – говорит Хеймитч. – А ты такая мрачная и озлобленная, что только заговоришь, будто холодом веет.
– Неправда! – возражаю я.
– Да перестань. Не знаю, откуда взялась та жизнерадостная, приветливо машущая ручкой девушка с колесницы, только ни прежде, ни потом я ее не видел.
– А вы мне много дали поводов для радости? – возмущаюсь я.
– Тебе не надо нравиться мне, я не спонсор. Итак, представь, что я публика. Восхити меня.
– Хорошо! – рычу я.
Хеймитч выполняет роль ведущего, а я пытаюсь отвечать ему со всей любезностью, на какую способна. Точнее, не способна. Я слишком злюсь на Хеймитча – тоже мне, холодом веет – и вообще из-за этого дурацкого интервью и проклятых Игр. Как это все несправедливо! Почему я должна выплясывать как дрессированная собачонка на потеху тем, кого ненавижу? С каждой минутой моя злость все сильнее прорывается наружу, и под конец я уже не говорю, а рявкаю.
– Ладно, хватит, – сдается Хеймитч. – Будем искать другой вариант. Ты только выплеснула всю свою враждебность, однако так ничего толком и не сказала. Я задал тебе полсотни вопросов, и все еще не имею ни малейшего представления ни о твоей жизни, ни о твоей семье, ни о том, что ты любишь. О тебе хотят знать, Китнисс!
– Я не хочу, чтобы они знали. У меня уже отобрали будущее! Я не отдам им своего прошлого!
– Тогда ври! Сочини что-нибудь!
– Я не умею красиво врать.
– Придется научиться. И поскорее. Обаяния в тебе не больше, чем в дохлой рыбе.
Как он обо мне! Обидно. Видно, даже Хеймитч понял, что сказал грубость, и уже мягче он добавляет:
– Есть идея! Попробуй сыграть забитую провинциальную девчонку.
– Забитую? – повторяю я.
– Ну да, изобрази, будто не можешь поверить, что тебе, простой девчушке из Дистрикта-12, так повезло. Ты о таком и не мечтала. Повосторгайся костюмом, который сделал Цинна. Скажи, какие тут все милые, как тебя поразил город. В общем, если не хочешь говорить о себе, то, по крайней мере, сыпь комплиментами. Все время уводи разговор от себя. И захлебывайся от восхищения.
Следующие часы проходят в сплошных мучениях. Сразу стало ясно, что бурные восторги у меня не идут. Пробуем выставить меня дерзкой, но с гонором тоже напряженка. Для свирепой я слишком «субтильная». Я не остроумная. Не забавная. Не сексапильная. Не загадочная.
К концу консультации я вообще никакая. Примерно в то время, когда я упражнялась в остроумии, Хеймитч не выдержал и начал пить, а его замечания стали еще более едкими.
– Я сдаюсь, солнышко. Просто отвечай на вопросы и старайся не отравить зрителей своим ядом.
Вечером я обедаю одна в своей комнате. Заказываю гору всяких деликатесов, наедаюсь до тошноты и расшвыриваю тарелки по комнате, вымещая на них злость к Хеймитчу, к Голодным играм, ко всему живому в Капитолии. Когда девушка с рыжими волосами приходит расстелить мне постель, ее глаза расширяются при виде такого погрома.
– Оставь! – ору я на нее. – Оставь все как есть!
Ее я тоже ненавижу за этот понимающий и укоряющий взгляд, который говорит, что я трусиха, чудовище, марионетка в руках Капитолия, тогда и сейчас. Для девушки наконец свершится хоть какая-то справедливость: за смерть парня в лесу я заплачу своей жизнью.
Вместо того чтобы уйти, девушка закрывает дверь и направляется в ванную. Приносит мокрое полотенце, заботливо вытирает мне лицо, стирает кровь с моих рук, порезанных осколками. Почему она это делает? Почему я ей позволяю?
– Я должна была спасти тебя, – говорю я тихо.
Она качает головой. Что она имеет в виду? Что мы были правы, когда просто стояли и смотрели? Или она простила меня?
– Нет, должна.
Она касается пальцами губ и показывает на меня. Наверное, хочет сказать, что я тоже стала бы безгласой. Вполне возможно. Безгласой или мертвой.
Целый час мы убираемся в комнате. Когда весь мусор собран и сброшен в утилизатор, я забираюсь в кровать, а девушка подтыкает мне одеяло, как пятилетней. Потом уходит. Мне хочется, чтобы она осталась, пока я не усну. Чтобы была рядом, когда проснусь. Я хочу ее защиты, того, что сама не сумела ей дать.
Утром вокруг меня кружит группа подготовки. Уроки Эффи и Хеймитча позади. Этот день принадлежит Цинне. Он моя последняя надежда. Возможно, ему удастся сделать меня настолько неотразимой, что никому дела не будет до моих слов.
Группа работает со мной до самого вечера: мою кожу превращают в блестящий атлас, разрисовывают руки, а на все двадцать идеально подготовленных ноготочков наносят узоры в виде языков пламени. Вения делает прическу: заплетает огненно-красные пряди в косу, начиная от левого виска, затем поверх головы и вниз к правому плечу. На лицо наносят слой светлого крема, стирая все мои черты, и рисуют их заново. Огромные темные глаза, яркие полные губы, ресницы, от взмаха которых разлетаются искры света. Наконец, покрывают все тело порошком, и я сияю словно окутанная золотой пыльцой.
Потом входит Цинна, что-то неся в руках – вероятно, мое платье, из-за чехла нельзя разглядеть.
– Закрой глаза, – приказывает он.
Я ощущаю шелковистую ткань, скользящую по обнаженной коже, и тяжесть, опустившуюся на плечи. Платье весит, наверное, не меньше сорока фунтов! Я хватаюсь за руку Октавии и вслепую сую ноги в туфли, с радостью обнаруживая, что каблуки у них дюйма на два ниже, чем у тех, в которых меня заставляла ходить Эффи. Пару минут на мне еще что-то одергивают и поправляют. Потом тишина.
– Можно открыть глаза? – спрашиваю я.
– Да, – отвечает Цинна.
Существо, которое я вижу перед собой в большом зеркале, явилось из другого мира – оттуда, где кожа блестит, глаза вспыхивают огнями, а одежда из драгоценных камней. Платье – это что-то невероятное! – целиком покрыто сверкающими самоцветами: красными, белыми, желтыми и кое-где, на самых краешках огненных узоров, голубыми. При малейшем движении меня словно охватывают языки пламени.
Нет, я не красивая, я не великолепная, я – ослепительная как солнце.
Какое-то время мы просто стоим и любуемся.
– О, Цинна, спасибо, – шепчу я.
– Покружись, – говорит он.
Я вытягиваю руки в стороны и вращаюсь. Все восхищенно ахают.
Цинна отпускает группу и просит меня походить в платье и туфлях. К ним и привыкать не надо, они гораздо удобнее, чем те, что приносила Эффи. Платье нисколько не мешает при ходьбе, и его не приходится подбирать – одной заботой меньше.
– Ну, значит, к интервью ты готова? – спрашивает Цинна.
По выражению его лица я догадываюсь, что он разговаривал с Хеймитчем. И знает, какая я никудышная.
– Хуже некуда. Хеймитч назвал меня дохлой рыбой. Как мы ни пробовали, ничего путного не выходит. Мне не годился ни один образ из тех, что он предлагал.
Цинна на минуту задумывается.
– Почему бы тебе не быть просто самой собой?
– Собой? Тоже не подходит. Хеймитч говорит, я мрачная и враждебная.
– Пожалуй, да… если Хеймитч рядом, – отвечает Цинна с улыбкой. – Я тебя такой не считаю. Группа тебя обожает, ты даже распорядителей Игр покорила. Что до обычных капитолийцев, то они только о тебе и говорят. Все восхищаются твоей силой духа.
Силой духа? Вот уж не ожидала. Не знаю, что именно он подразумевает, наверное, что я борец, что я храбрая, а не озлобленная и недоверчивая. Да, я не улыбаюсь каждому встречному, но есть люди, которые мне дороги и которых я люблю.
Цинна берет мои ледяные руки в свои теплые ладони.
– Когда будешь отвечать на вопросы, представь, что говоришь с другом у себя дома. А? У тебя ведь есть лучший друг? Как его зовут?
– Гейл, – отвечаю я, не задумываясь. – Только это глупо, Цинна. Я никогда не стала бы рассказывать Гейлу ничего подобного. Он и так все обо мне знает.
– А как насчет меня? Ты не могла бы представить меня своим другом? – спрашивает Цинна.
Цинна, безусловно, нравится мне больше всех, кого я встретила после отъезда из родного дистрикта. Он сразу внушил к себе симпатию и до сих пор меня не разочаровал.
– Да, наверное, но…
– Я буду сидеть в первом ряду вместе с другими стилистами. Ты сможешь меня видеть. Когда тебе зададут вопрос, смотри мне в глаза и говори, что думаешь.
– Даже если то, что я думаю, ужасно? – спрашиваю я, зная, что так и будет.
– В этом случае особенно. Ну как, договорились?
Я киваю. Это уже что-то. Хотя бы соломинка, за которую можно ухватиться.
Нам пора выходить. Как скоро! Интервью проводят на сцене перед Тренировочным центром. Сейчас выйду из комнаты и всего через несколько минут окажусь перед толпой, перед камерами, перед всем Панемом.
Цинна поворачивает дверную ручку, я его удерживаю.
– Цинна… – От страха я вся трясусь.
– Помни, они уже тебя любят, – мягко говорит он. – Просто будь собой.
У лифта мы встречаемся со всей группой Дистрикта-12. Порция и ее команда славно поработали: Пит в черном, расшитом языками пламени костюме выглядит потрясающе. Хотя в этот раз одежда у нас, к счастью, не одинаковая, мы хорошо смотримся рядом. Хеймитч и Эффи разоделись в пух и прах. Хеймитча я избегаю, но вежливо принимаю комплименты от Эффи. Какой бы надоедливой и бесцеремонной она ни была, все-таки от нее меньше вреда, чем от Хеймитча.
Когда лифт спускается вниз, другие трибуты уже всходят друг за другом на сцену и рассаживаются полукругом. Мое интервью будет последним, точнее, предпоследним, потому что девушки идут первыми. Как бы я хотела быть первой и поскорее отмучиться! Нет, мне сначала предстоит увидеть, как остроумны, забавны, скромны, яростны и очаровательны все остальные. К тому же, пока до меня дойдет очередь, зрители устанут, как распорядители в прошлый раз. А у меня даже стрелы нет, чтобы привлечь их внимание.
У самой сцены к нам сзади подходит Хеймитч и рычит: «Не забывайте, вы все еще пара друзей; ведите себя соответственно».
Вот как! А я-то думала, мы с этим покончили с тех пор, как Пит попросил готовить его отдельно. Видно, подготовка – одно, а игра на публику – совсем другое. Да и вести-то себя никак особенно не нужно: просто иди друг за дружкой и садись на свое место.
Едва я ступаю на сцену, дыхание у меня учащается и кровь начинает стучать в висках. Я рада опуститься на стул: у меня так дрожат ноги, что я боюсь грохнуться со своих каблуков. Несмотря на вечер, на Круглой площади светлее, чем летним днем. Для особо важных персон амфитеатром установлены кресла; весь первый ряд занимают стилисты. Камеры будут обращаться к ним всякий раз, когда толпа станет восторженно принимать результаты их труда. Большой балкон на здании справа занимают распорядители Игр. Почти все остальные балконы оккупировали телевизионщики. Площадь и примыкающие улицы битком забиты народом. В каждом доме и каждом общественном здании по стране работают телевизоры. Не забыт ни один житель Панема, и отключений электричества сегодня не будет.
На сцену выскакивает Цезарь Фликермен, ведущий. Он берет интервью у трибутов уже больше сорока лет, а выглядит таким молодым, что даже жутко. Всегда одинаковое лицо, покрытое белым гримом. Одинаковая прическа, только волосы каждый раз нового цвета. Тот же костюм – темно-синий, усеянный тысячью крохотных лампочек, мерцающих будто звезды в полуночном небе.
В Капитолии хирурги умеют делать людей моложе и стройнее. У нас, в Дистрикте-12, старость в почете, потому что многие умирают молодыми. Увидев пожилого человека, хочется поздравить его с долголетием и узнать секрет выживания. Толстякам даже завидуют – они не живут впроголодь, как большинство из нас. Здесь все по-другому. Морщины стараются скрыть. Круглый живот не признак успеха.
В этом году волосы Цезаря зеленовато-голубые, веки и губы тоже. Зрелище кошмарное, но не настолько, как в прошлый раз, когда он избрал своим цветом темно-красный и, казалось, истекал кровью. Пустив пару шуточек, чтобы разогреть аудиторию, Цезарь приступает к делу.
На середину сцены к нему выходит девушка-трибут из Дистрикта-1; в прозрачном золотистом наряде она выглядит вызывающе. Очевидно, у ментора не было забот с определением подходящего для нее образа: роскошные светлые волосы, изумрудные глаза, высокий рост, изящная фигура делают ее совершенно неотразимой.
Каждое интервью длится всего три минуты. По их истечении звенит звонок, и следующий трибут поднимается с места. Надо отдать должное умению Цезаря показать любого трибута в лучшем свете. Он одобрительно кивает, подбадривает робких, смеется над неуклюжими шутками и своей реакцией привлекает внимание даже к слабым ответам.
Я сижу в грациозной позе, как учила Эффи, пока дистрикты сменяются один за другим. Второй, третий, четвертый. Все трибуты, похоже, строго придерживаются избранных образов. Здоровенный парень из Дистрикта-2 – безжалостная машина для убийства. Девушка с лисьим личиком из Дистрикта-5 – хитрая и изворотливая. Я волнуюсь все больше, и даже присутствие Цинны, которого я заметила сразу, как он занял свое место, меня не успокаивает. Восьмой, девятый, десятый. Он очень тихий, этот мальчик-калека из Десятого дистрикта. Мои ладони мокрые от пота, и я не могу их вытереть, платье из драгоценных камней не впитывает влагу. Одиннадцатый.
Рута, в легком газовом платье с крылышками, порхает к Цезарю. Толпа затихает при виде этого эфемерного создания. Цезарь очень ласков с ней, поздравляет ее с семеркой, полученной за тренировки, – великолепным результатом для такой крохи. Когда он спрашивает, в чем ее сильная сторона, Рута не задумывается.
– Меня очень трудно поймать, – говорит она робко. – А если меня не смогут поймать, то не смогут и убить. Так что не списывайте меня со счетов раньше времени.
– Я – никогда в жизни! – ободряюще говорит Цезарь.
Цеп, парень из Дистрикта-11, такой же смуглый, как и Рута, однако на этом сходство заканчивается. Он один из здоровяков, около шести с половиной футов ростом, и мускулистый, как бык. Но к компании профи не присоединился, хотя те звали, я видела. Он вообще был всегда один, ни с кем не общался и к тренировкам оставался равнодушен. При этом получил от распорядителей десятку, и думаю, ему нетрудно было произвести на них впечатление. Он никак не реагирует на попытки Цезаря его расшевелить и отвечает только «да» или «нет», а то и вовсе молчит.
С таким сложением, как у него, мне бы слова никто не сказал, будь я хоть трижды угрюмой и озлобленной! Уверена, половина спонсоров уже всерьез подумывают им заняться. Я бы сама на него поставила, если бы было что.
Теперь вызывают Китнисс Эвердин, и я, будто во сне, встаю, бреду в центр сцены и пожимаю руку, приветственно протянутую мне Цезарем. У него хватает такта не вытереть ее тут же о свой костюм.
– Итак, Китнисс, Капитолий, должно быть, немало отличается от Дистрикта-12. Что тебя больше всего здесь поразило? – спрашивает Цезарь.
Что… что он говорит? Слова звучат в ушах, но не имеют для меня никакого смысла. Я отчаянно ищу глазами Цинну, наши взгляды смыкаются, и я представляю себе, что вопрос произносят его губы: «Что тебя больше всего здесь поразило?» Поразило, поразило… надо назвать что-нибудь приятное. Что? «Будь честной, – приказываю я себе. – Говори правду».
– Тушеное филе барашка, – выдавливаю я.
Цезарь смеется, и я смутно слышу, что кое-кто в толпе тоже.
– С черносливом? – уточняет Цезарь. Я киваю. – О, я сам уплетаю его за обе щеки. – Он поворачивается боком к зрителям, прикладывает руку к животу и с тревогой спрашивает: – Не заметно? – В ответ раздаются ободряющие возгласы и аплодисменты. В этом весь Цезарь: всегда найдет способ тебя поддержать.
– Да, Китнисс, – говорит он доверительным тоном, – когда я увидел тебя на церемонии открытия, у меня буквально остановилось сердце. А что ты подумала, увидев свой костюм?
Цинна поднимает бровь: честно!
– Вы имеете в виду, после того как я перестала бояться, что сгорю заживо?
Взрыв хохота, неподдельного, со стороны зрителей.
– Да, именно, – подтверждает Цезарь.
Кому-кому, а Цинне стоило об этом сказать.
– Подумала, что Цинна замечательный, и это – самый потрясающий костюм из всех, какие я видела. Я просто поверить не могла, что он на мне. И не могу поверить, что сейчас на мне это платье. – Я расправляю юбку. – Вы только посмотрите!
Пока зрители ахают и стонут, Цинна едва заметно показывает пальцем: покружись!
Я делаю один оборот, вызывая еще более бурную реакцию публики.
– О, сделай так еще! – восклицает Цезарь.
Я поднимаю руки вверх и быстро вращаюсь снова и снова, чтобы юбка развевалась, и меня охватывали языки пламени. Народ безумствует. Остановившись, я хватаюсь за руку Цезаря.
– Не прекращай! – просит он.
– Придется. У меня все плывет перед глазами! – хихикаю я; наверное, первый раз в жизни я веду себя так легкомысленно, опьянев от страха и кружения.
Цезарь обнимает меня рукой:
– Не бойся, я тебя держу. Не позволю тебе последовать по стопам твоего ментора.
Толпа дружно гикает и улюлюкает, когда камеры выхватывают Хеймитча, прославившегося своим нырком головой вниз со сцены во время Жатвы. Хеймитч добродушно отмахивается от операторов и показывает на меня.
– Все в полном порядке. Со мной она в безопасности, – уверяет Цезарь зрителей. – А что насчет твоего балла за тренировки? Одиннадцать! Не намекнешь, как тебе удалось получить столько? Чем ты отличилась?
Я бросаю взгляд на балкон с распорядителями Игр и прикусываю губу.
– А-а… все, что я могу сказать… думаю, такое случилось впервые.
Все камеры наставлены на распорядителей, которые, давясь от смеха, кивают в знак согласия.
– Ты нас мучаешь! – говорит Цезарь так, будто ему и впрямь больно. – Подробности! Подробности!
Я поворачиваюсь к балкону.
– Мне ведь лучше не рассказывать об этом?
Мужчина, упавший в чашу с пуншем, кричит: «Нет!»
– Спасибо, – говорю я. – Мне жаль, но ничего не поделаешь. Мой рот на замке.
– В таком случае давай вернемся к Жатве, к тому моменту, когда назвали имя твоей сестры, – предлагает Цезарь; его голос стал тише и серьезнее, – и ты объявила себя добровольцем. Ты не могла бы рассказать нам о ней?
Нет. Ни за что. Только не вам. Но… может быть, Цинне. Мне кажется, я даже вижу сострадание на его лице.
– Ее зовут Прим, ей всего двенадцать. И я люблю ее больше всех на свете.
Над Круглой площадью повисла тишина.
– Что она сказала тебе после Жатвы? – спрашивает Цезарь.
Правду. Правду.  Я проглатываю комок в горле.
– Она просила меня очень-очень постараться и победить.
Зрители, замерев, ловят каждое мое слово.
– И что ты ответила ей? – мягко направляет меня Цезарь.
Вместо нежности мною овладевает ледяная твердость. Мускулы напряжены, словно готовятся к схватке. Когда я открываю рот, мой голос звучит на октаву ниже:
– Я поклялась, что постараюсь.
– Не сомневаюсь, – говорит Цезарь, сжимая мне плечи. Звенит звонок. – Жаль, но наше время закончилось. Удачи тебе, Китнисс Эвердин, трибут из Дистрикта-12.
После того как я занимаю свое место, аплодисменты еще долго не смолкают. Я снова смотрю на Цинну, ожидая его одобрения. Он потихоньку показывает мне два больших пальца.
Первая половина интервью с Питом пролетает для меня как в тумане, ясно только, что Питу с ходу удалось завоевать зрительские симпатии: из толпы то и дело раздаются крики и смех. На правах сына пекаря он сравнивает трибутов с хлебом из их дистриктов, затем рассказывает забавную историю об опасностях, какие таят в себе капитолийские ванны. «Скажите, я все еще пахну розами?» – спрашивает он Цезаря, и они начинают на пару дурачиться и обнюхивать друг друга, заставляя зрителей покатываться со смеху. Я вполне прихожу в себя, только когда Цезарь задает Питу вопрос, есть ли у него девушка.
Пит колеблется, потом неубедительно качает головой.
– Не может быть, чтобы у такого красивого парня не было возлюбленной! Давай же, скажи, как ее зовут! – не отстает Цезарь.
Пит вздыхает.
– Ну, вообще-то, есть одна девушка… Я люблю ее, сколько себя помню. Только… я уверен, до Жатвы она даже не знала о моем существовании.
Из толпы доносятся возгласы понимания и сочувствия. Безответная любовь – ах, как трогательно!
– У нее есть другой парень? – спрашивает Цинна.
– Не знаю, но многие парни в нее влюблены.
– Значит, все, что тебе нужно, – это победа: победи в Играх и возвращайся домой. Тогда она уж точно тебя не отвергнет, – ободряет Цезарь.
– К сожалению, не получится. Победа… в моем случае не выход.
– Почему нет? – озадаченно спрашивает ведущий.
Пит краснеет как рак и, запинаясь, произносит:
– Потому что… потому что… мы приехали сюда вместе.

Часть II
Игры

9

Какое-то время камеры еще направлены на опущенные глаза Пита, пока его слова доходят до телевизионщиков. Затем я вижу на экране свое лицо, увеличенное в несколько раз, с приоткрытым от неожиданности и возмущения ртом. Это я! Он говорит обо мне!  Я сжимаю губы и смотрю в пол, надеясь таким образом скрыть бурлящие во мне чувства.
– Да-а, вот уж не везет так не везет, – говорит Цезарь, и в его голосе звучит искреннее сострадание.
Толпа согласно шумит, несколько человек даже вскрикнули, точно от боли.
– Не везет, – соглашается Пит.
– О, мы все тебя прекрасно понимаем: трудно не потерять голову от такой прекрасной юной леди. Кстати, она знала о твоих чувствах?
Пит качает головой:
– До этого момента нет.
Я на мгновение поднимаю взгляд на экран – мои щеки так пылают, что никто и не подумает усомниться.
– А неплохо бы вытащить ее снова на середину и послушать, что она на это скажет, как думаете? – обращается Цезарь к публике и получает в ответ одобрительный рокот тысяч голосов. – Сожалею, но правила есть правила, наше с Китнисс время уже потрачено. Что ж, удачи тебе, Пит Мелларк, и, мне кажется, я не ошибусь, если скажу за весь Панем: наши сердца бьются в унисон с твоим.
Рев толпы оглушает. Пит своим признанием в любви ко мне совершенно затмил всех нас, остальных трибутов. Когда крики наконец смолкают, Пит произносит сдавленным голосом: «Спасибо», – и возвращается на свое место. Играет гимн, мы встаем. Голову приходится поднять, чтобы не проявлять непочтительность, и – на каждом экране, куда ни глянь, мы с Питом, отделенные друг от друга парой футов, непреодолимой пропастью в глазах сердобольных зрителей. Бедные-несчастные мы!
Знали бы они правду!
После гимна трибуты выстраиваются перед вестибюлем Тренировочного центра и проходят к лифтам; я стараюсь не попасть в одну кабину с Питом. Из-за множества народа нашей свите – стилистам, менторам, сопроводителям – трудно поспеть следом, так что на время мы предоставлены самим себе. Все молчат. Лифт, в котором еду я, останавливается четыре раза, чтобы высадить трибутов, потом я остаюсь одна, пока через пару мгновений двери не открываются на двенадцатом этаже. Едва Пит успевает выйти из своей кабины, как я с силой толкаю его руками в грудь, и он, потеряв равновесие, падает на уродливый вазон с искусственными цветами. Вазон опрокидывается, разлетаясь на сотни крохотных осколков; сверху приземляется Пит. Из его ладоней течет кровь.
– За что? – ошарашенно спрашивает он.
– Ты не имел права! Не имел права говорить обо мне такое! – кричу я.
Тут подъезжают лифты, и теперь вся компания в сборе – Эффи, Хеймитч, Цинна и Порция.
– Что происходит? – осведомляется Эффи с истерическими нотками в голосе. – Ты упал?
– Да. После того, как она меня толкнула, – отвечает Пит, и Эффи с Цинной помогают ему встать.
– Ты его толкнула? – зло спрашивает Хеймитч.
– Это ведь ты придумал, да? – набрасываюсь я на него. – Выставить меня дурой перед всей страной?
– Это моя идея, – говорит Пит, вытаскивая из ладоней впившиеся осколки и кривясь от боли. – Хеймитч мне только помог.
– Да, Хеймитч хороший помощник. Для тебя!
– Дура! – презрительно бросает Хеймитч. – Думаешь, он тебе навредил? Да этот парень подарил тебе то, чего ты сама в жизни бы не добилась!
– Из-за него все будут считать меня разнеженной девицей!
– Из-за него тебя будут считать обольстительной! И, скажем прямо, на твоем месте я бы тут никакой помощью не брезговал. Ты была привлекательна, как пугало, пока Пит не признался, что грезит о тебе. Теперь ты всеобщая любимица. Все только и твердят о несчастных влюбленных из Дистрикта-12.
– Мы не несчастные влюбленные!
Хеймитч хватает меня за плечи и прижимает к стене:
– Да какая разница? Это все показуха. Главное – не кто ты есть, а кем тебя видят. Ну что можно было сказать после интервью с тобой? В лучшем случае, что ты довольно милая девочка. Хотя по мне и это уже чудо. Теперь ты покорительница сердец. Ай-ай-ай, мальчишки дома штабелями падают к твоим ногам! Как думаешь, какой образ завоюет тебе больше спонсоров?
Изо рта Хеймитча так несет вином, что дурно становится. Я сбрасываю с плеч его руки и отступаю в сторону, стараясь привести мысли в порядок.
Приближается Цинна и кладет руку мне на спину:
– Он прав, Китнисс.
Я уже не знаю, что и думать.
– Надо было хотя бы предупредить меня, чтобы я не выглядела такой идиоткой.
– Ты отреагировала замечательно, – возражает Порция. – Знай ты обо всем заранее, вышло бы и вполовину не так убедительно.
– Она просто переживает из-за своего парня, – ворчит Пит, пиная окровавленный черепок.
При мысли о Гейле мои щеки снова начинают гореть.
– У меня нет парня.
– Да мне без разницы, – отвечает Пит. – Но я уверен, у него хватит ума распознать притворство. К тому же ты  ведь не говорила, что любишь меня. Так что можешь не волноваться.
Постепенно все становится на свои места. Злость утихает, хотя я все еще не могу решить, использовали меня или в самом деле подарили преимущество. Хеймитч прав: я выдержала интервью, но кем я, в сущности, была? Глупой девчонкой в красивом платье. Кружащейся, хихикающей. Только когда речь зашла о Прим, я сумела сказать что-то значимое. То ли дело Цеп, его тихая, убийственная мощь. Рядом с ним я пустышка. Глупая, сверкающая и никчемная. Ну, не совсем никчемная: все-таки одиннадцать баллов за тренировки дают не каждому.
Пит же превратил меня в предмет обожания. И не только своего. Послушать Пита, у меня отбоя нет от поклонников. А если народ поверит, что мы вправду любим друг друга… Как они клюнули на Питово признание! Несчастные влюбленные! Хеймитч правду сказал: слопали и не подавились. Вдруг меня берут сомнения: правильно ли я себя вела?
– Когда он сказал, что влюблен в меня, все, наверное, подумали, что я тоже его люблю? – спрашиваю я.
– Я подумала, – говорит Порция. – Ты так отворачивалась от камер, краснела…
Остальные дружно поддакивают.
– Ты прелесть, солнышко. Спонсоры будут занимать очередь в другом конце квартала, – говорит Хеймитч.
Борясь со стыдом, я заставляю себя заговорить с Питом:
– Прости, что я тебя толкнула.
– Пустяки, – отмахивается он. – Хотя, строго говоря, это против правил.
– Как твои руки?
– Ничего, заживут.
В наступившей тишине мы наконец обращаем внимание на соблазнительные запахи, доносящиеся из столовой.
– Пойдемте обедать, – предлагает Хеймитч.
Мы все идем за ним следом и усаживаемся за стол. Тут оказывается, что у Пита еще идет кровь, и Порция уводит его, чтобы перевязать. Они возвращаются, когда мы заканчиваем суп из розовых лепестков со сливками. Руки Пита обмотаны бинтами, и виновата в этом я. А завтра арена. Пит сделал для меня доброе дело, а я его за это покалечила. Неужели я вечно буду перед ним в долгу?
После обеда мы смотрим в гостиной повтор интервью. Я кажусь себе ветреной и пустой со всем этим верчением и хихиканьем, хотя остальные уверяют, что я обаятельна. Вот Пит действительно обаятелен. А уж своей влюбленностью так и вовсе сразил всех наповал. Снова показывают меня: пунцовую от смущения, прекрасную, благодаря мастерству Цинны, обольстительную стараниями Пита, несчастную из-за козней судьбы и, по общему мнению, совершенно незабываемую.
Когда отыграл гимн и экран погас, в комнате зависает молчание. Завтра на рассвете нас разбудят и станут готовить к арене. По-настоящему Игры начнутся только в десять: в Капитолии встают поздно. Нам с Питом залеживаться нельзя: никто не знает, где в этом году будет находиться арена.
Хеймитч и Эффи с нами не поедут. Отсюда они направятся в Штаб Игр, где будут, надеюсь, не покладая рук трудиться, подписывая контракты со спонсорами и разрабатывая планы доставки нам того, что те жертвуют. Цинна и Порция поедут с нами до самой арены, но слова прощания мы скажем все же здесь.
Эффи берет нас за руки и – со слезами на глазах! – желает нам удачи и благодарит за то, что мы были такими славными трибутами – лучшими из всех, с какими ей доводилось иметь дело. Эффи будет не Эффи, если не скажет какую-нибудь гадость, потому что дальше она заявляет: «Я даже не удивлюсь, если в следующем году меня переведут в приличный дистрикт!»
Потом она целует нас по очереди в щеку и торопливо убегает, то ли растроганная прощанием, то ли окрыленная открывающимися перед ней перспективами.
Хеймитч деловито нас оглядывает.
– Будут какие-нибудь советы? – интересуется Пит.
– Как только ударят в гонг, скорее уносите ноги. Мясорубка перед Рогом изобилия вам не по зубам. Улепетывайте что есть духу, чем дальше от других, тем лучше, и ищите источник воды. Ясно?
– А потом? – спрашиваю я.
– А потом постарайтесь выжить, – отвечает Хеймитч.
Тот же совет он дал нам в поезде, но теперь он трезвый и не смеется. Мы только киваем в ответ.
Когда я ухожу в свою комнату, Пит еще задерживается, чтобы что-то обсудить с Порцией. Я рада. Прощание с Питом откладывается. Не знаю, какие глупости мы скажем друг другу, но это будет завтра. Постель уже разобрана; рыжеволосой девушки нет. Жаль, что я даже не знаю, как ее зовут. Если бы я спросила, она могла бы написать свое имя. Или показать знаками. Хотя, возможно, ее бы за это наказали.
Я принимаю душ, оттираю золотистую краску, смываю косметику и ароматы. От всех изысков остаются только огненные узоры на ногтях. Я решила сохранить их как напоминание зрителям о том, кто я есть. Огненная Китнисс. Возможно, и мне будет легче пережить следующие дни, если я буду об этом помнить.
Надев теплую пушистую ночную рубашку, я забираюсь в кровать и пять секунд спустя понимаю, что заснуть мне не удастся. А заснуть необходимо: усталость на арене – верный путь к гибели.
Без толку. Проходит один час, второй, третий, а сна ни в одном глазу. Я пытаюсь представить себе место, куда нас забросят. Что это будет? Пустыня? Болото? Мерзлая степь? Хотя бы был какой-нибудь лесок, где можно спрятаться, найти еду и укрыться от непогоды. Деревья бывают часто: зрителям скучно, когда взгляду не за что зацепиться; к тому же на открытом пространстве Игры заканчиваются быстрее. Какой будет климат? Какие ловушки приготовили распорядители, чтобы сделать зрелище более занимательным? А мои соперники…
Чем сильнее я стараюсь уснуть, тем дальше от меня бежит сон. В конце концов я настолько взбудоражена, что не могу оставаться в постели. Я хожу туда-сюда по комнате, в висках стучит, дыхание прерывистое. Комната – как тюремная камера. Если я сейчас же не выйду на воздух, то снова начну швырять вещи. Бегу по коридору к лестнице. Дверь не только не заперта, но даже приоткрыта. Хотя какое это имеет значение? Силовое поле, окружающее крышу, не даст ни убежать, ни умереть. Я хочу не бежать, а только вздохнуть полной грудью. Увидеть небо и луну в последнюю ночь, когда на меня никто не охотится.
Крыша не освещена, но, едва ступив босыми ногами на плитки, я вижу его силуэт, черный на фоне огней, ночи напролет освещающих Капитолий. Внизу, на улицах, празднуют: раздаются музыка и пение, автомобильные гудки – ничего этого я не слышала за толстыми оконными стеклами у себя в комнате. Я могла бы улизнуть незамеченной: за таким шумом он бы ничего не услышал. Ночной воздух так сладок, что я даже думать не хочу о том, чтобы возвратиться в душную клетку комнаты. Да и какая разница, поговорим мы или нет?
Я неслышно переступаю ногами по плиткам, останавливаюсь в двух шагах позади Пита и говорю:
– Тебе следовало бы поспать.
Пит вздрагивает, но не оборачивается. Я вижу, как он слегка качает головой:
– Не хочу пропустить праздник. В конце концов, он в нашу честь.
Я встаю рядом с ним и опираюсь на ограждение. Широкие улицы забиты танцующими людьми. Сощурившись, я пытаюсь разглядеть их получше.
– У них маскарад?
– Кто их знает? Они так одеваются, будто всегда маскарад, – отвечает Пит. – Что, тоже не спится?
– Да, лезут разные мысли в голову.
– О семье.
– Нет, – сознаюсь я немного виновато. – Не могу думать ни о чем, кроме завтрашнего дня. Глупо, конечно.
В уличном свете я вижу его лицо, и как неловко он держит перебинтованные руки.
– Мне жаль, что так вышло. С руками.
– Не важно, Китнисс, – отвечает он. – Так или иначе, долго я не продержусь.
– Нельзя так себя настраивать.
– Почему? Это правда. Все, на что я надеюсь, это не опозориться и… – Он колеблется.
– И что?
– Не могу точно выразить. Я… хочу умереть самим собой. Понятно?
Я качаю головой. Кем еще он может умереть?
– Я не хочу, чтобы меня сломали. Превратили в чудовище, которым я никогда не был.
Я закусываю губы, чувствуя себя приниженной. Пока я беспокоюсь о деревьях, Пит задумывается о том, как сохранить себя, чистоту своего «я».
– Ты хочешь сказать, что не станешь убивать? – спрашиваю я.
– Стану. Когда придет время, я буду убивать, как любой другой. Я не смогу уйти без боя. Я только… хочу как-то показать Капитолию, что не принадлежу ему. Что я больше чем пешка в его Играх.
– Ты не больше, – возражаю я. – Как и все остальные. В этом суть Игр.
– Ладно, пусть так. Но внутри них ты – это ты, а я – это я, – не унимается он. – Ты понимаешь?
– Немного. Только… не обижайся, Пит, кому до этого есть дело?
– Мне. Что еще в моей власти? О чем еще я могу позаботиться в такой ситуации?! – сердится Пит.
Я отступаю на шаг.
– О том, что сказал Хеймитч. Чтобы выжить.
Пит улыбается, печально и насмешливо:
– Хорошо. Спасибо за совет, солнышко.
Это покровительственное обращение, заимствованное у Хеймитча, словно пощечина.
– Что ж, хочешь провести последние часы жизни за размышлениями, как бы поблагороднее умереть на арене, – это твой выбор. Я собираюсь прожить свою жизнь в Дистрикте-12!
– Меня бы не удивило, если бы тебе это удалось, – отвечает Пит. – Передавай привет моей матери, когда вернешься, хорошо?
– Заметано.
Я разворачиваюсь и ухожу.
Остаток ночи я провожу в полудреме, представляя, как язвительно буду разговаривать завтра утром с Питом Мелларком. Посмотрим, каким благородным он окажется, когда посмотрит в глаза смерти. Возможно, станет одним из тех полулюдей, которые, убив соперника, съедают его сердце. Пару лет назад один парень из Дистрикта-6 по имени Тит одичал вчистую. Распорядители Игр усмиряли его электрошоковыми ружьями, чтобы оттащить убитых им трибутов, прежде чем он их сожрет. На арене нет ни правил, ни ограничений, но поскольку каннибализм непривлекателен для капитолийской аудитории, его пресекают. Поговаривали, что лавина, прикончившая Тита, была устроена специально, чтобы победителем не стал сумасшедший.
Утром мы с Питом не видимся. Еще до рассвета приходит Цинна, дает мне надеть простой балахон и ведет на крышу. Одеваться для Игр и делать последние приготовления мы будем в катакомбах под ареной. Появляется планолет, ниоткуда – точно как в тот день в лесу, когда поймали рыжеволосую девочку, – и из него сбрасывают лестницу. Едва я за нее хватаюсь и становлюсь на нижнюю ступеньку, как застываю. Какой-то ток намертво прихватывает мои ладони и ступни к лестнице, так что я при всем желании не смогла бы свалиться, и меня поднимают наверх.
В планолете я ожидаю, что лестница меня отпустит, но не тут-то было: я все еще обездвижена, когда ко мне подходит женщина в белом халате со шприцем в руке:
– Это следящее устройство, Китнисс. Если будешь вести себя спокойно, я смогу установить его аккуратно.
Спокойно. Да я как статуя! Однако это ничуть не мешает ощущать острую боль, пронзающую предплечье, когда туда впивается игла, и из нее глубоко под кожу проникает миниатюрный маячок. Теперь распорядители Игр всегда смогут узнать, в каком месте арены я нахожусь. Заботятся, чтобы никто не потерялся.
Когда дело сделано, лестница меня отпускает. Женщина уходит, и наверх поднимают Цинну. Появляется безгласый слуга и ведет нас в каюту, где приготовлен завтрак. Несмотря на сжавшийся в комок желудок и отсутствие аппетита, я наедаюсь до отвала. Еда превосходная, но я так волнуюсь, что не получаю от нее никакого удовольствия; с таким же успехом я могла бы жевать угольную пыль. Единственное, что позволяет мне немного отвлечься, это вид из окна, когда мы проплываем над городом, а потом над лесами и полями. Как птицы. Только они свободны, а я нет.
Полет продолжается около получаса; перед приближением к арене стекла окон темнеют. Флайер приземляется, и мы с Цинной спускаемся по лестнице, которая в этот раз пропущена сквозь жерло широкой трубы в катакомбы под ареной. Следуя указателям, мы идем в комнату, предназначенную для моей подготовки. В Капитолии эти комнаты называют Стартовым комплексом, в дистриктах – Скотобазой, местом, куда сгоняют животных перед отправкой на бойню.
Все совершенно новое, я – первый и единственный трибут, который войдет в эту комнату. По окончании Игр арены становятся историческими достопримечательностями, куда капитолийцы любят приезжать на экскурсии или на отдых. Бывает, проводят там по месяцу: смотрят видеозаписи Игр, осматривают катакомбы, ездят в места, где происходили смертельные схватки. Можно даже поучаствовать в инсценировках. И кормежка, говорят, отличная.
Я с трудом удерживаю внутри себя завтрак, пока принимаю душ и чищу зубы. Цинна заплетает мои волосы в простую косу, какую я обычно носила дома. Потом приносят одежду – у всех трибутов она будет одинаковой, Цинна тут ничего не решает и даже сам не знает, что лежит в свертке. Он помогает мне одеться: обычные коричневые штаны, светло-зеленая блузка, грубый коричневый ремень и черная ветровка с капюшоном, достающая до бедер.
– Ветровка из особой ткани, отражающей тепло тела. Ночи могут быть холодными, – говорит Цинна.
Ботинки, которые я надеваю поверх плотно прилегающих носков, лучше, чем я надеялась. Кожа мягкая, почти как у тех, что я носила дома. Резиновая подошва, тонкая и гибкая, с жесткими шипами. Удобно для бега.
Ну, вроде бы все. Собралась. Тут Цинна вытаскивает из кармана брошь – золотую сойку-пересмешницу. Я совсем забыла о ней.
– Откуда? – спрашиваю я.
– С одежды, в которой ты была в поезде, – отвечает Цинна. Теперь я вспоминаю, как сняла ее с маминого платья и приколола к зеленой рубашке. – Это талисман из твоего дистрикта?
Я киваю, и Цинна прикалывает мне брошь к блузке.
– Комиссия ее чуть было не запретила. Некоторые посчитали, что иглу можно использовать в качестве оружия, и у тебя будет неправомерное преимущество. Но потом все-таки уступили. А кольцо из Дистрикта-1 не пропустили. Если повернуть камень, выскакивает шип. Отравленный. Девушка заявила, что ничего об этом не знает, и доказать обратное, конечно, нельзя, но талисмана она тем не менее лишилась. Все, ты готова. Подвигайся. Тебе ничего не должно мешать.
Я хожу, бегаю по кругу, машу руками.
– Нормально. Все сидит отлично.
– Остается только ждать сигнала. Разве что поешь еще?
Есть я не хочу, но стакан воды беру и пью маленькими глоточками, пока мы сидим на диване и ждем. Я сдерживаюсь, чтобы не начать кусать губы или грызть ногти, и вдруг ловлю себя на том, что впилась зубами в щеку, еще не совсем зажившую, после того как я прикусила ее во сне дня два назад. Во рту появляется вкус крови.
Мое волнение постепенно переходит в ужас. Возможно, через час я буду мертвой, мертвой как камень. Или даже раньше. Пальцы неотвязно тянутся к маленькому твердому комочку в предплечье – следящему устройству. Я давлю на него, несмотря на боль, давлю так сильно, что появляется небольшой кровоподтек.
– Хочешь поговорить, Китнисс? – спрашивает Цинна.
Я качаю головой, но через секунду протягиваю ему руку, и Цинна заключает ее между своими ладонями. Так мы сидим, пока приятный женский голос не объявляет, что пора приготовиться к подъему на арену.
Все еще сжимая ладонь Цинны, я подхожу к металлическому диску и становлюсь на него.
– Помни, что сказал Хеймитч. Беги и ищи воду. А дальше по обстановке, – говорит он. Я киваю. – И запомни вот еще что. Мне нельзя делать ставки, но если бы я мог, то поставил бы на тебя.
– Правда? – шепчу я.
– Правда.
Цинна наклоняется и целует меня в лоб.
– Удачи, Огненная Китнисс.
Сверху, отрезая нас друг от друга, разрывая наши сцепленные руки, опускается прозрачный цилиндр. Цинна касается пальцами подбородка: выше голову!
Я задираю нос кверху и расправляю плечи. Цилиндр начинает подъем. Около пятнадцати секунд я нахожусь в темноте, затем металлический диск поднимает меня из цилиндра на свежий воздух. Сначала я ничего не вижу, ослепленная ярким солнечным светом, и только чувствую сильный ветер, пропитанный внушающим надежду ароматом сосен.
Потом, будто отовсюду сразу, звучит громогласный голос легендарного ведущего Клавдия Темплсмита:
– Леди и джентльмены, семьдесят четвертые Голодные игры объявляются открытыми!

10

Шестьдесят секунд. Ровно столько до удара гонга, возвещающего, что диск можно покинуть. Попробуешь сойти раньше – и тебе оторвет ноги минами. Шестьдесят секунд, чтобы оглядеть кольцо трибутов, равноудаленных от Рога изобилия, гигантского лежащего на боку золотого конуса с жерлом футов двадцати высотой и загнутым хвостом, переполненного всякой всячиной, полезной для выживания на арене: продуктами, сосудами с водой, оружием, лекарствами, одеждой, средствами для разведения огня. Вокруг тоже разбросаны вещи – чем дальше от Рога, тем меньше их ценность. К примеру, всего в двух шагах от меня лежит кусок непромокаемой пленки размером три на три фута – в ливень худо-бедно сгодится. Зато у края Рога я вижу свернутую палатку, которая защитит почти от любой непогоды. Конечно, если у тебя хватит смелости пойти и сразиться за нее с двадцатью тремя трибутами. Именно это мне и запретил Хеймитч.
Мы находимся на ровной, утоптанной площадке. За трибутами напротив не видно ничего, кроме неба, – наверное, там сразу начинается склон или даже обрыв. Справа озеро. Слева и сзади – редкий сосновый лес. Наверняка Хеймитч хотел бы, чтобы я отправилась туда. Причем не мешкая.
«Улепетывайте, что есть духу; чем дальше, тем лучше, и ищите источник воды», – звучат у меня в голове его инструкции.
Куча добра передо мною выглядит так соблазнительно… И то, что не достанется мне, достанется другим. Большинство трофеев, как всегда, разделят между собой профи. Вдруг что-то притягивает мой взгляд: там, на сваленных вместе скатках одеял поблескивают серебряный колчан со стрелами и лук с уже снаряженной тетивой, готовый к бою!
Он мой. Его положили для меня! 
Я быстрая. Быстрее всех девочек в школе в коротких дистанциях, только две-три опережают меня на длинных. Тут всего ярдов сорок, как раз мне по плечу. Я прибегу первой, успею схватить лук… Вопрос в том, сумею ли я достаточно быстро убраться. Пока я вскарабкаюсь по скаткам и возьму оружие, подоспеют другие. В одного или двух я бы смогла выстрелить, ну а если их будет дюжина? Оказавшись рядом, меня легко пронзят копьями или сшибут дубинкой. Или даже просто забьют здоровенными кулачищами.
С другой стороны, не на одну же меня все накинутся. Лучше в первую очередь устранить более серьезных противников, а не тощую девчонку, пусть даже получившую одиннадцать баллов на тренировках.
Хеймитч никогда не видел, как я бегаю. Иначе он, возможно, не настаивал бы, чтобы я сразу уносила ноги, а посоветовал добыть оружие. Тем более оружие, которое для меня может оказаться спасительным. Во всей горе вещей я вижу только один лук! Минута заканчивается, решать нужно сейчас. Ноги сами собой принимают удобную стойку для бега – не в сторону леса, а к куче одеял, к заветному оружию. И тут справа от себя, через пять трибутов я замечаю Пита: он смотрит на меня и качает головой. Или это только кажется? Расстояние большое, и солнце светит в глаза. Пока я думаю, раздается гонг.
И я опоздала! Упустила свой шанс! Несколько секунд задержки заставили меня изменить план. Мгновение я топчусь на месте, не зная, какое направление избрать, потом бросаюсь вперед и хватаю с земли кусок пленки и буханку хлеба. Пожива настолько смехотворна, и я настолько зла на Пита за то, что он отвлек меня, что с досады я решаюсь пробежать еще ярдов двадцать за ярко-оранжевым рюкзаком, набитым неизвестно чем. Ну не уходить же совсем с пустыми руками!
Какой-то парень, кажется, из Дистрикта-9, подбегает к рюкзаку одновременно со мной. Мы вырываем его друг у друга из рук, как вдруг он кашляет, обдавая мое лицо теплой липкой кровью. В отвращении я отшатываюсь назад, и парень оседает на землю. В его спине торчит нож. Другие трибуты уже успели добежать до Рога изобилия и теперь готовы атаковать. Сжимая в руке полдюжины ножей, ко мне мчится девушка из Дистрикта-2. Я видела ее на тренировках. Она никогда не промахивается. Я ее следующая мишень.
Мой неопределенный, расплывчатый страх сгустился во вполне конкретный, осязаемый ужас перед этой девочкой-хищницей, которая вот-вот меня прикончит. Адреналин выплескивается в кровь, и я опрометью кидаюсь к лесу, набросив рюкзак на плечо. За спиной свист ножа. Инстинктивно защищая голову, вздергиваю рюкзак вверх; в него вонзается лезвие. Продеваю руку во вторую лямку и бегу дальше. Девушка не станет меня преследовать: в Роге изобилия еще так много хороших вещей. Мои губы растягиваются в ухмылке. Спасибо за нож. 
На опушке я оборачиваюсь, чтобы окинуть взглядом поле битвы. Около дюжины трибутов рубятся друг с другом у Рога. На земле лежат несколько тел. Те, кто предпочли унести ноги, уже достигли леса или бегут по лугу в противоположную от меня сторону. Я мчусь дальше, пока деревья не скрывают меня полностью от других трибутов, потом перехожу на бег трусцой, чтобы не выдохнуться слишком быстро. Следующие пару часов я то бегу, то быстро иду, стараясь увеличить отрыв от соперников. Хлеб я потеряла, когда боролась с парнем из Дистрикта-9, зато кусок пленки успела засунуть в рукав. Теперь я на ходу достаю ее, аккуратно сворачиваю и кладу в карман. Потом высвобождаю нож. Хороший, с длинным острым клинком, с зубчиками у рукояти – будет удобно пилить. Засовываю его за пояс. Рассмотреть содержимое рюкзака пока не решаюсь. Надо идти. Останавливаюсь только для того, чтобы прислушаться, не бежит ли кто следом.
Я могу идти долго. Не впервой. Вот без воды не обойдусь. Найти воду – это второе указание Хеймитча; первое я не выполнила, а тут уж смотрю во все глаза. Пока без толку.
Лес постепенно меняется. Среди сосен появляются другие деревья, некоторые мне знакомы, других я никогда раньше не видела. Доносится какой-то звук. Я вытаскиваю нож, готовая защищаться, но это всего лишь кролик. «Рада встрече», – шепчу я. Если есть один, будут и другие, дожидающиеся моих силков.
Местность идет под уклон. Это мне не очень нравится. На дне лощин я чувствую себя будто в западне. То ли дело наверху. Например, на холмах вокруг Дистрикта-12. Всегда видно, если приближается враг. Впрочем, выбора нет; я двигаюсь дальше.
Как ни странно, я совсем не устала. Не зря все эти дни ела как не в себе. Во мне бурлит энергия, даром что я так мало спала в последние ночи. И лес подпитывает меня новыми силами. Приятно побыть в одиночестве, даже если это всего лишь иллюзия: вероятно, меня сейчас показывают на экране. Не постоянно, но время от времени. В первый день столько смертей, что трибут, мирно шагающий по лесу, вряд ли привлечет много внимания. Будут показывать просто для сведения: жива, мол, пока, не ранена, идет. Это один из самых насыщенных дней по части ставок. Начало Игр, первые жертвы. Хотя не сравнить с тем, что будет, когда игроков останется раз, два и обчелся.
Ближе к вечеру начинают палить из пушек. Один выстрел – один мертвый трибут. Сражение у Рога изобилия, должно быть, закончилось: тела жертв собирают только после того, как их убийцы разойдутся. И из пушек в первый день стреляют, когда битва уже позади. Раньше просто невозможно за всем уследить. Я позволяю себе остановиться перевести дух, пока буду считать выстрелы. Один… два… три… четыре… Еще, и еще, и еще… Одиннадцать. Одиннадцать убитых. Тринадцать в Игре. Я ногтями соскребаю с лица засохшую кровь мальчика из Дистрикта-9. Он точно умер. А Пит? Пережил ли он этот день? Узнаю через несколько часов, когда в небе высветят портреты погибших.
Внезапно меня обуревает тревога: а что, если Пита уже нет, а его обескровленное бледное тело подобрали и везут в Капитолий, чтобы вымыть, переодеть и отправить в простом деревянном ящике назад в Дистрикт-12? Что, если он не здесь и едет домой? Я изо всех сил стараюсь вспомнить, видела ли его с тех пор, как началась кутерьма. Помню только, как он качал головой перед ударом гонга.
Хотя, может быть, даже лучше, если Пит умер. У него не было воли к победе. А на мою долю точно не выпадет ужасная роль его убийцы. Да, наверное, лучше, если он уже выбыл. Навсегда.
Я в изнеможении опускаюсь на землю вместе с рюкзаком и отцепляю лямки. Все равно с ним надо разобраться до наступления темноты. Посмотреть, какие у меня ресурсы. Рюкзак добротный, жаль только, цвет неудачный – оранжевый. В темноте будет прямо-таки светиться. Завтра утром первым делом займусь его маскировкой.
Откидываю клапан. Больше всего я была бы сейчас рада воде. Про необходимость найти ее источник Хеймитч не с потолка взял. Без воды долго не протянешь. Пару дней я, возможно, еще смогу справляться с жаждой, но потом стану совсем беспомощной развалиной и загнусь за неделю, если не раньше. Осторожно вытаскиваю содержимое рюкзака: тонкий черный спальный мешок из теплоотражающей ткани, пачка галет, пакетик вяленой говядины, йод во флакончике, коробок спичек, моточек проволоки, солнечные очки. И большая пластиковая бутыль – пустая как барабан.
Воды нет. Неужели так трудно было наполнить бутыль? Я замечаю, как сухо у меня в горле и во рту, облизываю потрескавшиеся губы. Я шла весь день по жаре, много потела. Мне не привыкать. Вот только когда я хотела пить дома, в своем лесу, то всегда находила какой-нибудь ручеек, а зимой растапливала снег.
Когда я складываю вещи обратно в рюкзак, меня пронзает ужасная мысль. Озеро! Пока ждали горн, я видела озеро! Вдруг это единственный источник воды на всей арене?! Неплохой способ согнать нас вместе и устроить грандиозное побоище? От того места, где я сейчас, до озера день пути, и проделать его без капли воды – задачка еще та. А там, конечно, окажется, что озеро охраняют профи. Я уже готова поддаться панике и тут вспоминаю кролика, которого вспугнула сегодня. Он ведь находит воду! Остается выяснить где.
Надвигаются сумерки, и на душе у меня паршиво. Деревья слишком редкие и хилые, толком спрятаться негде. Сосновые иглы под ногами приглушают шаги, зато на них не видно следов животных, по которым я смогла бы выйти к воде. И я все еще продолжаю спускаться вниз в лощину, глубже и глубже. Кажется, она бездонная.
Есть тоже хочется, но начинать драгоценный запас галет и говядины еще слишком рано. Вместо этого подхожу к сосне, срезаю ножом твердую внешнюю кору и наскребаю большую горсть мягкого луба. Медленно жую его, продолжая идти. После недели самого роскошного питания в мире переходить на древесную кору трудновато. Впрочем, я столько ее съела за свою жизнь, что долго привыкать не придется.
Через час очевидно: больше откладывать некуда, пора искать место для ночевки. Ночные хищники уже выползают из своих обиталищ; время от времени слышны их завывания и уханья. Охотиться на кроликов буду не я одна. Хорошо бы самой не стать добычей. Возможно, как раз сейчас меня выслеживает целая стая!
Хотя что там хищники! Свои собратья трибуты куда опаснее. Наверняка многие выйдут ночью на поиски. Из тех, кто выжил в драке перед Рогом изобилия. У них есть еда, неистощимый запас воды из озера, фонари и факелы. И, конечно, оружие, которое им не терпится испробовать. Надеюсь только, что я ушла дальше, чем пойдут они.
Достаю проволоку и устанавливаю в кустах две петли-ловушки. Это опасно: может навести на мой след, но что делать, еды у меня почти нет. А днем ставить ловушки некогда. Потом иду еще минут пять.
Место я выбираю очень тщательно. Наконец нахожу подходящую иву – не очень высокую, зато ее окружают несколько других, и за их висячими густыми ветвями легко укрыться. Я забираюсь наверх по толстым сучьям до развилины, достаточно прочной, чтобы устроить на ней постель. Задача непростая, однако мне удается более-менее удобно расположить спальный мешок. На его дно я помещаю рюкзак, следом заползаю сама. Затем снимаю ремень и привязываюсь им к суку – осторожность не повредит. Теперь если я случайно повернусь во сне, то не грохнусь на землю. Так как я невелика ростом, мешка хватает, чтобы залезть в него с головой, но капюшон я тоже натягиваю. Ночью быстро холодает. Я все-таки молодец, что добыла рюкзак. Спальный мешок – вещь незаменимая. Уверена, не один трибут сейчас всерьез озабочен тем, как ему согреться, а я тем временем могу поспать. Если бы еще не мучила жажда…
Едва наступает ночь, я слышу гимн, предшествующий показу погибших. Сквозь ветви мне виден парящий высоко в небе герб Капитолия. На самом деле его проецируют на огромный экран, привязанный к одному из планолетов-невидимок. Гимн затихает, и на мгновение небо темнеет. Дома по телевизору каждое убийство показывают в подробностях, а здесь это считалось бы неправомерным преимуществом для части трибутов. Если бы я, к примеру, застрелила кого-нибудь из лука, мои навыки обращения с этим оружием перестали бы быть секретом. Здесь на арене показывают фотографии – те же, что и при объявлении результатов тренировок, но под лицами нет баллов, только номера дистриктов. Я делаю глубокий вдох и готовлюсь загибать пальцы.
Первой на экране появляется девушка из Дистрикта-3. Это значит, что трибуты-профессионалы из дистриктов 1 и 2 остались в живых. Кто бы сомневался. Затем парень из Дистрикта-4. А вот это уже странно – обычно первый день профи выдерживают в полном составе. Парень из Дистрикта-5… Девушка-лиса, стало быть, выжила. Дистрикты 6 и 7 потеряли обоих своих трибутов. Парень из Восьмого. Оба из Девятого. Да, это тот парень, с которым я дралась за рюкзак. Пальцы закончились. Остается только один убитый. Пит? Нет, это девушка из Дистрикта-10. Конец. Торжественная финальная музыка и герб Капитолия. Потом – темень и звуки леса.
От сердца отлегло. Пит – жив. Я снова говорю себе, что, если меня убьют, его победа поможет маме и Прим. Это объяснение позволяет мне внести хоть какой-то разумный порядок в эмоции, которые охватывают меня при мысли о Пите. Чувство благодарности за то, что он подарил мне шанс своим признанием в любви. Злость на его высокопарные рассуждения на крыше. Страх, что мы в любой момент можем столкнуться с ним один на один на арене.
Одиннадцать погибших и ни одного из Дистрикта-12. Кто же остался?.. Пять профи. Лиса. Цеп с Рутой. Рута… значит, ей все-таки удалось пережить первый день! Я рада. Это десять… Трех других вспомню завтра. Я много прошла сегодня; сейчас темно, и я высоко на дереве. Надо отдыхать.
Я почти не спала последние две ночи, а сегодня целый день на ногах. Постепенно я заставляю свои мышцы расслабиться. Смыкаю веки… Хорошо, что я не храплю…
Хрусь! Меня будит звук сломанной ветки. Как долго я спала? Четыре часа? Пять? Кончик носа совсем закоченел. Хрусь! Хрусь! Что это? Кто-то идет? Нет, не похоже. Скорее, спускается с дерева. Хрусь! Хрусь! Кажется, справа, в паре сотен ярдов от меня. Медленно, бесшумно я поворачиваю голову в том направлении. Сплошная тьма. Несколько минут слышен только шорох. Потом вспыхивает искра, и расцветает небольшой костерок. Пара ладоней греется над пламенем. Больше ничего не видно.
Я прикусываю язык, чтобы не выплеснуть на незадачливого трибута весь набор ругательств, какие только знаю. О чем он только думает?! Ладно бы развел костер вечером – тогда захватчики Рога изобилия были, конечно, еще слишком далеко и не заметили бы огня. Теперь-то они уже точно не один час прочесывают лес в поисках жертв! С тем же успехом можно размахивать флагом и кричать: «Сюда! Идите и убейте меня!»
И угораздило же меня оказаться рядом с самым большим недоумком на целой арене! Да еще привязанной к дереву и не имея возможности бежать, потому что можно запросто столкнуться с убийцами. Понятно, что ночь холодная, и не всем удалось раздобыть спальный мешок, но тут уж сожми зубы и терпи до рассвета – иначе крышка!
Следующие пару часов я лежу, не смыкая глаз, в мешке и злюсь. Может, слезть с дерева да и самой прикончить беспокойного соседа? Изначально моей тактикой было бегство, а не нападение. Но находиться рядом по-настоящему опасно. С дураком – не со своим братом. К тому же это будет нетрудно: вряд ли у него есть хоть какое-то оружие, а у меня – отличный нож.
В небе еще темно, но уже чувствуются первые признаки рассвета. Я начинаю думать, что все-таки нас – меня и трибута, на которого я задумываю покуситься, – не найдут. И тут я их слышу: несколько пар ног внезапно переходят на бег. Трибут у костра, видимо, задремал: она даже не успевает броситься наутек. Теперь я знаю, что это девушка – мне слышны ее мольбы и предсмертный крик. Потом смех, поздравления. Чей-то возглас: «Двенадцать готовы, одиннадцать впереди!» – и одобрительное гиканье в ответ.
Значит, они действуют сообща. Не то чтобы это было для меня неожиданностью – в начале Игр альянсы не редкость. Сильные объединяются против слабых, а когда перебьют их, принимаются друг за друга. Нетрудно догадаться, что на сей раз союз образовали выжившие профи из дистриктов 1, 2 и 4. Двое юношей и три девушки. Те, что ели за одним столом.
Они обыскивают вещи девушки. Судя по комментариям, ничего путного не находят. А вдруг это Рута? Нет, она слишком умна, чтобы вот так взять и развести огонь.
– Пойдем. Пусть заберут труп, пока не завоняло.
Я почти уверена, что голос принадлежит звероподобному парню из Дистрикта-2. Другие соглашаются, и, к своему ужасу, я слышу, как эта свора направляется в мою сторону! Но они ведь не знают, что я здесь? Откуда? В зарослях меня не видно… По крайней мере, пока не встало солнце. Потом черный цвет спального мешка превратится из маскировочного в предательский. Пусть бы они шли да шли своей дорогой – и через минуту оказались ко мне спиной!
Профи останавливаются на поляне ярдах в десяти от моего дерева. В руках у них фонарики, факелы. Сквозь ветви видны то чей-нибудь ботинок, то рука. Я замираю, боясь даже вздохнуть. Заметили меня? Нет, пока нет… Их мысли заняты другим.
– Пора бы им выпалить из пушки, а?
– Наверное. Ничто не мешает сделать это сразу.
– А может, она жива.
– Нет. Я сам ее заколол.
– Почему тогда нет выстрела?
– Кто-то должен пойти и убедиться, что дело сделано.
– Я же сказал!
Спор разгорается все сильнее, и тут один трибут утихомиривает остальных:
– Мы только зря тратим время! Пойду добью ее, и двигаем дальше!
Я чуть не падаю с дерева. Это голос Пита!

11

Слава богу, хватило ума пристегнуться! Я скатилась с развилины и теперь вишу на ремне лицом вниз, сквозь мешок цепляясь за ствол рукой и ступнями, между которыми еще и рюкзак попал.
– Ну давай, женишок, – говорит парень из Второго. – Сходи проверь.
Когда Пит разворачивается, чтобы идти, я секунду вижу его, освещенного факелом. Лицо распухшее от синяков, на руке окровавленная повязка. Судя по шаркающему звуку, он прихрамывает. Вот, значит, как! Мне качал головой – не лезь, мол, на рожон, – а сам тем временем думал нырнуть в самое пекло, наплевав на советы Хеймитча.
Ладно, это я еще могу понять. Ну, соблазнился, положим. Это еще мелочи. Но связаться со стаей волков, чтобы убивать остальных! Да никому из нашего дистрикта такое и в голову никогда не приходило! Профи – наглые мерзавцы, живодеры, пляшущие под дудку Капитолия и получающие за это куски пожирнее! Их ненавидят везде, кроме их собственных дистриктов.
Представляю, что теперь говорят о Пите у нас дома! И он рассусоливал передо мной о высоких материях!
Очевидно, благородный мальчик сыграл со мной на крыше еще одну шутку. Что ж, эта – последняя! С нетерпением буду ждать его портрета на ночном небе. Если сама раньше не убью.
Профи молчат, пока Пит не уходит подальше, затем говорят приглушенными голосами.
– Почему бы нам не прикончить его прямо сейчас? Зачем откладывать?
– Да пусть себе таскается. Чем плохо? Может, пригодится еще. Видал, как с ножом управляется?
С ножом? Вот это новость! Сегодня у меня ночь открытий. Как мало я знаю о своем друге Пите!
– К тому же с ним мы быстрее выйдем на нее .
Я не сразу понимаю, что они имеют в виду меня.
– Почему? Думаешь, она повелась на его сопливую сказочку про любовь?
– А что, может быть. По-моему, обычная дурочка. Вспомню, как она вертелась в своем платье, аж блевать охота.
– Знать бы, как она умудрилась получить одиннадцать баллов.
– Спроси у женишка. Он-то знает.
Шорох шагов Пита заставляет их замолчать.
– Ну что, мертвая была? – спрашивает парень из Дистрикта-2.
– Живая. Была, – отвечает Пит. Ему вторит пушечный выстрел. – Идем?
Банда профи убегает, и почти сразу же начинает светать, и воздух наполняется птичьим гомоном. Пару минут я еще выжидаю в той же неудобной позе, хотя мышцы уже дрожат от напряжения, затем взбираюсь на сук. Надо слезать вниз и идти дальше, а какое-то время я просто лежу, переваривая услышанное. Пит не только присоединился к профи, он помогает им искать меня – дурочку, но опасную, потому что получила одиннадцать баллов. А все благодаря луку и стрелам. Питу это хорошо известно.
Правда, им он еще не рассказал. Тянет время, понимая, что это единственное, благодаря чему его не убивают? Все еще притворяется перед зрителями, будто любит меня? Что он затеял?
Внезапно птичьи трели смолкают. Затем одна птица издает пронзительный тревожный крик. Точно как тогда, когда поймали рыжеволосую девушку. Высоко над затухающим костром возникает планолет. Изнутри выпадают громадные металлические челюсти, которые медленно и осторожно захватывают мертвое тело и поднимают его на борт. Планолет исчезает. Птицы поют снова.
– Давай, – шепчу я сама себе.
Выбираюсь из спального мешка, скатываю его и засовываю в рюкзак. Делаю глубокий вдох. Пока я была в мешке, скрытая темнотой и ивовыми ветвями, камеры вряд ли могли меня хорошо видеть. Теперь-то они наверстают. Как только спущусь на землю, точно удостоюсь крупного плана.
Зрители, наверное, здорово позабавились, слушая разговор профи и зная, что я тоже их слышу и вижу среди них Пита. Пока я еще толком не решила, как мне себя вести. В любом случае нужно показать, что я полностью владею ситуацией, а вовсе не сбита с толку и напугана.
Тут приходится просчитывать каждый шаг.
С этими мыслями я выныриваю из листвы на утренний свет, и на секунду замираю, давая камерам возможность хорошенько на мне сфокусироваться. Склонив голову набок, я многозначительно улыбаюсь. Вот им! Пусть поломают голову, что означает эта улыбочка!
Я уже совсем собралась идти дальше, как вдруг вспоминаю о силках. Не совсем благоразумно проверять их сейчас, когда другие трибуты так близко, тем не менее просто взять и уйти я не могу. Видно, охотничьи инстинкты укоренились во мне слишком крепко. Да и соблазн велик – что, если там дичь?
Риск оправдан – в силках превосходный кролик. Мигом его свежу́ю; голову, лапы, шкуру, хвост и внутренности присыпаю листьями. Жаль, костра не развести… От сырой крольчатины легко подхватить туляремию, это вам не шутка – испытано на себе. Тут я вспоминаю убитую девушку, и спешу к месту ее ночевки. Ага! Угли еще горячие. Быстро режу мясо, нанизываю кусочки на вертел из прутьев и прилаживаю над углями.
Теперь я даже рада камерам. Пусть спонсоры увидят, что я умею охотиться и не теряю осторожности от голода. Пока еда готовится, я маскирую свой оранжевый рюкзак с помощью куска обуглившейся палки. Довольно успешно. Еще бы грязью разок обмазать. Но без воды грязи не бывает…
Взвалив поклажу на спину, я хватаю вертел, присыпаю угли пылью и отправляюсь в сторону, противоположную той, куда ушли профи. Половину кролика я съедаю на ходу сразу же, а остатки заворачиваю в пленку. От мяса перестает урчать в животе, однако жажда меньше не становится. Вода сейчас для меня главное.
Я продолжаю старательно скрывать эмоции – готова спорить, моя физиономия все еще красуется на экранах Капитолия. А Клавдий Темплсмит со своими гостями в студии досконально разбирают тактику Пита и мою реакцию. Хотела бы я сама во всем разобраться! Пит показал истинное лицо? И что теперь? Как теперь расценивают наши шансы? Потеряем ли мы спонсоров? Есть ли они у нас вообще? Уверена, что есть. По крайней мере были.
Определенно, с басней про несчастных влюбленных покончено. Пит разделался с ней одним махом. Или все-таки нет?.. То, что он пока не распространялся обо мне профессионалам, возможно, сыграет нам на руку! Если я буду выглядеть довольной, люди, глядишь, подумают, что мы с Питом специально так договорились.
На небе всходит солнце – жаркое даже сквозь кроны деревьев. Я намазываю губы кроличьим жиром и стараюсь дышать ровно, но толку мало. Прошли всего сутки, а я уже ощущаю признаки обезвоживания. Пытаюсь вспомнить все, что знаю о поиске воды. Ручьи сбегают с холмов в долины, я иду вниз – это правильно. Найти бы теперь следы животных. Или место, где растительность особенно пышная. Везде все одинаковое, ничего не меняется. Местность все так же идет под уклон, вокруг те же птицы, те же деревья.
День проходит, и ясно, что беда не за горами. Моя моча темно-коричневого цвета, да и той почти нет, голова раскалывается от боли, язык пересох. Глаза болят от яркого света, но когда я надеваю солнечные очки, со зрением происходит что-то странное – я сую их обратно в рюкзак.
Ближе к вечеру мне кажется, я спасена: передо мной кустики с ягодами. Я торопливо срываю несколько, чтобы высосать из них сладкий сок, но, уже поднеся ко рту, присматриваюсь внимательнее. Ягоды похожи на чернику, только форма немного другая, а когда я разламываю одну из них, внутри она красная. Никогда не встречала таких. Может, ягоды съедобные, а может, это ловушка, придуманная распорядителями Игр. Даже инструктор в Тренировочном центре предупреждала нас, чтобы мы не ели никаких растений, если на сто процентов не уверены в их безвредности. Да это и без предупреждений понятно. Жажда так сильна, что только вспомнив слова инструкторши, я нахожу в себе силы выбросить ягоды.
Я изнурена, и это не обычная усталость от долгой ходьбы. Часто останавливаюсь передохнуть, хотя знаю, что мой единственный шанс – не прекращать поиски. Пробую другую тактику: забираюсь на дерево так высоко, как только позволяют мои трясущиеся руки и ноги, и осматриваюсь. Кругом, куда ни кинь взгляд, только безжалостный лес.
Ноги заплетаются, но я продолжаю путь дотемна.
Из последних сил взбираюсь на дерево и пристегиваюсь ремнем. Есть не хочу, просто посасываю кроличью косточку, чтобы чем-нибудь занять рот. Когда приходит ночь, звучит гимн, и высоко в небе появляется фотография девушки из Дистрикта-8. Той, которую ходил добивать Пит.
Страх перед бандой профи ничто в сравнении с раздирающей меня жаждой. Они ушли в другую сторону, и сейчас тоже нуждаются в отдыхе. А может, у них кончилась вода, и они вернулись к озеру.
Не исключено, что для меня это тоже единственный путь.
Утром все гораздо хуже. Голова пульсирует дикой болью в такт ударам сердца. При малейшем движении кажется, будто мне выворачивают суставы. С дерева я не спрыгиваю, а падаю. На упаковку рюкзака уходит несколько минут. Где-то внутри я осознаю, что делаю все неправильно: нужно быть осторожнее и шевелиться побыстрее, но сознание затуманено, и я не могу ни на чем сосредоточиться. Привалившись спиной к стволу, я осторожно провожу пальцем по языку, сухому и грубому, как наждак, и пытаюсь сообразить, как мне быть. Где взять воду?
Вернуться к озеру? Бесполезно. Не дойду.
Дождь? На небе ни облачка.
Искать дальше. Единственный шанс.
Внезапная мысль переполняет меня такой злостью, что даже в голове проясняется: Хеймитч! Вот, кто может прислать мне воду! Всего-то нажать на кнопку, и она тут же будет доставлена на серебряном парашюте. Уверена, среди моих спонсоров есть один или два, способных пожертвовать на бутылочку воды. Это на самом деле очень дорого, так ведь и спонсоры люди не бедные. Может, Хеймитч не понимает моего положения?
– Воды! – говорю я так громко, как только смею, и жду, что вот-вот сюда спустится парашют.
Напрасно.
Что-то не так. Неужели я ошибаюсь, и никаких спонсоров нет и в помине? Или их оттолкнуло поведение Пита? Не верю. Наверняка куча народу готова купить для меня воду, просто Хеймитч отказывается ее отправить. Как ментор, он распоряжается всеми взносами, а меня он ненавидит и никогда этого не скрывал. Ненавидит так сильно, что позволит мне умереть от жажды? Но как он решится на такое? Если ментор обделяет своих подопечных, ему придется за это ответить. Перед народом. Перед собственным дистриктом. На это не пойдет даже Хеймитч. Какие бы ни были мои знакомые торговцы с Котла, вряд ли они примут его с распростертыми объятиями. Где он достанет себе выпивку? Что же тогда? Хочет помучить меня за то, что была с ним непочтительна? Переманивает всех спонсоров помогать Питу? Или напился пьяным и понятия не имеет, что тут происходит? Почему-то я уверена, что это не так, и Хеймитч вовсе не желает меня погубить. Что ни говори, на свой лад он честно старался подготовить меня к трудностям. В чем же тогда дело?
Я закрываю лицо руками, хотя расплакаться мне сейчас не грозит. Даже под страхом смерти из моих глаз не выкатилось бы ни слезинки. О чем думает Хеймитч? Несмотря на все мои подозрения, гнев и ненависть, в глубине души я, кажется, знаю ответ.
Возможно, он хочет тебе что-то сказать . Это послание. Но о чем? И тут до меня доходит. Есть только одна причина для Хеймитча не присылать мне воду: я ее почти нашла.
Стиснув зубы, я встаю на ноги. Рюкзак потяжелел раза в три. Подбираю отломанный сук вместо посоха и иду. Солнце жарит вовсю, еще сильнее, чем в первые два дня. Я чувствую себя старым искореженным башмаком, пересохшим и потрескавшимся на жаре. Каждый шаг – усилие, но останавливаться нельзя. Сесть и отдохнуть нельзя. Если я сяду, то подняться уже не смогу. Я даже не вспомню, зачем мне вставать.
Какая легкая добыча я теперь! Любой трибут, даже крохотная Рута, смог бы со мной совладать: только подтолкнуть слегка, чтобы упала, а потом прирезать моим же ножом. У меня не будет сил сопротивляться. Впрочем, если и есть в этой части леса кто-то еще, то у него другие заботы. У меня такое ощущение, что на миллионы миль вокруг нет ни одной живой души.
Хоть бы я и вправду была одна. Так нет, за мной следит камера, куда ж без нее! Я сама сколько раз видела по телевизору, как трибуты замерзают, истекают кровью, умирают от голода или обезвоживания! Теперь я звезда экрана. Разве что где-нибудь особенно кровавое побоище случилось.
Мои мысли уходят к Прим. Вряд ли она смотрит Игры в прямом эфире, но на перемене в школе обязательно покажут обзор. Ради нее я стараюсь приободриться.
К середине дня очевидно, что конец близок. Ноги подкашиваются, сердце колотится как бешеное. Поминутно я забываю, где нахожусь и что делаю. Несколько раз, споткнувшись и упав на колени, я чудом встаю снова. Потом палка, служащая мне опорой, проскальзывает, и я растягиваюсь ничком на земле, не в силах подняться. Закрываю глаза.
Я переоценила Хеймитча. У него и в мыслях не было помогать мне.
Все в порядке. Здесь не так уж плохо. Воздух прохладнее, скоро наступит вечер. Легкий, сладкий аромат напоминает о кувшинках. Пальцы поглаживают землю, приятно гладкую. Хорошее место, чтобы умереть.
Кончики пальцев рисуют круги на прохладной, скользкой земле. Люблю грязь. Как часто я читала по ее мягкой поверхности, где искать дичь. И от укусов пчел помогает. Грязь, грязь. Грязь! Глаза моментально раскрываются, и я всаживаю пальцы в землю. Это грязь! Поднимаю голову. А там действительно кувшинки! Кувшинки в пруду!
Ползу. По грязи. Меня ведет запах. В пяти ярдах от места, где я упала, начинаются густые заросли, за ними – пруд. На поверхности плавают раскрывшиеся желтые цветы – мои милые кувшинки.
Я едва удерживаюсь, чтобы не окунуть лицо в воду и пить, пить, пока не лопну. К счастью, во мне осталась еще крупица благоразумия. Трясущимися руками я достаю бутыль и наполняю ее водой. Затем добавляю туда пару капель йода для дезинфекции – надеюсь, хватит. Полчаса ожидания – форменная пытка, но я выдерживаю. По крайней мере, мне кажется, что прошло полчаса – уж, во всяком случае, дольше не утерпеть.
Теперь медленно, по глоточку, уговариваю я саму себя. Делаю глоток и заставляю себя подождать. Потом второй. Часа за два осушаю всю бутыль. Затем еще одну. Приготовив третью, я забираюсь под дерево, не торопясь попиваю воду, ем кроличье мясо и даже позволяю себе драгоценную галету. Ко времени гимна я более-менее прихожу в норму. Сегодня лиц не показывают: никто не погиб. Завтрашний день надо будет провести здесь: отдохну, замаскирую грязью рюкзак, половлю рыбешек – я их видела, пока наслаждалась питьем, – а на гарнир еще и корней кувшинок нарою. Я уютно устраиваюсь в спальном мешке, не выпуская из рук бутыли, будто в ней моя жизнь – впрочем, так оно и есть на самом деле.
Несколько часов спустя я просыпаюсь от топота множества бегущих ног. В тревоге смотрю по сторонам. Рассвет еще не наступил, но мои пронизанные мгновенной болью глаза видят все и так.
Трудно было бы не заметить надвигающуюся на меня огненную стену.
Мой первый порыв – скорее слезть с дерева; я даже забываю, что пристегнута к нему ремнем. Кое-как торопливые пальцы справляются с пряжкой, и я кулем падаю на землю, запутавшись в спальном мешке. К счастью, рюкзак и бутыль уже в нем – собирать вещи некогда. Я сую внутрь ремень, перебрасываю мешок через плечо и бегу.
Весь мир растворился в дыму и пламени. С деревьев обламываются горящие сучья и падают, разбрасывая снопы искр, мне под ноги. Все, на что я способна, – это бежать, куда бегут другие: кролики, олени. Даже стая диких собак. Инстинкты животных острее, чем мои, и я целиком полагаюсь на них. Беда в том, что и бегают они гораздо быстрее меня. Грациозно они проносятся мимо, пока я то и дело спотыкаюсь о корни и ветки.
Жара страшная, но хуже жары дым, от которого я уже задыхаюсь. Натягиваю на нос край рубашки, хорошо, что она пропитана потом: дышать становится немного легче. Бегу. Меня душит дым, мешок нещадно бьет по спине, а ветки, внезапно выныривающие из серой пелены, царапают лицо в кровь. Бегу, потому что так надо.
Этот пожар не случайность, не вышедший из-под контроля костер, разведенный кем-то из трибутов. Языки пламени, настигающие меня, ровные и неестественно высокие. Огонь вызван с помощью машин распорядителями Игр. Сегодняшний день выдался чересчур спокойным: нет погибших, а может быть, и боев не было. Капитолийцы того и гляди заскучают и скажут, что в этот раз не Игры, а тоска зеленая. Такого распорядители не допустят.
Их расчет понять нетрудно. Есть команда профи, и есть остальные, разбежавшиеся, наверное, кто куда по всей арене. Пожар заставит нас обнаружить себя и сбиться в кучу. План не самый оригинальный из тех, что я видела, зато очень и очень эффективный.
Я прыгаю через толстый горящий сук, но недостаточно высоко – задняя часть ветровки загорелась. Стащив с себя и затоптав кое-как огонь, я запихиваю ее, опаленную и дымящуюся, в спальный мешок, надеясь, что недостаток воздуха не даст ей разгореться. Бросить жалко. Все свое имущество я несу на себе – больше рассчитывать не на что.
Дальше хуже, горло и нос обдирает жаром. Я захожусь от кашля, а легкие, кажется, сейчас сварятся. Положение становится буквально невыносимым: каждый вдох прошивает грудь жгучей болью. Я как раз успеваю забежать за каменные глыбы, когда открывается рвота. Скудный ужин и остававшаяся в желудке вода пропали даром. Я стою на четвереньках, пока меня выворачивает наизнанку.
Надо бежать дальше, а тело бьет дрожь, и голова будто набита ватой. Малость отдышавшись, беру в рот немного воды, полощу рот и выплевываю. Потом выпиваю несколько глотков. Одна минута, увещеваю я себя. Одна минута на отдых. Я использую это время, чтобы вытащить свои запасы, скомкать спальный мешок и как попало запихнуть все в рюкзак. Минута вышла. Знаю, что пора двигаться дальше, но мысли путаются, и я никак не соображу куда. Быстроногие звери, служившие мне компасом, оставили меня далеко позади. Уверена, я еще ни разу не была в этой части леса: раньше не попадались сколько-нибудь крупные камни. Куда меня гонят? Назад к озеру? Или в совершенно незнакомое место, полное новых опасностей? А я только-только нашла уголок, где рассчитывала спокойно провести день… Нельзя ли как-нибудь обойти огонь и вернуться к пруду? Стена огня должна где-то заканчиваться, и бесконечно гореть не будет. Не потому что у распорядителей не хватит топлива, а снова из-за опасений, что зрители обвинят их в однообразии. Если бы мне удалось попасть за кромку пожара, я, возможно, избежала бы встречи с профи. Идти, конечно, придется не одну милю – сначала просто подальше от этого пекла, а потом окольным путем назад, но почему бы не попытаться? Едва я принимаю решение, как в каменную глыбу за моей спиной врезается огненный шар – всего на пару футов выше моей головы. Я пулей вылетаю из-под уступа, подгоняемая страхом.
Интригующий поворот в Игре. Пожар придумали, чтобы нас расшевелить, зато теперь зрители развлекутся на всю катушку! Когда раздается следующее шипение, я тут же распластываюсь на земле, не дожидаясь, пока увижу шар. Дерево слева от меня окутывают языки пламени. Оставаться на одном месте – значит погибнуть. Я вскакиваю на ноги, и третий шар ударяет в землю; там, где я только что лежала, вырастает огненный столб. Время будто замирает, пока я отчаянно уворачиваюсь от снарядов. Я не вижу, откуда их выпускают, но точно не из планолета – угол, под которым они падают, не очень большой. Возможно, орудия спрятаны здесь повсюду – среди деревьев и каменных глыб. А где-нибудь в прохладном, чистом зале кто-то сидит за пультом – вот сейчас нажмет на кнопку, и мне конец. Нужно лишь одно прямое попадание.
Все мои планы возвращения к пруду – и без того смутные – забыты напрочь, пока я бегаю зигзагами, пригибаясь и подпрыгивая. Шары размером с яблоко, однако их сила огромна. Все чувства обостряются до предела и подчинены одной задаче – выжить. Нет времени раздумывать. Раздается свист – и ты либо действуешь, либо погибаешь.
Неосознанно я все-таки продвигаюсь вперед. Я смотрела Голодные игры с детства и знаю, что разные части арены оборудованы неодинаково, и игроков подстерегают в них разные опасности. Если я уберусь подальше от этого места, то, возможно, орудия меня не достанут. Не исключено, правда, что я тут же провалюсь в яму с гадюками. Впрочем, пока это волнует меня меньше всего.
Трудно сказать, как долго длится мое метание, но постепенно атака ослабевает. Самое время: меня снова мутит. На сей раз горло и нос разъедает кислота, выделившаяся из шаров. Тело судорожно содрогается, пытаясь освободиться от яда. Жду следующего свиста, чтобы броситься в сторону. Все тихо. Глаза из-за рвоты слезятся и щиплет. Одежда пропитана потом. Сквозь кислый смрад дыма и блевотины я каким-то образом улавливаю запах горелых волос. Нащупываю рукой косу, и действительно – огненный шар отжег от нее добрых шесть дюймов. Между пальцами рассыпаются почерневшие пряди. Я пялюсь на них, словно завороженная их внезапным преображением, и тут раздается новый свист.
Мышцы успевают среагировать, но недостаточно быстро. Ядро врезается в землю сбоку от меня, задев по пути мою голень. Я совсем обезумела от вида горящей штанины. Корчусь, кричу и с ожесточением работаю ногами и руками, пытаясь убраться из этого ада. Немного придя в себя, катаю ногой по земле; огонь почти затухает. Потом, не долго думая, отрываю тлеющую ткань голыми руками.
Я сижу в нескольких ярдах от огненного столба. Икра ноги болит нестерпимо, на руках вздулись красные рубцы. От дрожи я не могу сдвинуться с места. Если распорядители собираются меня прикончить, лучшего момента не придумаешь.
Перед глазами встает Цинна с богатой, сверкающей тканью в руках – «Огненная Китнисс». Распорядителям Игр не откажешь в чувстве юмора. Возможно, именно красивые костюмы Цинны навели их на мысль помучить меня таким изощренным способом. Цинна, конечно, не мог этого предвидеть. Наверное, сейчас ему даже жаль меня. Почему-то мне кажется, что я ему не совсем безразлична. Лучше бы он меня голышом на колеснице выпустил – так безопаснее.
Атака закончилась. Распорядители не жаждут моей смерти. Во всяком случае, пока. Разумеется, они могли бы всех нас уничтожить за секунду, едва прогремел гонг. Изюминка в том, чтобы заставить нас убивать друг друга. Нет, случается, убивают и сами, но это больше для острастки. Чаще стараются свести нас лицом к лицу. Из чего следует, что если в меня перестали палить, то где-то рядом находится по меньшей мере один трибут.
Можно было бы взлезть на дерево и спрятаться там, но дым еще слишком густой – вверху я тем более задохнусь. Я с трудом встаю и ковыляю подальше от стены огня, озаряющей небо. Сама она как будто уже не движется, только тучи черного дыма по-прежнему настигают меня.
Постепенно появляется и другой свет – утренний. Солнечные лучи рассеиваются в дыму. Дальше пятнадцати ярдов вокруг ничего не видно. Кто угодно может незаметно подобраться ко мне. Стоило бы на всякий случай вынуть нож, да боюсь, что долго его не удержу. Руки ужасно болят, хотя по сравнению с голенью это пустяк. Ненавижу обжигаться, всегда ненавидела, даже если совсем чуть-чуть, от горячего противня с хлебом. Для меня нет худшей боли, чем от ожога, но такой, как сейчас, я не испытывала никогда в жизни.
Я так изнурена, что даже не замечаю, как зашла в лужу, пока вода не достигает щиколоток. Вода бьет из трещины в камнях – ключевая, восхитительно прохладная. Я погружаю в нее руки и мгновенно чувствую облегчение. Мама всегда говорила, что самое лучшее при ожоге – холодная вода. Она вытягивает жар. Конечно, мама имела в виду небольшие ожоги. Для рук, возможно, то, что надо. А как быть с голенью? У меня до сих пор не хватило храбрости взглянуть на нее, и думаю, там простые средства бесполезны.
Какое-то время я лежу на животе у края лужи, опустив руки в воду. Огненные узоры на ногтях начали облупливаться. Хорошо. Огня с меня хватит. На всю жизнь.
Смываю с лица кровь и пепел и пытаюсь вспомнить, что знаю об ожогах. В Шлаке они не редкость. Печи мы топим углем. Да еще аварии в шахтах… Однажды к нам принесли молодого парня без сознания. Умоляли маму помочь. Шахтерский врач от него отказался. Сказал, чтобы забирали домой умирать. Но родственники не хотели с этим смириться. Парень лежал у нас на столе как труп. Я мельком увидела зияющую обугленную рану на его бедре: плоть прогорела до самой кости, – и тут же выбежала на улицу. Я ушла в лес и целый день охотилась, стараясь отвлечься от жуткого образа изуродованной ноги и воспоминаний о папиной смерти. А Прим – подумать только! – Прим, боявшаяся собственной тени, осталась дома и помогала. Мама говорит: целителями рождаются, а не становятся. Они сделали все, что было в их силах, но парень умер. Врач оказался прав.
Ногой надо срочно заняться, а я все еще не решаюсь на нее посмотреть. Вдруг она такая же, как у того парня, и я увижу свою кость. Хотя… мама говорила, что если ожог очень сильный, то боли может и не быть вовсе, потому что разрушены нервные окончания. Ободренная этой мыслью, сажусь и поворачиваю ногу, чтобы было видно.
И едва не теряю сознание: кожа, рубиново-красная, сплошь покрыта волдырями. Я делаю несколько медленных, глубоких вдохов, зная, что камеры сейчас направлены на мое лицо. Нельзя выказать слабость. Иначе помощи не жди. Жалким видом никого не удивишь. А вот стойкость часто вызывает восхищение.
Отрезаю ножом обрывки штанины и осматриваю рану внимательнее. Ожог размером с ладонь. Кожа нигде не почернела. Пожалуй, от воды вреда не будет. Осторожно опускаю икру ноги в лужу, опираясь каблуком о камень, чтобы не замочить ботинок. От облегчения у меня вырывается вздох. Есть какие-то травы, они ускоряют заживление, вот только припомнить я их не могу. Вода и время – единственные мои лекари.
Не пора ли идти? Дым постепенно рассеивается, но в нем еще таится угроза. Если я пойду дальше от пожара, то не напорюсь ли на вооруженных до зубов профи? К тому же стоит только приподнять ногу, как она вспыхивает новой болью. С руками иначе: хоть ненадолго я могу вытащить их из воды. Это позволяет мне разобраться с вещами. Наполняю бутыль водой, капаю йод и, подождав полчаса, наконец утоляю жажду. Без всякого желания грызу галету, чтобы как-то утихомирить желудок. Сворачиваю спальный мешок. За исключением нескольких подпалин он не пострадал. Чего никак не скажешь о куртке. Вонючая, обгоревшая, задний край испорчен безвозвратно. Я отрезаю целый фут снизу, и теперь она мне едва достает до пупка. Все лучше, чем ничего. И капюшон цел.
Несмотря на боль, мной овладевает сонливость. Хорошо бы забраться на дерево и выспаться, но там я буду слишком заметна. К тому же уйти от воды выше моих сил. Я аккуратно складываю свое добро и даже надеваю рюкзак, однако уходить не решаюсь. В луже замечаю растения со съедобными корнями. Вот и завтрак. Ем их с остатками крольчатины. Запиваю водой. Солнце неторопливо описывает дугу на небе. А стоит ли куда-то идти? Где я найду более безопасное место? Я откидываюсь спиной на рюкзак и поддаюсь слабости. Если профи меня ищут, плевать, пусть находят, успеваю подумать, проваливаясь в забытье. Пусть находят.
И они находят. Хорошо, что я собралась заранее: когда слышу их шаги, у меня меньше минуты форы. Уже опускаются сумерки. Едва проснувшись, я вскакиваю и шлепаю прямо по луже к кустам. Из-за ноги я не могу бежать быстро, но и у преследователей прыти, похоже, поубавилось. Я слышу их кашель, хриплые перекликающиеся голоса.
Однако они все ближе и ближе. Загоняют меня, как стая диких собак, и я поступаю, как всегда в таких случаях – выбираю дерево повыше и карабкаюсь вверх. Если бежать было больно, то лезть невыносимо: при беге напрягаются только мышцы, а здесь мои бедные ладони постоянно трутся о корявую кору дерева. Медлить нельзя, и когда появляются профи, я уже на высоте двадцати футов. Мы смотрим друг на друга. Надеюсь, им не слышно, как грохочет мое сердце.
Вот и конец. Какие у меня шансы против них? Все в сборе: пять профи и Пит. Единственное мое утешение – они тоже выглядят порядком потрепанными. Но они вооружены. Смотрят на меня, как на верную добычу, и скалятся. Что ж, они правы. Я в ловушке. И тут меня осеняет. Да, они крепкие и сильные, зато я легкая. Потому-то я, а не Гейл, срываю самые верхние плоды и ворую яйца из самых высоких гнезд. Я легче любого из них фунтов на пятьдесят-шестьдесят.
Теперь улыбаюсь я.
– Ну, как дела? – бодро кричу я.
Они ошарашены, а зрителям понравится.
– Нормально, – отзывается парень из Дистрикта-2. – А у тебя?
– На мой вкус было жарковато. – Я почти слышу смех из Капитолия. – Здесь вверху воздух чище. Не хотите подняться?
– С удовольствием.
– Катон, возьми с собой, – говорит девушка из Первого, протягивая серебряный лук и колчан.
Мой лук! Мои стрелы!
– Не надо. – Катон отстраняет лук. – Кинжалом сподручнее.
Я вижу его – короткий массивный клинок за поясом.
Жду, пока Катон залезет на дерево, и поднимаюсь выше. Гейл говорит, что в этом я похожа на белку: моментально вскарабкиваюсь на самый тонкий сук. Дело не только в весе, но и в умении: надо знать, где браться руками, куда ставить ноги. У меня большая практика. Я взбираюсь еще футов на тридцать, когда слышу треск. Катон летит вниз, цепляясь за сучья и ветки. Он здорово стукается о землю, у меня даже мелькнула надежда: не свернул ли он себе шею, но нет – встает на ноги, ругаясь как сапожник.
Следом решает попытать счастья девушка с луком – я слышала кто-то называл ее Диадемой (ну и дурацкие же имена дают детям в Дистрикте-1!). У нее хватает ума не лезть дальше, как только сучья под ногами начинают трещать. Я теперь на высоте восьмидесяти футов. Тогда девушка стреляет в меня из лука. Сразу становится ясно, что она совсем не умеет с ним обращаться. Одна стрела все-таки застревает в ветках настолько близко, что до нее можно дотянуться. Я дразню девушку, размахивая над нею стрелою, словно бы только для этого и добытой. На самом деле при случае я думаю воспользоваться ею по назначению. Будь то серебряное оружие у меня в руках, перестреляла бы всех до единого, они бы и опомниться не успели.
Профи собираются на совет, до меня доносятся их раздраженные голоса. Злятся, что я выставила их болванами. Но день уходит, а вместе с ним и возможность новой попытки напасть на меня. Наконец Пит резко подводит итог:
– Ладно. Пусть сидит там наверху. Никуда она не денется. Займемся ею завтра.
Что ж, в одном он прав: никуда я отсюда не денусь. Боль в ноге, ослабевшая было от холодной воды, вернулась с новой силой. Я спускаюсь в развилину и неуклюже готовлюсь ко сну, стараясь при этом не стонать. Надеваю куртку, разворачиваю спальный мешок, пристегиваюсь. В тепле мешка ноге становится совсем худо. Я разрезаю его внизу и высовываю голень на свежий воздух. Сбрызгиваю рану водой, слегка мочу ладони.
Вся моя бравада улетучилась. Я очень ослабла от боли, но не могу съесть ни крошки. Даже если я продержусь ночь, то что будет утром? Тупо смотрю на листья в надежде постепенно заснуть, да вот ожоги не дают забыться. Птицы устраиваются на ночь, поют колыбельные своим малышам. Ночные хищники выбираются из своих логовищ. Кричит сова. Сквозь дым пробивается слабый запах скунса. С соседнего дерева на меня смотрит какой-то зверек – опоссум, наверное. Его глаза горят, отражая свет факелов моих преследователей. Я резко поднимаюсь на локте. Это глаза не опоссума, не их тусклый блеск. Это вообще не глаза животного. В последних блеклых лучах догорающего дня я различаю знакомые черты. Она молча наблюдает за мной из-за ветвей. Рута.
Сколько она уже здесь? Вероятно, с самого начала. Сидела себе тихонько и помалкивала, пока внизу разворачивалось действие. Возможно, она забралась на свое дерево незадолго до меня, когда услышала погоню.
Какое-то время мы неотрывно смотрим друг другу в глаза. Потом, не тронув ни листика, из ветвей высовывается ее рука и показывает на что-то у меня над головой.
Мой взгляд следует в том направлении. Сначала я не вижу ничего, кроме листвы, но потом различаю на высоте пятнадцати футов надо мной какое-то пятно. Что это? Зверь? По размерам напоминает енота, но не енот: свисает вниз с ветки и слегка покачивается. Среди обычных вечерних звуков мой слух улавливает тихое жужжание. И тогда я понимаю. Это осиное гнездо.
Меня пронизывает страх, хочется закричать или броситься вниз, но я удерживаюсь. В конце концов, я ведь не знаю, что это за осы. Может быть самые обыкновенные – «ты нас не трогаешь, мы тебя не трогаем». Хотя на Голодных играх обыкновенное не в порядке вещей. Скорее всего это одна из капитолийских геномодификаций – осы-убийцы. Подобно сойкам-говорунам они были созданы в лаборатории, и во время войны их гнезда рассовали в лесах вокруг дистриктов – вместо мин. Они крупнее обычных ос, у них золотистое тело, а жало такое, что при укусе сразу вскакивает волдырь размером со сливу. Большинство людей умирают от четырех-пяти укусов. Некоторые – от одного. Выжившие часто сходят с ума от галлюцинаций, вызываемых ядом. И еще: если кто-то потревожит их гнездо, осы не успокоятся, пока не закусают обидчика до смерти. На то они и убийцы.
После войны капитолийцы уничтожили всех ос вокруг своего города, а гнезда вблизи дистриктов оставили нетронутыми. Еще одно напоминание о нашей слабости. Так же, как и Голодные игры. И еще одна причина не высовываться за пределы Дистрикта-12. Завидев в лесу осиное гнездо, мы с Гейлом тут же бежали в противоположную сторону.
И теперь такая штука висит у меня над головой? В поисках поддержки я оборачиваюсь к Руте, но та совершенно слилась со своим деревом. Темнота дарит мне короткую отсрочку, но к восходу профи обязательно придумают какую-нибудь хитрость, чтобы добраться до меня. У них и выхода другого нет, после того как я выставила их дураками. Так что гнездо, пожалуй, единственная моя надежда. Если я сброшу его на них, то, возможно, успею удрать. Разумеется, сама рискуя жизнью.
Близко к гнезду мне не подобраться. Придется отрезать сук у самого ствола и сбрасывать целиком вниз. Пилка у рукояти ножа должна выдержать. Выдержат ли мои руки? И не взбудоражится ли осиный рой от тряски? А если профи заметят, что я делаю, и перенесут лагерь в другое место? Тогда все пропало.
Мне приходит в голову, что самое подходящее время для того, чтобы пилить, – это пока играет гимн. А он вот-вот начнется. Я выбираюсь из спального мешка, поправляю нож на поясе и карабкаюсь вверх. Это само по себе опасно, сучья становятся слишком тонкими даже для меня, тем не менее я не сдаюсь. Возле сука, на котором висит гнездо, жужжание слышно отчетливее. Для ос-убийц оно все-таки слабовато, если это действительно они. Дым! Они очумели от него! Дым был единственной защитой, которую повстанцы нашли против ос.
Надо мной вспыхивает герб Капитолия; гремит гимн. Сейчас или никогда. Я начинаю пилить. Неловко дергаю нож туда и сюда, сдирая волдыри на правой ладони. Пропиливаю желобок, дальше дело идет легче, но руки уже чуть не отваливаются. Стискиваю зубы и пилю, пилю. Только пару раз поднимаю взгляд на небо: сегодня все живы. Ну и хорошо. Зрители сегодня и так довольны: меня покалечили, загнали на дерево и теперь караулят, чтобы убить. Гимн заканчивается, небо темнеет, а я пропилила только три четверти сука.
Как быть? Закончить на ощупь? Не самая разумная идея. Вдруг осы еще не совсем отошли от дыма. Или гнездо зацепится за ветви. Когда я попытаюсь улизнуть, это может сыграть роковую роль. Лучше снова прокрасться сюда на рассвете, и тогда уж точно сбросить гнездо на головы врагов.
В слабом мерцании факелов дюйм за дюймом спускаюсь к своей развилине. Там меня ждет, наверно, самый лучший сюрприз в моей жизни: на спальном мешке лежит маленькая пластмассовая баночка, прикрепленная к серебряному парашютику. Мой первый подарок от спонсоров! Хеймитч, должно быть, отправил его во время гимна. Баночка легко помещается у меня на ладони. Что в ней? Конечно, не еда. Я откручиваю крышку. Пахнет лекарством. Осторожно касаюсь вязкой поверхности. Пульсирующей боли в кончике пальца как не бывало!
– Спасибо, Хеймитч! – шепчу я.
Он не забыл обо мне. Не бросил на произвол судьбы. Мазь наверняка стоит кучу денег. Скорее всего, на одну эту крохотную баночку ушли пожертвования нескольких спонсоров. Для меня она бесценна.
Опускаю в нее два пальца и мягкими движениями мажу обожженную икру. Результат прямо-таки волшебный. Боль мгновенно уходит, остается ощущение приятной свежести. Это не варево вроде тех, что готовит моя мама из размолотых лесных трав – лекарство приготовили капитолийские ученые в своих фантастических лабораториях. Обработав ногу, я втираю капельку мази в руки, заворачиваю баночку в парашют и бережно прячу на дно рюкзака. Теперь, когда боль утихла, я едва успеваю снова забраться в мешок, как тут же засыпаю.
Птичка, сидящая на ветке всего в нескольких футах от моей головы, предупреждает меня о наступающем рассвете. В сером предутреннем свете рассматриваю свои руки. Лекарство сотворило чудо: страшные ярко-красные пятна стали нежно-розовыми, как у младенца. В ноге еще чувствуется жар, так там ведь и ожог был куда серьезнее. Я снова покрываю икру мазью и без лишней спешки собираю вещи. Потом времени не будет. Заставляю себя съесть галету с полоской вяленой говядины. Пью воду.
Вчера я почти весь день провела на пустой желудок, и это уже начало сказываться на самочувствии.
Внизу банда профи и Пит еще спят. Судя по тому, что Диадема спит сидя, привалившись к дереву, она должна дежурить, но и ее сморила усталость.
Щурюсь, пытаясь разглядеть Руту на соседнем дереве, и ничего не вижу. Было бы нечестно не предупредить ее после того, что она сделала. К тому же если я сегодня погибну, то хочу, чтобы выиграла Рута. Пусть моя семья не получит дополнительные «призовые» крохи, но мысль, что победителем окажется Пит, просто непереносима.
Шепотом зову Руту, и тотчас из листвы выглядывают два больших испуганных глаза. Она опять показывает на гнездо. Я достаю нож и делаю пилящие движения. Кивнув, Рута исчезает. Ветви одного из соседних деревьев слегка шуршат. Потом тот же шорох слышится дальше. Рута перепрыгивает с дерева на дерево! Я едва удерживаюсь от смеха. Так вот что она продемонстрировала распорядителям Игр?! Представляю, как она перелетала с одного снаряда на другой в тренировочном зале, ни разу не коснувшись пола. За такое не грех и десятку поставить.
На востоке проступают розовые полосы зари. Ждать больше нельзя. В сравнении со вчерашней пыткой сегодня карабкаться одно удовольствие. Я помещаю нож в пропил и собираюсь закончить дело, когда мой взгляд привлекает какое-то движение. Там, на гнезде. Яркая золотая бусина, оса-убийца медленно ползет по бумажной серой поверхности. Насекомое пока еще вялое, но раз оно выбралось наружу, скоро появятся и другие. Бисеринки пота проступают на ладонях сквозь тонкий слой мази; как могу, я осушаю их тканью рубахи, стараясь не стереть лекарство. Если не успею пропилить сук за несколько секунд, весь рой вырвется наружу и набросится на меня.
Оттягивать смысла нет. Делаю глубокий вдох, крепко сжимаю рукоять ножа и что есть мочи набрасываюсь на недопиленную часть сука. Раз-два, раз-два! Осы начинают гудеть, я слышу, как они выползают наружу. Раз-два, раз-два. Лезвие проходит насквозь, и я как можно дальше отталкиваю от себя конец сука. Он с шумом валится вниз, цепляясь за нижние ветви, пару раз ненадолго задерживается, но, крутнувшись, освобождается из зеленых лап и наконец глухо ударяется о землю. Гнездо трескается, как яйцо, выпуская из себя яростное облако насекомых-убийц.
Не успеваю опомниться, как меня жалит уже вторая оса – в щеку, и еще одна в шею; от яда почти сразу же начинает кружиться голова. Крепко хватаюсь за дерево, а другой рукой выдергиваю из кожи зазубренные жала. К счастью, прежде чем гнездо рухнуло, меня заметили только три осы. Другие набросились на врагов внизу.
Началось столпотворение. Не успев проснуться, профи подверглись массированной атаке ос-убийц. Пит и двое-трое других сразу сообразили, что надо все бросить и уносить ноги. «К озеру! К озеру!» – кричат они. Должно быть, озеро близко, раз они надеются добежать до воды раньше, чем их догонят осы. Диадеме и девушке из Дистрикта-4 не повезло: они отстали от остальных, и осы жалят их по нескольку раз. Диадема совсем обезумела: она визжит и размахивает луком, безуспешно пытаясь отбиться от ос. Зовет на помощь, но, конечно, никто не возвращается. Девушка из Четвертого дистрикта, бредет, шатаясь, дальше, только вот до озера ей все равно не добраться. Диадема падает, судорожно бьется на земле и затихает.
Гнездо – пустая скорлупа. Все осы пустились в погоню и вряд ли вернутся. Тем не менее рисковать не стоит. Живо соскальзываю с дерева и бегу в сторону, противоположную озеру. Меня мутит от осиного яда, но с грехом пополам я нахожу дорогу к своей лужице и залезаю в воду на случай, если осы будут меня искать. Минут через пять выбираюсь на камни. Про укусы ос-убийц люди совсем не преувеличивали: волдырь у меня на колене даже не со сливу, а с апельсин. Из отверстий, откуда я вынула жала, сочится зловонная зеленая жидкость.
Отек. Боль. Выделения. Предсмертные судороги Диадемы. Слишком много для одного утра, а солнце еще даже не полностью встало из-за горизонта. Страшно подумать, на что сейчас похожа Диадема. Тело обезображено. Распухшие пальцы вцепились в лук…
Лук! Где-то в глубине одурманенного разума одна мысль цепляет другую, и вот я снова на ногах, плетусь, раскачиваясь из стороны в сторону, между деревьев, обратно, туда, где лежит Диадема. Лук. Стрелы. Я должна их добыть. Пушки не стреляли, Диадема, наверное, без сознания, ее сердце еще борется с осиным ядом. Как только оно остановится и прогремит выстрел, планолет заберет ее тело, а вместе с ним и лук со стрелами. Уже навсегда. Нет, второй раз я их не упущу!
Я подбегаю к Диадеме, как раз когда раздается выстрел. Ос уже нет. Девушку, неотразимо прекрасную в золотом платье на интервью, невозможно узнать. Черты лица смазались, руки и ноги распухли в три раза. Волдыри лопаются, выплескивая гнилую зеленую жижу. Пытаюсь повернуть ее, тяну за руку, но тело расползается, и я падаю.
Неужели это происходит на самом деле? Или у меня уже начались галлюцинации? Крепко зажмуриваюсь и дышу ртом, стараясь унять тошноту и удержать завтрак в себе: кто знает, когда я смогу охотиться. Второй выстрел. Наверное, умерла девушка из Четвертого дистрикта. Птицы смолкают. Одна издает протяжный жалобный крик: рядом планолет. В смятении мне кажется, что он прилетел за Диадемой, хотя этого не может быть: я ведь еще на экране и пытаюсь достать стрелы. Снова падаю на колени, деревья вокруг меня вращаются. В середине неба возникает планолет. Я бросаюсь на тело Диадемы, словно защищая его, потом вижу, как в воздух поднимают девушку из Дистрикта-4, и планолет исчезает.
– Шевелись! – приказываю я себе. Стиснув зубы, подсовываю руки под тело Диадемы там, где должны быть ребра, и переворачиваю его на живот. Часто дышу. Это настолько кошмарно, что я уже не уверена в реальности происходящего. Тащу серебряный колчан, он за что-то зацепился – дергаю изо всех сил и вырываю. Прижимаю колчан к себе и слышу шаги: несколько пар ног идут через подлесок в мою сторону. Профи! Возвращаются, чтобы убить меня или забрать свое оружие. Скорее, и то и другое.
Бежать поздно. Вытаскиваю из колчана испачканную слизью стрелу, пытаюсь зарядить, но вместо одной тетивы вижу сразу три, и вонь от них омерзительная. Я не могу. Не могу! Не могу!
Когда первый охотник с копьем наперевес вырывается из кустов, я беззащитна. На лице Пита непонятное мне изумление. Жду удара.
Рука Пита опускается.
– Что ты делаешь здесь до сих пор? – шипит он. Я смотрю на него непонимающим взглядом; по волдырю у него под ухом стекает струйка воды. Все тело Пита сверкает, будто омытое росой. – Ты с ума сошла? – Он толкает меня тупым концом копья. – Вставай! Живо! – Я поднимаюсь, а он продолжает меня толкать. Что это значит? Зачем? Пит больно меня пихает. – Беги! Ну беги же!
Следующим из зарослей выбирается Катон. Он тоже мокрый и искрится от влаги, а под глазом вспух страшный шишак. В солнечных лучах ярко блестит кинжал. И я бегу, как велел Пит, – крепко сжимая ладонями лук и стрелы, налетая на деревья, внезапно возникающие бог весть откуда на моем пути, спотыкаясь и падая. Назад, мимо знакомого родника, в совершенно чужой лес. Мир переворачивается с ног на голову. Бабочка вырастает до размеров дома и рассыпается на миллионы звезд. Деревья становятся кровью и с плеском омывают мои ботинки. Из язв на руках выползают муравьи; я не могу их стряхнуть. Они ползут все выше и выше, до самой шеи. Слышу крик, пронзительный и долгий, без передышки. Смутно понимаю, что кричу я. Оступившись, падаю в неглубокую яму, наполненную крохотными оранжевыми пузырьками, гудящими, как осиное гнездо. Поджимаю колени к подбородку и жду смерти.
Напоследок в больном, помутившемся сознании вспыхивает: «Пит Мелларк снова спас тебе жизнь!»
Муравьи лезут в глаза, и я отключаюсь.

12

Я проваливаюсь в бесконечный кошмар, прерываемый минутами еще более страшного полубодрствования. Все самое жуткое, что случилось или еще может случиться со мной и с теми, кто мне дорог, предстает в таких ярких образах, что невозможно не поверить в их реальность. Очнувшись от одного видения, я не успеваю подумать: наконец-то закончилось, как подступает следующее, не менее мучительное. Сколько раз я видела смерть Прим. Была рядом с отцом в последние его минуты. Чувствовала, как мое тело разрывается на части. В этом особенность яда ос-убийц – он безошибочно находит, где в твоем мозге гнездится страх.
Когда прихожу в себя, я какое-то время не двигаюсь, словно боюсь разбудить новый приступ галлюцинаций. В конце концов понимаю, что их больше не будет: весь яд вышел из организма, оставив его разбитым и беспомощным. Продолжая лежать на боку в позе эмбриона, я подношу ладонь к глазам: муравьи, которых никогда не было, их не тронули. Чтобы просто выпрямить руки и ноги, требуются огромные усилия. Медленно, очень медленно принимаю сидячее положение. Я нахожусь в небольшом углублении, наполненном не жужжащими оранжевыми пузырями, а старыми, мертвыми листьями. Одежда мокрая, то ли от дождя или росы, то ли от пота. Пока я способна лишь пить мелкими глотками воду из бутыли и смотреть, как по ветке жимолости ползет жук.
Сколько времени я пробыла в беспамятстве? Когда я потеряла способность ясно мыслить, было утро. Сейчас дело к вечеру. Судя по тому как у меня затекли ноги и онемели суставы, прошел не один день. Возможно, даже больше двух. В таком случае я никак не узнаю, кто из профи пережил нападение ос. Диадема и девушка из Четвертого дистрикта – точно нет. Остаются парень из Первого, оба трибута из Второго и Пит. Выжили ли они после укусов? Если да, то в эти дни им пришлось так же худо, как и мне. А как же Рута? Она такая маленькая, что и одного укуса хватит… С другой стороны, осам ведь нужно еще ее догнать, а она улизнула раньше других.
Во рту стоит мерзкий тухлый привкус, который не пропадает и от воды. Я подтягиваюсь к кусту жимолости и срываю цветок. Осторожно вытаскиваю губами тычинку, и на язык падает капелька нектара. Сладость растекается по рту и согревает кровь воспоминаниями о лете, о родных лесах, о Гейле. Почему-то на ум мне приходит наш разговор в то последнее утро.
«А ведь мы смогли бы, как думаешь?» 
«Что?»
«Уйти из дистрикта. Сбежать. Жить в лесу. Я думаю, мы бы справились». 
И вдруг я ловлю себя на том, что думаю уже не о Гейле, а о Пите. Пит! Он спас мне жизнь! Когда мы с ним столкнулись, я уже плохо отличала явь от бреда, вызванного ядом. Но… если он вправду меня спас – а я верю, что так и было, – то зачем? Решил еще раз разыграть карту Нежно Влюбленного? Или он в самом деле хотел защитить меня? Тогда чего ради он вообще спутался с профи? С какой стороны ни посмотри – полная бессмыслица.
На секунду я задаюсь вопросом, что обо всем этом думает Гейл, и тут же отделываюсь от таких размышлений: не знаю почему, Пит и Гейл вместе плохо уживаются в моей голове.
Лучше порадоваться тому единственно хорошему, что случилось со мной на арене, с тех пор как я сюда попала. Я добыла лук! И у меня есть целых двенадцать стрел, если считать взятую с дерева. На них нет ни следа отвратительной зеленой слизи, которой истекал труп Диадемы – очевидно, это мне тоже привиделось, – а вот высохшей крови порядком. После отчищу. Мне не терпится испробовать оружие, и я выпускаю несколько стрел в ближайшее дерево. Лук почти такой же, как в Тренировочном центре. Не похож на мои самодельные. Это ерунда. Привыкну.
Оружие открывает для меня совершенно новые перспективы в Играх. Соперники сильны, только и я теперь не жертва, способная лишь бежать, скрываться и, рискуя погибнуть сама, сбрасывать осиные гнезда. Выскочи сейчас из-за деревьев Катон, я и не подумаю удирать. Я выстрелю. Уверена, мне это доставит удовольствие.
Хотя для начала неплохо бы хоть отчасти восстановить силы. Я опять потеряла много жидкости, а запас воды на исходе. Только-только малость отъевшись в Капитолии, теперь я стала худее, чем была дома. Аж мослы торчат, и ребра пересчитать можно. Никогда не была такой тощей, кроме тех жутких месяцев после отцовой смерти. И в довершение всего на мне живого места нет – сплошные ожоги, ссадины, синяки от ударов о деревья. И три волдыря от осиных укусов, по-прежнему большие и воспаленные. Ожоги я обрабатываю мазью. С волдырями пробую то же самое, только им хоть бы хны. Мама знает, чем их лечить. Надо прикладывать какие-то листья, и они вытягивают яд. Вот только дома в этом редко бывала надобность, так что я их не помню.
Главное – вода. Охотиться я теперь смогу по пути. Определить, откуда я пришла, не составляет труда – обезумев от яда, я бежала напролом сквозь кусты, обрывая листья и ломая ветви. Значит, теперь пойду в другую сторону. Надеюсь, мои враги все еще заперты в мире иллюзий.
Идти быстро невозможно: ноги не слушаются. Постепенно нахожу подходящий темп – ступаю медленно, но уверенно, как на охоте, когда выслеживаю дичь. Спустя всего пару минут замечаю кролика, и он становится первым трофеем, добытым с помощью нового оружия. Это, правда, не мой фирменный выстрел точно в глаз, но для начала сойдет. Примерно через час набредаю на ручей – мелкий, зато широкий. Для моих нужд его вполне достаточно. Солнце жарит вовсю, и пока вода в бутыли очищается, я раздеваюсь до белья и вхожу в неспешный поток. Грязь покрывает меня с головы до пят, вначале я пробую обливаться руками, но в конце концов просто ложусь в воду, предоставляя ей самой смыть с меня копоть, кровь и отслоившуюся в местах ожогов кожу. Прополоскав в ручье одежду, развешиваю ее на кустах сушиться. Потом сижу на залитом солнцем бережке, распутывая волосы. Ко мне возвращается аппетит, и я съедаю галету с ломтиком говядины. Оттираю мхом кровь с серебряных стрел.
Посвежев от купания и еды, я обрабатываю ожоги, заново заплетаю косу и одеваюсь в еще влажную одежду. Солнце ее быстро досушит. Решаю отправиться вдоль ручья – всегда рядом будет вода, а где вода, там и дичь. Путь ведет вверх, и это мне тоже по душе. Без труда подстреливаю какую-то необычную птицу, похожую на дикую индейку. Во всяком случае, выглядит она вполне съедобной. Вечером развожу небольшой костерок – в сумерках дым не так заметен, а к ночи я огонь затушу. Разделываю добычу, внимательно присматриваясь к птице. Вроде бы ничего подозрительного. Без перьев тушка не больше куриной, но тяжелая и плотная. Пристраиваю над углями первую порцию мяса. Вдруг сзади хрустнул сучок.
Мигом разворачиваюсь в сторону звука, одновременно вскидывая лук и накладывая стрелу. Никого. А если кто-то и есть, его не видно. И тут я замечаю, что из-за одного дерева выглядывает детский ботиночек. Расслабляю плечи и улыбаюсь. Надо отдать ей должное, по лесу она передвигается легче тени. Как иначе она сумела бы идти за мной так долго незамеченной? Слова срываются с языка, прежде чем я успеваю его прикусить:
– Знаешь, заключать союзы могут ведь не только профи.
В ответ – тишина. Потом из-за ствола выглядывает пара настороженных глаз.
– Ты это серьезно? Про союз?
– Почему нет? Ты спасла меня, показав осиное гнездо. Ты умная – иначе просто не выжила бы до сих пор. И вдобавок я все равно не смогу от тебя отвязаться.
Рута моргает.
– Хочешь есть?
Взгляд метнулся к мясу. Она сглатывает слюну.
– Присоединяйся. Я сегодня богатая.
Рута неуверенно выходит на открытое место:
– Я могу вылечить волдыри от укусов.
– Правда? Чем?
Порывшись в своем мешочке, она вытаскивает пригоршню листьев. Я уверена: это те самые, что использует мама.
– Где ты их нашла?
– Тут недалеко. Мы всегда носим их с собой, когда работаем в садах. Там полно гнезд. И здесь тоже.
– Точно. Дистрикт-11. Сельское хозяйство, сады. Так вот где ты научилась летать по деревьям, будто у тебя крылья.
Рута заулыбалась. Я коснулась приятной для нее темы – того, чем она может гордиться.
– Ну, тогда давай. Лечи.
Сажусь у костра и поднимаю штанину до колена. К моему удивлению, Рута берет горсть листьев в рот и жует. Моя мама сделала бы по-другому, но тут выбора нет. Хорошенько прожевав, Рута выплевывает противный зеленый комок мне на колено.
– О-о-о! – невольно вырывается у меня.
Кажется, листья прямо-таки высасывают боль.
Рута хихикает.
– Ты правильно сделала, что вытащила жала. С ними было бы еще хуже.
– Теперь на шею. И на щеку, – почти умоляю я.
Рута кладет в рот еще одну горсть листьев, и скоро мне хочется смеяться, так приятно почувствовать облегчение.
Я замечаю длинный ожог на Рутиной руке пониже локтя.
– У меня есть кое-что для этого.
Откладываю лук и смазываю ей руку лекарством.
– Тебе повезло со спонсорами, – говорит она с завистью.
– А тебе ничего не присылали?
Рута качает головой.
– Ничего, еще пришлют. Чем ближе к концу Игр, тем больше людей поймут, какая ты умная.
Я поворачиваю мясо.
– Ты не шутила, что хочешь взять меня в союзники?
– Нет, конечно. – Я почти слышу стон Хеймитча: надо ж – связалась с младенцем! Ну и пусть. Рута – боец, она не сдается, а главное – я ей доверяю. Почему не признать это открыто? И еще она напоминает мне о Прим.
– Ладно. Я согласна.
Рута протягивает мне руку, и я ее пожимаю.
Конечно, любой союз здесь временный, но сейчас не хочется об этом думать.
Рута добавляет к нашему ужину горсть каких-то мучнистых кореньев. Поджаренные над костром, они пряные и сладкие, похожи на пастернак. И птица ей знакома, в ее дистрикте такие водятся, их называют грусятами. Бывает, в сад забредет целая стая, и тогда в кои-то веки можно прилично поесть. Разговор прерывается, пока мы усердно набиваем животы. Мясо грусенка очень вкусное и сочное. Когда кусаешь, по подбородку стекают капли жира.
– Уф, – выдыхает Рута. – В первый раз съела целую ножку.
Могла бы и не говорить. Сразу заметно, что мясо перепадало ей нечасто.
– Бери другую, – предлагаю я.
– Можно?
– Бери сколько хочешь. С луком и стрелами мы не пропадем. А еще есть силки. Я тебя научу их ставить. – Рута нерешительно смотрит. – Да бери же! – Я сама сую ножку ей в ладонь. – Все равно через пару дней испортится, а мы и половины не съели. И кролик совсем целый.
Держа мясо в руке, Рута уже не может сдерживаться и с аппетитом вгрызается в него зубами.
– Я думала, в Дистрикте-11 еды больше, чем у нас. Вы ведь сами ее выращиваете.
Глаза Руты расширяются.
– Нет, что ты, из урожая ничего брать нельзя.
– А то что? В тюрьму посадят?
– Высекут при всех плетьми. Наш мэр очень строгий.
По выражению ее лица видно, что там это в порядке вещей. В Дистрикте-12 публичная порка бывает, но редко. Строго говоря, нас с Гейлом могли бы сечь каждый день – и это еще мягкое наказание за охоту в лесах. Вот только все чиновники сами у нас мясо покупают. К тому же наш мэр, отец Мадж, не очень любит такие вещи. Наверное, жизнь в самом бедном, непривлекательном и высмеиваемом дистрикте имеет свои преимущества: обычно Капитолию нет до нас дела, лишь бы достаточно угля добывали.
– А вы себе берете угля, сколько нужно? – спрашивает Рута.
– Нет. Сколько сможем купить. Бесплатно только то, что на башмаках принесем.
– Когда урожай собираем, нас кормят получше, чтобы мы весь день могли работать.
– А в школу вы ходите?
– Во время уборки – нет. Все работают.
Мне нравится слушать про жизнь Руты. Мы почти никогда не встречаемся ни с кем из других дистриктов. И этот наш разговор по телевизору вряд ли покажут, хотя ничего такого в нем нет. В Капитолии не хотят, чтобы мы что-то знали друг о друге.
Рута предлагает пересмотреть наши запасы: будет легче рассчитывать наперед, как тратить. К тому, что она уже видела, я добавляю только пару галет и чуть-чуть говядины. Рута выкладывает коренья, орехи, зелень и даже немного ягод.
С сомнением катаю в пальцах незнакомую ягоду.
– Ты уверена, что они не ядовитые?
– Да, у нас дома растут такие. Я их уже несколько дней ем. – Рута запихивает в рот целую горсть.
Я осторожно раскусываю одну – ничем не хуже нашей ежевики. Чем дальше, тем больше убеждаюсь, что не ошиблась в выборе союзницы. Мы разделяем припасы – если вдруг придется расстаться, у каждой будет еды на несколько дней. Кроме съестного, у Руты есть маленький бурдюк для воды, самодельная рогатка, запасные носки и острый осколок камня вместо ножа.
– Мало, конечно, – говорит она смущенно, – но я старалась быстрее убраться от Рога изобилия.
– И правильно.
Я тоже раскладываю свои вещи. Увидев солнечные очки, Рута даже присвистывает от удивления:
– Откуда они у тебя?
Я пожимаю плечами.
– В рюкзаке были. Пока что не пригодились. От солнца совсем не защищают, только хуже видно.
– Они не от солнца, они для темноты! – восклицает Рута. – Иногда, когда мы работаем ночью, нам выдают несколько пар для тех, кто сидит высоко на деревьях, куда свет от фонарей не достает. Как-то раз один мальчик, Мартин, не вернул свою пару, спрятал в штанах. Его убили на месте.
– Убили человека за эту штуковину?
– Да, хотя все знали, что он безобидный. У Мартина было не в порядке с головой, он вел себя, как трехлетний. Просто поиграть хотел.
После рассказов Руты Дистрикт-12 кажется прямо-таки раем небесным. У нас люди порой валятся с ног от голода, но я и представить себе не могу, чтобы миротворцы убили слабоумного ребенка. У Сальной Сэй есть внучка с приветом. Постоянно бродит по рынку. Все ее любят, дают ей еду и всякие безделушки.
– Так что это за очки такие? – спрашиваю я.
– В них можно видеть в полной темноте. Попробуй сегодня вечером, когда солнце скроется.
Я даю Руте немного спичек, а она мне вдоволь листьев на случай, если укусы снова воспалятся. Потом мы тушим костер и идем вверх по течению ручья, пока не темнеет.
– Ты где спишь? – спрашиваю я. – На деревьях? – Рута кивает. – В одной куртке?
Она показывает запасные носки.
– Надеваю их на руки.
Как же она вытерпела? Ночи были холодные.
– Если хочешь, давай спать вместе в моем мешке. Мы легко поместимся вдвоем.
Ее лицо светлеет. Видно, о таком она даже не мечтала.
Находим дерево с высокой развилиной и устраиваемся на ночь. Играет гимн. Сегодня никто не умер.
– Рута, я ведь только сегодня очнулась. Сколько ночей я пропустила?
Гимн заглушает наши слова, а я все равно говорю шепотом и даже прикрываю губы рукой. Я собираюсь рассказать о Пите и не хочу, чтобы зрители слышали. Рута меня понимает и отвечает так же.
– Две ночи. Девушки из Первого и Четвертого дистриктов погибли. Теперь нас десять.
– Случилось что-то странное. Но я не уверена. Может, мне все привиделось из-за яда, – продолжаю я. – Знаешь парня из моего дистрикта? Пита? Мне кажется, он меня спас. Но он ведь вместе с профи.
– Уже нет. Я следила за их лагерем у озера. Они успели туда вернуться, а потом вырубились. Пита с ними не было. Если он тебя спас, то ему пришлось от них сбежать.
Я молчу. Неужели Пит действительно меня спас и я снова у него в долгу? Возвратить этот долг я уже не сумею.
– Если даже так, то это всего лишь часть его плана. Убедить зрителей, что он в меня влюблен.
– Да-а? – задумчиво произносит Рута. – А я все принимала за правду.
– Какое там. Они придумали это вместе с нашим ментором.
Гимн заканчивается, и небо гаснет.
– Давай испытаем очки.
Я вытаскиваю их и надеваю. Рута не шутила. Видно все, вплоть до отдельных листочков на деревьях. Футах в пятидесяти от нас меж кустов крадется скунс. Я бы могла убить его, не слезая с дерева, если бы захотела. Я бы могла убить кого угодно.
– Интересно, есть у кого-нибудь еще такие?
– У профи. Две пары, – отвечает Рута. – У них все есть. И они сильные.
– Мы тоже сильные, – говорю я. – Только по-другому.
– Ты – да. Ты умеешь стрелять. А я что?
– Ты можешь сама себя прокормить. Они могут?
– Им и так хорошо. Захватили все запасы и в ус не дуют.
– А если бы не было запасов? Пропали? Долго бы они продержались? – не унимаюсь я. – У нас ведь Голодные игры, так?
– Игры голодные, зато профи сытые, – возражает Рута.
– Да. В этом-то и проблема, – сдаюсь я. И тут впервые в голове у меня рождается план. Не жалкая мыслишка о том, как унести ноги или избежать встречи с противником, а настоящий план нападения. – И я, кажется, знаю, что надо делать.

13

Рута окончательно мне доверилась. Как только заканчивается гимн, она прижимается ко мне и засыпает. Я тоже не жду от нее подвоха и не осторожничаю. Если бы она хотела моей смерти, ей только и нужно было, что потихоньку убраться от того дерева и не показывать мне гнездо ос-убийц. Где-то в глубине сознания меня тревожит очевидное: мы не можем победить обе. Но поскольку пока ни у одной из нас нет по-настоящему шансов выжить, я не позволяю этой тревоге взять верх.
К тому же меня сейчас занимает совсем другое: профессионалы и их припасы. Нам с Рутой надо как-то исхитриться и уничтожить у них все съестное. Уверена, прокормить самих себя станет непосильной задачей для профи. У них как: приберут к рукам всю еду – и тогда они герои. Однако были случаи, когда даже сохранить захваченное профи толком не умели – однажды, к примеру, провизию сожрали отвратительные ящерицы, в другой раз смыло наводнением, устроенное распорядителями Игр, – и вот в те-то годы побеждали, как правило, трибуты из других дистриктов. Преимущество профи оборачивается недостатком: с детства привыкнув к регулярной кормежке, они не умеют справляться с голодом. Не то что мы с Рутой.
Сейчас я слишком устала, чтобы разрабатывать план в деталях. Боль в ранах отступила, мысли окутаны легким дурманом от яда, рядом тепло Руты, приклонившей голову к моему плечу, – все это создает ощущение безопасности. В первый раз я осознала, какой одинокой была до сих пор на арене, как приятно чувствовать чью-то близость. Я погружаюсь в дремоту, твердо решив напоследок, что завтра расстановка сил на арене переменится. С завтрашнего дня испуганно озираться по сторонам будут профи.
Грохот пушечного выстрела вырывает меня из объятий сна. Небо исчерчено полосками предутреннего света, щебечут птицы. Рута сидит на ветке напротив меня и что-то держит в ладонях. Жду, не будет ли еще выстрелов, но все тихо.
– Как думаешь, кто это был? – спрашиваю я, невольно тревожась за Пита.
– Не знаю. Кто угодно, кроме нас. Вечером, может быть, узнаем.
– Напомни мне еще раз оставшихся.
– Парень из Первого. Оба трибута из Второго. Парень из Третьего. Цеп. Я. И ты с Питом, – перечисляет Рута. – Это восемь. Да, еще мальчик из Десятого – тот, с больной ногой. С ним девять.
Есть еще кто-то, но ни я, ни Рута не можем его вспомнить.
– Интересно, как это случилось, – шепчет Рута.
– Кто знает. Но у нас появился лишний шанс. Публика на время успокоится, и мы должны действовать, пока распорядители снова не решили, что Игры идут чересчур вяло, – отвечаю я. – А что у тебя в руках?
– Завтрак. – Рута раскрывает ладони: в них два больших яйца.
– Ух ты! Это чьи же такие?
– Точно не скажу. В той стороне болото. Наверное, какой-то водяной птицы.
Яйца неплохо бы сварить, но мы не рискуем зажигать огонь. Скорее всего, смерть трибута, о которой прогремела пушка, дело рук профессионалов, а значит, они уже оклемались. Мы выпиваем яйца сырыми. Потом съедаем кроличью ножку и немного ягод. Завтрак все равно удался.
– Ну, ты готова? – спрашиваю я, беря рюкзак.
– Готова к чему? – осведомляется в свою очередь Рута, но по тому, как она сразу оживилась, видно, что любая моя затея будет принята без лишних сомнений.
– Сегодня мы отнимем у профи их еду, – поясняю я просто.
– Правда? Как?
В глазах Руты вспыхивают задорные огоньки. Тут она совершеннейшая противоположность Прим, для которой приключения всегда только в тягость.
– Понятия не имею. Пойдем, будем думать, пока охотимся.
Толком заняться охотой не получается: я слишком увлечена расспросами, стараюсь выяснить о профи все что можно. Рута следила за ними совсем недолго, но она наблюдательная. Лагерь они разбили у озера, а хранилище запасов устроили ярдах в тридцати в сторону. Днем его охраняет мальчик из Третьего дистрикта.
– Мальчик из Третьего дистрикта? – удивляюсь я. – И он с ними?
– Да, он целыми днями торчит в лагере. От ос-убийц ему тоже досталось, когда профи притащили их за собой к озеру. Они держат его за сторожа, поэтому, наверное, и не убили до сих пор. Сам он не очень крепкий.
– Он вооружен?
– Не особенно, насколько я заметила. Копье есть. Двух-трех из трибутов он смог бы одолеть, но Цеп легко бы его убил.
– И еда лежит просто так? Под открытым небом? – спрашиваю я. Рута кивает. – Что-то тут не так. Не нравится мне это.
– Мне тоже. Только не пойму что, – признается Рута. – И, Китнисс, даже если ты подберешься к еде, как ты ее уничтожишь?
– Сожгу. Сброшу в озеро. Оболью жидкостью для горелок. – Я шутливо тычу Руту пальцем в живот, как если бы на ее месте была Прим. – Съем! – Рута хихикает. – Не бойся, что-нибудь придумаю. Испортить – дело нехитрое.
Некоторое время мы собираем коренья, рвем ягоды и травы, тихо обсуждаем планы, как нам победить мерзких профи. Рассказываем друг другу о себе. Рута – старший ребенок в семье, у нее шестеро братьев и сестер, которых она никому не дает в обиду. С самыми маленькими она делится своими пайками. Ищет еду на лугах. Это тоже запрещено, а миротворцы там гораздо суровее, чем у нас. И при всем том – на вопрос, что она любит больше всего, Рута, не задумываясь, отвечает: музыку.
– Музыку? – удивляюсь я. Для меня музыка по части полезности занимает место где-то между бантиками для волос и радугой. Да и то – по радуге можно, по крайней мере, погоду узнать. – У тебя есть время на музыку?
– Мы поем дома. И на работе тоже. Поэтому мне нравится твоя брошь.
Рута показывает на золотую сойку-пересмешницу, о которой я уже совсем и думать забыла.
– В вашем дистрикте водятся пересмешницы?
– Полно. С некоторыми я даже подружилась. Мы можем часами петь друг другу песни. А еще они передают вести.
– То есть как?
– Обычно я сижу выше всех на деревьях и первая вижу флаг, когда рабочий день заканчивается. Тогда я пою коротенькую мелодию. Вот так. – Рута открывает рот, и из него раздаются четыре нежные, чистые нотки. – А пересмешницы в саду подхватывают ее, и сразу все знают: на сегодня работа кончилась.
Я отстегиваю брошь и протягиваю Руте:
– Возьми. Для тебя она значит больше, чем для меня.
– Нет-нет. – Рута поспешно сжимает своей ладошкой мои пальцы вокруг броши. – Пусть она будет у тебя. Из-за нее я решилась тебе довериться. А у меня есть вот это. – Она вытаскивает из-под воротника ожерелье, сплетенное из какой-то травы. На нем висит грубая деревянная звездочка или, быть может, цветок. – Это хороший талисман.
– Что ж, до сих пор он помогал, – соглашаюсь я, прикалывая сойку обратно к рубашке. – Не расставайся с ним.
К полудню наш план готов. Перекусив, мы приступаем к его осуществлению. Я помогаю Руте собрать и сложить хворост для двух костров. Третьим она займется, когда я уйду. Встретиться мы договариваемся на том самом месте, где вчера вместе ужинали. Идя вдоль ручья, его легко найти. Перед уходом удостовериваюсь, что у Руты достаточно еды и спичек, и оставляю ей спальный мешок – вдруг не удастся вечером встретиться.
– А как же ты? Сама ведь замерзнешь.
– Не замерзну. Достану себе другой мешок у озера. Здесь красть не запрещено, – говорю я с улыбкой.
В последний момент Рута решает научить меня своему сигналу – тому, что означает конец работы.
– Здесь может и не сработать, но если услышишь, что пересмешницы его поют, знай, что со мной все в порядке, только я не могу сейчас прийти.
– Тут много пересмешниц? – спрашиваю я.
– А ты разве не видела? Кругом их гнезда, – отвечает Рута.
Я вынуждена признать, что действительно их не замечала.
– Ну, пока. Если все пойдет по плану, вечером увидимся, – говорю я.
Неожиданно Рута обнимает меня. Секунду поколебавшись, я прижимаю ее к себе.
– Будь осторожна, – просит она.
– Ты тоже.
Поворачиваюсь и ухожу. Обратно к ручью. На душе тревожно. Боюсь за Руту, что ее убьют. Боюсь, что никого из нас не убьют, и в конце Игр мы будем вдвоем, друг против друга. Боюсь оставлять ее одну. Боюсь за Прим, которую я оставила одну дома. Хотя у Прим есть мама, и Гейл, и пекарь, обещавший о ней заботиться. У Руты есть только я.
Добравшись до ручья, шагаю вдоль берега к тому месту, куда вышла вчера, очнувшись после нападения ос. Теперь, когда с дорогой все ясно, приходится то и дело одергивать себя, чтобы не забыть, где я нахожусь. В голову лезут разные мысли, вопросы без ответов, большинство из которых касаются Пита. Тот утренний выстрел – уж не его ли смерть он возвестил? А если да, то как это случилось? Убил ли его кто-то из профи? И не за то ли, что он оставил меня в живых? Стараюсь вспомнить, как все было тогда, у тела Диадемы. Когда Пит выскочил из кустов, он сиял! Уже одно это заставляет меня сомневаться в реальности того, что произошло потом.
Вчера я, должно быть, тащилась как черепаха, потому что всего пару часов спустя вижу знакомую отмель. Тут я пополняю запас воды и еще раз обмазываю грязью рюкзак. Похоже, сколько это ни делай, оранжевый цвет все равно со временем возьмет свое.
Чем ближе лагерь профи, тем сильнее обостряются мои чувства, тем осмотрительнее я становлюсь. Прислушиваюсь к каждому звуку, держа наготове заряженный лук. Никто из трибутов мне не встречается. Зато теперь я замечаю многое из того, о чем говорила Рута. Сладкие ягоды. Куст с листьями, помогающими от укусов. Множество осиных гнезд неподалеку от дерева, на котором я спасалась от профи. И время от времени всплеск черно-белого крыла в высоких ветвях – вот они, сойки-пересмешницы.
Подойдя к дереву с расколотым гнездом у подножия, на минуту останавливаюсь, чтобы собраться с духом. Рута подробно объяснила, как выйти отсюда к самому удобному пункту наблюдения вблизи озера. Не забывай, говорю я себе, теперь ты охотник, они – жертвы. Крепче сжимаю лук и продолжаю путь. Оказавшись в зарослях подлеска, снова поражаюсь сообразительности Руты. Здесь, на самом краю леса, листва такая густая, что можно спокойно наблюдать за лагерем профи без риска быть обнаруженной. Между нами – ровная площадка, откуда стартовали Игры.
Их четверо. Парень из Первого дистрикта, Катон, девушка из Второго и еще один худосочный паренек, должно быть, из Дистрикта-3. За все время, пока мы были в Капитолии, он практически ничем мне не запомнился. Не знаю, какой на нем был костюм, сколько баллов ему дали за тренировки, не помню интервью с ним. Даже теперь он почти незаметен в окружении своих больших, грозных компаньонов – сидит себе и возится с какой-то пластмассовой коробочкой. Однако он определенно чем-то для них полезен, иначе бы его не оставили в живых. Чем? Эта загадка лишь усиливает мою тревогу.
Все четверо, похоже, еще не вполне отошли от укусов ос-убийц. Даже отсюда видны здоровенные шишаки на их телах. Вытащить жала профи, скорее всего, не догадались, а если и вытащили, то они ведь ничего не знают о целебных листьях. Лекарства из Рога изобилия, очевидно, не помогли.
Сам Рог лежит, где и был, только теперь он пуст. Бо́льшая часть ценностей в ящиках, мешках и пластиковых коробах сложена аккуратной пирамидой довольно далеко от лагеря. Подозрительно далеко. Кое-что разбросано по периметру – почти как вокруг Рога изобилия в начале Игр. Пирамиду окружает сетчатый навес, годящийся разве что для отпугивания птиц.
Все это – и расстояние, и сеть, и само присутствие мальчика из Третьего дистрикта – совершенно сбивает с толку. Ясно одно: уничтожить запасы будет совсем не так легко, как казалось. Здесь точно есть какая-то хитрость, и до тех пор, пока я ее не разгадаю, лучше стоять и не рыпаться. Скорее всего, рядом с пирамидой устроена ловушка, а может, и не одна. На ум приходят замаскированные ямы, падающие сверху сети, нить, разорвав которую, получаешь отравленный дротик в сердце. Возможностей не счесть.
Я раздумываю, как поступить, когда до меня доносится крик Катона. Он показывает в сторону леса далеко позади меня. Я не оборачиваюсь: и так понятно, что Рута зажгла первый костер. Мы с ней специально набрали сырых веток, чтобы дым был густой. Профи тут же начинают вооружаться.
Разгорается спор, брать ли с собой мальчика из Третьего дистрикта или пусть остается здесь. Кричат громко, и я слышу почти все.
– Он пойдет с нами. В лесу он пригодится, а здесь ему теперь делать нечего. Запасов никто не тронет, – говорит Катон.
– А женишок? – возражает парень из Первого.
– Говорю тебе, забудь о нем. Я здорово его резанул. Удивительно, что он до сих пор не истек кровью. Ему точно не до нас, – отвечает Катон.
Стало быть, Пит где-то в лесу и сильно ранен. Я до сих пор не представляю, зачем ему понадобилось предавать профи.
– Идем.
Катон бросает копье в руки паренька из Дистрикта-3, и они все уходят в направлении костра. Последнее, что я слышу, прежде чем их голоса теряются в глубине леса, это слова Катона:
– Когда мы ее отыщем, я убью ее по-своему, и никто пусть не лезет.
Не думаю, что он имел в виду Руту. Гнездо с осами-убийцами сбросила не она.
Еще около получаса стою на месте, не зная, что предпринять. Лук и стрелы дают мне возможность действовать на расстоянии. Например, выпустить в пирамиду горящую стрелу – я без труда попаду в одну из ячеек сети, – но какой шанс, что вещи загорятся? Скорее всего, стрела затухнет, и что тогда? Без толку потеряю стрелу, да еще и подарю профи слишком много информации о себе: была здесь, хорошо стреляю из лука, и у меня есть сообщник.
Выбора нет. Надо подобраться ближе и там разбираться, чем защищена пирамида. Я уже совсем было вышла наружу, как вдруг мой взгляд улавливает движение. В нескольких сотнях ярдов справа от меня из леса показывается чья-то фигура. Секунду мне кажется, что это Рута, а потом я узнаю Лису – вот о ком мы не вспомнили сегодня утром. Девушка осторожными шажками крадется на площадку, потом, убедившись, что никого рядом нет, быстро семенит к пирамиде, туда, где разбросаны вещи, останавливается, внимательно осматривает землю и тщательно выбирает место, куда поставить ногу. Дальше она передвигается странными мелкими скачками, иногда приземляется на одну ногу, слегка покачиваясь, иногда отваживается на короткую пробежку. Один раз, перепрыгивая через небольшой бочонок, она, видимо, оттолкнулась слишком сильно: приземлившись на носочки, она не удерживает равновесия и по инерции падает вперед. Ее руки касаются земли, и я слышу отчаянный визг, но ничего не происходит. Через мгновение девушка поднимается и продолжает двигаться в той же непонятной манере, пока не оказывается у цели.
Как и следовало ожидать, я была права насчет ловушек, вот только на самом деле они явно сложнее, чем я думала. По поводу девушки я тоже не ошиблась: какой ловкой и хитрой надо быть, чтобы найти этот путь и так искусно им пользоваться. Сейчас она наполняет рюкзак, беря везде понемногу: галеты из ящика, несколько яблок из мешка, свисающего на веревке с пластмассового контейнера. Отовсюду только горсть или две, чтобы никто не заметил пропажи. Потом совершает свой причудливый танец обратно за пределы опасного круга и мчится в лес, целая и невредимая.
От злости я даже зубами заскрипела. Лиса, конечно, только подтвердила мои подозрения, но что это за ловушки такие? Неужели их так много? Или много механизмов, приводящих их в действие? Почему Лиса так закричала, когда ее руки коснулись земли? Можно подумать… и тут до меня начинает доходить… можно подумать, она боялась, что земля сейчас взорвется.
– Мины, – шепчу я.
Это объясняет все. И то, почему профи безбоязненно оставляют запасы без присмотра, и ужас Лисы, и что здесь делает мальчик из Дистрикта-3. У них же там заводы, где производят телевизоры, автомобили и взрывчатые вещества. Вот только откуда взяться взрывчатке на арене? Вряд ли она была в Роге изобилия. Такого рода оружие распорядители обычно не дают: гораздо увлекательнее, когда мы проливаем кровь от рук друг друга. Я осторожно выбираюсь из кустарника и подхожу к одному из дисков, на которых нас поднимали на арену. Земля вокруг изрыта и притоптана вновь. Мины были выключены спустя шестьдесят секунд после того, как мы оказались на поверхности, однако мальчик из Дистрикта-3 сумел их реактивировать. Никто раньше так не делал. Уверена, это стало сюрпризом даже для распорядителей Игр.
Что ж, не только им нас огорошивать. Ура мальчику из Третьего дистрикта! Только вот как теперь быть мне? Ясно, что едва я ступлю в этот чертов круг, как тут же взлечу на воздух. О горящей стреле теперь, тем более, и речи быть не может. Мины срабатывают при надавливании. Даже если давит что-то очень легкое. Был случай, когда девушка уронила свой талисман, маленький деревянный шарик, пока стояла на диске. Ее пришлось буквально соскребать с земли.
Я хорошо бросаю. Попробовать швырять камни? И чего я добьюсь? Допустим, одна мина взорвется. Возможно, от нее начнут взрываться другие. А если нет? Умный мальчик из Третьего дистрикта мог ведь установить их так, чтобы взрыв одной не затрагивал остальные – тогда и вор погибнет, и запасы целы останутся. Да и о чем я думаю? Сеть явно установлена для того, чтобы обезопасить пирамиду от подобного покушения. Чтобы вызвать цепь взрывов, нужно бросить не меньше тридцати камней одновременно.
Обернувшись к лесу, вижу, что к небу уже поднимается столб дыма от второго костра. Скоро профи заподозрят неладное. Надо торопиться.
Должен быть какой-то выход. Уверена. Мне бы только как следует сосредоточиться. Внимательно оглядываю пирамиду, ящики, контейнеры, фляги – все слишком тяжелое, чтобы опрокинуть стрелой. В одной из фляг наверняка масло для жарки. Снова возвращаюсь к идее с горящей стрелой, но понимаю, что, вероятнее всего, растрачу все двенадцать стрел и так и не попаду в нужную флягу, потому что придется выбирать наугад. Я даже всерьез подумываю повторить виртуозную прогулку Лисы – вдруг там вблизи отыщется какой-то иной способ разрушения, – когда мой взгляд падает на мешок с яблоками. Одним единственным выстрелом я могла бы перерубить веревку, разве не то же самое я сделала в Тренировочном центре? Мешок большой, да что толку: хорошо, если на одну мину попадет. Другое дело яблоки. Вот бы их освободить…
Наконец я знаю, что делать. Подхожу ближе и готовлю три стрелы – должно хватить. Становлюсь в стойку и, пока прицеливаюсь, забываю обо всем мире. Первая стрела прокалывает мешок сбоку у самого верха, оставляя небольшой разрыв. Вторая расширяет его до дыры. Одно из яблок уже качается, готовое упасть, когда я выпускаю третью стрелу, которая захватывает болтающийся кусок ткани и отдирает его от мешка.
Мгновение кажется, что ничего не происходит. Потом яблоки разом падают на землю, и мощный поток воздуха поднимает меня и отбрасывает назад.

14

Удар об утрамбованную землю едва не вышибает из меня дух. Рюкзак лишь немного смягчил падение. К счастью, колчан каким-то образом оказался зажат у меня под мышкой, благодаря чему и он, и мое плечо остались целы. Лук из рук я тоже не выпустила. Земля подо мной все еще сотрясается от взрывов, но я их не слышу. Не слышу совсем ничего. Как бы то ни было, яблоки, очевидно, подорвали достаточно мин, чтобы остальные взорвались от осколков. Я закрываю лицо ладонями, пока сверху дождем падают горящие обрывки и ошметки. Воздух наполняется едким дымом – не самое приятное для того, кто пытается снова научиться дышать.
Скоро вибрация прекращается. Я перекатываюсь на бок и наслаждаюсь видом дымящихся обломков, бывших только что аккуратной пирамидой. Едва ли профи смогут что-то спасти.
Пора убираться. Лучше быть подальше, когда они примчатся сюда. Встав на ноги, я понимаю, что бегство будет нелегким делом. Кружится голова. И это не заурядное недомогание, а кое-что похлеще: деревья вихрем проносятся вокруг меня, земля ходит ходуном.
Делаю несколько шагов и, сама не понимаю как, оказываюсь на четвереньках. Жду несколько минут в надежде, что все пройдет. Ничего не проходит.
Меня охватывает паника. Нельзя оставаться здесь. Бегство – вопрос жизни. Но я не в состоянии идти и вдобавок ничего не слышу. Прижимаю ладонь к левому уху – тому, что было обращено в сторону взрыва, – на ладони появляется кровь. Вдруг я оглохла насовсем? Какой ужас! Для охотника слух важен так же, как и зрение, иногда даже важнее. Плюс ни в коем случае я не должна показывать страх. Вне всякого сомнения, меня сейчас показывают в прямом эфире на всех телеэкранах Панема.
И никаких кровавых следов! – приказываю я себе, с трудом натягивая на голову капюшон и завязывая его непослушными пальцами под подбородком, чтобы кровь не вытекала наружу. Идти я не могу, ну а если ползти? Осторожно пробую двигаться. Да, очень медленно, но получается. Деревья вокруг слишком редкие. Единственная надежда – вернуться в Рутин подлесок и затаиться в густой листве. Нельзя, чтобы меня застали здесь на карачках под открытым небом. Меня не просто прикончат, Катон позаботится, чтобы моя смерть была долгой и мучительной. Мысль о том, что Прим суждено это увидеть, подстегивает меня, и я упорно, дюйм за дюймом, тащусь к укрытию.
Еще один взрыв, и я въезжаю лицом в землю. Видимо, одна из мин находилась дальше других, а теперь сработала от какого-нибудь упавшего ящика. Это повторяется еще два раза, напоминая о последних лопающихся зернышках кукурузы, когда ее поджариваешь на огне, как мы делали с Прим дома.
Сказать, что я успеваю спрятаться в последний момент – это ничего не сказать. Только я вползаю в гущу кустарника, как на площадку вылетает Катон, а следом вся компания. Его ярость настолько неистова, что почти комична – оказывается, люди на самом деле рвут на себе волосы и бьют кулаками землю. Я бы рассмеялась, если бы не знала, на кого направлена эта буря негодования. Мне страшно. Мало того, что я рядом, так еще неспособна ни бежать, ни защищаться. Хорошо еще, кустарник не позволит камерам показать крупным планом, как я почем зря грызу ногти, обкусывая последние пятнышки лака, лишь бы не стучать зубами на весь лес.
Мальчик из Дистрикта-3 бросает камнями в руины, проверяя, все ли мины взорвались: профи подходят к жалким остаткам изобилия.
Первый мощный шквал гнева утих, и Катон теперь вымещает злость, пиная искореженные ящики и контейнеры. Другие трибуты ковыряются в кучках мусора, безуспешно пытаясь отыскать что-нибудь целое. Парень из Третьего дистрикта слишком хорошо сделал свое дело. Видимо, эта же мысль осеняет Катона, который поворачивается к нему и, кажется, ругается. Паренек едва успевает побежать, как профи настигает его и хватает за шею. По мускулам Катона пробегает рябь, когда он сворачивает мальчишке голову.
Вот так вот. Будто муху прихлопнул.
Двое других профи пытаются успокоить Катона. Насколько я понимаю, он хочет вернуться в лес, а те удерживают его и почему-то показывают на небо. Ну конечно же. Они уверены, что виновник взрывов погиб. 
Откуда им знать про стрелы и яблоки. Во всем винят неправильно установленные мины и думают, что незадачливый воришка подорвался сам. Выстрел пушки запросто можно было не услышать за взрывами, а тело, или то, что от него осталось, забрал планолет. Профи отходят подальше к озеру, чтобы распорядители прислали за убитым мальчиком. Ждут.
Вот, кажется, выстрелила пушка. Появляется планолет и забирает труп. Солнце опускается за горизонт. Наступает ночь. Высоко в небе появляется герб, и должен играть гимн. Мгновение темноты, потом высвечивают лицо мальчика из Дистрикта-3 и следом еще одного – из Дистрикта-10. Того, что погиб утром. Снова герб. Теперь они знают: их враг жив. В свете герба я замечаю, что Катон и девушка из Второго дистрикта надевают очки ночного видения. Мальчик из Первого зажигает древесный сук вместо факела; огонь высвечивает суровую решимость на их лицах. Профи углубляются в лес. Охота началась.
Голова кружится уже меньше. Левое ухо по-прежнему ничего не слышит, зато в правом появился звон – надеюсь, это хороший знак. В любом случае, уходить я пока не собираюсь. Здесь, у места преступления, я, пожалуй, в большей безопасности, чем где-либо еще на арене. Профи, наверное, думают, что диверсант уже два-три часа бежит по лесу. Пусть так думают. Я отсюда не скоро выйду.
Первым делом я достаю и надеваю свои очки. Когда работает хотя бы одно из моих чувств охотника, я чувствую себя увереннее. Пью немного воды и вымываю кровь из уха. Опасаясь, что запах мяса привлечет хищников – если моей собственной крови будет недостаточно, – я ограничиваюсь легким, но вкусным ужином из зелени, корений и ягод, которые мы с Рутой собрали утром.
Где теперь моя маленькая союзница? Пришла ли она на условленное место? Волнуется ли за меня? По крайней мере, сегодня на небе наших лиц не было.
Пересчитываю на пальцах оставшихся трибутов. Из Первого только парень, из Второго оба, Лиса и две пары из Одиннадцатого и Двенадцатого. Всего лишь восемь. В Капитолии теперь вовсю делают ставки и заключают пари. На телевидении каждому трибуту посвящают специальные выпуски, проводят интервью с друзьями и родственниками. Уже давно никто из Двенадцатого дистрикта не попадал в восьмерку. А сейчас нас даже двое. Хотя, если верить Катону, Пит скоро умрет. С другой стороны, слово Катона не приговор. Разве он не был уверен, что его запасы в полной безопасности?
Семьдесят четвертые Голодные игры объявляются открытыми, Катон. Для тебя они только начинаются.
Подул холодный ветерок. Тянусь за своим спальным мешком и вспоминаю, что оставила его Руте. Я ведь собиралась добыть себе другой, но куда уж там со всеми этими минами и прочими напастями. Меня пробирает дрожь. Ночевать на дереве сегодня и так опасно, поэтому я раскапываю между кустами небольшую выемку и, забравшись туда, укрываюсь листьями и сосновыми иголками. Все равно слишком холодно. Набрасываю сверху кусок непромокаемой пленки и загораживаюсь от ветра рюкзаком. Становится немного лучше. Теперь я больше сочувствую девушке из Дистрикта-8, которая разожгла костер в первую ночь на арене. Смогу ли я сама стиснуть зубы и продержаться до утра? Сгребаю на себя со всех сторон листья и иголки, засовываю руки под куртку и сворачиваюсь калачиком. В конце концов мне удается уснуть.
Открыв глаза, в первую минуту не могу ничего понять: мир кажется каким-то расколотым. Ах да, на мне ведь очки. Солнце давно встало, и теперь они причудливо преломляют дневной свет. Приподнимаюсь и сажусь. Снимаю очки. Откуда-то с озера доносится смех. Я замираю. Звук искаженный, но я слышу! Значит, слух возвращается. Действительно, несмотря на непрекращающийся звон в правом ухе, оно уже воспринимает звуки. Левое ухо перестало кровоточить – и то хорошо.
Выглядываю из кустов, не вернулись ли профи. Тогда мне придется торчать здесь неизвестно сколько. Нет, это всего лишь Лиса. Стоит посреди обломков и смеется. Она умнее, чем профи, и смогла даже на пепелище найти кое-что полезное. Металлический котелок. Клинок от ножа. Ее веселость меня несколько озадачивает, пока я не догадываюсь, что теперь, когда профи остались без еды и снаряжения, у нее тоже появился шанс на победу. Как и у всех нас. Может, показаться ей и взять в союзники против банды профи? Нет. Исключено. Что-то в ее хитрой лисьей усмешке недвусмысленно подсказывает, что союзничество обернется для меня ножом в спине. А в таком случае, не пристрелить ли ее сейчас? Более удобного момента и ждать нечего. Вдруг девушка встрепенулась, должно быть, уловила какой-то звук, хотя точно не от меня. Глянув в сторону обрыва, она быстро убегает в лес. Я жду. Никого. Хотя если Лиса почувствовала опасность, то, пожалуй, и мне лучше уходить. Вдобавок мне не терпится рассказать Руте, как я разделалась с пирамидой.
Поскольку я все равно не знаю, куда направились профи, почему бы не пойти обратно к ручью? Быстро шагаю по знакомой дороге с луком в одной руке и куском холодной грусятины в другой. Кажется, сто лет не ела. Листья, ягоды – это все ерунда. Хочу мяса. Жир и белок – вот что мне нужно. До ручья дохожу без приключений. Наполняю бутыль водой и умываюсь. Осторожно промываю больное ухо. Затем иду вдоль ручья вверх по холму. В одном месте на берегу замечаю следы ботинок, отпечатавшиеся в грязи. Здесь были профи, но уже давно. Отпечатки глубокие, значит, земля была сырой и мягкой, а сейчас она уже почти высохла под жарким солнцем. До сих пор можно было не заботиться о том, как идешь: я легкая, а на сосновых иголках следов не останется. Теперь я снимаю ботинки и носки и продолжаю путь босиком по дну ручья.
Прохладная вода приятно освежает и бодрит. Я подстреливаю двух рыб, – это совсем нетрудно при таком медленном течении, – и на ходу лопаю одну из них прямо сырой, хотя только недавно ела грусенка. Вторую приберегаю для Руты.
Постепенно звон в правом ухе становится тише и наконец пропадает совсем. Рука то и дело тянется к левому уху, пытаясь его прочистить. Если и есть какое-то улучшение, оно пока неощутимо. Никак не могу привыкнуть к этой глухоте. Ощущение такое, что левая сторона не моя, и к тому же совершенно беззащитна. Даже слепа. Я все время кручу туда головой, стараясь хоть как-то противодействовать сплошной стене, отгородившей меня от половины окружающего мира. Чем дальше, тем меньше надежды, что слух восстановится.
Придя на место нашей первой встречи, я обнаруживаю, что с тех пор тут никого не было. Нигде, ни на земле, ни на деревьях, нет ни малейших следов Руты. Странно. Сейчас полдень, и при любом раскладе ей следовало уже вернуться. Ночевала она, конечно, на дереве. Где еще она могла укрыться в полной темноте, пока профи бродили по лесу со своим ночным зрением? Третий костер – хотя я забыла посмотреть вчера вечером – должен был загореться совсем далеко отсюда. Наверное, Рута возвращается очень осторожно. Скорее бы уже приходила. Мне не хочется торчать здесь весь день. После обеда я планировала подняться выше по холму и по пути охотиться. Сейчас мне ничего не остается как ждать.
Я смываю кровь с куртки и волос, обрабатываю раны, число которых увеличивается день ото дня. Ожоги порядком подзажили, но я все равно слегка смазываю их лекарством. Чтобы инфекция не попала. Потом съедаю вторую рыбину. На такой жаре все равно испортится, а для Руты я еще добуду. Только бы она появилась.
Со своим половинчатым слухом я не чувствую себя в безопасности на земле, поэтому забираюсь на дерево. Если покажутся профи, сверху будет удобно их перестрелять. Солнце едва тащится по небу. Чтобы не сидеть без дела, жую листья и прикладываю лепешки к местам укусов. Волдырей уже нет, хотя кожа еще побаливает. Расчесываю пальцами влажные волосы, заплетаю косу. Зашнуровываю ботинки. Проверяю лук и оставшиеся девять стрел. Несколько раз машу веткой у левого уха, надеясь услышать шелест – безрезультатно.
В животе урчит, несмотря на съеденные мясо и рыбу. Видно, сегодня у меня один из тех дней, которые в Дистрикте-12 называют дырявыми: сколько в такой день ни ешь, все мало. А сейчас еще и заняться нечем. В конце концов я сдаюсь. Ну в самом-то деле – надо же как-то восполнять вес, потерянный на арене. А с луком и стрелами от голода я не помру.
Я неторопливо лущу и съедаю горсть орехов. Грызу последнюю галету. Затем принимаюсь за шею грусенка; ее хватает довольно надолго. Потом очередь доходит до крылышка, и с грусенком покончено навсегда. Сегодня дырявый день, и даже после этого я не могу отогнать от себя мысли о еде. Особенно обо всех тех вкусностях, что подавали в Капитолии. Цыпленок в апельсиновом соусе. Пироги и пудинги. Бутерброды. Макароны с зеленым соусом. Тушеная баранина с черносливом. Я посасываю листья мяты и уговариваю себя прекратить пустые мечтания. Мята помогает: дома мы часто пьем после ужина мятный чай, и желудок, наверное, решил, что время для еды закончилось. Я на это надеюсь.
Никогда еще здесь на арене мне не было так хорошо. Я сытно поела, отогрелась на солнышке, под рукой у меня лук и стрелы. Сижу и мягко покачиваюсь на ветвях. Но надо идти дальше. Где же пропадает Рута? Тени начинают расти, а вместе с ними и мое беспокойство. Ближе к вечеру я решаю пойти ее поискать. Хотя бы дойти до места третьего костра и посмотреть, не найдется ли там какого-нибудь намека на то, где она может быть.
Перед уходом я разбрасываю вокруг нашего старого кострища несколько листочков мяты. Мы рвали их не здесь, и Рута сообразит, что я сюда приходила, а для профи они ровным счетом ничего не будут значить.
Меньше чем через час я добираюсь туда, где Рута должна была развести третий костер, и сразу понимаю: что-то пошло не так. Хворост аккуратно сложен в кучу, местами, как надо, подсунута сухая трава, но огонь так и не был разожжен. Рута все приготовила, а потом не смогла вернуться. Где-то между вторым костром, дым которого я видела перед тем как взорвала пирамиду, и этим местом Рута попала в беду.
Она ведь жива! Жива ли? Если сигнал из пушки дали сегодня рано утром, я могла его не услышать. Тогда мое правое ухо еще не пришло в норму. Что, если сегодня вечером я увижу ее в небе? Нет, не хочу даже думать об этом. Найдется куча других объяснений. Она могла заблудиться, ей пришлось прятаться от хищников или какого-нибудь трибута. Цепа, например. Что бы ни случилось, я уверена: Рута застряла где-то между вторым костром и этой кучей хвороста у моих ног. Что-то удерживает ее на дереве.
Надо пойти и освободить ее.
После часов бесполезного ожидания приятно начать хоть как-то действовать. Тихо крадусь меж деревьев, стараясь держаться в их тени. Нигде ничего подозрительного. Нет следов борьбы, землю устилает ровный ковер сосновых иголок. И вдруг этот звук. Я останавливаюсь и поворачиваю голову – уж не почудилось ли? Но вот он снова. Рутин коротенький позывной из четырех нот, переданный мне сойкой-пересмешницей. Означающий, что с моей союзницей все в порядке.
Улыбаясь, иду в его сторону. Чуть дальше другая птица подхватывает горсточку нот. Рута пропела их недавно. Сойкам быстро надоедает петь одно и то же. Внимательно осматриваю кроны деревьев, не покажется ли она где-нибудь. Сглатываю комок в горле и пою сама. Надеюсь, Рута поймет это как знак, что опасности нет и она может ко мне присоединиться. Одна из соек повторяет мелодию за мной. И тут до меня доносится крик.
Крик ребенка, маленькой девочки. Никто на арене не способен так кричать, кроме Руты. Я срываюсь с места и бегу, понимая, что это, возможно, западня, что все трое профи, возможно, поджидают меня в засаде. Но ничего не могу с собой поделать. Снова отчаянные, пронзительные крики.
– Китнисс! Китнисс!
– Рута! – кричу я в ответ, чтобы она знала, что я рядом.
Чтобы они  знали. Только бы отвлечь их от Руты. Я – та, кто натравила на них ос-убийц, я получила неизвестно за что одиннадцать баллов на тренировках. Зачем им она?
– Рута! Я здесь!
С криком выскакиваю на поляну и вижу на земле опутанную сетью Руту. Она только успевает высунуть руку и позвать меня, как в ее тело вонзается копье.

15

Трибут из Дистрикта-1 умирает, не успев вернуть себе оружие. Моя стрела глубоко вонзается ему в середину шеи. Он падает на колени и истекает кровью, пытаясь вырвать стрелу. Я уже зарядила вторую и верчусь с луком из стороны в сторону, крича Руте:
– Он один? Один?
Рута несколько раз говорит «да», прежде чем я это осознаю. Она повернулась набок, скорчившись и зажав копье своим телом. Я отталкиваю труп парня и разрезаю ножом сеть. Одного взгляда на рану достаточно, чтобы понять: я ничего не смогу сделать. И никто не смог бы. Острие копья целиком вошло в живот. Я сижу на корточках перед Рутой, бессильно глядя на смертельное оружие. Нет смысла успокаивать ее, говорить, что все будет в порядке. Рута не дурочка. Она протягивает мне ладонь, и я хватаюсь за нее, как утопающий за соломинку. Словно умираю я, а не Рута.
– Ты взорвала еду? – шепчет она.
– Все до последнего кусочка.
– Ты должна победить.
– Я сделаю это. За нас обеих, – обещаю я.
Пушечный выстрел возвещает о смерти. Парня из Дистрикта-1. Я смотрю вверх.
– Не уходи. – Рута крепче сжимает мою ладонь.
– Я не ухожу. Я буду с тобой, – говорю я, придвигаясь ближе и кладя голову Руты себе на колени. Ласково глажу ее волосы.
– Спой, – просит она едва слышно.
Спеть? Что?  Я знаю несколько песен. Когда-то в нашем доме тоже звучала музыка. У отца был замечательный голос, и он заражал меня своей любовью к пению, но после его смерти я почти не пела. Только когда Прим сильно болела, я напевала ей ее любимые песенки.
Петь сейчас? Меня душат слезы, а мой голос стал сиплым от дыма и постоянного напряжения. Но я не могу не исполнить последнюю просьбу Прим… то есть Руты. Я должна хотя бы попытаться. Мне приходит на ум колыбельная, которой мы в Дистрикте-12 успокаиваем голодных, несчастных ребятишек. Ее сочинили очень-очень давно в наших горах. Учительница музыки называет такие мелодии горными. Слова очень простые и успокаивающие; в них – надежда, что завтрашний день будет лучше, чем тот кусок безысходности, который мы называем днем сегодняшним.
Я откашливаюсь, сглатываю слезы и начинаю:

Ножки устали. Труден был путь.
Ты у реки приляг отдохнуть.
Солнышко село, звезды горят,
Завтра настанет утро опять.
Тут ласковый ветер. Тут травы, как пух.
И шелест ракиты ласкает твой слух.
Пусть снятся тебе расчудесные сны,
Пусть вестником счастья станут они.

Веки Руты затрепетали и опустились. Она еще дышит. Почти незаметно. Я не в силах больше сдерживать слезы, они ручьем текут у меня по щекам. Но я должна допеть для нее до конца:

Глазки устали. Ты их закрой.
Буду хранить я твой покой.
Все беды и боли ночь унесет.
Растает туман, когда солнце взойдет.
Тут ласковый ветер. Тут травы, как пух.
И шелест ракиты ласкает твой слух.

Мой голос становится едва слышным:

Пусть снятся тебе расчудесные сны,
Пусть вестником счастья станут они.

Вокруг мертвая тишина. И тут внезапно, так что мороз пробежал по коже, моя песня зазвучала снова. Это запели сойки-пересмешницы.
Какое-то время я сижу не двигаясь, мои слезы падают на лицо Руты. Гремит пушечный выстрел. Наклоняюсь и прижимаю губы к ее виску. Осторожно, словно боясь разбудить, кладу голову Руты на землю и отпускаю ее руку.
Распорядители ждут, когда я уйду, чтобы забрать тела. И мне незачем больше оставаться. Я переворачиваю парня на живот, снимаю рюкзак и вытаскиваю стрелу. Перерезав лямки, забираю рюкзак Руты. Я знаю, она хотела бы, чтобы он был у меня. Копье не трогаю. Его заберут вместе с телом. Я все равно не буду пользоваться копьем, так пусть лучше оно покинет арену навсегда.
Я не могу оторвать глаз от Руты. Она такая маленькая, еще меньше, чем всегда. Лежит в сетке, как птенец в гнезде. Как оставить ее здесь, такую беззащитную. Беззащитную, несмотря на то, что больше ей уже никто не причинит зла. Ненависть к парню из Дистрикта-1 теперь кажется глупой. Мертвый, он выглядит таким же трогательным и уязвимым, как Рута. Не он, а Капитолий виноват во всем.
В голове звучит голос Гейла. Теперь его гневные речи против Капитолия для меня не пустые слова. Теперь во мне тоже бурлит ярость. Смерть Руты заставила меня всей кожей ощутить несправедливость, которую творят с нами. Здесь еще сильнее, чем дома, я чувствую свою беспомощность. Капитолию все сходит с рук, ему нельзя отомстить.
Вспомнились слова Пита, которые он произнес тогда, на крыше: «Я только… хочу как-то показать Капитолию, что не принадлежу ему. Что я больше чем пешка в их Играх».
Я хочу того же. Здесь и сейчас. Хочу обвинить и посрамить их, заставить их понять: что бы они ни делали с нами, что бы ни принуждали делать нас, мы не принадлежим им без остатка. Рута – больше чем фигурка в их игре. И я тоже.
Рядом с поляной под деревьями растут дикие цветы. Возможно, просто сорная трава, но все равно красивые, с фиолетовыми, желтыми и белыми лепестками. Я нарываю охапку и возвращаюсь обратно к Руте. Украшаю ее тело цветами. Не торопясь, укладываю их один за другим. Прикрываю страшную рану. Обрамляю венком ее лицо. Самые яркие вплетаю в волосы.
Им придется это показать. Даже если сейчас они переключились на другую часть арены, они включат камеры, когда будут забирать тела. Все увидят Руту в цветах и поймут, что это сделала я. Отступаю назад и смотрю на нее в последний раз. Кажется, будто она и вправду уснула.
– Прощай, – шепчу я.
Касаюсь губ тремя пальцами левой руки и протягиваю их в ее сторону. Потом ухожу, не оборачиваясь.
Птицы замолкают. Откуда-то раздается свист сойки-пересмешницы, как всегда перед появлением планолета. Наверное, она слышит что-то, чего не слышат люди. Я останавливаюсь, по-прежнему глядя только вперед. Прошедшего не вернуть. Скоро птицы принимаются петь снова, и я знаю: ее уже здесь нет.
Другая сойка-пересмешница, совсем маленькая, почти птенец, садится на ветку впереди меня и поет Рутину мелодию.
Моя песня слишком затейлива для такой крохи, но эти простые нотки оказались ей по силам. Нотки, означающие, что с Рутой все в порядке.
– Она в порядке, – говорю я, проходя под веткой. – О ней больше не нужно беспокоиться. Она в порядке.
Я не знаю, куда идти. Ненадолго, в ту ночь с Рутой, я почувствовала себя почти как дома. Теперь это позади. Я бреду, не разбирая дороги, до самого вечера. У меня нет страха. Я даже не оглядываюсь по сторонам; любой трибут мог бы легко со мной разделаться. Если заметит меня первым. Иначе убью я. Недрогнувшей рукой и без тени жалости. Ненависть к Капитолию ничуть не уменьшила ненависти к соперникам. Особенно к профи. По крайней мере, они заплатят за смерть Руты.
Однако никто не появляется. Нас осталось немного, а арена большая. Скоро распорядители придумают какую-нибудь новую пакость, чтобы согнать всех вместе. Сегодня крови было вдоволь, так что, возможно, ночью нам дадут поспать.
Я как раз собираюсь поднять свой скарб на дерево и устроиться на ночлег, когда мне под ноги опускается серебряный парашют. Подарок от спонсора. Но зачем? У меня сейчас и так есть все, что нужно. Может, Хеймитч решил меня подбодрить, увидев, в каком я состоянии? Или это лекарство для уха?
Откидываю парашют и нахожу под ним маленькую буханочку. Хлеб. Не белый капитолийский, а черный, из пайкового зерна. По форме напоминает полумесяц и сверху посыпан семенами. Я вспоминаю урок Пита в столовой Тренировочного центра о том, чем отличается хлеб из разных дистриктов. Я знаю, откуда эта буханка. Бережно поднимаю ее с земли. Еще теплая. Сколько же пришлось заплатить нищим, полуголодным жителям Дистрикта-11, чтобы доставить ее сюда? Скольким пришлось лишить себя самого необходимого, чтобы пожертвовать монетку? Хлеб, конечно же, предназначался Руте. Но когда она погибла, они не забрали свой дар обратно, а поручили Хеймитчу переслать его мне. Чтобы поблагодарить? Или потому что они, как и я, не любят оставаться в долгу? Как бы то ни было, такое случилось впервые. Никогда прежде трибуты не получали подарков от чужих дистриктов.
Выхожу на место, освещенное последними лучами заходящего солнца, и поднимаю лицо кверху.
– Спасибо, жители Дистрикта-11, – говорю я громко.
Пусть знают, что я догадалась, откуда этот хлеб. Что я понимаю всю ценность их дара.
Я забираюсь на дерево так высоко, что сучья начинают трещать под ногами. Не ради безопасности, просто мне хочется подальше убраться от этой проклятой, залитой кровью земли. Мой спальный мешок лежит аккуратно скатанный в рюкзаке Руты. Завтра я разберусь с вещами. Завтра придумаю новый план. Сегодня меня хватает только на то, чтобы пристегнуться к дереву и по кусочку есть хлеб. Он вкусный. Потому что напоминает о доме.
Вскоре на небе появляется герб, и в моем правом ухе играет гимн. Я вижу парня из Первого дистрикта. Руту. Больше никого. Нас шестеро. Всего шестеро. Все еще сжимая в руке хлеб, я засыпаю.
Иногда, когда все вокруг особенно плохо, мне снятся счастливые сны. Как мы гуляем с отцом по лесу. Сидим с Прим на солнце и едим пирог. Сегодня мне снится Рута. Вся в цветах, она сидит на дереве посреди целого моря густой листвы и учит меня разговаривать с сойками-пересмешницами. На ней нет ни ран, ни крови. Она улыбается и смеется. И поет своим чистым, мелодичным голосом красивые, незнакомые мне песни. Одну за другой. Ночь напролет. В предутренней дреме я слышу затихающие звуки ее голоса, сама она уже скрылась среди листвы. И еще несколько мгновений после пробуждения во мне сохраняется чувство покоя и теплоты. Но потом оно уходит, несмотря на все попытки его удержать, оставляя меня более грустной и одинокой, чем когда бы то ни было.
Все тело наполняет тяжесть, словно в моих жилах течет не кровь, а расплавленный свинец. Нет воли заняться даже простейшими делами. Я только лежу, уставившись немигающим взглядом в полог листьев у себя над головой. Так проходят часы. И снова выйти из оцепенения мне помогает мысль о Прим, о ее обеспокоенном личике, когда она увидит меня такой на экране.
Даю сама себе простые команды: сядь, выпей воды, разбери вещи. Медленно выполняю их, как бесчувственный механизм.
Кроме моего спального мешка, в рюкзаке Руты нахожу бурдюк для воды, почти пустой, горсть орехов и корений, кусок крольчатины, пару носков и рогатку. У парня из Дистрикта-1 было несколько ножей, два запасных наконечника для копья, фонарик, небольшой кожаный мешочек, походная аптечка, полная бутыль воды и пакетик сухофруктов. Пакетик сухофруктов! Вот что он взял с собой из целой горы продуктов! Такая самонадеянность меня просто поражает. Зачем таскать с собой еду, если ее полно в лагере? Надеюсь, другие профи тоже гуляли налегке и теперь сосут лапу.
Кстати о еде. Мои собственные запасы подходят к концу. Я доедаю хлеб из Одиннадцатого дистрикта и последний кусочек кролика. Все, что у меня теперь есть, – это Рутины орехи и коренья, сухофрукты и один-единственный ломтик говядины. Собирайся на охоту, Китнисс!
Складываю нужные вещи в свой рюкзак, потом слезаю с дерева и прячу ножи и наконечники копий среди камней, чтобы никто, кроме меня, их не нашел. После вчерашних блужданий я понятия не имею, где нахожусь. Просто иду приблизительно в том направлении, где должен быть ручей. Я не ошиблась: этот путь приводит меня к третьему костру, который Рута так и не зажгла. Пройдя еще немного, натыкаюсь на стайку грусят, сидящих на ветках. Я успеваю убить трех, прежде чем птицы спохватываются и улетают. Возвращаюсь назад к сигнальному костру и разжигаю его, не заботясь о дыме. «Где ты, Катон? Я жду тебя», – думаю я, поджаривая птиц и коренья.
Кто знает, где их теперь носит, этих профи. То ли они слишком далеко, то ли уверены, что это какая-то хитрость. Или… неужели такое возможно?.. боятся меня. Разумеется, они знают, что у меня есть лук и стрелы, – Катон видел, как я снимала их с тела Диадемы, – однако сделали ли они правильные выводы? Что это я взорвала их трофеи и убила одного из них? Возможно, они думают на Цепа. Разве у него не больше причин отомстить за смерть Руты? Они все-таки из одного дистрикта. Хотя Цеп никогда не обращал на нее внимания.
А как начет Лисы? Видела ли она, как я взрывала пирамиду?.. Нет. Судя по ее смеху на пепелище следующим утром, для нее это был приятный сюрприз.
Вряд ли профи думают, что костер разжег Пит. Катон уверен, что ранил его смертельно. Мне хочется рассказать Питу, что я украсила тело Руты цветами. Что теперь я понимаю те его слова на крыше. Возможно, если он победит, то увидит меня на экране в Капитолии. По окончании Игр в честь победителя устраивается праздник, и тогда повторяют самые запоминающиеся моменты из них, а сам победитель наблюдает за всем с почетного места на трибуне в окружении своей группы поддержки.
Я обещала Руте, что победителем буду я. Ради нас обеих. И это обещание для меня даже весомее клятвы, которую я дала Прим.
Теперь я и вправду верю, что у меня есть шанс победить. И дело не в стрелах или в том, что я пару раз обхитрила профи, – хотя это тоже важно. Что-то произошло со мной, пока я сжимала ладошку Руты, наблюдая, как из нее вытекает жизнь. Я твердо решила отомстить за нее, заставить о ней помнить. И единственный способ для этого – победить и сделать так, чтобы помнили обо мне.
Пока я жду, что кто-нибудь выйдет и даст себя пристрелить, птица успевает даже пережариться. Никто не появился. Может, другие трибуты заняты тем, что вышибают друг из друга дух? Тоже неплохо. Со времени кровавой бойни у Рога изобилия и так было чересчур много поводов для того, чтобы меня показывали на экранах.
Устав ждать, я собираю мясо, укладываю его в рюкзак и иду к ручью, чтобы набрать воды и поискать каких-нибудь съедобных растений. На меня опять наваливается та утренняя тяжесть, и, хотя еще рано, я залезаю на дерево и устраиваюсь на ночлег. В голове прокручиваются события вчерашнего дня. Копье входит в живот Руты, моя стрела попадает в парня. Не знаю, почему я вообще о нем думаю.
Потом я осознаю… он – моя первая жертва.
В Капитолии по каждому трибуту ведут строгую статистику, на нее в первую очередь обращают внимание, когда делают ставки. Среди прочего там есть списки жертв. Думаю, формально на мой счет записали Диадему и девушку из Четвертого дистрикта, я ведь сбросила на них гнездо. Хотя то было совсем другое. Они ведь могли и не умереть. Парня из Дистрикта-1 убила непосредственно я, и знала, что убиваю его. От моих рук погибло множество зверей, но только один человек. Я слышу голос Гейла: «Думаешь, есть разница?»
Поразительно похоже в том, что касается исполнения: натянула тетиву, выстрелила. А какая огромная разница в последствиях. Я убила парня, имени которого даже не знаю. Где-то у него есть семья, которая теперь его оплакивает. Возможно, у него была девушка, верившая, что он вернется…
Потом я вспоминаю о неподвижном теле Руты, и мысль о парне отступает на второй план. По крайней мере, пока.
Судя по небесным сводкам, сегодняшний день был беден событиями. Смертей нет. Сколько еще времени они будут ждать, пока не сгонят нас вместе очередной катастрофой? Если это случится сегодня, надо успеть поспать. Я прикрываю здоровое ухо краем мешка, чтобы не слышать гимна, но вместо него внезапно раздаются мощные звуки труб, и я сразу вскакиваю, настороженно глядя в небо.
Как правило, единственная информация, которой снабжают трибутов на арене, – это ночной показ погибших. Время от времени случаются важные сообщения, и тогда их предвещают трубы. Обычно так созывают на пир. Когда с едой на арене напряженка, распорядители приглашают трибутов в какое-нибудь известное всем место – у Рога изобилия, например, – обещая угощение. Еще один способ устроить побоище. Иногда там и вправду бывает много всего, а в другой раз только буханку черствого хлеба бросят. Нет, едой меня не заманишь, зато может подвернуться неплохой случай избавиться от парочки соперников.
Сверху, рокочущий как гром, раздается голос Клавдия Темплсмита, начинающего свою речь с поздравлений шестерке выживших. Но дальше он никого никуда не приглашает. Дальше следует нечто из ряда вон выходящее. В правилах Игр произошли изменения. Изменения в правилах! Уже одна эта фраза ставит в тупик. Как будто тут есть какие-то правила, о которых стоило бы говорить! Разве что: не покидать круг, пока не пройдут шестьдесят секунд, да еще негласный запрет есть друг друга. И вот теперь еще одно правило: если последними выжившими оказываются два трибута из одного дистрикта, оба они будут объявлены победителями. Клавдий делает паузу, словно знает, что нам нужно время, чтобы переварить услышанное, и повторяет снова.
До меня не сразу доходит, что значит эта новость. В этом году могут победить двое. Если они из одного дистрикта. Они оба могут остаться в живых. Мы  оба можем остаться в живых.
Прежде чем я успеваю себя остановить, с моих губ срывается крик:
– Пи-и-ит!

Часть III
Победитель

16

Я зажимаю рот обеими руками, но поздно: крик уже вырвался. Небо чернеет, и лягушки снова затевают свой хор. Идиотка! – ругаю я себя. Как можно вести себя так глупо! Замираю, ожидая, что со всех сторон из-за деревьев полезут убийцы. Потом вспоминаю, что лезть особенно некому. Никого почти не осталось.
Пит, который к тому же ранен, теперь мой союзник. Все опасения на его счет не имеют смысла: теперь, если любой из нас убьет другого, то станет изгоем в родном дистрикте. На месте зрителей я бы сразу прониклась отвращением к любому трибуту, который в данных обстоятельствах не захотел бы объединиться с земляком. А уж в моем случае и говорить нечего: несчастные влюбленные из Двенадцатого дистрикта просто обязаны быть вместе. Иначе о помощи сердобольных спонсоров можно забыть.
Несчастные влюбленные… Пит, должно быть, не забывал о своей роли ни на минуту. С чего бы еще распорядители решились на такое неслыханное изменение в правилах? Шанс для двоих. По всей видимости, наш «роман» снискал такую популярность у аудитории, что без этого изменения Играм грозил бы провал. И моей заслуги тут нет ни капли. Все, что я сделала полезного, так это не прикончила ненароком Пита. Он сумел убедить зрителей, что все время заботится обо мне. Качал головой, чтобы удержать меня от драки у Рога изобилия. Схватился с Катоном, давая мне возможность убежать. Даже союзничество с профи выглядит как хитрый ход, предпринятый ради моей защиты. Выходит, Пит никогда не был моим врагом.
Эта мысль вызывает у меня улыбку. Я убираю руки с лица и обращаю его к лунному свету. Оно должно быть хорошо видно на экранах.
Кого мне бояться? Лисы? Парень из ее дистрикта мертв. Она одна. Ночью. К тому же ее стратегией всегда было уклонение от опасности, а не нападение. Даже если она слышала мой голос, то вряд ли что-то предпримет. Будет ждать, чтобы кто-то другой меня прикончил.
Потом Цеп. Он, безусловно, опасен. С начала Игр я ни разу не видела его. Помню, как испугалась Лиса, когда, стоя у обгорелых остатков пирамиды, услышала какой-то звук. Но повернулась она не к лесу, а в противоположную сторону. К той части арены, которая уходит вниз, и о которой я не имею ни малейшего представления. По-видимому, эта территория принадлежит Цепу, и Лиса бежала от него. Я почти уверена в этом. Оттуда он меня слышать не мог, а если и слышал, я для него слишком высоко. Такому быку до меня не долезть.
Остаются Катон и девушка из Дистрикта-2. Им новое правило наверняка пришлось по душе. Кроме нас с Питом, только они от него в выигрыше. И они могли слышать мой крик. И что мне теперь, в бега пуститься? Нет. Пусть они придут. Пусть наденут очочки и попрутся через лес, ломая ветки своими громадными телами.
Мне будет удобно стрелять в них сверху. Только они не придут. Не пришли днем к костру, теперь тем более не сунутся. Побоятся ловушки. Если придут, то когда отыщут меня сами, а не по моей подсказке.
«Так что лежи на месте, Китнисс, и постарайся заснуть, – приказываю я себе, хотя мне не терпится уже сейчас пойти искать Пита. – Найдешь его завтра».
И я засыпаю. Утром бравады у меня несколько поубавилось: профи не решатся напасть на меня, пока я наверху, а на земле вполне могут устроить засаду. Прежде чем слезть с дерева, я тщательно подготавливаюсь: плотно завтракаю, собираю и надеваю рюкзак, готовлю оружие. Внизу тоже все кажется тихим и мирным.
Сегодня мне надо быть чрезвычайно осторожной. Профи знают, что я буду искать Пита. И, возможно, они хотят выждать, пока я его найду, и уж тогда набросятся. Если он действительно так плох, как думает Катон, мне придется в одиночку защищать и себя, и Пита. С другой стороны, будь он совсем беспомощный, как бы он смог выжить? И как вообще я собираюсь его искать?
Я пытаюсь вспомнить какие-нибудь его слова, какой-то намек на то, где он может прятаться, но ничего такого на ум не приходит. Мысленно возвращаюсь к тому моменту, когда Пит стоял, искрящийся в лучах солнца, и орал на меня, чтобы я убегала. Потом появился Катон с обнаженным кинжалом. И когда я ушла, он ранил Пита. Как Питу удалось уйти живым? Может быть, яд ос-убийц подействовал на него не так сильно, как на Катона?
Наверное, так и было. Но осы должны были его покусать. Это наверняка. И как далеко он мог уйти с резаной раной и с ядом в крови? И как выживал все эти дни? Почему не умер до сих пор – если не от раны и укусов, то от жажды?
А вот это уже зацепка! Пит не выжил бы без воды. Я-то уж знаю: в первые дни сама чуть не загнулась. Значит, там, где он прячется, вода есть. Круг поисков сужается. Во-первых, мы имеем озеро. Поскольку рядом с ним находится лагерь профи, эту возможность можно сразу отбросить. Потом есть пара-тройка лужиц с ключевой водой. Там ты прикован к одному месту, это слишком опасно. Остается ручей. От нашего с Рутой лагеря он течет вниз почти к самому озеру и еще куда-то дальше. Держась ручья, можно все время менять свое местоположение и при этом оставаться вблизи воды. Можно идти по дну ручья, не оставляя следов. И ловить рыбу.
Как бы то ни было, начинать поиски нужно у ручья.
Чтобы сбить с толку врагов, я развожу костер и кладу туда побольше сырых веток. Пусть даже профи решат, что это хитрость. Главное, пусть думают, что я прячусь где-то рядом. А я тем временем буду искать Пита.
Солнце почти мгновенно растворяет утреннюю дымку; сегодняшний день обещает быть особенно жарким. Приятно ступить босыми ногами в прохладную воду. Я иду вниз по течению. Хочется покричать Питу, но это было бы неразумно. Придется найти его, пользуясь глазами и здоровым ухом, или же он должен найти меня. Не может же он не догадываться, что я его ищу? Не думает же он, что мне наплевать на новое правило и я предпочту действовать в одиночку? Хотя кто его знает? С Питом никогда ничего не поймешь. Такая вот загадочная натура. В других обстоятельствах это, возможно, интригует, а сейчас только лишняя помеха.
Скоро дохожу до места, где перед этим сворачивала к лагерю профи. Пока никаких следов Пита я не обнаружила, однако это меня не удивляет. После нападения ос-убийц я здесь ходила три раза и, если бы Пит был где-то рядом, что-нибудь заметила бы раньше. Дальше ручей сворачивает налево; в этой части леса я еще не была. К илистым берегам, густо заросшим водными растениями, подступают каменные глыбы, которые становятся тем крупнее, чем дальше я иду вниз по ручью. Наконец я чувствую себя в ловушке. Если на меня нападет Цеп или Катон, выбраться из ручья будет непростым делом. И вообще, что толку здесь ходить? Разве сможет тяжело раненный выжить среди этих камней, где ни в воду зайти, ни из воды выйти? И тут я замечаю на одном из валунов полоску крови. Она давно высохла и выглядит размазанной, будто кто-то пытался ее стереть, но не смог. Кто-то очень слабый.
Цепляясь за камни, карабкаюсь в том направлении и нахожу пятно крови. Потом еще и еще. К одному из пятен прилип клочок ткани. По-прежнему никаких признаков жизни. Я не выдерживаю и начинаю звать приглушенным голосом: «Пит! Пит!» Скоро на дереве неподалеку сойка-пересмешница начинает мне вторить. Я замолкаю и спускаюсь обратно к ручью. Бесполезно. Должно быть, Пит ушел дальше вниз по течению.
Моя нога едва касается поверхности воды, и тут кто-то тихо произносит:
– Пришла добить меня, солнышко?
Резко поворачиваюсь. Звук пришел слева, и я слышала очень плохо. И голос был хриплый и слабый. Но это сказал Пит. Кто еще на арене стал бы называть меня солнышком? Внимательно просматриваю каждый дюйм берега и никого не вижу. Только ил, растения и камни.
– Пит? – шепчу я. – Ты здесь?
Нет ответа. Может, мне почудилось? Нет, я уверена, что в самом деле слышала голос, и притом очень близко.
– Пит! – повторяю я и крадусь вдоль берега.
– Эй, не наступи на меня!
Я отскакиваю назад. На этот раз голос прозвучал прямо у меня из-под ног. Но там никого нет. И вдруг посреди коричневой грязи и зеленых стеблей появляются два голубых огонька – его глаза. Я открываю рот от изумления, за что меня вознаграждает белозубая улыбка, прорезавшаяся под ними.
Это вершина маскировочного искусства. Что там метание тяжестей! Питу следовало превратить себя на глазах распорядителей в дерево. Или в валун. Ну, или в поросший травою берег ручья.
– Закрой глаза, – командую я. Пит закрывает глаза, рот и – исчезает. Большая часть его тела, вероятно, покрыта слоем жидкой грязи и травой, но лицо и руки, которые должны были остаться на поверхности, невозможно разглядеть точно так же, как и все остальное. Я становлюсь на колени рядом с ним.
– Вижу, ты не зря убил кучу времени на разукрашивание пирогов.
Пит улыбается:
– Да уж, пригодилось перед смертью.
– Ты не умрешь, – говорю я твердо.
– Кто тебе сказал?
Его голос такой изможденный и хриплый.
– Я тебе говорю. Теперь мы одна команда. Слышал новость?
– Слышал. Спасибо, что нашла мои останки.
Вытаскиваю бутыль с водой и даю ему попить.
– Катон ударил тебя кинжалом?
– Да. В правую ногу. Высоко.
– Мы сейчас спустимся к ручью и смоем с тебя грязь, чтобы осмотреть раны.
– Наклонись поближе. Хочу тебе кое-что сказать.
Я наклоняюсь и подставляю здоровое ухо к его губам. В ухе становится щекотно, когда он шепчет:
– Помни: мы безумно влюблены друг в друга. Если вдруг захочешь меня поцеловать, не стесняйся.
Я сердито отдергиваю голову и смеюсь:
– Спасибо, буду иметь в виду.
Пит еще шутит, значит, все не так плохо. Впрочем, когда я пытаюсь помочь ему выбраться к воде, моя веселость мигом улетучивается. Тут всего два шага, казалось бы, чего сложного? Но это действительно очень и очень сложно, потому что сам Пит не способен сдвинуться ни на дюйм. Самое лучшее, что он может сделать, это не мешать мне. Он кричит, когда я тяну его за руки. Грязь и трава вцепились в него мертвой хваткой, и только рванув изо всех сил, мне удается их перебороть. Пит по-прежнему лежит в двух шагах от воды, скрипя зубами от боли. Грязь на его лице покрылась канавками от слез.
– Потерпи, сейчас я буду катить тебя в ручей. Там очень мелко. Идет?
– Отличная идея.
Я сажусь на корточки рядом с ним. Что бы ни случилось, не остановлюсь, пока он не окажется в воде, решаю я про себя.
– На счет три. Раз, два, три!
Я переворачиваю Пита всего один раз, и мне приходится остановиться из-за его душераздирающих криков. Теперь он у самого края воды. Наверное, так даже лучше.
– Ладно, планы меняются. Я не стану заталкивать тебя в саму воду, – говорю я Питу.
Помимо прочего, я не уверена, что смогу его потом оттуда вытащить.
– Больше не будешь катить?
– Нет, хватит. Будем мыться здесь. Ты посматривай в сторону леса, хорошо?
Даже не знаю, как подступиться. На нем столько грязи и слипшейся травы, что я не вижу его одежды. Если он вообще одет. На мгновение эта мысль приводит меня в замешательство, но пути к отступлению нет. Нагота на арене дело привычное.
У меня есть две бутыли и Рутин бурдюк. Пристраиваю их к подводным камням так, чтобы два сосуда всегда наполнялись, пока я выливаю третий на тело Пита. Уходит немало времени, прежде чем мне удается обнаружить под слоем грязи одежду. Я расстегиваю молнию на куртке, потом рубашку и аккуратно их стаскиваю. Майка так приклеилась к ранам, что приходится разрезать ее ножом и отмачивать водой. Все тело в кровоподтеках, на груди длинный ожог. Четыре волдыря от осиных укусов, включая один под ухом. Меня это не пугает. С этим я справлюсь. Я решаю вначале заняться верхней частью тела, чтобы облегчить боль, а потом уже посмотреть рану на ноге.
После того как я вылила на Пита столько воды, он лежит посреди грязной лужи. Так обрабатывать раны бесполезно, поэтому я кое-как прислоняю его к валуну. Пит сидит молча, не жалуется, пока я смываю остатки грязи с волос и кожи. Она очень бледная, и Пит совсем не кажется мускулистым и сильным. Он вскрикивает, когда я вытаскиваю жала из волдырей, и облегченно вздыхает от приложенных листьев. Пока Пит обсыхает на солнце, я стираю рубашку и куртку и раскладываю их на валунах. Затем обрабатываю мазью ожог на груди. Только теперь я замечаю, какой Пит горячий. У него лихорадка. В аптечке, доставшейся мне от парня из Дистрикта-1, нахожу жаропонижающие таблетки. Мама иногда покупала такие, когда домашние средства не помогали.
– Выпей, – приказываю я Питу, и он послушно проглатывает лекарство. – Ты, наверное, голодный.
– Нет. Странно, но мне уже несколько дней не хочется есть.
Когда я предлагаю ему грусенка, он морщит нос и отворачивается. Тогда я понимаю, насколько все серьезно.
– Пит, ты должен что-нибудь съесть, – настаиваю я.
– Не надо. Все равно вырвет.
В конце концов мне удается уговорить его съесть несколько кусочков сушеного яблока.
– Спасибо. Мне уже лучше. Правда. Можно я теперь посплю? – говорит он.
– Потерпи немного. Сначала я взгляну на твою ногу.
Очень осторожно я снимаю с его ног ботинки и носки и медленно стаскиваю штаны. Я видела разрез на штанине там, куда угодил нож Катона, но это совсем не подготовило меня к виду раны. Глубокой, воспаленной, сочащейся кровью и гноем. А хуже всего запах. Запах гниющего мяса.
Первый порыв – убежать. Скрыться в лесу, как в тот день, когда к нам в дом принесли парня с ожогами. Охотиться, пока кто-то другой сделает то, на что у меня не хватает ни умения, ни смелости. Вот только здесь я одна.
Пытаюсь напустить на себя беспечный вид, как мама, когда ей приходится иметь дело с особенно тяжелыми случаями.
– Ужасно, да? – спрашивает Пит, внимательно наблюдая за моей реакцией.
– Так себе. – Я пожимаю плечами. – Видел бы ты, в каком состоянии маме приносят людей с шахт. – О том, что всякий раз, когда речь идет о чем-то посерьезнее простуды, меня как ветром сдувает, я предпочитаю не упоминать. Хотя, честно говоря, от простуженных и кашляющих я тоже стараюсь держаться подальше.
– Для начала рану надо хорошенько промыть, – говорю я.
На Пите остались только трусы. Они в приличном состоянии, зачем зря тревожить распухшее бедро? Да и что греха таить, мысль, что Пит будет лежать передо мной совершенно голый, меня смущает. Мама и Прим – те не такие. Нагота для них ничего не значит. Как ни удивительно, сейчас моя маленькая сестренка была бы гораздо полезнее для Пита, чем я.
Подсовываю под ноги Пита кусок непромокаемой пленки и промываю рану. С каждой новой бутылкой рана выглядит все страшнее. Кроме нее на ногах только один осиный укус и несколько маленьких ожогов, с которыми я быстро разделываюсь. Но этот страшный глубокий порез – что мне делать с ним?
– Подождем, пока рана немного подсохнет, и тогда… – тяну я.
– И тогда ты меня залатаешь?
Кажется, Пит заметил мою растерянность и жалеет меня.
– Вот именно. А сейчас съешь вот это.
Я сую ему в руку горсточку сушеных груш и спускаюсь к ручью, чтобы постирать остальную одежду. Разложив ее на камнях сушиться, просматриваю содержимое аптечки. Все очень нехитрое: бинты, лекарства от жара, от расстройства желудка. Ничего, что могло бы помочь Питу.
– Придется поэкспериментировать, – признаюсь я.
Листья, помогающие от укусов ос-убийц, хорошо борются с воспалением, поэтому я начинаю с них. Жую листья и прикладываю кашицу к ране. Спустя несколько минут по бедру начинает стекать гной. Убеждаю себя, что это хороший знак, и больно прикусываю зубами щеку; мой завтрак явно стремится выскочить наружу.
– Китнисс, – зовет Пит. Я смотрю ему в глаза. Лицо у меня сейчас, должно быть, зеленое. – Как насчет поцелуя? – произносит он одними губами.
В этой тошнотворной обстановке предложение кажется настолько несуразным, что я начинаю смеяться.
– Что такого? – спрашивает Пит невинным тоном.
– Я… я ничего не могу. Не то что моя мама. Делаю сама не знаю что и не выношу вида гноя, – объясняю я. – О-о! А-а! – Из меня вырываются стоны, пока я смываю первую порцию листьев и прикладываю новую.
– И как же ты охотишься?
– Убивать зверей гораздо легче, чем это. Можешь мне поверить. Хотя тебя я тоже, кажется, убиваю.
– А побыстрей убивать нельзя?
– Нет. Заткнись и жуй груши.
После того как я прикладывала листья три раза, и из раны вытекло, наверное, целое ведро гноя, опухоль спала. Теперь видно, насколько глубоко вошел нож – до самой кости.
– Что дальше, доктор Эвердин?
– Думаю, можно помазать средством от ожогов. От инфекции оно ведь тоже помогает. Потом забинтуем.
Так я и делаю. Когда нога обмотана белыми чистыми бинтами, все кажется не таким уж страшным. На фоне стерильной повязки край трусов выглядит ужасно грязным. Там наверняка полно микробов. Я достаю Рутин рюкзак.
– Возьми, прикройся. Надо постирать твои трусы.
– Я не против, если ты увидишь меня голым.
– Значит, ты такой же, как мама и Прим, – отвечаю я. – А я против, ясно?
Я отворачиваюсь и смотрю на ручей, пока в воду не шлепается комок. Должно быть, Питу стало получше, раз он уже может бросать.
– Кто бы мог подумать, что особа, убивающая одним выстрелом, так щепетильна, – рассуждает Пит, пока я при помощи двух камней стираю трусы. – Все-таки зря я тогда не дал тебе мыть Хеймитча.
Морщу нос при воспоминании.
– Он тебе что-нибудь присылал? – спрашиваю я.
– Ничего, – отвечает он. Потом продолжает, как будто слегка ревниво: – А что, тебе присылал?
– Да, лекарство от ожогов, – говорю я почти виновато. – И еще хлеб.
– Я всегда знал, что ты его любимица.
– Любимица? Да он меня на дух не выносит.
– Потому что вы с ним слишком похожи, – тихо говорит Пит.
Я прикусываю язык: сейчас не самое подходящее время оскорблять Хеймитча, а именно это я и собиралась сделать.
Даю Питу поспать, пока сушится одежда, а под вечер легонько трогаю его за плечо. Ждать дольше я не решаюсь.
– Пит, пора уходить.
– Уходить? – удивляется он. – Куда?
– Здесь оставаться нельзя. Может, ниже по ручью мы найдем укрытие, и ты там отлежишься.
Помогаю ему одеться и встать. Его лицо бледнеет, как только он опускает вес на больную ногу.
– Идем. Ты сможешь.
Пит не может. Мы проходим около пятидесяти ярдов по дну ручья – при этом Пит все время опирается на мое плечо, – и, кажется, он вот-вот потеряет сознание. Я усаживаю его на берегу. Ободряюще похлопываю по спине, осматривая окрестности. О том, чтобы забраться с ним на дерево и думать нечего. Что ж, могло быть и хуже. В некоторых скалах есть углубления, почти пещеры. Пока мы шли, я приметила одну из них ярдах в двадцати вверх по ручью. Когда Пит снова способен встать, я наполовину веду, наполовину тащу его туда. Конечно, хотелось бы найти что-нибудь более подходящее, но придется довольствоваться этим. Мой союзник совсем обессилел. Он белый как бумага, задыхается и весь дрожит, хотя еще только начало холодать.
Я насыпаю на пол пещеры сосновых иголок, разворачиваю спальный мешок и помогаю Питу в него забраться. Даю ему две таблетки и немного воды, однако от еды он отказывается. Лежит и смотрит на меня, пока я пытаюсь замаскировать вход в пещеру стеблями вьющихся растений. Получается ужасно. Зверя, может, и удастся обмануть, но человек сразу сообразит, что к чему. Злюсь и срываю все обратно.
– Китнисс, – зовет Пит. Подхожу, поправляю волосы, падающие ему на глаза. – Спасибо, что нашла меня, Китнисс.
– Ты бы тоже меня нашел, если бы мог.
Лоб Пита пылает. Лекарства совсем не подействовали. Мне вдруг становится страшно, что он умрет.
– Послушай. Если я не вернусь…
Я прерываю его:
– Не говори так. Что я, зря выкачивала весь этот гной?
– Нет. Но если вдруг…
– Никаких вдруг. Это не обсуждается. – Я кладу пальцы ему на губы.
– Но я…
Повинуясь внезапному порыву, я наклоняюсь и целую Пита, заставляя его замолчать. Давно пора, кстати. Мы ведь нежно влюбленные. Я никогда раньше не целовала парня и, наверное, должна чувствовать нечто особенное, а я лишь отмечаю, какие неестественно горячие губы у Пита. Отстранившись, я повыше поднимаю край мешка.
– Ты не умрешь. Я тебе запрещаю. Ясно?
– Ясно, – шепчет он.
Выхожу на прохладный вечерний воздух, и к моим ногам тут же опускается парашют. Быстро распутываю узел в надежде на какое-нибудь стоящее лекарство для Пита, но там всего лишь баночка с горячим бульоном.
Хеймитч не мог бы выразиться определеннее: один поцелуй – одна баночка бульона. Я почти слышу его злобное ворчание: «Ты влюблена, солнышко. Твой парень умирает. Что ты ведешь себя как вяленая рыба?!»
Что ж, он прав. Если я хочу, чтобы Пит выжил, надо произвести впечатление на зрителей. Несчастные влюбленные отчаянно стремятся вернуться домой вместе! Два сердца бьются в унисон друг другу! Как романтично!
Задачка не из простых, я ведь ни в кого не была влюблена по-настоящему. А вот родители… Отец никогда не приходил из леса без какого-нибудь подарка для мамы. А ее лицо всегда светлело, едва она слышала его шаги за порогом. Когда отец умер, она сама почти перестала жить.
– Пит! – кричу я, подражая голосу мамы, когда она разговаривала с отцом. Ни с кем больше она так не говорила.
Пит снова задремал; бужу его поцелуем. Вначале Пит явно ошарашен, потом озаряется такой счастливой улыбкой, словно готов всю жизнь лежать вот так и смотреть на меня. Как только у него это получается?
Я показываю ему банку.
– Пит, смотри, что Хеймитч прислал тебе.

17

Целый час уходит на то, чтобы где уговорами и мольбами, где угрозами, а где и поцелуями заставить Пита съесть весь бульон. Наконец, банка пуста. Пит засыпает, и тогда я с жадностью набрасываюсь на свой ужин: грусенка и коренья. В небе тем временем показывают сводку. Убитых нет. Остается надеяться, что мы с Питом сегодня достаточно развлекли публику, и распорядители не станут тревожить нас ночью.
Привычно осматриваюсь в поисках подходящего для ночлега дерева и тут соображаю, что с этим покончено. По крайней мере на время. Не могу же я бросить Пита одного на земле. Я ничем не замаскировала место, где он прятался на берегу ручья – да и как его замаскируешь? – и мы отошли оттуда меньше чем на пятьдесят ярдов. Я надеваю очки, кладу рядом с собой оружие и заступаю на дежурство.
Температура быстро падает, и у меня зуб на зуб не попадает от холода. Я сдаюсь и заползаю в спальный мешок к Питу. До чего приятно оказаться в тепле. Впрочем, я недолго им наслаждаюсь, потому что скоро становится не тепло, а нестерпимо жарко. Пита лихорадит, а специальная ткань отражает его жар. Я не знаю, что делать. Понадеяться, что жар уничтожит инфекцию? Или, наоборот, вытащить Пита из мешка? Может, холодный ночной воздух пойдет ему на пользу? В конце концов я лишь кладу ему на лоб мокрый бинт. Вряд ли это поможет, но хотя бы не навредит.
Ночью я то сижу, то ложусь рядом с Питом, снова и снова мочу бинт. Стараюсь не думать о том, что одной мне было гораздо лучше и безопаснее. А теперь я привязана к земле, не могу позволить себе заснуть и должна ухаживать за тяжелобольным. Хотя я ведь и раньше понимала, на что иду. Знала, что Пит ранен. И все равно отправилась его искать. Не знаю, какой инстинкт обрек меня на это, но надеюсь, он не приведет меня к гибели.
В первых лучах зари я замечаю на верхней губе Пита капельки пота. Жар пошел на убыль. Вчера вечером, когда я ходила за стеблями, чтобы замаскировать вход в пещеру, я наткнулась на куст Рутиных ягод. Теперь я обрываю их и растираю с водой в банке из-под бульона.
Увидев меня, Пит пытается встать.
– Я волновался, – говорит он. – Проснулся, а тебя нет.
Со смехом укладываю его обратно:
– Волновался за меня? Ты свою ногу давно видел?
– Подумал, вдруг на тебя напали Катон с Миртой. Они часто рыскают по ночам, – продолжает Пит серьезно.
– Мирта? Это кто?
– Девушка из Второго дистрикта. Она ведь еще жива?
– Да. Остались только они, мы, Цеп и Лиса. Лиса – это девушка из Пятого, я ее так назвала. Как ты себя чувствуешь?
– Лучше, чем вчера. По сравнению с грязью здесь просто рай. Чистая одежда, спальный мешок, лекарства и… ты.
Да-да, вся эта любовная чушь. Куда ж без нее? Пит ловит мою ладонь, когда я хочу пощупать его щеку, и прижимает к своим губам. Отец часто так делал с мамой. Но откуда Пит нахватался? Наверняка не от своего отца и той ведьмы.
– Больше никаких поцелуев, пока не позавтракаешь, – строго говорю я.
С моей помощью Пит садится, опираясь спиной о стену пещеры. Послушно ест с ложки ягодную мякоть, а от мяса снова отказывается.
– Ты не спала, – говорит он.
– Неважно, – отвечаю я, хотя на самом деле чувствую себя измочаленной.
– Поспи сейчас. Я покараулю. Если что, разбужу тебя, – предлагает он. Я колеблюсь. – Китнисс, ты не выдержишь не спать все время.
Тут он прав. Рано или поздно я все равно засну. И лучше сделать это сейчас, когда Пит вроде бы не так плох и светит солнце.
– Хорошо, – уступаю я. – Только пару часов. Потом разбуди меня.
Днем слишком жарко, чтобы залезать в спальный мешок. Я расстилаю его на полу пещеры и ложусь сверху, держа на всякий случай одну руку на луке. Пит сидит рядом, прислонившись к стене, и следит за входом.
– Спи, – говорит он тихо, убирая у меня со лба выбившиеся пряди волос.
Этот жест такой естественный и успокаивающий, совсем не то что наши наигранные поцелуи и ласки. Мне не хочется, чтобы Пит останавливался, и он как будто понимает меня. Он гладит мои волосы, пока я не засыпаю.
Я сплю долго. Слишком долго. Я понимаю это, едва раскрыв глаза. День уже в самом разгаре. Пит сидит рядом, в том же положении. Я поднимаюсь немного рассерженная, зато чувствую себя хорошо отдохнувшей. Лучше, чем за последние несколько дней.
– Пит, ты должен был разбудить меня через пару часов!
– Зачем? Тут все по-прежнему. И потом, мне нравится смотреть, как ты спишь. Во сне ты не хмуришься. Хмурый вид тебе не идет.
От этих слов я, конечно, сразу начинаю сердиться, а Пит смеется. Его губы совсем сухие. Трогаю щеку. Горячая, как печка. Говорит, что пил, но бутыли полные. Даю ему еще таблеток и не отстаю, пока он не осушает одну из бутылок почти полностью. Обрабатываю маленькие ранки, ожоги и укусы; они уже подзажили. И, наконец, призвав все свое мужество, разбинтовываю ногу.
Сердце опускается. Стало хуже, намного хуже. Гноя не видно, а вот опухоль увеличилась. Красная и блестящая кожа натянута как барабан. Вверх поднимаются красные прожилки. Заражение крови! Без нормального лечения Пит обречен. От листьев и мази пользы ни на грош. Нужны сильные антибиотики из Капитолия. Я даже представить себе не могу, сколько стоят такие лекарства. Хватит ли на них всех денег от спонсоров? Вряд ли. Чем ближе к концу Игр, тем дороже становятся дары. За одну и ту же цену в первый день можно купить целый обед, а в двенадцатый – одну единственную галету. Лекарство, которое нужно Питу, даже в первый день потянуло бы на целое состояние.
– Ну-у, опухоль немного увеличилась, зато нет гноя, – произношу я дрожащим голосом.
– Я знаю, что такое заражение крови, Китнисс. Хотя моя мать и не лекарь.
– Тебе только нужно пережить остальных, Пит. Когда мы победим, в Капитолии тебя вылечат.
– Хороший план, – соглашается он.
– Ты сейчас поешь. Тебе нужны силы. Я приготовлю суп.
– Не зажигай огонь. Оно того не стоит.
– Посмотрим.
Я выхожу с банкой к ручью. Жара невыносимая. Распорядители явно химичат с температурой: днем поднимают ее все выше и выше, а ночью устраивают ледник. Разогретые на солнце камни наводят меня на мысль: возможно, удастся обойтись без огня.
Сажусь на большой плоский валун на полпути между ручьем и пещерой. Добавив в воду йода, ставлю банку на солнце и кладу внутрь несколько горячих камешков размером с яйцо. Повар, надо сказать, из меня неважнецкий, но для супа ведь особого умения не надо: побросал все в воду и жди, когда будет готово. Мелко рублю мясо грусенка, пока оно почти не превращается в кашу, толку Рутины коренья. К счастью, и то и другое уже изжарено, так что теперь нужно только разогреть. Вода уже теплая. Кладу в нее мясо и коренья, меняю камни и иду поискать какой-нибудь зелени, чтобы приправить суп. У подножия одной из скал растет лук-резанец. То, что надо. Крошу его очень мелко и добавляю в банку. Снова меняю камни, накрываю банку крышкой и жду, пока все истомится.
Пару раз я замечала, что здесь водится дичь, да разве тут поохотишься? Не оставишь же Пита одного. Надеясь на удачу, ставлю полдюжины силков. Интересно, как там поживают другие трибуты? Теперь, когда пирамида уничтожена. Ведь на нее полагались, по меньшей мере, трое: Катон, Мирта и Лиса. Цеп вряд ли. Скорее всего он, как и Рута, привык находить пищу сам. Чем они заняты? Воюют друг с другом? Ищут нас? Может, кто-то уже обнаружил наше укрытие и теперь ждет подходящего момента, чтобы напасть? В тревоге я бегу обратно к пещере.
Пит лежит в тени, вытянувшись на спальном мешке. Немного приободряется, когда видит меня, но ясно, что чувствует себя отвратительно. Накладываю ему на лоб мокрые бинты, и они согреваются, едва коснувшись кожи.
– Может, ты чего-то хочешь? – спрашиваю я.
– Нет. Хотя… да. Расскажи мне что-нибудь.
– Рассказать? Что?
Я не любительница травить байки. Это вроде пения. Время от времени Прим меня уламывает.
– Что-нибудь веселое, – говорит Пит. – Расскажи мне о твоем самом счастливом дне.
У меня невольно вырывается полувздох, полустон. О счастливом дне? Это тебе не супчик состряпать. Пытаюсь вспомнить, что хорошего у меня было в жизни. Почти все, что приходит на ум, связано с Гейлом и нашей совместной охотой. Не самая подходящая тема для Пита и зрителей. Остается Прим.
– Я тебе уже рассказывала, как добыла козу для Прим?
Пит качает головой. Я начинаю. Тут тоже есть загвоздка: мои слова услышат повсюду в Панеме, и хотя все уже наверняка сложили два и два и поняли, что я нелегально охочусь дома, зачем подставлять других? Гейла, Сальную Сэй, мясника, тех же миротворцев. Постоянные покупатели все-таки.
На самом деле деньги на козу я достала так. Был вечер пятницы. Назавтра у Прим день рождения – десять лет. Сразу после школы мы с Гейлом махнули в лес. Я хотела подольше пособирать и поохотиться, чтобы было за что купить подарок для Прим. Отрез на платье или щетку для волос. В силки попало порядком зверья, да и зелени в лесу было навалом, но, в общем и целом, добычи мы набрали столько же, сколько в любую другую пятницу. Я возвращалась расстроенная, несмотря на убеждения Гейла, что завтра нам обязательно повезет больше. Мы остановились у ручья передохнуть и тут увидели оленя. Он был совсем молодой, годовик, наверное: рожки только начали расти и еще покрыты бархатистой кожицей. Насторожился, готовый убежать, но не убегает: людей-то он раньше не видел. Красивый.
И уже не такой красивый, когда в него вонзились две стрелы – одна в шею, другая в грудь. Мы с Гейлом выстрелили одновременно. Олень побежал, споткнулся, и Гейл, не дав ему опомниться, резанул его по горлу. Меня словно что-то кольнуло в сердце: как же мы губим такую красоту и нежность! А в следующий момент в животе заурчало от предвкушения великолепного нежного мяса.
Целый олень! За все время нам с Гейлом удалось подстрелить лишь трех. Первый раз почти не считается: тогда мы убили олениху с хромой ногой и потом сами все испортили.
Не надо было тащить тушу в Котел. Все сразу набросились, стали торговаться, выбирать куски, кто сам взялся отрезать. Спасибо, Сальная Сэй вмешалась и послала нас к мяснику. Правда, вид уже был не тот: мясо порезано, шкура изодрана. Заплатить-то все заплатили, а целиком можно было продать дороже.
В этот раз мы просидели в лесу дотемна, а потом пролезли через дыру в заборе поближе к дому мясника. Хоть ни для кого и не секрет, что мы охотимся, а зря мозолить глаза не стоит, особенно со стопятидесятифунтовым оленем.
Постучали в заднюю дверь. На стук вышла женщина-мясник, невысокая, коренастая, по имени Руба. С Рубой не поторгуешься; назвала цену, а ты хочешь – соглашайся, не хочешь – уходи. Цена честная. Мы соглашаемся. Руба разделывает мясо и отрезает нам еще пару кусков на жаркое. Никогда в жизни у нас в руках не было столько денег сразу. Даже половины.
Вот откуда у меня на самом деле взялись деньги. Питу я говорю, что продала старый серебряный медальон мамы. Это никому не повредит. Потом сразу перехожу к дню рождения Прим.
После обеда мы с Гейлом пошли на рынок. Я выбирала ткань на платье, как раз присматривалась к куску голубого сатина, когда мой взгляд привлекло кое-что поинтереснее. На другой стороне Шлака один старик держит коз. Старика так и называют – Козовод, а как его по-настоящему зовут, я даже не знаю. Он все время кашляет, суставы у него опухшие и как будто вывернутые – видно, много лет на шахтах горбатился. Ему повезло. Сумел накопить денег, завел коз и теперь не умрет с голоду. Сам старик грязный и сердитый, но за козами следит и молоко продает хорошее. Было бы только за что покупать.
Одна козочка, белая с черными отметинами, лежала на тачке. Какой-то зверь, может, дикая собака, подрал ей лопатку, и началось заражение. Старик поддерживает козу, чтобы подоить; сама она на ногах не держится. Я знаю, кто ее выходит.
– Гейл, – шепчу я. – Я хочу подарить Прим эту козу.
В Дистрикте-12 коза может изменить жизнь. В еде козы неприхотливы, а на Луговине полно травы. Одно животное дает почти полведра молока в день. И попить хватит, и сыру сделать, и еще на продажу останется. К тому же все законно.
– Она сильно ранена, – говорит Гейл. – Давай посмотрим поближе.
Мы подходим, покупаем на двоих чашку молока и глядим на козу, будто из любопытства.
– Чего уставились? – спрашивает старик.
– Просто смотрим, – отвечает Гейл.
– Ну смотрите, пока жива. А то сейчас продам ее мяснику. Все равно молока от нее никто брать не хочет, а если и возьмут, так полцены выторговать норовят.
– Сколько мясник дает? – интересуюсь я.
Старик пожимает плечами.
– Постой тут, увидишь.
В эту минуту к нам с другого конца площади подошла Руба.
– Ты вовремя, – говорит старик. – Девочка положила глаз на твою козу.
– Да ладно, – равнодушно говорю я. – Продана так продана.
Руба смерила меня взглядом, потом недовольно посмотрела на козу.
– Нет, я такое брать не стану. Ты глянь, что у нее с лопаткой. Да там весь бок сгнил, наверно. Даже на колбасу не годится.
– Как так? Мы же договорились, – возмущается Козовод.
– Договорились, да не об этом. Ты сказал, пара отметин от зубов, а тут вон что. Продай ее девочке, если она такая дура, что купит.
Уходя, Руба мне подмигнула.
Козовод страшно разозлился. Козу он все равно хотел сбыть с рук, тем не менее торговались мы с ним не меньше получаса. Целую толпу собрали. Кто одно говорил, кто другое. Ну и цена вышла ни то ни се: почти даром, если коза выживет, и грабеж, если сдохнет. Каждый ушел со своим мнением, а я ушла с козой.
Гейл помог мне ее нести. Ему, наверное, тоже было интересно, как отреагирует Прим. А я была так рада, что перед уходом даже розовую ленточку купила и повязала козе на шею.
Надо было видеть Прим, когда мы появились дома с таким подарком. Это ведь она совсем не так давно со слезами упрашивала меня оставить Лютика, того паршивого кота. Сейчас она плакала и смеялась одновременно. Мама, правда, посмотрела на рану с сомнением, но они с Прим справились. Прикладывали травы, поили отварами.
– Прямо как ты меня, – говорит Пит.
За рассказом я даже забыла, что он здесь.
– Мне до них далеко. Они творят чудеса. Та животина не умерла бы, даже если бы захотела.
Запоздало прикусываю язык. Каково это слышать Питу, который действительно умирает. Умирает, потому что я такая бестолковая.
– Ничего. Я ведь не хочу, – шутит Пит. – Рассказывай дальше.
– Да я уже почти закончила. Помню только, в ту ночь Прим легла спать вместе с Леди на одеяле возле печки. И перед тем как заснуть, коза лизнула ее в щеку. Будто пожелала спокойной ночи. Она сразу влюбилась в Прим.
– На ней все еще была розовая ленточка? – спрашивает Пит.
– Наверно. Какая разница?
– Просто захотелось представить себе картину, – отвечает он задумчиво. – Понимаю, почему этот день был для тебя счастливым.
– Еще бы. Я знала, что коза для нас настоящая находка.
– Конечно. Именно это я и имел в виду. Какое значение имеет радость твоей сестры? Сестры, которую ты так любишь, что пошла вместо нее на Игры, – говорит Пит сухо.
– Коза действительно себя окупила. И не один раз, – продолжаю я рассудительным тоном.
– Ну как же. Иначе она бы просто не посмела. После того, как ты спасла ей жизнь. Я тоже постараюсь себя окупить.
– Правда? Напомни-ка, сколько ты мне стоил?
– Кучу хлопот. Не беспокойся, я все верну.
– Ты мелешь чепуху. У тебя, наверное, бред. – Я щупаю ему лоб. Температура явно поднялась выше, но я вру: – Нет, жар немного спал.
Звук труб заставляет меня вздрогнуть. Я вскакиваю и бросаюсь ко входу в пещеру: не хочу пропустить ни слова. Мой новый друг Клавдий Темплсмит, как и следовало ожидать, приглашает нас на пир. Нет уж, спасибо. Не настолько мы голодны. Разочарованно отмахиваюсь, а Клавдий продолжает:
– А теперь самое главное. Полагаю, некоторые из вас уже решили отказаться от приглашения. Так вот, пир будет необычным. Каждый из вас крайне нуждается в какой-то вещи. – Да, тут он попал в точку. Я крайне нуждаюсь в лекарстве для Пита. – И каждый из вас найдет эту вещь в рюкзаке с номером своего дистрикта завтра на рассвете у Рога изобилия. Советую хорошо подумать, прежде чем принимать решение. Другого шанса не будет.
Объявление кончилось, но слова, кажется, остались висеть в воздухе. Я вздрагиваю, когда Пит трогает меня сзади за плечо.
– Нет, – говорит он. – Ты не должна рисковать ради меня.
– С чего ты взял, что я собираюсь? – удивляюсь я.
– Значит, ты не пойдешь.
– Конечно, не пойду. Даже не сомневайся. Что я, сумасшедшая лезть в драку против Катона, Мирты и Цепа? – говорю я, помогая Питу лечь. – Пусть они перебьют друг друга. Завтра посмотрим, кто остался, и тогда будем думать, что делать дальше.
– Ты совсем не умеешь хитрить, Китнисс. Не знаю, как тебе удалось до сих пор выжить. – Пит начинает меня передразнивать: «Я знала, что коза для нас настоящая находка. Жар немного спал. Конечно, не пойду». Никогда не берись играть в карты на деньги. Проиграешься в пух.
Во мне вспыхивает злость.
– Вот как! Что ж, я пойду. И ты меня не остановишь.
– Я пойду за тобой. Сколько смогу. До Рога изобилия не дотяну, но буду орать твое имя, пока кто-нибудь не придет и не прикончит меня.
– Ты с этой ногой и десяти шагов не сделаешь.
– Тогда буду ползти. Если идешь ты, я иду тоже.
Пит упрям, и, пожалуй, у него еще хватит сил на то, чтобы потащиться за мной в лес. Даже если его не найдет никто из трибутов, то разорвут хищники. Может, завалить вход камнями? Он будет пытаться их убрать, и кто знает, чем для него обернется такое напряжение.
– И что прикажешь мне делать? Сидеть и смотреть, как ты умираешь? – говорю я.
Пит должен понимать, что это не выход. Зрители возненавидят меня. Да я сама возненавижу себя.
– Я не умру. Обещаю. Если ты обещаешь не ходить.
Мы кружимся на одном месте. Я знаю, что не переспорю его, и больше не пытаюсь. Делаю вид, будто неохотно уступаю.
– Тогда дай слово во всем мне подчиняться. Пить воду, будить меня, когда я скажу, и съешь весь суп, каким бы противным он ни был! – рявкаю я.
– Даю слово. Суп готов?
– Сейчас принесу.
Воздух заметно попрохладнел, хотя солнце еще высоко. Да, без распорядителей тут явно не обошлось. Не удивлюсь, если какой-нибудь трибут крайне нуждается в теплом одеяле.
Суп в железной банке еще не остыл. И на вкус как будто ничего.
Пит ест, не жалуется и даже с усердием выскребает банку. Потом еще долго нахваливает. Я могла бы загордиться, если бы не знала, что лихорадка делает с людьми. Это все равно что слушать болтовню пьяного Хеймитча. Даю Питу еще одну дозу жаропонижающего, а то, боюсь, у него совсем ум за разум зайдет.
Спускаюсь к ручью, чтобы вымыть банку. Голова занята только одним: Пит умрет, если я не пойду на пир. Протянет еще день-два, потом заражение перекинется на сердце, на мозг или на легкие, и это будет конец. Я останусь совсем одна. Опять. Пока за мной не придут.
Я так погружена в мысли, что едва не упускаю парашют, хотя он проплывает прямо у меня перед глазами. Бросаюсь к нему, выхватываю из воды и разрываю серебристую ткань. Внутри – пузырек. Хеймитч справился! Не знаю как, но он достал лекарство. Уговорил каких-нибудь прекраснодушных кретинов продать драгоценности. Пит спасен! Пузырек такой маленький… Лекарство, должно быть, очень сильное. Во мне зарождается смутное сомнение. Вытаскиваю пробку и нюхаю. Тошнотворно-сладкий запах. Моя радость мигом растаяла. Чтобы удостовериться, пробую жидкость на язык. Так и есть, успокоительный сироп. В Дистрикте-12 им пользуются сплошь и рядом. Самое дешевое лекарство да еще вызывает привыкание. У нас дома тоже стоит бутылка. Мама дает его от истерик, и тем, кто хочет забыться, и когда нужно зашить серьезную рану. Оно сильнодействующее. Пузыречка хватит, чтобы усыпить Пита на целый день, да что толку? От злости мне хочется швырнуть посылку Хеймитча в ручей, и тут до меня доходит. Целый день? Это даже больше, чем нужно.
Выливаю лекарство в банку и растираю с ягодами и листиками мяты, чтобы отбить вкус. Возвращаюсь в пещеру.
– Вот тебе десерт. Я нашла еще немного ягод дальше по ручью.
Пит, ничего не подозревая, берет в рот первую ложку. Проглатывает и хмурится.
– Что-то очень уж сладко.
– Конечно. Это сахарные ягоды. Мама варит из них джем. Ты что, их никогда не ел? – говорю я, запихивая ему в рот следующую порцию.
– Нет, – отвечает он озадаченно. – А вкус знакомый. Сахарные ягоды?
– Ну, на рынке они редко бывают. Растут только в лесу.
Еще ложка. И еще одна. Последняя.
– Сладкие, как сироп, – говорит он с полным ртом. – Сироп!
Глаза Пита расширяются, когда он понимает, в чем дело. Я с силой зажимаю ему рот, заставляя проглотить. Пит пытается вызвать рвоту – слишком поздно. Он уже засыпает. В осоловевших глазах злой укор. Боюсь, прощения мне не будет.
Я смотрю на Пита с грустью и облегчением. К его подбородку прилип кусочек ягоды, я стираю его.
– Ну и кто не умеет хитрить, Пит? – спрашиваю я.
Он меня не слышит. Это неважно. Зато слышит Панем.

18

До самой ночи я таскаю камни, чтобы как-то замаскировать вход в пещеру. Это стоит много трудов и пота, но в конце концов я довольна. Со стороны кажется, что у скалы просто лежит груда камней. Я оставила маленькое отверстие, через которое могу пролезть к Питу, снизу оно не видно. Сегодня ночью мне снова придется делить спальный мешок с Питом. Вдобавок он не будет замурован, если я не вернусь. Хотя без лекарств он долго не протянет. Если погибну я, Дистрикт-12 останется без победителя.
Ловлю в ручье мелкую костистую рыбешку и готовлю еду. Наполняю бутыли водой. Осматриваю оружие. Стрел всего девять. Думаю, не оставить ли нож Питу, чтобы ему было чем обороняться. А впрочем, вряд ли у него хватит сил. Маскировка – его единственная защита. А мне нож может пригодиться. Кто знает, что меня ждет.
В одном сомневаться не приходится: Катон, Мирта и Цеп явятся на пир без опоздания. Насчет Лисы не уверена: идти напролом не в ее стиле. И неудивительно: она даже меньше меня, и у нее нет оружия, если только она не добыла за последние дни. Скорее всего, затаится поблизости и будет ждать, не удастся ли что-нибудь подобрать после побоища. А вот остальные… Да, денек предстоит жаркий. Мое главное преимущество в том, что я могу убивать на расстоянии, но в этот раз оно мне не поможет: чтобы достать рюкзак, придется лезть в самое пекло.
С надеждой смотрю в ночное небо: вдруг соперников уже поубавилось. Сегодня лиц нет. Они будут завтра. На пиру без жертв не обходится.
Заползаю в пещеру, надеваю очки и сворачиваюсь калачиком около Пита. Хорошо, что я выспалась днем. Сейчас спать нельзя. Не думаю, что кто-нибудь на нас нападет, но боюсь пропустить рассвет.
Холодно, жутко холодно. Как будто распорядители продувают арену потоком ледяного воздуха. Возможно, так оно и есть. Забираюсь в мешок к Питу. Даже его жар не сразу меня согревает. Странно лежать вот так рядом с Питом и при этом чувствовать, что он совсем не здесь. Находись он в Капитолии, или в Дистрикте-12, или даже на Луне, он не был бы дальше. С начала Игр мне еще не было так одиноко.
Придется смириться, что это не самая лучшая ночь в твоей жизни, говорю я себе. Стараюсь не думать о маме и Прим – ничего не выходит. Смогут ли они сегодня заснуть? Завтра занятия в школе скорее всего отменят: Игры подходят к концу, а тут еще такое важное событие – пир. Где мама и Прим будут их смотреть? По нашему старому ящику с кучей помех или пойдут на площадь, где стоят большие четкие экраны? Дома можно дать волю чувствам, зато на площади им не будет одиноко. Люди подбодрят, угостят. Интересно, разыскал ли их пекарь? Особенно теперь, когда мы с Питом союзники. И сдержал ли свое обещание позаботиться о Прим?
В Дистикте-12 сейчас, наверное, дикий восторг. Обычно к концу Игр нам уже не за кого болеть. А тут сразу двое, да еще в одной команде. Закрыв глаза, я представляю, как все кричат, и волнуются перед экранами, и дают нам советы. Сальная Сэй, Мадж, даже миротворцы, покупавшие у меня мясо.
И Гейл. Уверена, он не кричит и не улюлюкает. Он просто внимательно смотрит. Следит за каждой минутой, не пропускает ни одной мелочи. И хочет, чтобы я вернулась. Не знаю, желает ли он того же Питу… Гейл не был моим парнем, но… возможно, хотел им стать? Предлагая убежать с ним, думал ли он только о нашей безопасности? Или о чем-то большем?
И как он теперь относится ко всем этим поцелуям?
Сквозь щель между камнями я вижу луну и по ее положению могу примерно определить время. Часа за три до рассвета готовлюсь к выходу. Кладу рядом с Питом воду и аптечку. Если я не вернусь, ничто другое ему уже не потребуется. После некоторых колебаний снимаю с него куртку и надеваю поверх своей. Питу с его жаром в спальном мешке тепло даже сейчас, а днем вообще будет пекло. Взяв запасную пару Рутиных носков и прорезав в них дырки для пальцев, надеваю на немеющие от холода руки. В Рутин же маленький рюкзачок кладу немного еды, бутыль с водой и бинты. Засовываю за пояс нож, беру лук и стрелы. Можно идти. Ах да, чуть не забыла. Мы ведь несчастные влюбленные. Наклоняюсь к Питу и целую его долгим, очень долгим поцелуем. Сентиментальные капитолийцы сейчас, наверное, жалостливо вздохнули. Делаю вид, что смахиваю слезу. Потом иду к лазу и протискиваюсь наружу.
Изо рта идет пар. Как у нас дома в ноябре. Бывает, выйдешь до утра из дома – и в лес. А там на условленном месте уже ждет Гейл. Сидишь с ним рядом, караулишь дичь, попивая травяной чай из фляжки. Эх, Гейл! Если бы ты сейчас был моим напарником…
Стараюсь идти быстро, при этом не выдать себя и не прозевать опасность. Очки – классная штука, однако глухота в левом ухе очень мешает. Видно, взрыв повредил его не на шутку. Впрочем, неважно. Если я вернусь домой, то стану богатой и оплачу любое лечение.
Ночью лес не такой, как днем. Даже в очках все выглядит странно и незнакомо. Словно дневные деревья, цветы и камни легли спать, а вместо себя послали своих зловещих двойников. Я не пытаюсь запутать следы, пойти другой дорогой. Поднимаюсь вверх по ручью, потом иду к тому самому укромному месту у озера, откуда наблюдала за лагерем профи. Внимательно осматриваюсь: нет ли чьих следов, не качнется ли ветка, не поднимается ли парок из-за кустов. Все чисто. Либо я пришла первой, либо другие засели еще с вечера. До рассвета еще час-два. Забираюсь поглубже в заросли и жду кровопролития.
Вместо завтрака жую листья мяты. Есть не хочется. Хорошо, что я надела куртку Пита. Иначе пришлось бы двигаться, чтобы согреться. Небо уже подернулось утренней серостью, а других трибутов все не видать. Впрочем, удивляться тут нечему: противники остались сильные. Интересно, догадываются они, что я пришла одна, без Пита? Лиса и Цеп скорее всего даже не знают, что он ранен. Надеюсь, они будут думать, что меня есть кому прикрыть, когда я побегу за рюкзаком.
Где же рюкзак? Уже светло, и я снимаю очки. Птицы поют свои утренние песни. Разве еще не пора? Вдруг я спутала место? Нет, я точно помню, Клавдий Темплсмит говорил о Роге изобилия. Вот он, Рог. Вот – я. Так где же мое угощение?
Едва золотого Рога коснулся первый луч солнца, на площадке стало заметно какое-то движение. Земля перед жерлом раскрывается, и снизу выплывает круглый стол, накрытый белоснежной скатертью. На столе – четыре рюкзака, два больших черных с номерами 2 и 11, один зеленый, поменьше, с номером 5 и совсем крохотный – можно на запястье носить – оранжевый. На нем номер не виден.
И только-только раздался щелчок: стол зафиксировался на месте, как из Рога изобилия выскакивает фигурка, хватает зеленый рюкзак и убегает с ним в лес. Лиса! Кому еще мог прийти в голову такой хитрый и рискованный план! Мы тут сидим, оцениваем ситуацию, а она уже со всем справилась. И остальные связаны по рукам и ногам, никто в здравом уме не станет ее преследовать, когда свой рюкзак еще лежит на столе и другие трибуты могут его украсть или испортить. Лиса чужого не тронула и правильно сделала. Вот как надо было поступить мне! Чувства изумления, восхищения, злости, зависти, досады охватывают меня одно за другим, и пока я успеваю что-то сообразить, рыжая копна волос скрывается далеко за деревьями. Теперь ее даже стрелой не достанешь. Вот так да! Я все время боялась кого-то еще, а может статься, настоящий мой противник – Лиса.
Вдобавок ко всему из-за нее я потеряла время. Ясно, что следующей должна быть я. Мой рюкзак маленький, любой схватит – и поминай как звали. Не мешкая больше ни секунды, бросаюсь к столу. Опасность. Я не вижу ее, но чувствую. К счастью, первый нож летит справа, я слышу свист и вовремя взмахиваю луком. Разворачиваюсь, натягивая тетиву, и стреляю в Мирту. Не успей она отклониться, стрела попала бы ей точно в сердце. Но попадает только в левую руку. Жаль, что Мирта метает ножи правой. Тем не менее я выигрываю несколько секунд, пока она вытаскивает стрелу и смотрит на рану. Бегу дальше, машинально заряжая лук с ловкостью бывалого охотника.
Наконец я у стола. Пальцы цепляют крохотный рюкзак, проскальзывают сквозь лямки, и я набрасываю его на руку, как дамскую сумочку. Он слишком мал, чтобы надеть на плечи. Поворачиваюсь, готовая выстрелить снова, и в этот момент второй нож попадает мне в лоб над правой бровью. Кровь заливает лицо, ослепляет правый глаз и наполняет рот резким металлическим вкусом. Отшатываюсь назад, успевая выстрелить наудачу в направлении соперницы. Едва стрела вылетает из лука, я уже знаю, что промахнулась. В следующее мгновение Мирта сбивает меня с ног и коленями придавливает мои плечи к земле.
Вот и конец, думаю я, надеясь, ради Прим, что мучения не будут долгими. Но Мирта, как видно, намерена вовсю насладиться моментом. Она не торопится. Наверняка Катон ее прикрывает, поджидая Цепа и, возможно, Пита.
– Где твой дружок, Двенадцатая? Еще не окочурился? – спрашивает она.
Что ж, пока мы разговариваем, я жива.
– Он там, в лесу. Как раз приканчивает Катона, – рычу я в ответ и ору что есть мочи: – Пи-и-ит!
Мирта бьет меня кулаком в горло, обрывая вопль. Тут же озирается по сторонам – засомневалась все-таки. Пита нет, и она поворачивается обратно ко мне.
– Врешь, – ухмыляется Мирта. – Женишок – труп. Катон здорово его пырнул. Небось привязала его где-нибудь на дереве, пока совсем не загнулся. А что у нас в этом милом рюкзачке? Лекарство для любимого? Какая жалость. Он его так и не получит.
Мирта откидывает полу куртки. Внутри целый арсенал ножей. Выбирает небольшой, почти изящный ножичек с хитро загнутым концом.
– Я обещала Катону устроить хорошее представление для зрителей с твоим участием.
Изо всех сил пытаюсь сбросить ее с себя, но без толку. Она слишком тяжелая и держит меня как в тисках.
– Даже не рыпайся, Двенадцатая. Мы тебя убьем. Как убили эту жалкую козявку, твою союзницу, что скакала по деревьям… как ее звали? Рута? Пришла Руте хана, теперь возьмемся за тебя. О женишке можно не беспокоиться. Как тебе такой план? – издевается Мирта. – Так с чего начнем?
Небрежно вытирает рукавом кровь с моего лица и вертит его туда-сюда, будто это деревянный чурбан и она раздумывает, какой узор на нем вырезать. Пытаюсь укусить ее за руку, она хватает меня за волосы и прижимает голову к земле.
– Пожалуй… начнем со рта, – мурлычет Мирта, проводя кончиком ножа по моим губам.
Я крепко сжимаю зубы, однако глаза не закрываю. Ее слова о Руте привели меня в ярость. Надеюсь, мне хватит этой ярости, чтобы умереть с достоинством. Я буду смотреть Мирте в глаза, пока смогу видеть. Буду смотреть и не закричу. Умру несломленной, пусть даже только внутри.
– Думаю, губы тебе уже не понадобятся. Не хочешь послать женишку воздушный поцелуй на прощание?
Я набираю полный рот слюны и крови и выплевываю ей в лицо. Мирта вспыхивает от бешенства.
– Что ж, приступим.
Я вся сжимаюсь в ожидании неминуемой пытки. Но едва только кончик ножа надрезает мне губу, какая-то неведомая силища срывает с меня Мирту, и вот уже она сама кричит от боли. Я ошарашена и в первую минуту не могу понять, что произошло. Пит каким-то образом встал и пришел мне на помощь? Распорядители выпустили огромного дикого зверя для пущего веселья? Или Мирту зачем-то поднял планолет?
С трудом приподнимаюсь на онемевших руках и вижу, что все мои предположения неверны. Мирта барахтается в футе от земли в руках Цепа. У меня рот открылся от изумления, такой он огромный. Мирта по сравнению с ним всего лишь тряпичная кукла. Цеп и раньше был не маленький, а на арене, кажется, стал еще больше, еще мускулистее.
Он переворачивает Мирту и бросает на землю.
Я вздрагиваю от его крика:
– Что ты сделала с той девочкой? Это ты убила ее?
Мирта быстро пятится на четвереньках, словно сумасшедшее насекомое. Видно, она так поражена, что даже не способна позвать Катона.
– Нет, нет! Это не я!
– Ты называла ее имя. Я слышал. Ты убила ее? – Новая догадка искажает его лицо злостью. – Ты разрезала ее на кусочки, как собиралась разрезать эту девушку?
– Нет! Нет, я… – Мирта видит в руках Цепа камень размером с небольшую буханку хлеба и совершенно теряет над собой контроль. – Катон! – верещит она. – Катон!
– Мирта! – слышится из леса ответ Катона, но слишком далеко, чтобы он мог ей помочь.
Что он там делает? Разыскивает Лису и Пита? Или караулил Цепа да ошибся местом?
Цеп с силой ударяет камнем в висок Мирты. Крови нет, но на черепе остается вмятина. Мирта еще жива, она часто дышит, и из ее груди вырываются стоны.
Когда Цеп с поднятым камнем поворачивается в мою сторону, я знаю, что бежать бесполезно. Мой лук не заряжен. Я смотрю в карие глаза Цепа, завороженная их странным золотым блеском.
– О чем она болтала? Ты союзница Руты?
– Я… я… мы с ней объединились. Взорвали еду профи. Я хотела ее спасти. Очень хотела. Но он нашел ее раньше. Парень из Первого, – говорю я.
Возможно, если Цеп узнает, что я помогала Руте, он убьет меня быстро и без мучений.
– Ты его убила? – сурово спрашивает он.
– Да. Я его убила. И усыпала ее тело цветами. И пела ей, пока она не уснула.
На моих глазах выступают слезы. Воля и силы покидают меня. Остается только Рута, боль в голове, страх перед Цепом и стоны умирающей девушки.
– Уснула? – презрительно бросает Цеп.
– Умерла. Я пела ей, пока она не умерла, – говорю я. – Твой дистрикт… прислал мне хлеб.
Я поднимаю руку – не за стрелой; все равно не успею. Просто вытираю нос.
– Цеп, сделай это быстро, ладно?
По лицу видно, что в нем борются противоположные чувства. Цеп опускает камень и говорит почти с укором:
– В этот раз, только в этот раз я тебя отпускаю. Ради девочки. Мы с тобой квиты. Больше никто никому не должен. Понятно?
Я киваю, потому что мне понятно. Понятно про долги. Про то, как плохо их иметь. Понятно, что если Цеп победит, то возвратится в дистрикт, забывший о правилах ради того, чтобы отблагодарить меня. И что Цеп тоже пренебрегает ими. Сейчас он не станет разбивать мне голову камнем.
– Мирта! – кричит Катон с надрывом. Он уже близко и видит, что она лежит на земле.
– Тебе лучше поторопиться, Огненная Китнисс, – говорит Цеп.
Я не заставляю его повторять дважды. Что есть духу бегу по утрамбованной площадке подальше от Цепа и Мирты и голоса Катона. Оборачиваюсь только у самого леса. Цеп с двумя большими рюкзаками скрывается за краем площадки, в той части арены, которую я никогда не видела. Катон с копьем в руке стоит на коленях перед Миртой, умоляя не покидать его. Скоро он поймет, что ее уже не спасти. Как обезумевший раненый зверь, я мчусь не разбирая дороги, врезаясь в деревья, то и дело смахивая кровь, заливающую глаз. Раздается пушечный выстрел: Мирта умерла. Теперь Катон бросится по следу – либо моему, либо Цепа. Я ослабла из-за раны и вся трясусь от страха и изнеможения. У меня есть лук, однако Катон метает копье почти так же далеко, как я стреляю.
Только одно внушает мне надежду: Цеп забрал рюкзак Катона. Рюкзак с чем-то ему нужным. Готова спорить, что Катон преследует Цепа, а не меня. Тем не менее я не замедляю хода, даже оказавшись у ручья. Влетаю в него прямо в ботинках и, изо всех сил работая ногами, бегу вниз по течению. Сдираю с ладоней Рутины носки, служившие мне вместо перчаток, и прижимаю ко лбу, чтобы остановить кровотечение. За несколько минут они промокают до нитки.
Кое-как добираюсь до пещеры и протискиваюсь внутрь. В пятнистом свете пробивающегося сквозь щели солнца снимаю с руки оранжевый рюкзачок, отрезаю клапан и вытряхиваю на пол содержимое – узкую коробку с единственным шприцем для подкожного впрыскивания. Не раздумывая, втыкаю иглу в руку Пита и медленно надавливаю на поршень.
Мои руки становятся скользкими от крови, едва я касаюсь головы.
Последнее, что помню, – как изумительной красоты серебристо-зеленая бабочка, описав широкую дугу, садится мне на запястье.

19

Сквозь сон слышу шум дождя, барабанящего по крыше нашего дома. Просыпаться не хочется: приятно лежать, тепло укутавшись в одеяла, в безопасности. Смутно чувствую, что болит голова. Конечно, я подхватила грипп, и поэтому меня не будят, хотя я сплю, наверное, уже очень долго. Мамина рука гладит мою щеку. Обычно я ей этого не позволяю: не хочу, чтобы она знала, как мне не хватает ее ласки. Как мне не хватает ее самой, с тех пор как я перестала ей доверять. Потом я слышу голос, чужой голос, не мамин, и мне страшно.
– Китнисс, Китнисс, ты меня слышишь?
Я открываю глаза, и чувство уюта и безопасности тает как дым. Я не дома, не с мамой. Я в полутемной, холодной пещере, где у меня мерзнут ноги и пахнет кровью. Передо мной появляется худое, бледное лицо какого-то парня, я пугаюсь, потом узнаю его:
– Пит.
– Привет, – говорит он. – Рад снова видеть твои глаза.
– Я долго была без сознания?
– Точно не знаю. Я проснулся вчера вечером, а ты лежишь рядом в жуткой луже крови. Сейчас кровотечение, кажется, прекратилось, но я бы на твоем месте не пытался вставать.
Осторожно приподнимаю голову; она забинтована. От одного этого движения мне сразу становится дурно. Пит подносит к моим губам бутыль, и я жадно пью.
– Ты идешь на поправку, – говорю я.
– Еще как. Штука, которую ты мне вколола, знает свое дело. Сегодня к утру опухоль почти спала.
Кажется, Пит не сердится за то, что я его обманула, подсунула ему снотворное и убежала на пир. Хотя, возможно, он меня просто жалеет, потому что я такая слабая, а потом еще задаст мне перцу. Как бы то ни было, сейчас он сама доброта.
– Ты ел?
– Угу. Слопал три куска грусятины и только потом понял, что надо экономить. Не волнуйся, теперь я на диете.
– Все в порядке. Тебе надо есть. Я скоро пойду охотиться.
– Только не слишком скоро, ладно? Теперь моя очередь заботиться о тебе.
Выбора у меня нет. Пит кормит меня кусочками грусятины и изюмом, поит водой. Потом растирает мне ноги, чтобы они согрелись, укутывает их своей курткой и по самый подбородок застегивает спальный мешок.
– Твои ботинки и носки еще сырые. При такой погоде не скоро высохнут, – говорит он.
Гремит гром. В щель между камнями видны всполохи молний на небе. Сквозь трещины в потолке протекает дождь; Пит сделал у меня над головой навес из пленки.
– Интересно, зачем это все устроили? Грозу, дождь. Точнее, для кого?
– Для Катона и Цепа, – отвечаю я уверенно. – У Лисы наверняка есть где спрятаться. А Мирта… она собиралась меня мучить, но тут…
Мой голос замирает.
– Я знаю, что Мирта погибла. Видел ее вчера в небе. Ты ее убила?
– Нет. Цеп проломил ей голову камнем.
– Хорошо, что ты ему не попалась.
Воспоминания о пире накатывают со всей силой. Я чувствую тошноту.
– Я попалась. Он меня отпустил, – говорю я.
И потом, конечно, рассказываю остальное, все то, что до сих пор держала в себе, потому что Пит был слишком слаб для расспросов, а я была еще не готова пережить это заново. Взрыв, боль, смерть Руты, мое первое убийство и хлеб от Одиннадцатого дистрикта. Все, без чего нельзя понять случившееся на пире и то, как Цеп вернул мне долг.
– Он отпустил тебя, потому что не хотел оставаться в долгу? – искренне удивляется Пит.
– Да. Ты, возможно, не поймешь. У тебя всегда было всего вдоволь. Если бы ты жил в Шлаке, мне не пришлось бы тебе объяснять.
– Да и не пытайся, чего уж там. Куда мне понять своим умишком.
– Это как с тем хлебом. Наверное, я всегда буду тебе должна.
– Хлебом? Каким хлебом? Ты что, про тот случай из детства? – спрашивает Пит. – Думаю, теперь-то уж о нем можно забыть. После того как ты воскресила меня из мертвых.
– Ты ведь даже не знал меня. Мы никогда не разговаривали… И вообще, первый долг всегда самый трудный. Я бы ничего не смогла сделать, меня бы вообще не было, если бы ты мне тогда не помог. И с чего вдруг?
– Сама знаешь с чего, – отвечает Пит. В голове плещется боль, когда я качаю головой. – Хеймитч говорил, что тебя непросто убедить.
– Хеймитч? А он тут при чем?
– Ни при чем… Так значит, Катон и Цеп, да? Наверное, будет нескромно надеяться, что они одновременно прикончат друг друга?
Шутка меня только расстраивает.
– Мне кажется, Цеп славный парень. В Дистрикте-12 он мог бы быть нашим другом, – говорю я.
– Если так, то пусть его лучше убьет Катон, – мрачно отвечает Пит.
Я вообще не хочу, чтобы кто-то убивал Цепа. Не хочу, чтобы кто-то еще умирал. Такие рассуждения не для арены, не для победителей. Как я ни сдерживаюсь, на глазах у меня выступают слезы.
Пит смотрит на меня с тревогой:
– Что с тобой? Очень больно?
Я не называю настоящую причину, но говорю правду. Правду, которая больше похожа на минутную слабость, а не на окончательное поражение.
– Я хочу домой, Пит, – произношу я жалостливо, как ребенок.
– Ты поедешь домой. Обещаю. – Пит наклоняется и целует меня.
– Я хочу прямо сейчас.
– Знаешь что, – говорит он, – ты сейчас заснешь, и тебе приснится дом. А потом оглянуться не успеешь, как будешь там на самом деле. Идет?
– Идет, – шепчу я. – Разбуди меня, если надо будет покараулить.
– Не беспокойся. Я хорошо отдохнул и здоров благодаря тебе и Хеймитчу. И потом, кто знает, сколько еще это продлится?
О чем это он? О дожде? О передышке, которую он нам дает? Или об Играх? Мне слишком грустно, и я слишком устала, чтобы спрашивать.
Когда Пит меня будит, снова вечер. Дождь превратился в ливень; вода с потолка уже не капает, а течет струйками. Под самую сильную Пит подставил банку. Мне стало лучше; я уже приподнимаюсь, почти не чувствуя головокружения, и просто умираю от голода. Пит тоже. Он явно не мог дождаться, пока я проснусь, чтобы поесть вместе.
Еды немного: два кусочка грусенка, немножко разных кореньев и горсть сухофруктов.
– Оставим что-нибудь на завтра? – спрашивает Пит.
– Нет, давай доедим все. Мясо и так уже давно лежит, не хватало нам еще отравиться.
Я делю еду на две равные части. Мы стараемся есть медленнее и все равно управляемся за две минуты. Желудок недовольно ворчит.
– Завтра идем на охоту, – говорю я.
– От меня толку мало, – отвечает Пит. – Я никогда раньше не охотился.
– Я буду убивать, а ты готовить. Еще ты можешь нарвать зелени и ягод.
– Хорошо бы тут рос какой-нибудь хлебный кустарник.
– Тот хлеб, что мне прислали из Дистрикта-11, был еще теплым, – вздыхаю я. – На, пожуй. – Я протягиваю Питу пару листиков мяты, потом бросаю несколько себе в рот.
Из-за дождя трудно даже разглядеть изображение в небе, но одно ясно: сегодня все целы. Значит, Катон и Цеп еще не встретились.
– А куда ушел Цеп? Что там, на той стороне арены? – спрашиваю я Пита.
– Поле. Трава мне по плечи, и нигде ни тропинки. Целое разноцветное море. Может, там и съедобные злаки есть.
– Уверена, что есть. И Цеп знает, как их отличить. Вы туда ходили?
– Нет. В траву никто не хотел соваться. Жутко. Мало ли что… Вдруг там змеи, или бешеные звери, или трясина.
Примерно так запугивают жителей Дистрикта-12, чтобы они не совались за ограждение. Я опять невольно сравниваю Пита с Гейлом. Гейл увидел бы в этом поле прежде всего источник пищи, а уж потом бы думал об опасностях – настоящие они или выдуманные. И Цеп явно из того же теста. Пит, конечно, не неженка и не трус, хотя, должно быть, если в твоем доме всегда пахнет хлебом, на многие вещи смотришь по-другому и не задаешь лишних вопросов. Интересно, что бы подумал Пит о наших с Гейлом совсем не безобидных шуточках по поводу порядков в Панеме? И о гневных речах Гейла против Капитолия? Удивился бы или возмутился?
– Вот на том поле, должно быть, и хлебные кусты растут, – говорю я. – Что-что, а на голодающего Цеп совсем не похож. Наоборот, отъелся.
– Или у него очень щедрые спонсоры, – говорит Пит. – Я уж и не знаю, чем заслужить, чтобы Хеймитч нам хоть хлеба прислал.
Я удивленно поднимаю брови, и тут до меня доходит, что Пит ничего не знает о недвусмысленном намеке Хеймитча: один поцелуй – одна банка бульона. Говорить об этом вслух, конечно, не годится. Если зрители поймут, что мы их все время дурачили, еды не видать как своих ушей. Надо действовать постепенно, чтобы правдоподобно выглядело. Я беру руку Пита и лукаво говорю:
– Наверное, он сильно поиздержался, помогая мне усыпить тебя.
– Кстати, – говорит Пит, переплетая свои пальцы с моими. – Не вздумай устроить что-нибудь подобное еще раз.
– А то что будет?
– А то… а то… – Пит не знает, что сказать. – Вот подожди только, придумаю.
– В чем проблема?
– В том, что мы оба живы. Поэтому тебе кажется, что ты поступила правильно.
– Я действительно поступила правильно.
– Нет! Не делай так, Китнисс! – Пит до боли сжал мою ладонь, и в его голосе слышен неподдельный гнев. – Не умирай ради меня. Я этого не хочу. Ясно?
Его настойчивость пугает меня, но, с другой стороны, тут открывается прекрасная возможность заработать еду, и я продолжаю в том же духе:
– А может, я сделала это ради себя. Тебе не приходило в голову? Может, не ты один… кто беспокоится… кто боится…
Я теряюсь. Не умею так ловко обращаться со словами, как Пит. И пока говорила, я представила, что на самом деле потеряла Пита, и поняла, как сильно хочу, чтобы он жил. Не из-за спонсоров, и не из-за того, что скажут потом дома, и даже не потому, что боюсь остаться одна. Из-за него самого. Я не хочу терять мальчика, подарившего мне хлеб.
– Боится чего, Китнисс? – тихо спрашивает он.
Жаль, что нельзя задвинуть шторы, закрыть ставни, как-то отгородиться от шпионящих глаз Панема. Пусть даже нам не дадут еды. То, что я чувствую, должно принадлежать только мне.
– Хеймитч просил меня не касаться этой темы, – уклончиво говорю я, хотя Хеймитч тут ни при чем и сейчас, наверное, ругает меня последними словами за то, что я в такой момент все испортила.
Пита непросто сбить с толку.
– Тогда мне придется догадываться самому, – говорит он, придвигаясь ближе.
Впервые мы целуемся по-настоящему. Никто из нас не мучается от боли, не обессилен и не лежит без сознания; наши губы не горят от лихорадки и не немеют от холода. Впервые поцелуй пробуждает у меня в груди какое-то особенное чувство, теплое и захватывающее.
Впервые один поцелуй заставляет меня ждать следующего.
А его нет. Точнее, есть, но совсем легкий, в кончик носа, потому что Пит отвлекся на другое.
– Кажется, у тебя опять кровь. Иди ложись. И вообще уже пора спать, – говорит он.
Я надеваю носки, они уже почти сухие. Заставляю Пита надеть куртку. Он совсем замерз, промозглый холод пробирает насквозь. Настаиваю, что буду дежурить первой, хотя ни он, ни я не ожидаем, что кто-то явится в такую погоду. Пит соглашается при условии, что я тоже залезу в спальный мешок. Я не возражаю, так как уже вся дрожу. Две ночи назад у меня было чувство, будто Пит в миллионах миль от меня, зато сейчас я застигнута врасплох его близостью. Мы укладываемся, Пит подсовывает мне под голову свою руку и обнимает, словно защищает даже во сне. Меня давно никто так не обнимал; с тех пор, как умер отец и я отдалилась от матери, ничьи руки не внушали мне такого чувства безопасности.
Я лежу в очках и вижу, как капли дождя разбиваются о пол пещеры. Ритмично и убаюкивающе. Несколько раз я начинаю дремать и тут же просыпаюсь, злясь на себя и чувствуя вину. Выдерживаю так три-четыре часа, потом бужу Пита. Он, кажется, не против.
– Если завтра дождь перестанет, я найду нам место высоко на дереве, и мы сможем спать оба, – обещаю я, погружаясь в сон.
На следующий день с погодой все так же. Ливень не прекращается ни на минуту, как будто распорядители всерьез задумали нас утопить. От ударов грома трясется земля. Пит собирается пойти искать еду, но я отговариваю: сейчас ничего дальше своего носа не увидишь, только вымокнешь до нитки. Он и сам это понимает, просто от голода уже хоть на стену лезь.
Еще один день клонится к вечеру, и никаких признаков перемены погоды. Хеймитч – наша единственная надежда, а он не дает о себе знать: то ли денег мало – а цены сейчас запредельные, – то ли недоволен впечатлением, какое мы производим. Скорее второе. Я первая готова признать, что смотреть на нас сейчас не потрясающе интересно. Голодные, ослабевшие, мы почти не двигаемся, стараясь не потревожить раны. Сидим, укутавшись в спальный мешок, тесно прижавшись друг к другу – ясно, что не из-за большой любви, а из-за холода. Бывает, задремлем для разнообразия.
Да и как дальше развивать наши романтические отношения? Вчерашний поцелуй удался неплохо, но как опять направить дело в нужное русло? В Дистрикте-12 я знала девушек, для которых это проще простого, однако у меня никогда не было ни времени, ни желания заниматься такой ерундой. И потом, от нас явно ждут не просто поцелуя, иначе бы мы получили еду еще вчера. Что-то подсказывает мне, что обычными знаками любви тут не отделаешься. Хеймитч хочет чего-то личного, хочет, чтобы мы изливали душу перед публикой. Разве не на это он подбивал меня, когда готовил к интервью? Даже думать противно. Мне, а не Питу. Может, попробовать разговорить его?
– Слушай, Пит, – беззаботно говорю я. – На интервью ты сказал, что любил меня всегда. А когда началось это «всегда»?
– Э-э, дай подумать. Кажется, с первого дня в школе. Нам было пять лет. На тебе было красное в клетку платье, и на голове две косички, а не одна, как сейчас. Отец показал мне тебя, когда мы стояли во дворе.
– Показал отец? Почему?
– Он сказал: «Видишь ту девочку? Я хотел жениться на ее маме, но она сбежала с шахтером».
– Да ну, ты все выдумываешь! – вырывается у меня.
– Вовсе нет. Так и было. Я еще спросил отца: «Зачем она убежала с шахтером, если могла выйти за тебя?» А отец ответил: «Потому что когда он поет, даже птицы замолкают и слушают».
– Это правда. Про птиц. Точнее, было правдой, – говорю я.
Я удивлена и неожиданно растрогана тем, что пекарь так сказал Питу. И еще… возможно, мне не хочется петь не оттого, что я считаю это пустой тратой времени, а оттого, что пение и музыка слишком сильно напоминают об отце?
– А потом, в тот же день, на уроке музыки учительница спросила, кто знает «Песнь долины», и ты сразу подняла руку. Учительница поставила тебя на стульчик и попросила спеть. И я готов поклясться, что все птицы за окном умолкли, пока ты пела.
– Да ладно, перестань, – говорю я, смеясь.
– Нет, это так. И когда ты закончила, я уже знал, что буду любить тебя до конца жизни… А следующие одиннадцать лет я собирался с духом, чтобы заговорить с тобой.
– Так и не собрался, – добавляю я.
– Не собрался. Можно сказать, мне крупно повезло, что на Жатве вытащили мое имя.
Секунду-другую меня переполняет почти идиотское счастье, а потом я просто не знаю, что думать. Разве мы не должны придумывать подобную чепуху, чтобы казаться влюбленными? Но рассказ Пита так похож на правду. Потому что в нем есть правда. Об отце и птицах. О красном платье в клетку… у меня действительно было такое, а потом его носила Прим, пока оно совсем не превратилось в лохмотья уже после смерти отца.
И еще это объясняет, почему Пит ценой побоев отдал мне хлеб в тот ужасный голодный день. Если сходится так много, то… может быть, и остальное правда?
– У тебя… очень хорошая память, – говорю я, запинаясь.
– Я помню все, что связано с тобой, – отвечает Пит, убирая мне за ухо выбившуюся прядь. – Это ты никогда не обращала на меня внимания.
– Зато теперь обращаю.
– Ну, здесь-то у меня мало конкурентов.
Мне снова хочется невозможного: спрятаться ото всех, закрыть ставни. Под ухом прямо-таки слышу шипение Хеймитча: «Скажи это! Скажи!»
Я сглатываю комок в горле и произношу:
– У тебя везде мало конкурентов.
В этот раз я наклоняюсь к Питу первой.
Наши губы едва касаются, когда глухой звук снаружи пещеры заставляет нас вздрогнуть от испуга. Я хватаю лук, но уже все затихло. Пит смотрит сквозь щель между камнями и радостно вскрикивает. В следующую минуту он уже стоит под дождем и протягивает мне какой-то предмет. Серебряный парашют с корзиной! Внутри – мы даже не мечтали о таком – свежие булочки, козий сыр, яблоки и, самое главное, большая миска той бесподобной тушеной баранины с диким рисом. То самое блюдо, которое я назвала Цезарю Фликермену моим самым большим впечатлением в Капитолии.
Пит вползает обратно в пещеру, его лицо сияет как солнце.
– Наверное, Хеймитчу надоело смотреть, как мы умираем с голоду.
– Наверное, – соглашаюсь я.
В голове у меня звучит довольный, хотя и несколько усталый голос Хеймитча: «Да, да, вот что мне нужно, солнышко».

20

Меня так и подмывает влезть руками в миску с бараниной и запихивать ее в рот горсть за горстью. Пит меня останавливает:
– С рагу лучше не торопиться. Помнишь нашу первую ночь в поезде? Я тогда наелся жирного, и мне было плохо, а ведь перед этим я даже не голодал, как теперь.
– Ты прав. А так хочется проглотить все одним махом! – говорю я с сожалением.
Ничего не поделаешь. Мы с Питом ведем себя на зависть благоразумно: каждый съедает булочку, половину яблока и крохотную, размером с яйцо, порцию баранины с рисом. Я специально ем маленькой ложечкой – в корзину положили даже столовые приборы и тарелки – и смакую каждый кусочек. Потом с вожделением смотрю на миску.
– Хочу еще.
– Я тоже. Давай так. Потерпим часок и, если к тому времени нас не начнет мутить, съедим еще, – предлагает Пит.
– Идет, – соглашаюсь я. – Но час будет очень долгим.
– Может быть и не очень, – говорит Пит. – Что ты там говорила перед тем как прислали еду? Что-то обо мне… нет конкурентов… самое лучшее в твоей жизни.
– Насчет последнего не помню, – говорю я, надеясь, что в пещере слишком темно и зрители не увидят, как я покраснела.
– Ах да. Это я сам об этом думал… Подвинься, я замерз.
Я двигаюсь, чтобы Пит мог залезть вместе со мной в мешок. Мы прислоняемся к стене пещеры, Пит обнимает меня, а я кладу голову ему на плечо. Так и кажется, что Хеймитч пихает меня локтем, чтобы я не расслаблялась.
– Значит, с пяти лет ты совсем не обращал внимания на других девочек? – спрашиваю я Пита.
– Ничего подобного. Я обращал внимание на всех девочек. Просто для меня ты всегда была самой лучшей.
– Представляю, как обрадовались твои родители, узнав, что ты любишь девчонку из Шлака.
– Мне все равно. И потом, если мы возвратимся назад, ты не будешь девчонкой из Шлака. Ты будешь девушкой из Деревни победителей.
А ведь правда. Если вернемся, каждый из нас получит дом в части города, специально предназначенной для победителей Голодных игр. Давным-давно, когда Игры только появились, Капитолий построил в каждом дистрикте по дюжине прекрасных домов. В Дистрикте-12, конечно, занят только один, а в большинстве других вообще никто никогда не жил.
Меня вдруг осеняет не слишком приятная мысль:
– Единственным нашим соседом будет Хеймитч!
– А что, здорово, – говорит Пит, обхватывая меня покрепче. – Ты, я и Хеймитч. Очень мило. Будем устраивать пикники, праздновать дни рождения и пересказывать старые истории о Голодных играх долгими зимними ночами, сидя у камина.
– Говорю же, он ненавидит меня! – возмущаюсь я и тут же смеюсь, представив Хеймитча своим приятелем.
– Ну, не всегда. Когда Хеймитч трезвый, он о тебе дурного слова не скажет.
– Хеймитч не бывает трезвый!
– Да, верно. Видно, я его с кем-то спутал… Ну да, точно. С Цинной. Вот кто тебя обожает. Хотя ты не очень-то радуйся: в основном это потому, что ты не дала деру, когда он захотел тебя поджечь. А что до Хеймитча… держись от него подальше. Он тебя ненавидит.
– По-моему, ты говорил, что я его любимица.
– Ну меня-то он ненавидит еще больше. Если подумать, людской род вообще не в его вкусе.
Думаю, зрители с удовольствием повеселятся за счет Хеймитча. Он так давно на Играх, что стал для многих кем-то вроде старого приятеля. А уж после того нырка со сцены его и вовсе каждая собака знает. Сейчас его наверняка вытащили из аппаратной и мучают расспросами. Чего он там про нас наговорит? Вообще-то ему не позавидуешь: у большинства менторов есть напарник – другой победитель, а Хеймитч всегда один отдувается. Почти как я, когда была без союзника. Просто разрывается, наверное, между желанием выпить, постоянными интервью и заботой о нас.
Странное дело: мы с Хеймитчем терпеть друг друга не можем, и, однако, Пит, возможно, прав, что мы похожи. Как иначе я смогла бы так легко его понимать? Что вода близко просто потому, что он мне ее не присылает. А успокоительный сироп нужен вовсе не для того, чтобы облегчить Питу страдания. А теперь я знаю, что должна разыгрывать влюбленность. Хеймитч, похоже, даже не пытался связываться подобным образом с Питом. Он знает, что для Пита тарелка бульона – это просто тарелка бульона.
– Интересно, как ему это удалось? – спрашиваю я. Странно, что этот вопрос не пришел мне в голову раньше. Наверное, потому, что еще недавно я не воспринимала Хеймитча всерьез.
– Кому? Что удалось? – не понимает Пит.
– Хеймитчу. Как он сумел победить в Играх?
Пит отвечает не сразу. Тут есть над чем подумать. Хеймитч хоть и крепок сложением, до Катона и Цепа ему далеко. Красотой особенно не отличается. Во всяком случае, не настолько, чтобы спонсоры от восторга стали засыпать его подарками. И вряд ли у него были союзники при таком-то характере. Только в одном Хеймитч мог превзойти остальных, и я догадываюсь об этом одновременно с Питом.
– Хеймитч просто обвел их всех вокруг пальца, – говорит он.
Я киваю и молчу, продолжая размышлять о Хеймитче. Может, он перестал пить, поверив, что у нас с Питом тоже хватит ума и хитрости выжить? Может, он не всегда был пьяницей и сначала пытался помочь трибутам? А потом не выдержал? Представляю, какой это ужас – заботиться о двух детях, а потом видеть, как они умирают. Год за годом, год за годом. Если я смогу отсюда выбраться, то заботиться о девочке из Дистрикта-12 станет моей обязанностью. Лучше пока об этом не задумываться.
Проходит около получаса, и я решаю поесть опять. Пит тоже голодный, поэтому не спорит. Пока я накладываю на тарелки маленькие порции баранины, начинает играть гимн. Пит смотрит в щель на небо.
– Сегодня там нечего смотреть, – говорю я, гораздо более заинтересованная едой, чем сводкой. – Из пушки ведь не стреляли.
– Китнисс, – говорит Пит тихо.
– Что? Съедим еще одну булочку пополам?
– Китнисс, – повторяет он, но я все еще занята своим.
– Я разрежу булочку. Сыр оставим на завтра, – говорю я и вижу взгляд Пита. – Что?
– Цеп погиб.
– Не может быть!
– Наверное, мы не услышали выстрел из-за грома.
– Ты уверен? Что там вообще можно увидеть – льет как из ведра? – говорю я, отталкивая Пита от камней, и выглядываю наружу – темное дождливое небо.
Еще несколько секунд в небе мерцает расплывчатое лицо Цепа, потом гаснет. Навсегда.
Я безвольно приваливаюсь к камням, забыв, что делала перед этим. Цеп погиб. Я должна радоваться, не так ли? Избавилась от соперника. Да еще такого сильного. Но я не радуюсь. Я думаю только о том, как Цеп отпустил меня, позволил мне убежать. Ради Руты, умершей с копьем в животе.
– Ты в порядке? – спрашивает Пит.
Неопределенно пожимаю плечами и обхватываю себя руками, словно мне холодно. Я не могу показать все, что чувствую. Кто поставит на трибута, оплакивающего своих соперников? Рута – другое дело. Она была моей союзницей. И такой маленькой. Никто не поймет моего горя из-за убийства Цепа. Убийства! Слово ошеломляет меня. Хорошо хоть я не произнесла его вслух. Это не добавило бы мне шансов на арене.
– Просто… если не победим мы… я хотела, чтобы победителем был Цеп, – говорю я.
– Да, понимаю. Но с другой стороны, это значит, что мы на шаг ближе к Дистрикту-12. – Пит сует мне в руки тарелку. – Поешь, пока не остыло.
Я беру в рот баранину, чтобы показать, что действительно уже успокоилась, еда кажется безвкусной как вата, и я с трудом ее проглатываю.
– Еще это значит, что Катон начнет охотиться на нас, – говорю я.
– И он добыл то, что ему необходимо, – добавляет Пит.
– Он наверняка ранен.
– Почему ты так уверена?
– Цеп не дал бы убить себя без боя. Он такой сильный. То есть был сильный. И там была его территория.
– Хорошо. Чем сильнее он ранен, тем лучше. Интересно, как поживает Лиса?
– Ну, с ней, думаю, все отлично, – ворчу я, до сих пор злясь, что спрятаться в Роге изобилия придумала она, а не я. – Пожалуй, легче справиться с Катоном, чем с ней.
– Может, они справятся друг с другом, а мы поедем домой. И дежурить надо внимательнее. Я пару раз задремал.
– Я тоже, – признаюсь я. – Но сегодня нельзя.
Мы молча едим, потом Пит вызывается дежурить первым. Я заползаю в мешок рядом с ним и натягиваю на лицо капюшон, чтобы укрыться от камер. Мне очень нужно немного уединения, чтобы справиться со своими чувствами. Я молча прощаюсь с Цепом и благодарю его за то, что он оставил меня в живых. Обещаю, что буду о нем помнить и постараюсь помочь его семье и семье Руты, если стану победителем. Потом засыпаю, сытая и согретая теплом Пита.
Первое, что я чувствую, когда меня будит Пит, это запах козьего сыра. Я продираю глаза и вижу перед собой половинку булочки, намазанную густой кремовой массой, поверх которой уложены ломтики яблока.
– Не сердись, – говорит Пит. – Очень есть хотелось. Вот твоя половина.
– Отлично, – говорю я и откусываю большой кусок. Сыр жирный и ароматный, похож на тот, что делает Прим, яблоки сладкие и сочные. – М-м.
– В пекарне мы делаем пироги с козьим сыром и яблоками, – говорит Пит.
– Дорогущие, наверное.
– Слишком дорогие для нас самих. Едим, только если они зачерствеют. Хотя мы вообще редко едим что-то свежее.
Ха! А я-то думала, что у торговцев сладкая жизнь.
Голодать-то Питу, конечно, не приходилось, что верно, то верно. И все-таки есть что-то удручающее в том, чтобы всегда жевать черствый хлеб, старые сухие буханки, которые никто не захотел купить. При всей нашей нищете у нас есть одно преимущество: так как я добываю еду каждый день, она большей частью такая свежая, что того гляди убежит.
В какой-то момент во время моего дежурства дождь прекращается. Не постепенно, а сразу. Слышно только, как с веток падают капли и шумит переполненный ручей. На небе показывается красивая круглая луна, и снаружи все видно даже без очков. Не знаю, правда, настоящая это луна или просто изображение на экране. Незадолго до моего отъезда луна была полной. Мы с Гейлом видели ее восход, когда охотились до поздней ночи.
Сколько меня не было дома? На арене я около двух недель, перед этим неделя подготовки в Капитолии. Да, луна уже могла завершить свой цикл. Почему-то мне очень хочется, чтобы это была моя луна, та самая, которую я вижу над лесами в Дистрикте-12. Пусть будет здесь хоть что-то настоящее, за что можно зацепиться в этом перевернутом мире арены, где во всем приходится сомневаться.
Нас четверо.
В первый раз я позволяю себе всерьез задуматься о возможной победе. О славе. О богатстве. О собственном доме в Деревне победителей. Мама и Прим станут жить со мной. Нам не будет грозить голод. Можно сказать, мы станем свободнее. Но что… потом? Чем я буду заниматься? До сих пор все мои дни уходили на добычу пропитания. Что я без этого? Чего я стою? Мне становится не по себе от этих мыслей. На ум снова приходит Хеймитч. Во что превратилась его жизнь? Он совсем один, у него нет жены и детей, и когда не спит, почти всегда пьяный. Врагу такого не пожелаешь.
– Ты не будешь одна, – шепчу я себе.
У меня есть мама и Прим. Во всяком случае, пока. Не хочется думать, что меня ждет потом… когда Прим вырастет, а мамы не станет. Я знаю, что никогда не выйду замуж, не рискну завести ребенка. Победа в Играх не защитит моих детей. Их имена будут в Жатве вместе с именами других. Я не позволю этому случиться.
Наконец приходит рассвет, солнечные лучи проникают в щели и освещают лицо Пита. Каким станет он, если мы возвратимся домой? Этот загадочный, добродушный малый, способный врать так ловко, что убедил весь Панем в своей огромной любви ко мне. Иногда даже я ему верю. Надеюсь, мы хотя бы будем друзьями. Мы спасли друг друга на арене, и этого уже не отнять. А еще он навсегда останется для меня мальчиком, подарившим мне хлеб. Мы будем хорошими друзьями. Но чем-то еще… Я чувствую, как через многие мили серые глаза Гейла смотрят на меня, когда я смотрю на Пита.
Мне становится неловко, я подхожу к Питу и трогаю его за плечо. Он разлепляет сонные глаза и, едва сфокусировав взгляд, притягивает меня к себе для поцелуя.
– Некогда тратить время впустую, надо идти на охоту, – говорю я, наконец оторвавшись от Пита.
– Я бы не назвал это пустой тратой, – говорит он, потягиваясь. – Значит, охотиться будем на пустой желудок, раз такая спешка?
– Ни в коем случае, – говорю я. – Наедимся как следует. Для охоты нужны силы.
– Это по мне, – говорит Пит, однако удивляется, когда я разделяю пополам всю оставшуюся баранину и протягиваю ему полную тарелку. – Так много?
– Сегодня мы добудем еду, – говорю я, и мы оба усердно работаем челюстями. Даже остывшее, это блюдо – самое лучшее из того, что я ела. Я бросаю вилку и вытираю остатки подливки пальцем.
– Что подумает Эффи Бряк о наших манерах?!
– Эй, Эффи, смотри! – кричит Пит. Он бросает вилку через плечо и вылизывает тарелку языком, громко причмокивая. Потом посылает воздушный поцелуй. – Мы скучаем по тебе, Эффи!
Я зажимаю ему рот ладонью, но сама не сдерживаю смеха.
– Перестань! Вдруг Катон как раз проходит мимо нашей пещеры.
Пит убирает мою руку и притягивает меня к себе.
– Что мне какой-то Катон? Ты меня защитишь.
– Ну хватит, – в изнеможении говорю я, выпутываясь из его объятий, при этом Пит успевает поцеловать меня еще раз.
Как только мы выходим из пещеры, сразу становимся серьезными. Последние дни, проведенные в пещере, кажутся передышкой, своего рода каникулами. Нас защищали скалы и дождь, и Катон преследовал Цепа. Теперь, несмотря на ясный теплый день, мы возвращены к суровой реальности Игр. Я даю Питу нож, так как своего оружия у него не сохранилось, и он засовывает его за пояс. В колчане чересчур свободно болтаются семь стрел – три из двенадцати я потратила, чтобы устроить взрыв, еще две на пиру. Оставшиеся надо беречь как зеницу ока.
– Он теперь вышел охотиться на нас, – говорит Пит. – Катон не станет ждать, когда добыча придет сама.
– Если он ранен… – собираюсь возразить я, но Пит меня прерывает:
– Не имеет значения. Если он способен идти, то придет.
Мы набираем воды из ручья; от дождя он вышел из берегов на несколько футов. Проверяю силки, поставленные еще до пира – они пусты. При такой погоде неудивительно. Да и вообще я почти не видела зверей поблизости.
– Нам лучше вернуться туда, где я охотилась раньше, – говорю я.
– Решать тебе. Говори, что я должен делать.
– Смотри в оба. Ступай по камням, пока можно, зачем оставлять лишние следы? И тебе придется слушать за нас обоих.
Теперь уже ясно, что мое левое ухо оглохло навсегда.
Я бы с удовольствием двигалась по воде, чтобы следов не было вообще, однако не уверена, что Пит со своей ногой сможет идти против течения. Лекарство уничтожило инфекцию, но он еще не окреп. Мой лоб тоже болит, хотя спустя три дня рана уже не кровоточит. На голове у меня повязка на случай, если от движения снова пойдет кровь.
Мы проходим мимо того места, где я под травой и грязью нашла Пита. Дождь и вода, вышедшая из берегов, скрыли все следы его пребывания там. Значит, при необходимости мы сможем вернуться в пещеру. Иначе я бы побоялась из-за Катона.
Постепенно валуны сменяются камнями, камни – галькой, и наконец, к моему облегчению, мы ступаем на настил из сосновых иголок. Мы в лесу. Теперь я осознаю, что у нас проблема. Когда идешь по камням, да еще с больной ногой, волей-неволей приходится шуметь. Беда в том, что даже в лесу Пит создает слишком много шума. Хотя «шум» – это мягко сказано. Идет, будто сваи заколачивает. Я поворачиваюсь и смотрю.
– В чем дело? – спрашивает он.
– Постарайся идти потише, – прошу я. – О Катоне я уже не говорю – ты распугаешь всех кроликов на десять миль в округе.
– Да? Прости, я постараюсь.
Идем дальше; стало немного лучше, но даже теперь я вздрагиваю при каждом его шаге, хотя слышу только одним ухом.
– Может, снимешь ботинки?
– Как? Здесь? – изумляется он.
Можно подумать, я предложила ему пройти босиком по горящим углям. Ну конечно, ведь для него лес всегда был жутким, запретным местом за пределами Дистрикта-12. Я думаю о Гейле, о его мягкой походке. Есть что-то сверхъестественное в том, как неслышно он передвигается даже осенью, когда лежат листья и почти невозможно сделать шаг, не вспугнув дичь. То-то он теперь ухахатывается над нами.
– Да, – терпеливо говорю я. – Я тоже сниму. Так мы оба будем шуметь меньше. – Как будто я в ботинках шумела.
Мы разуваемся, снимаем носки. Улучшение, несомненно, есть, и тем не менее я могла бы поклясться, что Пит задался целью сломать каждую ветку и наступить на каждый сучок у нас на пути.
Не стоит и говорить, что за те несколько часов, пока мы тащились до места нашей старой ночевки с Рутой, я абсолютно ничего не подстрелила. В другое время можно было бы половить рыбу, но сейчас течение в ручье слишком сильное. Поручить Питу собирать какие-нибудь коренья, а самой идти охотиться дальше – тоже не слишком удачный выход. Что сделает Пит с одним ножом против копий и силы Катона? Остается только спрятать своего напарника в каком-нибудь укромном месте и забрать на обратном пути. Боюсь только, гордость не позволит ему согласиться на такое предложение.
– Китнисс, – говорит он. – Нам надо разделиться, а то я только дичь распугиваю.
– Ты же не виноват, что у тебя болит нога, – говорю я великодушно, понимая, что нога тут не главная причина.
– Не виноват, но лучше тебе идти дальше без меня. Покажи мне съедобные растения, и я буду их собирать. Так от нас обоих будет польза.
– Не будет, если Катон придет и убьет тебя, – говорю я, стараясь, по-видимому безуспешно, чтобы это звучало тактично, а не в том смысле, что он слабак.
Как ни странно, Пит смеется:
– Ну, к Катону мне не привыкать. Я с ним уже дрался.
И чем обернулось? Чуть не умер в грязи. Язвительные слова вертятся у меня на языке, но я молчу. Ведь взяв на себя Катона, Пит спас мою жизнь. Пробую другую тактику.
– Почему бы тебе не забраться на дерево и не следить, чтобы все было спокойно, пока я буду охотиться? – говорю я так, словно это невесть какое важное дело.
– Почему бы тебе не показать мне растения и не пойти добывать нам мясо? – отвечает Пит, подражая моему тону.
Со вздохом уступаю и показываю Питу, где можно нарыть кореньев. Еда нам, безусловно, нужна. Одного яблока, двух булочек и кусочка сыра размером с апельсин надолго не хватит. Ладно, я ведь буду поблизости.
Перед уходом учу Пита сигналу – не Рутиному, а попроще, всего из двух нот. Будем пересвистываться и знать, что с другим все в порядке. К счастью, свист Пит осваивает легко. Вещи я оставляю с ним.
Ощущение такое, что мне снова одиннадцать лет, только в этот раз я боюсь удаляться не от забора, а от Пита. Брожу в пределах двадцати-тридцати ярдов. Без Пита лес оживает звуками животных. Периодически я слышу свист Пита, успокаиваюсь и отхожу немножко дальше. Скоро я добываю двух кроликов и жирную белку. Думаю, этого хватит. Можно еще поставить силки и попробовать поймать рыбу. Да еще Пит нароет кореньев.
Возвращаясь, я вдруг осознаю, что мы с Питом уже какое-то время не обменивались сигналами. Я свищу и, не получив ответа, пускаюсь бегом. Вот уже и рюкзак, рядом аккуратная кучка кореньев. На земле под солнцем расстелена пленка, на ней в один слой лежат ягоды. Где же Пит?
– Пит! – кричу я испуганно. – Пит!
В кустах какой-то шорох, я поворачиваюсь и едва не пронзаю Пита стрелой. К счастью, в последний момент я отвела лук в сторону и она вонзилась в дуб чуть левее. Пит отскакивает назад, рассыпая горсть ягод.
Мой страх сменяется злостью.
– Почему ты ушел? Ты должен быть здесь, а не бродить по лесу!
– Я нашел ягоды там, у ручья, – отвечает он, явно обескураженный моей яростью.
– Почему ты не отвечал, когда я свистела?
– Я не слышал. Вода слишком шумела. – Он подходит и кладет ладони мне на плечи. Теперь я замечаю, что вся дрожу.
– Я думала, Катон убил тебя! – чуть не кричу я.
– Все хорошо. – Пит обнимает меня, я никак не реагирую. – Ну же, успокойся, Китнисс.
Я отталкиваю его, стараюсь привести в порядок свои чувства.
– Когда двое договариваются о сигнале, они не должны уходить слишком далеко друг от друга. Если на сигнал не отвечают, значит – беда. Неужели непонятно?
– Понятно.
– Так было с Рутой, и потом я смотрела, как она умирает!
Я поворачиваюсь, иду к рюкзаку и открываю новую бутылку с водой, хотя и в моей еще немного осталось. Я не готова простить Пита так сразу. Мое внимание привлекает еда. Булочки и яблоко целы, а вот сыра определенно стало меньше.
– И ты ел без меня!
Собственно говоря, мне все равно, просто ищу к чему придраться.
– Ел? Нет, ничего я не ел.
– В таком случае сыр съело яблоко.
– Я не знаю, что съело сыр, – произносит Пит медленно и отчетливо, словно старается не потерять терпение. – Я его не ел. Я собирал у ручья ягоды. Возьми попробуй.
На самом деле мне хочется ягод, но я не собираюсь уступать так быстро. Просто подхожу и смотрю на них. Какие-то незнакомые. Хотя нет, где-то я их видела. Но не на арене. Это не Рутины ягоды, хотя и похожи. На тренировках такие тоже не показывали. Наклоняюсь и беру несколько штук. Верчу их между пальцами.
В голове звучит голос отца: «Только не такие, Китнисс. Ни в коем случае не ешь такие. Это морник. От них умирают, едва успев проглотить».
Стреляет пушка. Я резко поворачиваюсь, ожидая увидеть, как Пит падает на землю, но он только удивленно поднимает брови. Ярдах в ста от нас появляется планолет. Он поднимает на борт исхудалое тело Лисы. Рыжие волосы блестят на солнце.
Я могла бы догадаться, когда заметила пропажу сыра…
Пит хватает меня за руку и толкает к дереву.
– Забирайся. Живо. Я следом. Сверху будет легче обороняться.
Я останавливаю его, внезапно успокоившись:
– Нет, Пит. Ее убил не Катон. Ее убил ты.
– Что? Да я ее с первого дня ни разу не видел. Как я мог ее убить?
Вместо ответа я показываю ягоды.

21

Пит не сразу понимает, что произошло. Я объясняю ему все по порядку. Про то, как Лиса потихоньку воровала продукты из запасов профи. Как брала по чуть-чуть, чтобы никто не заметил. А теперь украла у нас ягоды и была уверена, что они съедобны, раз мы их себе нарвали.
– Интересно, как она нас нашла? – говорит Пит. – Наверное, из-за меня, потому что я сильно шумлю.
Да уж, выследить нас было не труднее, чем стадо коров, но я стараюсь быть тактичной:
– Она очень умная. Вернее, была умной. Пока ты ее не перехитрил.
– Я не хитрил. И вообще как-то нечестно получилось. Мы бы ведь сами умерли, если бы она первая не съела ягоды. – Он осекся. – То есть нет, конечно. Ты же их узнала, правда?
Я киваю.
– У нас их называют морником.
– Даже название жуткое. Прости, Китнисс. Я правда думал, это те же самые, какие собирала ты.
– Не извиняйся. Теперь мы еще на шаг ближе к дому, так ведь?
– Я выброшу остальные.
Пит поднимает кусок пленки за края и собирается выбросить ягоды в кусты.
– Подожди! – кричу я.
Я нахожу в рюкзаке кожаный мешочек, доставшийся мне от парня из Первого дистрикта, и насыпаю в него несколько горстей ягод.
– Они обманули Лису, может и с Катоном сработают. Если будет нас преследовать, мы бросим мешочек, будто случайно, а он, глядишь, и попробует…
– И тогда здравствуй, Дистрикт-12.
– Точно, – говорю я и прикрепляю мешочек к поясу.
– Теперь он знает, где мы, если был не очень далеко отсюда. Видел планолет, думает, что мы убили Лису, и придет.
Пит прав. Возможно, Катон только и ждал такого случая. Впрочем, даже если мы убежим отсюда, нам все равно придется где-то зажарить мясо, и мы опять себя обнаружим.
– Давай разводить костер. Прямо тут, – говорю я и начинаю собирать ветки.
– Ты готова с ним встретиться? – удивляется Пит.
– Я готова поесть. Лучшего шанса спокойно приготовить еду не будет. Если Катон узнал, где мы, тут ничего не поделаешь. А еще он знает, что нас двое, и уверен, что мы специально охотились на Лису. Значит, ты выздоровел. А раз мы развели костер, то не только не боимся его, а, наоборот, устроили западню. Ты бы пришел в таком случае?
– Скорее всего нет, – признает Пит.
Пит – мастер по части разведения огня; скоро сырые ветки горят так, что треск стоит. Тем временем я подготавливаю к жарке кроликов и белку. Коренья, завернув в листья, пеку прямо в углях. Пока один из нас собирает съедобные травы, другой внимательно следит, не покажется ли Катон. Как я и предполагала, он не объявляется.
Когда еда готова, я укладываю ее в рюкзак, оставив нам по кроличьей ножке, чтобы съесть по дороге.
Я хочу подняться повыше на лесистый холм, найти подходящее дерево и устроиться на ночь, но Пит высказывается против:
– Я не умею лазать по деревьям, как ты, да еще с больной ногой. К тому же вряд ли я смогу уснуть в пятидесяти футах от земли.
– Внизу ночевать опасно.
– Может, возвратимся в пещеру? – предлагает Пит. – Там рядом вода, и удобно обороняться.
Я вздыхаю. Идти – или, точнее сказать, ломиться – через лес еще несколько часов, чтобы вернуться на то же место, где одни камни и нельзя охотиться? Как отказать Питу? Он слушался меня весь день, и я уверена, что, будь я на его месте, он бы не заставил меня ночевать на дереве. Вообще, я сегодня не очень-то хорошо обращалась с Питом. Придиралась, что он слишком шумит, ругалась за то, что ушел к ручью. В пещере легко было шутить и играть во влюбленных, но не когда жарит солнце и из кустов того гляди выскочит Катон. Хеймитч, наверное, из себя выходит. А что до зрителей…
Я обнимаю Пита за шею и целую его.
– Почему бы и нет. Давай возвратимся.
На лице Пита облегчение.
– Я и не надеялся, что ты так легко согласишься.
Осторожно, чтобы не испортить, вытаскиваю стрелу из дуба. Стрелы теперь для нас еда, безопасность и даже жизнь.
Уходя, подбрасываем в костер сучьев. Так он будет дымить еще несколько часов, хотя я сомневаюсь, что Катона еще можно этим обмануть. Вода в ручье заметно спала, и течение снова стало неторопливым. Я предлагаю идти по дну. Пит с готовностью соглашается. Идея оказывается тем более удачной, что в воде он производит гораздо меньше шума, чем на суше. Хотя мы подкрепились кроликом и идем под уклон, дорога кажется нескончаемой. За день мы умаялись, и по-прежнему очень хочется есть. Я держу лук наготове: отчасти из-за Катона, отчасти в надежде убить рыбу. Но ручей странным образом опустел.
Под конец мы едва передвигаем ноги. Уже вечер, солнце спустилось до самого горизонта. Наполняем бутыли водой и, обессиленные, забираемся по пологому склону в свое старое логово. В этих диких и неприютных местах пещера почти стала нашим домом. И в ней нам будет теплее, чем на дереве; с запада подул довольно крепкий ветер. Я раскладываю наш ужин. Не доев своей порции, Пит начинает клевать носом. После стольких дней бездействия сегодняшняя вылазка была для него слишком трудной. Я отправляю его спать. Едва забравшись в спальный мешок, он отключается. Натягиваю мешок ему до подбородка и целую в лоб. Не ради зрителей, а для себя. Я так рада, что он со мной, не погиб, как я боялась. Что я не одна против Катона.
Жестокий, кровожадный Катон, способный одним движением руки сломать человеку шею, одолевший даже Цепа, почему-то с самого начала Игр мечтает расправиться именно со мной. Возможно, его задело то, что я получила на тренировках больше баллов, чем он. Другой на его месте и ухом бы не повел, но Катон, похоже, пришел в ярость. Впрочем, ему для этого много поводов не надо. До чего он разозлился, когда обнаружил, что продукты и вещи взорваны! Остальные, конечно, тоже не радовались, а Катон будто с цепи сорвался. Я теперь даже сомневаюсь, все ли у него в порядке с головой.
На небе вспыхивает герб, появляется Лиса. Потом исчезает навсегда. Пит ничего не говорил, но мне кажется, ему неприятно, что она погибла по его вине. Даже если на арене без этого не обойтись. Что до меня, то не могу сказать, что жалею о смерти Лисы, однако я определенно ею восхищаюсь. По сообразительности она на сто очков обгоняла любого из трибутов. Уверена, если бы мы специально задумали ее отравить, она тут же почувствовала бы подвох и ни за что не взяла ягоды. Ее погубила неопытность Пита. Переоценивать противника подчас не менее опасно, чем недооценивать.
Эта мысль снова приводит меня к Катону. Мне кажется, я понимала Лису, ее сильные и слабые стороны. А что сказать о Катоне? Крепкий, тренированный, это ясно. Умный ли? Не знаю. Во всяком случае, не такой умный, как Лиса. И совершенно не держит себя в руках. Вряд ли он вообще что-то соображает в припадке гнева. Правда, в этом мы с ним похожи. Как я тогда запустила стрелу в яблоко во рту жареного поросенка, разозлившись на распорядителей! Возможно, Катон мне ближе, чем я думаю.
Несмотря на усталость, сна ни в одном глазу, и я даю Питу поспать подольше. Когда я трясу его за плечо, снаружи уже сереет рассвет. Пит смотрит встревоженно.
– Я проспал всю ночь. Это нечестно, Китнисс. Почему ты меня не разбудила?
Потянувшись, я заползаю в мешок.
– Посплю теперь. Разбуди, если будет что-нибудь интересное.
Очевидно, ничего такого не происходит, потому что, когда я снова открываю глаза, скалы горят под ослепительным послеобеденным солнцем.
– Наш друг не показывался? – спрашиваю я.
Пит качает головой.
– Нет. Его ненавязчивость начинает меня беспокоить.
– Интересно, сколько еще будут ждать распорядители, пока не сгонят нас вместе?
– Лиса погибла почти сутки назад, зрители наверняка сделали ставки и уже заскучали.
– Да, у меня предчувствие, что это будет сегодня, – говорю я. – Знать бы, как они это сделают.
Пит молчит. Что тут можно ответить?
– Что ж, пока ничего не происходит, нет смысла терять день охоты. Только вначале надо как следует подкрепиться. Вдруг что-то случится по дороге, – говорю я.
Пит собирает наши вещи, а я раскладываю еду для сытного обеда: крольчатину, коренья, зелень. Про запас оставляю только белку и яблоко.
Мы едим, и рядом с нами вырастает гора кроличьих косточек. Руки становятся жирными, от этого я еще сильнее чувствую себя грязной. В Шлаке мы, может, и не купаемся каждый день, но до такого состояния себя не доводим. Я сплошь покрыта грязью, кроме ног, которые обмылись в ручье, пока мы шли.
Мы покидаем пещеру, теперь уже навсегда. Скорее всего, другой ночи на арене уже не будет. Так или иначе, живой или мертвой, сегодня я отсюда выберусь. На прощание я дружески похлопываю скалу, и мы спускаемся к ручью умыться. Кожа прямо зудит от предвкушения прохладной воды. Можно даже вымыть голову и заплести волосы мокрыми. Еще я подумываю, не почистить ли быстренько одежду, и тут мы приходим к ручью. Точнее, к тому, что было ручьем. Теперь это лишь пересохшее русло. Я пробую его на ощупь.
– Даже грязь высохла. Должно быть, воду спустили ночью, – говорю я.
В меня заползает страх, я еще очень живо помню, что было со мной при обезвоживании: язык в трещинах, все тело ломит, мысли путаются. Бутыли и бурдюк почти полные, но вдвоем при такой жаре мы их быстро опустошим.
– Озеро, – говорит Пит. – Вот куда они нас заманивают.
– Может, есть еще пруды и родники, – говорю я с надеждой.
– Надо проверить, – отвечает Пит, не желая меня огорчать.
Я сама себя обманываю. Знаю ведь, что мы увидим. Пустые, пыльные впадины. Мы все-таки идем в одно из таких мест – туда, где я охлаждала обожженную ногу. И убеждаемся.
– Ты прав. Они собирают нас к озеру, – говорю я. У озера открытое место, ничто не мешает взгляду. Зрители увидят кровавую бойню во всех подробностях. – Пойдем сразу или подождем, пока закончится вода?
– Лучше сразу. Сейчас мы сытые и отдохнувшие. Пусть скорее все закончится.
Я киваю. Странно. Такое чувство, будто Игры начинаются заново. Двадцать один трибут мертв, но Катон по-прежнему жив. А разве не он всегда был главным моим врагом, тем, кого я должна убить? Теперь остальные соперники кажутся незначительными препятствиями на пути к решающей битве. Битве между Катоном и мной.
Нет, не только. Я чувствую у себя на плече руку Пита.
– Двое против одного. Легче легкого, – говорит он.
– Следующий раз обедать будем в Капитолии.
– Точно.
Мы стоим обнявшись в лучах солнца, слушая шелест травы у наших ног. Потом, не говоря ни слова, отстраняемся друг от друга и идем к озеру.
Теперь меня не беспокоит, что от шагов Пита в страхе бегут звери и разлетаются птицы. Нам придется драться с Катоном, и мне все равно где. Впрочем, едва ли есть выбор: если распорядители хотят, чтобы это было у озера, это будет у озера.
Мы останавливаемся передохнуть у дерева, на котором я спасалась от профи. Внизу все еще лежит оболочка осиного гнезда, превращенная дождем в бесформенную массу и высушенная солнцем. Когда я касаюсь ее носком ботинка, она рассыпается в пыль, которую уносит ветер. Я невольно смотрю вверх – туда, где пряталась Рута, когда спасла мне жизнь.
Осы-убийцы. Распухшее тело Диадемы. Жуткие видения…
– Пошли, – говорю я, желая поскорее убраться из мрака, окутывающего это место.
Пит не возражает.
Сегодняшний день начался для нас поздно, поэтому на площадку мы выходим только под вечер. Катона нигде не видно. Только Рог изобилия сияет в косых лучах солнца. На всякий случай мы обходим его кругом: вдруг Катон решил перенять тактику Лисы. Потом покорно, словно подчиняясь приказу, бредем к озеру и набираем воды.
Хмуро смотрю на заходящее солнце.
– Надеюсь, он появится до темноты. У нас только одни очки.
– Возможно, именно на это он и рассчитывает, – говорит Пит, старательно добавляя йод в бутыли. – Что будем делать? Вернемся в пещеру?
– Либо так, либо найдем дерево. Давай подождем еще полчаса. Потом уходим.
Мы сидим на виду у озера. Прятаться нет смысла. В деревьях на краю леса резвятся сойки-пересмешницы. Перебрасываются друг с другом замысловатыми трелями, словно яркими разноцветными шариками. Я присоединяюсь и пою Рутину мелодию из четырех нот. Птицы с любопытством затихают и прислушиваются. В тишине я пропеваю мелодию снова. Сначала одна, потом другая сойка подхватывают ее за мной. Скоро весь лес оживает звуками.
– Точь-в-точь как с твоим отцом, – говорит Пит.
Я нащупываю пальцами брошь у себя на рубашке.
– Это песня Руты, – говорю я. – Я им ее только напомнила.
Мелодия разрастается, и только теперь я осознаю, как она чудесна. Ноты накладываются одна на одну, дополняют друг друга, создавая дивную, неземную гармонию. Вот какие звуки рождались каждый вечер в садах Дистрикта-11 из четырех ноток, спетых Рутой! Теперь, когда она умерла, поет ли их кто-то вместо нее?
Я закрываю глаза и слушаю, завороженная красотой музыки. Внезапно она начинает рушиться. То там, то тут рулады обрываются. Резкие неприятные звуки вклиниваются в мелодию. И наконец птичьи голоса сливаются в один пронзительный тревожный крик.
Мы вскакиваем на ноги. Пит держит нож, я вскидываю лук. Из-за деревьев появляется Катон, он бежит в нашу сторону. У него нет копья и вообще никакого оружия, но он мчится прямо на нас. Моя стрела попадает ему в грудь и странным образом отскакивает.
– На нем кольчуга! – кричу я Питу.
Катон уже рядом, я напрягаю все силы, и… он, не сбавляя скорости, пролетает между нами. Мгновение я чувствую его тяжелое дыхание, вижу багровое лицо, залитое потом. Он бежит уже давно. Не к нам. Он спасается. От чего?
Я внимательно оглядываю кромку леса, как вдруг оттуда выскакивает существо. Я поворачиваюсь, успевая заметить, что к нему присоединяются еще с полдюжины подобных чудищ, и опрометью бегу за Катоном, не думая ни о чем, кроме спасения.

22

Переродки. Без сомнения. Я никогда не видела таких, но очевидно, что это не обычные животные. Они похожи на огромных волков, только какой волк способен, прыгнув, приземлиться на задние лапы и удержать равновесие? Какой волк подманивает членов своей стаи передней лапой как ладонью? Все это я вижу издалека. Уверена, вблизи откроются и другие, более страшные подробности.
Катон помчался прямиком к Рогу изобилия, и я без колебаний бегу туда же. Если он думает, что там безопаснее всего, то кто я такая, чтобы сомневаться? Даже если я сама успею добежать до деревьев, Пита с его больной ногой эти твари догонят в два счета – Пит! Мои ладони уже касаются заостренного металлического хвоста Рога, когда я вспоминаю о напарнике. Он отстал ярдов на пятнадцать, ковыляет изо всех сил, и переродки быстро его нагоняют. Я стреляю в стаю, одна тварь падает, но их слишком много.
Пит машет мне рукой:
– Наверх, Китнисс! Быстро!
Он прав. С земли я не смогу защитить ни себя, ни его. Я карабкаюсь, цепляясь за Рог руками и ногами. Снаружи золотой конус напоминает плетеные рога, в которые мы собираем урожай. По поверхности идут маленькие рубчики и швы, за них можно уцепиться. Вот только за день металл так разогрелся под палящим солнцем, что ладони наверняка покроются волдырями от ожогов.
Катон лежит на самой вершине широкого жерла, в двадцати футах над землей, давясь и судорожно хватая ртом воздух. Самое время его прикончить. Я останавливаюсь на полпути к вершине, заряжаю стрелу, но не успеваю ее выпустить, потому что слышу крик Пита. Резко поворачиваюсь и вижу, что он уже добежал, а переродки буквально дышат ему в спину.
– Лезь! – ору я.
Пит с трудом начинает карабкаться. Помимо раненой ноги ему мешает зажатый в руке нож. Я выстреливаю в шею переродка, первым коснувшегося лапами металла. Подыхая, существо откидывает назад переднюю лапу, задевая сородичей и нанося им глубокие раны. Только теперь я замечаю его когти: они длиннее, чем пальцы на руке у человека, и острые как бритвы.
Пит наконец доползает до меня, я хватаю его за руку и тащу за собой. Вспомнив о Катоне, я оборачиваюсь. Тот корчится от судорог, и очевидно, его больше заботят переродки, чем мы. Он что-то орет, я ничего не могу разобрать за сопением и рыком тварей.
– Что?! – кричу я.
– Он спрашивает, карабкаются ли они за нами, – говорит Пит, привлекая мое внимание к тому, что творится у основания Рога.
Переродки собираются в кучу и встают на задние лапы, что делает их до жути похожими на людей. Все они покрыты густой шерстью, у одних она прямая и гладкая, у других вьющаяся, цвет – от смоляного до белокурого (иначе не скажешь). И есть в них что-то еще, что-то страшное, от чего волосы дыбом встают, только я никак не могу уловить что именно.
Переродки тычутся мордами в Рог, нюхают и лижут металл, царапают его когтями, обмениваясь при этом короткими резкими воплями. Должно быть, так они общаются, потому что скоро стая расступается, освобождая место. Один из них, крупный переродок с шелковистыми светлыми завитками шерсти, разбегается и вскакивает на Рог. Могучие задние лапы подбрасывают его с такой силой, что он приземляется всего в десяти футах от нас. Розовые губы растягиваются в зверином оскале. На секунду чудовище застывает на месте, и тогда я понимаю, что именно в облике переродков не давало мне покоя. Зеленые, горящие ненавистью глаза не похожи на глаза волка или собаки. Они не похожи на глаза ни одного животного из всех, что я видела. Потому что они человеческие. Эта мысль едва доходит до моего сознания, когда я замечаю ошейник с номером 1, выложенным разноцветными камешками, и правда открывается мне во всей своей ужасающей полноте. Белокурые волосы, зеленые глаза, номер… это Диадема!
С моих губ срывается крик, и рука едва удерживает тетиву. Я не спешила стрелять, зная, как мало стрел у меня осталось. Хотела посмотреть, смогут ли существа карабкаться по Рогу. Теперь, несмотря на то что чудовище, безуспешно цепляясь когтями за скользкий металл, начинает со скрежетом съезжать вниз, я не удерживаюсь и стреляю ему в горло. Тело, дернувшись, с глухим стуком падает на землю.
– Китнисс? – Я чувствую у себя на плече руку Пита.
– Это она! – выдавливаю я.
– Кто?
Я кручу головой из стороны в сторону, по-новому разглядывая переродков теперь, когда их различные размеры и окраска обрели для меня смысл. Маленький с рыжим мехом и янтарными глазами… Лиса! А вон там пепельные волосы и светло-коричневые глаза – парень из Дистрикта-9, убитый, когда мы вырывали друг у друга рюкзак. И что хуже всего – самый маленький переродок с темной блестящей шерстью, огромными карими глазами и номером 11 на ошейнике из плетеной соломы. И звериным оскалом. Рута…
– В чем дело, Китнисс? – Пит трясет меня за плечо.
– Это они, они все, другие. Рута, и Лиса, и… все остальные трибуты, – произношу я сдавленным голосом.
Пит с шумом втягивает воздух, когда понимает.
– Что с ними сделали? Это ведь… не на самом деле их глаза?
Глаза меня беспокоят меньше всего. Гораздо важнее, что у них в голове. Вложили ли им в мозг память трибутов? Не потому ли они нас ненавидят, что мы живы, а их безжалостно убили? А те, которых мы действительно убили… считают ли они, что мстят нам?
Я не успеваю поделиться этим с Питом, потому что переродки возобновляют атаку. Они становятся по обе стороны Рога и, отталкиваясь мощными задними лапами, пытаются до нас допрыгнуть. Пара челюстей смыкается в дюймах от моей ладони, потом я слышу крик Пита и чувствую рывок, когда его вес и вес вцепившегося в Пита переродка тащат меня вниз. Если бы Пит не держался за мою руку, он был бы уже на земле. У меня едва хватило сил удержаться и удержать Пита. А другие трибуты уже приближаются.
– Убей его! Убей! – кричу я Питу, и он, должно быть, ударяет тварь ножом, потому что напряжение ослабевает.
Наконец мне удается втащить Пита на Рог. Вместе мы ползем выше, где нас ожидает меньшее из двух зол.
Катон еще не поднялся на ноги, но его дыхание стало ровнее, и, судя по всему, скоро он придет в себя и попытается сбросить нас с Рога в лапы смерти. Я заряжаю лук и снова трачу стрелу на переродка. Цепа. Кто еще мог подпрыгнуть так высоко? Я успеваю почувствовать облегчение оттого, что переродки теперь нас не достанут, и только собираюсь повернуться к Катону, как вдруг лежащий рядом Пит внезапно исчезает, выхваченный кем-то очень сильным. Я уверена, что стая каким-то образом все-таки добралась до него, и тут в лицо мне брызгает кровь.
Передо мной, почти на самом краю Рога стоит Катон, сжимая в мощном захвате шею Пита. Пит хватается за руку Катона, но слишком слабо, словно не может решить, что важнее: дышать или остановить поток крови из зияющей раны, нанесенной переродком.
Я заряжаю предпоследнюю стрелу и нацеливаю ее в голову Катона: остальное его тело от шеи до щиколоток обтянуто плотной бледно-розовой сетью. Какая-то супермощная кольчуга из Капитолия. Так вот что было в его рюкзаке на пире? Кольчуга от моих стрел? Однако о защите лица они не позаботились.
Катон смеется:
– Стреляй, и он полетит вместе со мной!
Он прав. Если Катон упадет вниз к переродкам, то Пит наверняка тоже. Мы зашли в тупик. Я не могу застрелить Катона, не убив Пита. Катон не может убить Пита, не получив стрелу в голову. Мы застыли как статуи, думая, как быть дальше.
Мышцы, кажется, вот-вот лопнут от напряжения. Зубы едва не крошатся. Переродки притихли, и я слышу только шум крови в здоровом ухе.
Губы Пита посинели. Если я не сделаю что-нибудь, он задохнется. Я потеряю его, а Катон, возможно, воспользуется мертвым телом как щитом. Именно это он и задумал, судя по его торжествующей ухмылке.
Из последних сил Пит поднимает ладонь, перепачканную в крови, к руке Катона. Но не для того, чтобы оторвать ее от своей шеи. Вместо этого Пит рисует на кисти Катона крестик. Катон понимает, в чем дело, всего на секунду позже меня. Ухмылка тут же слетает с его лица. Этой секунды мне вполне хватает. Стрела пронзает незащищенную кольчугой кисть. Катон кричит и инстинктивно отпускает Пита, который не может устоять на ногах и валится назад на Катона. На какой-то страшный миг мне показалось, что сейчас рухнут оба. Я бросаюсь вперед и хватаю Пита в тот самый момент, когда наш соперник поскальзывается на залитом кровью металле и камнем падает вниз.
Глухой удар. Хриплый выдох. Вопли переродков. Мы с Питом жмемся друг к другу в ожидании выстрела из пушки, в ожидании конца Игр и нашего избавления. Ничего подобного не происходит. Это еще не все. Голодные игры достигли своей кульминации, и зрители должны насладиться ею сполна.
Я не смотрю вниз, но дикий рык, крики и стоны, звериные и человеческие вперемежку, говорят о том, что Катон сражается со стаей. Почему он до сих пор жив? Почему его не разорвали сразу же? Ну конечно! На нем ведь кольчуга, она защищает почти все тело. Эта ночь может стать очень длинной. У Катона, вероятно, в одежде был спрятан нож или кинжал. Время от времени раздаются предсмертные вопли переродков и звон, когда клинок ударяется о золотой Рог. Место битвы медленно смещается. Очевидно, Катон пытается совершить единственный маневр, способный спасти ему жизнь: пробраться к хвосту Рога и снова присоединиться к нам. Но как бы ни был Катон тренирован и ловок, в конце концов он просто выбивается из сил.
Не знаю, сколько времени длился бой, вероятно, не меньше часа, потом Катон падает, и мы слышим, как переродки тащат его, тащат внутрь Рога. Теперь-то они его прикончат, думаю я. Пушка по-прежнему молчит.
Наступает ночь и играет гимн, а на небе так и не показывают фотографию Катона. Снизу сквозь металл слышатся слабые стоны. Ледяной ветер, свободно гуляющий по открытой площадке, убедительно напоминает, что Игры еще не закончились и закончатся неизвестно когда и чьей победой.
Я смотрю на Пита и вижу, что кровотечение из раны ничуть не уменьшилось. Наши рюкзаки с вещами остались у озера, не было времени о них думать, когда мы бежали от переродков. Нет бинтов, нет ничего, чем можно остановить поток крови. И без того трясясь от холода на злом ветру, я срываю куртку, быстро стягиваю рубашку и снова влезаю в куртку. Пока я это делаю, у меня начинают стучать зубы.
В бледном лунном свете лицо Пита серое. Я заставляю его лечь и осматриваю рану. Теплая скользкая кровь струится по моим пальцам. Обычная повязка тут ничем не поможет. Пару раз я видела, как мама накладывала жгут, теперь попытаюсь сама. Отрезаю от рубашки рукав, дважды обматываю его вокруг голени чуть ниже колена и делаю петлю. Вместо палки использую последнюю стрелу: вставляю ее в петлю и туго закручиваю. Жгут – вещь опасная: Пит может потерять ногу. Но без жгута он потеряет жизнь, так что выбирать не приходится. Остатками рубашки обматываю саму рану. Потом ложусь рядом с Питом.
– Не спи, – говорю я.
Не знаю почему, я боюсь, что если он заснет, то уже не проснется.
– Ты замерзла? – спрашивает Пит.
Он расстегивает куртку и, когда я прижимаюсь к нему, застегивает ее снова. От Пита и от двух курток становится немного теплее, но ночь только начинается. Температура будет падать.
Уже сейчас я чувствую, как Рог, горячий как огонь, когда я по нему взбиралась, постепенно превращается в лед.
– Знаешь, Катон может победить, – шепчу я Питу.
– Не выдумывай, – отвечает он, натягивая мне на голову капюшон.
Пит дрожит еще больше, чем я.
Следующие часы становятся самыми худшими в моей жизни, а это, как вы понимаете, кое-что значит. Холод мучителен, но это еще полбеды. Настоящий кошмар – слышать Катона, пока твари измываются над ним: его крики, мольбы и наконец лишь слабые жалобные стоны. Мне уже все равно, кто он и что делал, я только хочу, чтобы его страдания закончились.
– Почему они его просто не убьют? – говорю я Питу.
– Ты знаешь почему, – отвечает он, сильнее прижимая меня к себе.
Я знаю. Ни один зритель не отвернется сейчас от экрана. С точки зрения распорядителей лучше и придумать нельзя.
Этому нет конца. Постепенно у меня не остается ни воспоминаний, ни надежд на завтрашний день. Только настоящее, которое будет всегда таким, как есть. Только холод, и страх, и жалобные стоны умирающего внизу парня.
Время от времени Пит начинает засыпать, я кричу его имя, и с каждым разом мой голос все громче и отчаяннее. Потому что, если он уйдет, если умрет сейчас у меня на глазах, я сойду с ума. Пит борется, возможно, больше ради меня, чем ради себя, и я понимаю, как ему трудно: ведь сон, беспамятство – это тоже избавление. Если бы и мне забыться вместе с ним! Но я не смогу – слишком бешено колотится в груди сердце, а значит, я не могу позволить уйти ему. Просто не могу.
Только едва заметное движение луны в небе указывает на то, что время не застыло навечно. Пит старается меня убедить, что утро уже не за горами, и иногда во мне на миг вспыхивает надежда, но тут же гаснет, задушенная беспросветным ужасом ночи.
Но вот Пит шепчет: «Встает солнце». Я открываю глаза и вижу звезды, блекнущие в мутном предутреннем свете. И еще я вижу лицо Пита – белое, ни кровинки, и понимаю, как мало ему осталось. Я должна вернуть его в Капитолий!
Пушка молчит. Прижимаю ухо к металлу и слышу слабые стоны.
– Кажется, сейчас он не так глубоко внутри. Может, у тебя получится его застрелить? – спрашивает Пит.
Если Катон лежит близко к жерлу, то, пожалуй, я смогла бы.
– Последняя стрела в жгуте, – говорю я.
– Значит, вытащи ее.
Пит расстегивает куртку, и я встаю. Высвобождаю стрелу и, как могу, окоченевшими пальцами снова затягиваю жгут. Потираю ладони, чтобы разогнать кровь. Потом подползаю к вершине Рога и перегибаюсь через край; сзади меня держит Пит.
Вскоре мне удается разглядеть в полумраке Катона, лежащего в луже крови. Больше всего он похож на кусок сырого мяса. Потом он издает какие-то звуки, и я понимаю, где у него рот. Мне кажется, он пытался сказать: «Убей».
Сострадание, а не месть движет мною, когда я выпускаю стрелу ему в череп.
– Попала? – шепотом спрашивает Пит.
Ответом ему служит выстрел из пушки.
– Выходит, мы победили, Китнисс, – произносит Пит бесцветным голосом.
– Да здравствуем мы, – отвечаю я без всякой радости.
В площадке открывается отверстие, оставшиеся переродки как по команде подбегают к нему и запрыгивают внутрь; земля срастается вновь.
Мы ждем, что за телом Катона прилетит планолет, ждем победного рева труб, но ничего не происходит.
– Эй! – кричу я в небо. – В чем дело?
В ответ – только щебет просыпающихся птиц.
– Может, нам уйти дальше от тела? – говорит Пит.
Я пытаюсь вспомнить прошлые Игры. Должны ли были победители уходить от своей последней жертвы? В голове у меня все перепуталось, и я ни в чем не уверена, но какая еще может быть причина для задержки?
– Давай. Ты дойдешь до озера? – спрашиваю я.
– Попробую.
Мы медленно спускаемся по Рогу вниз и обессиленно падаем на землю. Если у меня руки и ноги так одеревенели, то у Пита тем более. Я поднимаюсь первой, сгибаю и разгибаю ноги, машу руками. Потом помогаю встать Питу. Кое-как мы добираемся до озера. Я зачерпываю горсть холодной воды для Пита, еще одну подношу к своим губам.
Сойка-пересмешница издает протяжный тихий свист, и слезы облегчения текут по моему лицу, когда появляется планолет и забирает тело Катона. Сейчас прилетят за нами. Скоро мы поедем домой.
И снова ничего.
– Чего им еще нужно? – произносит Пит слабым голосом.
От ходьбы у него снова открылась рана.
– Не знаю.
В чем бы ни была причина, я не могу просто стоять и ждать, пока Пит истекает кровью. Я встаю поискать какую-нибудь палку и почти сразу нахожу стрелу, отскочившую от кольчуги Катона. Не успеваю я наклониться, как по арене прокатывается многократно усиленный голос Клавдия Темплсмита:
– Приветствую финалистов Семьдесят четвертых Голодных игр! Сообщаю вам об отмене недавних изменений в правилах. Детальное изучение регламента показало, что победитель может быть только один. Игры продолжаются! И пусть удача всегда будет на вашей стороне!
На миг раздается шум помех и наступает тишина. Не веря своим ушам, я тупо таращусь на Пита. Постепенно до меня доходит: они и не собирались оставлять в живых нас обоих. Распорядители продумали все заранее, они используют нас, чтобы устроить самый драматичный поединок за всю историю Игр. И я, как дура, купилась.
– Если подумать, этого следовало ожидать, – спокойно произносит Пит.
С трудом, морщась от боли, он встает и медленно идет ко мне, доставая из-за пояса нож.
Прежде чем я успеваю задуматься о своих действиях, мой лук заряжен, а стрела нацелена прямо в сердце Пита. Он удивлен, ножа в его руке уже нет, он летит в озеро и с плеском уходит под воду. Я бросаю оружие и, сгорая от стыда, отступаю назад.
– Нет, – говорит Пит, – сделай это.
Он подходит и сует лук мне в руки.
– Я не могу. Не буду.
– Ты должна. Иначе они снова выпустят переродков или еще что-нибудь придумают. Я не хочу умереть, как Катон.
– Тогда ты застрели меня, – говорю я с яростью, отпихивая от себя лук. – Застрели, возвращайся домой и живи с этим!
И, сказав, понимаю, что смерть здесь и сейчас гораздо лучше такой жизни.
– Ты знаешь, что я не смогу, – говорит Пит, отбрасывая оружие. – Что ж, все равно я умру раньше тебя.
Он наклоняется и стаскивает с ноги повязку, уничтожая последнюю преграду для покидающей его крови.
– Нет, не убивай себя! – кричу я, падая на колени и отчаянно пытаясь перевязать рану снова.
– Китнисс, я хочу этого.
– Не оставляй меня здесь одну, – умоляю я, потому что точно знаю: если Пит умрет, я никогда не вернусь домой по-настоящему. Всю оставшуюся жизнь я проведу здесь, на арене, снова и снова мысленно прокручивая эти минуты и думая, как его можно было спасти.
– Послушай, – говорит Пит, поднимая меня на ноги, – мы оба знаем, что им нужен один победитель. Только один из нас. Прошу тебя, стань им. Ради меня.
Он еще продолжает что-то в том же духе – как он меня любит, и чем станет для него жизнь без меня. Я не слушаю: в голове, как птица в клетке, бьются его предыдущие слова.
Им нужен один победитель. 
Да, им нужен победитель. Без победителя все их хитроумные планы и все Игры теряют смысл. Капитолий останется в дураках, и виноваты будут распорядители. Возможно, их даже убьют, медленно и мучительно, и казнь покажут на всю страну.
Мы с Питом должны погибнуть оба, или… они должны думать, что мы погибнем…
Непослушными пальцами я нащупываю и отвязываю кожаный мешочек у себя на поясе. Пит хватает меня за запястье.
– Я не позволю тебе.
– Доверься мне, – шепчу я.
Он долго смотрит мне в глаза, потом отпускает мою руку. Я раскрываю мешочек и отсыпаю немного ягод сначала в ладонь Пита, потом себе.
– На счет три?
Пит наклоняется ко мне и целует, очень нежно.
– На счет три, – говорит он.
Мы становимся спиной друг к другу, крепко сцепляем свободные руки.
– Покажи их. Пусть все видят, – просит Пит.
Я раскрываю ладонь; темные ягоды блестят на солнце. Другой ладонью сжимаю руку Пита, как сигнал и как прощание, и начинаю считать:
– Один. – Вдруг я ошибаюсь? – Два. – Вдруг им все равно, если мы умрем оба? – Три!
Обратной дороги нет. Я подношу ладонь ко рту и бросаю последний взгляд на мир. Ягоды едва попадают мне на язык, и тут начинают греметь трубы.
Их рев перекрывает отчаянный голос Клавдия Темплсмита:
– Стойте! Стойте! Леди и джентльмены! Рад представить вам победителей Семьдесят четвертых Голодных игр – Китнисс Эвердин и Пита Мелларка! Да здравствуют трибуты Дистрикта-12!

23

Я выплевываю ягоды и тщательно вытираю язык краем куртки. Пит тащит меня к озеру, мы полощем рты водой, потом падаем друг другу в объятия.
– Ты ничего не успел проглотить? – спрашиваю я.
Он качает головой.
– А ты?
– Если бы проглотила, то была бы уже мертвой, – говорю я.
Пит что-то отвечает, но я ничего не слышу за ревом толпы, внезапно раздавшимся из репродукторов.
Над нами возникает планолет, и оттуда спускают две лестницы. Я не могу отпустить от себя Пита. Обнимаю его рукой, помогаю подняться, и мы оба становимся на первую ступеньку одной из лестниц. Электроток приковывает нас к месту; сейчас я этому рада, потому что не уверена, что Пит сумеет удержаться сам. Голова у меня опущена вниз, и я вижу, что, пока мы сами обездвижены, кровь из голени продолжает свободно вытекать. Как только за нами закрывается люк и ток отключают, Пит падает без сознания.
Мои пальцы так крепко вцепились ему в куртку, что, когда его уносят, у меня в руке остается клок черной ткани. Врачи в белоснежных халатах, в масках и перчатках стоят наготове и сразу включаются в работу. Пит, бледный и неподвижный, лежит на серебристом столе; к нему подключено множество трубочек и проводов. Внезапно я забываю, что Игры закончились, и мне представляется, что врачи – это очередная опасность, еще одна стая переродков, выпущенная, чтобы убить Пита. В ужасе я бросаюсь к нему, но меня хватают и заталкивают в другой отсек. Теперь нас разделяет прозрачная дверь. Я колочу руками по стеклу, ору что есть мочи – никто не обращает на меня внимания, кроме слуги, который появляется откуда-то сзади и предлагает мне напиток.
Я сажусь на пол, лицом к двери, тупо глядя на хрустальный стакан с соломинкой. Апельсиновый сок, холодный как лед. Как неуместно он смотрится в моей окровавленной, заскорузлой руке со шрамами и грязными ногтями. От аромата у меня текут слюнки, но я осторожно ставлю стакан на пол, не доверяя чему-то столь чистому и красивому.
Сквозь стекло я наблюдаю за врачами, суетящимися вокруг Пита, их лбы сморщены от напряжения. По трубкам текут какие-то жидкости, на стене мигают лампочки и прыгают стрелки, в которых я ничего не понимаю. Не уверена, но, по-моему, у Пита дважды останавливается сердце.
Это почти как у нас дома, когда приносят безнадежно покалеченного при взрыве на шахте, или женщину, которая третий день не может разродиться, или истощенного ребенка с воспалением легких. У мамы и Прим тогда точно такое же выражение на лицах, как у этих врачей. А я убегаю в лес, брожу там весь день и возвращаюсь, когда больной давно уже умер, и на другом конце Шлака успели сколотить гроб. Здесь не убежать: меня держат стены планолета и еще, наверное, та самая сила, которая не отпускает от умирающего его близких. Как часто я смотрела на них, стоящих вокруг нашего кухонного стола, и думала: «Почему они не уходят? Зачем им видеть это?»
Теперь я знаю. Потому что у них нет выбора.
Я вздрагиваю, заметив, что кто-то смотрит на меня всего в нескольких дюймах от моего лица, но это всего лишь мое собственное отражение в стекле. Безумные глаза, впавшие щеки, спутанные волосы. Злобная. Одичавшая. Сумасшедшая. Понятно, почему никто ко мне близко не подходит.
Мы приземляемся на крышу Тренировочного центра, и Пита выносят из отсека, а я остаюсь за дверью. С криками я бьюсь в стекло и, кажется, замечаю копну розовых волос – должно быть, Эффи; она пришла меня выпустить, – и в тот же момент сзади в меня вонзается игла.
Проснувшись, я вначале боюсь пошевелиться. Я лежу в комнате, в которой нет ничего, кроме моей кровати и голых стен. Ни окон, ни дверей. Потолок светится мягким желтым светом. Воздух пропитан резким лекарственным запахом. В мою правую руку вставлено несколько трубочек, уходящих другими концами в заднюю стену. Я раздета, свежие простыни приятно ласкают кожу. Осторожно поднимаю левую руку. Она чисто вымыта, ногтям придана безупречно овальная форма, и даже шрамы от ожогов заметно уменьшились. Я ощупываю щеку, губы, сморщенный шрам над бровью, провожу пальцами по мягким шелковистым волосам и – рука застывает на месте. С замиранием сердца ерошу волосы у левого уха – нет, не показалось, я снова слышу.
Пробую сесть, но широкая лента вокруг талии не дает мне приподняться больше чем на несколько дюймов. Мне становится страшно, я пытаюсь взобраться выше на подушку и освободиться, и тут часть стены отодвигается в сторону и в комнату входит рыжеволосая безгласая. Увидев ее, я успокаиваюсь и прекращаю свои попытки. Мне хочется задать миллион вопросов, но я боюсь ей навредить. Наверняка за мной пристально наблюдают. Девушка ставит мне на ноги поднос и, нажав кнопку, приподнимает верхнюю часть кровати. Пока она поправляет подушки, я решаюсь на самый важный вопрос.
– Пит жив? – говорю я так громко и четко, как только позволяет мой охрипший голос, чтобы никто не подумал, что мы что-то скрываем.
Девушка кивает и дружески сжимает мне ладонь, подавая ложку. Думаю, она все-таки не желала мне смерти.
Пит выжил. Конечно, выжил. С их-то оборудованием и лекарствами. И все равно я сомневалась.
Когда безгласая уходит и дверь за ней бесшумно закрывается, я с жадностью набрасываюсь на еду. Тарелка прозрачного бульона, маленькая порция яблочного пюре и стакан воды. Это все? – думаю я разочарованно. Победителю могли бы дать чего-нибудь получше. Впрочем, даже этот скудный обед я доедаю с трудом. Желудок, кажется, сжался до размеров грецкого ореха. Странно, ведь еще вчера на арене у меня не было проблем с аппетитом.
Обычно после Игр до представления победителя проходит несколько дней. За это время грязного, изголодавшегося, израненного дикаря приводят в человеческий вид. Цинна и Порция сейчас готовят нам наряды для встречи с публикой. Хеймитч и Эффи устраивают банкет для спонсоров, просматривают вопросы для наших последних интервью. Дома, в Дистрикте-12, наверное, все из кожи вон лезут, организуя праздник в честь нашей победы: еще бы – такого уже лет тридцать не бывало.
Домой! К Прим и маме! К Гейлу! Даже мысль о нашем облезлом коте вызывает у меня умиление. Скоро я буду дома!
Хочу выбраться из этой кровати. Увидеть Пита и Цинну, узнать, что творится вокруг. И с какой стати я должна лежать? Я прекрасно себя чувствую. Едва я снова пытаюсь вылезти из-под ленты, по одной из трубок в вену мне вливается холодная жидкость, и почти сразу я отключаюсь.
Это происходит раз за разом. Я просыпаюсь, ем, и, хотя уже не делаю попыток встать, меня снова усыпляют. Я словно нахожусь в сумерках, замечаю только отдельные детали. Рыжеволосая девушка больше не приходит, шрамы постепенно исчезают и – может мне только кажется? – иногда я слышу громкий голос мужчины. Он не сюсюкает по-капитолийски, говорит грубовато и просто, как у нас дома. От этого голоса мне становится спокойнее: кто-то присматривает за мной и не даст меня в обиду.
И вот наконец я просыпаюсь, и к моей правой руке ничего не присоединено. Ленты вокруг пояса тоже нет, ничто не сковывает мои движения. Я хочу встать и замираю, увидев свои руки. Кожа идеальная – нежная и розовая. Исчезли не только шрамы, полученные на арене, но и давние, накопившиеся за годы охоты. Щупаю лоб – гладкий, как атлас. От ожога на голени не осталось и следа.
Спускаю ноги на пол, беспокоясь, смогу ли устоять, но они крепкие и сильные. В изножье кровати лежит одежда. Такую мы носили на арене. Я вздрагиваю и таращусь на нее, как будто она с зубами. Потом вспоминаю: да, именно так полагается выходить к своей группе подготовки.
Я быстро одеваюсь и кручусь у стены, где скрыта дверь. Она открывается, и я выхожу в широкий пустой коридор. Других дверей не видно, однако они должны быть. И за одной из них Пит. Теперь, когда я пришла в себя и могу двигаться, я волнуюсь за него все больше и больше. Скорее всего, с ним все в порядке, безгласая не стала бы врать. Но я хочу убедиться сама.
– Пит! – кричу я.
В ответ слышу свое имя. Жеманный голос по привычке вызывает раздражение, потом я осознаю, что буду рада увидеть Эффи.
Оборачиваюсь и вижу в большом зале в конце коридора их всех – Эффи, Хеймитча и Цинну. Не раздумывая, со всех ног бросаюсь к ним. Возможно, победителю следует вести себя сдержанно и с достоинством, – особенно если он знает, что его снимают, – но мне все равно. Я удивляюсь самой себе, когда кидаюсь на шею Хеймитчу. Он шепчет мне в ухо: «Ты молодец, солнышко», – и это без тени насмешки. Эффи даже прослезилась, она гладит мне волосы, приговаривая, что всегда считала нас жемчужинами. Цинна просто крепко обнимает меня, не говоря ни слова. Потом я замечаю, что нет Порции, и у меня опускается сердце.
– Где Порция? Она с Питом? Что с ним? Он в порядке? Он жив? – выпаливаю я.
– Все хорошо. Просто распорядители хотят, чтобы вы встретились на церемонии и это увидели зрители, – успокаивает Хеймитч.
– Правда? – говорю я. Страх отступает. – Я бы и сама хотела это увидеть.
– Иди с Цинной. Он тебя подготовит, – говорит Хеймитч.
Мне приятно быть рядом с Цинной, чувствовать на плечах его руку, когда он уводит меня от шпионящих камер по коридорам к лифту, который поднимает нас в вестибюль Тренировочного центра. Значит, больница находится глубоко под землей, ниже тренировочного зала, где трибуты учатся вязать узлы и метать копья. Окна затемнены, у дверей стоят несколько охранников. Больше никого. Мы идем к лифту для трибутов. Шаги гулко раздаются в пустом помещении. Пока мы поднимаемся на двенадцатый этаж, в голове у меня проносятся лица всех, кто был здесь вместе со мной, но уже никогда не вернется, и в груди что-то тоскливо сжимается.
Двери лифта разъезжаются, и меня окружают Вения, Флавий и Октавия. Они говорят все разом – так быстро и возбужденно, что я ничего не могу разобрать. Общее настроение понятно: они страшно рады видеть меня снова. Я тоже рада их видеть, хотя и не так, как Цинну. Скорее, как кто-нибудь, вернувшись домой после трудного дня, рад встрече с троицей своих домашних питомцев.
Меня ведут в столовую, где я получаю настоящий обед: жаркое из говядины, горошек и мягкие булочки. Правда, за моим рационом по-прежнему строго следят: когда я прошу добавки, мне отказывают.
– Нет-нет, мы ведь не хотим, чтобы на сцене все это выскочило наружу! – говорит Октавия и все же тайно передает мне под столом булочку.
Потом мы идем в мою комнату, и Цинна оставляет меня наедине со своими помощниками, поручая им подготовительные процедуры.
– О, тебе сделали полную регенерацию, – завистливо говорит Флавий. – Кожа без единого изъяна.
Когда я смотрюсь на себя в зеркало, замечаю только, какая я стала тощая. Наверное, сразу после арены было еще хуже, но и сейчас у меня можно пересчитать все ребра.
Мне включают душ, заботливо выбирая нужный режим. После душа занимаются прической, ногтями и макияжем, треща при этом без умолку. Моего участия в разговоре почти не требуется, и это меня вполне устраивает. Странно: речь идет об Играх, а они все время говорят о себе, где они были, что делали и как себя чувствовали в то время, когда на арене что-то случалось. «Я еще даже не вставал!» – «Я только покрасила себе брови!» – «Клянусь, я чуть в обморок не грохнулась!» Главное – они. Какая разница, что чувствовали умирающие мальчишки и девчонки на арене!
У нас в Дистрикте-12 не принято смаковать Игры. Мы смотрим их, стиснув зубы, потому что должны, и, как только передачи заканчиваются, побыстрее возвращаемся к своим повседневным делам. Сейчас я стараюсь отвлечься от болтовни, чтобы окончательно не возненавидеть всю эту компанию.
Входит Цинна. В руках у него желтое платье – кажется, вполне обычное.
– Что, с Огненной Китнисс покончено? – спрашиваю я.
– Сейчас увидишь, – говорит он, набрасывая на меня легкую ткань.
В передней части лифа чувствуются подкладки, призванные восполнить то, что украл голод. Я поднимаю руки к груди и хмурюсь.
– Понимаю, – говорит Цинна, прежде чем я успеваю возмутиться. – Дело в том, что распорядители настаивали на пластической операции. Хеймитчу едва удалось их перебороть. Придумали компромиссное решение. – Цинна не дает мне посмотреть на себя: – Подожди, еще туфли.
Вения помогает мне надеть кожаные сандалии без каблуков, и я наконец поворачиваюсь к зеркалу.
Я все еще Огненная Китнисс. Тонкая, почти прозрачная ткань испускает нежный свет, и стоит мне пошевелиться, как снизу вверх по нему прокатываются трепещущие волны. Рядом с этим платьем мой костюм на колеснице показался бы кричаще ярким, а наряд для интервью слишком вычурным. Сейчас я будто одета в пламя свечи.
– Ну, что скажешь? – спрашивает Цинна.
– По-моему, это – лучшее, – говорю я.
Когда мне наконец удается отвести взгляд от мерцающей ткани, я испытываю небольшое потрясение. Мои волосы никак не уложены, а только собраны сзади простенькой ленточкой. Косметика лишь едва сглаживает обострившиеся черты лица. На ногтях бесцветный лак. Короткое платье без рукавов едва достает до колен, и собрано оно не на талии, а выше, отчего пропадает почти весь эффект от подкладок. Я выгляжу как обычная девчонка. Совсем юная, не больше четырнадцати. Невинная. Безобидная. Странный образ для победительницы Голодных игр.
Ясно, что все было продумано заранее. Цинна ничего не делает просто так. Но зачем?
– Я полагала, мой вид будет более… изысканным, – говорю я.
– Я подумал, что Питу так понравится больше, – отвечает Цинна как-то неуверенно.
Питу? Нет. Кому есть дело до Пита? Капитолий, распорядители, публика – вот что важно. Не пойму, в чем дело, хотя очевидно одно: расслабляться рано, Игры еще не закончились. Своим деликатным, уклончивым ответом Цинна намекает мне об опасности. Такой, о которой нельзя говорить даже при своих ассистентах.
Мы спускаемся на этаж, где проходили тренировки. По традиции главных участников церемонии поднимают на специальных лифтах из-под сцены: вначале ассистентов стилиста, потом куратора-сопроводителя, стилиста и ментора, и наконец самого победителя. Поскольку в этом году победителей двое, а куратор, как и ментор, только один, все будет происходить немного не так. Я стою в плохо освещенном помещении под сценой на новом металлическом диске, который здесь установили специально для меня. Пахнет свежей краской, кое-где остались кучки опилок. Цинна с помощниками ушли переодеваться и занимать места на своих подъемниках; я совсем одна. Шагах в двадцати от меня в полумраке – временная перегородка. Наверное, за ней Пит.
Толпа орет так громко, что я даже не слышу, как ко мне подходит Хеймитч. Я испуганно отскакиваю в сторону, когда он касается моего плеча, будто все еще нахожусь на арене.
– Успокойся, это всего лишь я. Дай-ка на тебя взглянуть, – говорит он. Я поднимаю руки и поворачиваюсь. – Неплохо.
Звучит не особенно ободряюще.
– Что-то не так? – спрашиваю я.
Хеймитч осматривается в моей затхлой темнице – кажется, он принимает решение.
– Все хорошо, – говорит он. – Давай-ка обнимемся на счастье.
Странная просьба со стороны Хеймитча. Хотя теперь мы оба победители; возможно, это меняет дело. Едва я кладу руки ему на шею, он вдруг с силой прижимает меня к себе и быстро, но четко и спокойно говорит мне прямо в ухо, пряча губы за моими волосами:
– Слушай внимательно. У тебя проблемы. Власти в ярости из-за того, что ты переиграла их, сделала Капитолий посмешищем на весь Панем.
Я чувствую, как по спине бегут мурашки, а сама смеюсь, будто Хеймитч рассказывает что-то очень веселое:
– Правда? И что?
– Твое единственное спасение – представить все так, словно ты совсем обезумела от любви и не соображала, что делаешь.
Хеймитч отступает и поправляет у меня на голове ленточку.
– Все поняла, солнышко? – говорит он уже в открытую.
Эти слова могут относиться к чему угодно.
– Поняла. Ты говорил Питу?
– Незачем. Его учить не надо.
– А меня, думаешь, надо? – возмущаюсь я, поправляя ему ярко-красный галстук-бабочку, – видимо, Цинна заставил надеть.
– С каких пор тебя волнует, что я думаю? – говорит Хеймитч. – Нам лучше поторопиться. – Он подводит меня к диску подъемника и целует в лоб. – Это твой праздник, солнышко. Пусть он будет радостным.
Хеймитч уходит.
Я оттягиваю край платья, чтобы оно прикрывало колени и не было видно, как они трясутся. Хотя что толку… Я вся дрожу как осиновый лист. Надеюсь, это сойдет за радостное возбуждение. Мой праздник все-таки.
Воздух здесь внизу сырой и затхлый. Мне трудно дышать. Кожа покрывается холодным, липким потом. Я боюсь, что сцена сейчас обрушится и погребет меня под обломками. Когда мы под звуки труб покидали арену, я думала, что теперь мне уже ничего не угрожает. До конца жизни. Но если Хеймитч говорит правду – а зачем ему врать? – то я попала из огня в полымя.
На арене и то было лучше. Там меня бы убили, и дело с концом. Теперь, если я не сумею прикинуться «девчонкой, обезумевшей от любви», наказать могут и Прим, и маму, и Гейла – всех, кто мне дорог, весь Дистрикт-12.
Если не сумею… Значит, у меня еще есть шанс. Странно, на арене мне ничего такого даже в голову не пришло. Я хотела только обмануть распорядителей, совсем не думала о Капитолии. Но Голодные игры – это его оружие; никто не имеет права ему противостоять. И поэтому сейчас власти сделают вид, что у них все было под контролем. Что они сами подвели нас к двойному самоубийству. Но для этого я должна им подыграть.
Точнее, мы с Питом… Пит тоже пострадает, если все пойдет не так, как нужно. А Хеймитч его даже не предупредил! «Незачем. Его учить не надо». Что он имел в виду? Пит умнее меня и все поймет сам? Или… Пит и так уже безумно влюблен?
Не знаю. Я даже в своих чувствах не могу толком разобраться. Все слишком перепуталось. Что я делала, потому что этого требовали Игры? А что из ненависти к Капитолию? Или беспокоясь о том, что подумают дома? Или потому, что по-другому просто нельзя? Или потому, что Пит действительно мне дорог?
Я подумаю об этом. Не здесь, где на меня смотрят тысячи глаз. Дома, в тишине леса. Какая роскошь – быть наедине с собой! Кто знает, когда я испытаю ее снова. Сейчас наступает самый опасный этап Голодных игр.

24

Грохочет гимн. Цезарь Фликермен приветствует зрителей. Знает ли он, как много сейчас зависит от каждого слова? Скорее всего, да. И он захочет нам помочь. Толпа разражается аплодисментами, когда объявляют группу подготовки. Представляю, как Флавий, Вения и Октавия сейчас скачут по сцене и по-дурацки кланяются. Беззаботные и глупые. Они точно ни о чем не подозревают. Следующая очередь Эффи. Как долго она ждала этого момента. Надеюсь, она сможет им насладиться. Пусть голова у Эффи забита всякой чушью, в интуиции ей не откажешь. Думаю, она, по крайней мере, догадывается, что у нас неприятности. Порцию и Цинну встречают овациями: они были великолепны, несмотря на то что мы – их первые подопечные. Теперь я понимаю, почему Цинна выбрал для этого вечера такое платье: чем наивнее и проще я буду выглядеть, тем лучше. Потом появляется Хеймитч, и эмоции толпы перехлестывают через край. Крики, аплодисменты и топот ног не прекращаются минут пять. Еще бы! Хеймитчу удалось то, чего не удавалось никому прежде: вытащить не одного своего трибута, а обоих. А что, если бы он не предупредил меня? Как бы я стала себя вести? Щеголяла бы тем, какая я умная, что придумала использовать ягоды? Вряд ли. Но я бы выглядела куда менее убедительно, чем постараюсь сейчас. Прямо сейчас. Пластина начинает поднимать меня наверх.
Море света. Рев толпы, от которого вибрирует металл под ногами. Сбоку от меня – Пит. Он такой чистый, здоровый и красивый, что я едва узнаю его. Только улыбка ничуть не изменилась: здесь, в Капитолии, она точно такая же, как и под слоем грязи у ручья. Я делаю пару шагов и бросаюсь ему на шею. Пит покачнулся и едва удержался на ногах, только теперь я понимаю, что тонкая блестящая штуковина у него в руке – трость. Мы так и стоим, обнявшись, пока зрители безумствуют, и Пит целует меня, а я не перестаю думать: «Ты знаешь? Ты знаешь, в какой мы опасности?»
Минут через десять Цезарь Фликермен похлопывает Пита по плечу, желая продолжить шоу, а Пит, не оборачиваясь, отмахивается от него как от назойливой мухи. Публика стоит на ушах; осознанно или нет, Пит делает как раз то, что ей нужно.
Наконец Хеймитч нас разнимает и с благожелательной улыбкой подталкивает к трону. Обычно это узкое разукрашенное кресло, сидя на котором победитель смотрит фильм с наиболее яркими моментами Игр. Поскольку в этот раз нас двое, распорядители позаботились о роскошном бархатном диване, точнее диванчике; мама назвала бы его уголком влюбленных, так как на нем могут уместиться только двое. Я сажусь так близко к Питу, что практически оказываюсь у него на коленях, потом, глянув на Хеймитча, понимаю, что и этого недостаточно. Я снимаю сандалии, забрасываю ноги на диван и склоняю голову на плечо Пита. Он сразу же обнимает меня одной рукой, как в пещере, когда мы жались друг к другу, чтобы согреться. Рубашка Пита сшита из такой же желтой ткани, что и мое платье, он в строгих черных брюках и солидных черных ботинках. Жаль, что Цинна не одел меня во что-то похожее, я чувствую себя такой беспомощной и ранимой в тонком, коротком платьице. Хотя, очевидно, именно этого он и добивался.
Цезарь Фликермен отпускает еще пару шуточек, и начинается основная часть программы – фильм. Он будет идти ровно три часа, и его посмотрят во всем Панеме. Свет тускнеет, на экране появляется герб. Внезапно я понимаю, что не готова к этому. Я не хочу видеть смерть двадцати двух своих соперников и собратьев по несчастью. Я и так видела слишком много. Сердце бешено колотится в груди, мне хочется сорваться и убежать. Как выдерживали прежние победители, да еще в одиночку? Я вспоминаю прошлые годы… Пока идет фильм, в углу экрана время от времени показывают победителя, как он реагирует на увиденное. Некоторые ликуют, торжествующе вскидывают руки, бьют себя кулаками в грудь. Большинство выглядят отрешенными. Что до меня, то я остаюсь на месте только благодаря Питу, и лишь сильнее сжимаю его ладонь. Предыдущие победители хотя бы не боялись мести Капитолия.
Уместить несколько недель Игр в трехчасовую программу – задача не из легких, особенно если учесть количество камер, одновременно работавших на арене. Поэтому волей-неволей телевизионщикам приходится выбирать, какую историю они хотят показать. Сегодня это история любви. Конечно, мы с Питом победители, и все же с самого начала фильма нам уделяют слишком много внимания. Но я рада, так как это поддерживает нашу версию о безумной любви. К тому же меньше времени останется для смакования убийств.
Первые полчаса посвящены событиям перед Играми: Жатве, выезду на колесницах, тренировкам и интервью. Показ сопровождается бодрой музыкой, и от этого жутко вдвойне: почти все, кто на экране, сейчас мертвы.
Потом – арена. Кровавая бойня у Рога во всех ее ужасающих подробностях. Дальше в основном показывают меня и Пита, чередуя наши злоключения со сценами гибели других трибутов. Главный герой, безусловно, Пит. Наша романтическая история полностью его заслуга. Теперь я вижу то, что видели зрители: как он сбивал профи с моего следа, не спал всю ночь под деревом с осиным гнездом, дрался с Катоном и даже, когда лежал раненый в грязи, шептал в бреду мое имя. В сравнении с ним я кажусь бесчувственной и расчетливой: увертываюсь от огненных шаров, сбрасываю гнезда, взрываю запасы профи – до тех пор пока не теряю Руту. Ее смерть показывают подробно: удар копья, моя стрела, пронзившая горло убийцы, последний вздох Руты. И песня. От первой до последней ноты. Я опустошена и ничего не чувствую. Словно наблюдаю за совершенно незнакомыми людьми в каких-то других Играх.
Ту часть, когда я осыпаю Руту цветами, пропускают. Так и должно быть. Даже это пахнет своеволием.
Я снова на экране, когда объявляют новое правило Игр: в живых могут остаться двое. Я кричу имя Пита и зажимаю руками рот. Если до сих пор я казалась безразличной к Питу, то теперь наверстываю сполна: нахожу его, ухаживаю за ним, иду на пир, чтобы добыть лекарство. И целую его по каждому поводу.
Переродки. Смерть Катона. Это, наверное, самое кошмарное, что было на арене. Но я безразлична, словно меня там никогда не было.
Наконец, решающий момент: наша попытка самоубийства. Зрители шикают друг на друга, чтобы ничего не упустить.
Я благодарна создателям фильма за то, что они заканчивают его не победными фанфарами, а сценой в планолете, когда я бьюсь в стеклянную дверь и кричу имя Пита.
Снова играет гимн, и мы встаем. На сцену выходит сам президент Сноу, следом за ним маленькая девочка несет на подушке корону. Корона только одна; толпа недоумевает – на чью голову он ее возложит? – но президент берет ее и, повернув, разделяет на две половинки. Одну он с улыбкой надевает на голову Пита. Повернувшись ко мне, Сноу все еще улыбается, но колючий взгляд прожигает меня ненавистью. Взгляд змеи.
Хотя мы оба собирались есть ягоды, основная вина лежит на мне. Я – зачинщица. И накажут меня.
Бесконечные поклоны и овации. Рука уже чуть не отваливается от приветственных взмахов толпе, когда Цезарь Фликермен наконец прощается со зрителями и приглашает их завтра смотреть заключительные интервью. Как будто у них есть выбор.
На очереди праздничный банкет в президентском дворце. Правда, нам поесть почти не удается: капитолийские чиновники, и особенно щедрые спонсоры, отталкивают друг друга локтями, чтобы с нами сфотографироваться. Мелькают сияющие лица. Все пьют и веселятся. Иногда я встречаюсь взглядом с Хеймитчем, который мне ободряюще кивает. На президента я даже боюсь смотреть. Я принимаю поздравления, смеюсь над шутками и улыбаюсь в объективы. При этом весь вечер не отпускаю руку Пита.
Солнце уже показалось из-за горизонта, когда мы, валясь с ног от усталости, возвращаемся на двенадцатый этаж Тренировочного центра. Я надеюсь, что теперь у меня будет время перекинуться словечком с Питом, но Хеймитч отправляет его вместе с Порцией сделать какие-то приготовления для интервью. Меня он лично провожает до двери в мою комнату.
– Почему мы не можем поговорить? – спрашиваю я.
– Дома наговоритесь. Ложись спать, в два часа – эфир.
Пусть Хеймитч делает, что хочет, но с Питом я увижусь. Покрутившись пару часов в постели, я выскальзываю в коридор. Первым делом проверяю крышу. Никого. Даже улицы внизу совершенно безлюдны после ночных гуляний. Возвращаюсь в кровать. Через некоторое время снова не выдерживаю и решаю пойти прямо в комнату Пита. Когда я пробую повернуть ручку, оказывается, что дверь заперта снаружи. Хеймитч! Или хуже – за мной следят, чтобы не сбежала от уготованного мне наказания. Конечно, я ни разу не была свободна с начала Игр, однако теперь это воспринимается совсем по-другому. Будто меня арестовали за преступление и скоро объявят приговор. Ложусь в кровать и делаю вид, что сплю, пока не раздается: «Подъем, подъем! Нас ждет важный-преважный день!»
У меня пять минут, чтобы съесть тарелку мясного рагу, потом приходит группа подготовки. Я только успеваю сказать: «Зрители были от вас в восторге!» – и следующие пару часов мне можно не раскрывать рта. Затем Цинна выпроваживает их за дверь и надевает на меня белое тонкое платье и розовые туфли. Сам делает мне макияж так, что я словно начинаю излучать теплый розовый свет. Мы болтаем о всякой ерунде, но я боюсь спросить его о чем-то действительно важном. После того происшествия с дверью меня не оставляет чувство, что за мной непрерывно следят.
Интервью будет проходить тут же рядом, в холле. Там освободили место, поставили диванчик и окружили его вазами с розовыми и красными розами. Вокруг только несколько камер и никаких зрителей.
Цезарь Фликермен простирает ко мне радушные объятия:
– Поздравляю, Китнисс. Как дела?
– Нормально. Волнуюсь из-за интервью.
– Не стоит. Мы славно проведем время, – он ободряюще треплет меня по щеке.
– Я не умею рассказывать о себе.
– Что бы ты ни сказала – все будет отлично.
О, Цезарь, если бы только это было правдой! Возможно, в этот самый момент президент Сноу готовит для меня «несчастный случай».
Появляется Пит, очень красивый в своем красно-белом костюме, и отводит меня в сторону:
– Я почти тебя не вижу. Хеймитч ни в какую не хочет подпускать нас друг к другу.
– Да, в последнее время он стал очень ответственным, – говорю я, понимая, что на самом деле Хеймитч изо всех сил старается спасти нам жизнь.
– Что ж, еще немного, и мы поедем домой. Там он не сможет следить за нами все время.
По мне пробегает дрожь – не знаю отчего, и думать некогда, потому что все уже готово. Несколько чопорно мы садимся на диван, однако Цезарь говорит:
– Не стесняйся, прижмись к нему ближе, если хочешь, вы очень мило смотритесь вместе.
Я снова забрасываю ноги на диван, и Пит притягивает меня к себе.
Кто-то считает: «10, 9, 8… 3, 2, 1», и вот мы в эфире. Вся страна смотрит сейчас на нас. Цезарь Фликермен, как всегда, великолепен: дурачится, шутит, замирает от восторга. Еще на первом интервью он и Пит легко нашли контакт друг с другом, так что поначалу мне почти не приходится ничего говорить, только улыбаться, пока они беседуют, будто старые приятели.
Но постепенно вопросы становятся серьезнее и требуют более полных ответов.
– Пит, ты уже говорил в пещере, что влюбился в Китнисс, когда тебе было… пять лет?
– Да, с того самого момента, как я ее увидел.
– А ты, Китнисс, сколько времени потребовалось тебе? Когда ты впервые поняла, что любишь Пита?
– Э-э, трудно сказать…
Я улыбаюсь и в отчаянии смотрю на свои руки. Помоги! 
– Что до меня, я точно знаю, когда меня осенило. В тот самый момент, когда ты, сидя на дереве, закричала его имя.
Спасибо, Цезарь! Я ухватываюсь за подсказку.
– Да, думаю, тогда это и случилось. Просто… честно говоря, до этого я старалась не думать о своих чувствах. Я бы только запуталась, и мне стало бы гораздо тяжелее, если бы я поняла это раньше… Но тогда, на дереве, все изменилось.
– Как думаешь, почему это произошло? – спрашивает Цезарь.
– Возможно… потому что тогда… у меня впервые появилась надежда, что я его не потеряю, что он будет со мной.
Хеймитч, стоящий позади оператора, облегченно переводит дух; значит, я все сказала правильно. Цезарь достает из кармана носовой платок и какое-то время будто бы не способен говорить, так он растроган. Пит прижимает лоб к моему виску:
– Теперь я всегда буду с тобой, и что ты станешь делать?
Я смотрю ему в глаза:
– Найду такое место, где ты будешь в полной безопасности.
И когда он меня целует, по залу проносится вздох.
Отсюда разговор естественным образом переходит к тем опасностям, которые нас поджидали на арене: огненным шарам, осам-убийцам, переродкам, ранам. И тут Цезарь спрашивает Пита, как ему нравится его «новая нога».
– Новая нога? – кричу я, совсем забыв про камеры, и задираю штанину на брюках Пита. – О нет!
Вместо живой кожи я вижу сложное устройство из металла и пластика.
– Тебе не сказали? – негромко спрашивает Цезарь.
Я качаю головой.
– У меня еще не было времени. – Пит пожимает плечами.
– Это я виновата. Потому что наложила жгут.
– Да, ты виновата, что я остался жив.
– Это правда, – говорит Цезарь. – Если бы не ты, он бы истек кровью.
Наверное, это так, но все равно я так расстроена, что в глазах стоят слезы, и я прячу лицо на груди у Пита, чтобы не расплакаться перед всей страной. Пару минут Цезарю приходится уговаривать меня повернуться обратно к камерам. После этого он еще долго не задает мне вопросов, давая прийти в себя. До тех пор пока речь не заходит о ягодах.
– Китнисс, я понимаю, что тебе тяжело, но я все-таки должен спросить. Когда ты вытащила ягоды… о чем ты думала в тот момент?
Я отвечаю не сразу, стараюсь собраться с мыслями. Вот он, самый важный вопрос. Сейчас я либо окончательно восстановлю Капитолий против себя, либо сумею убедить всех, что безумно боялась потерять Пита и не способна отвечать за свои поступки. Очевидно, моя речь должна быть долгой и убедительной, но я лишь мямлю едва слышно:
– Я не знаю… я просто… не могла себе представить, как буду жить без него.
– Пит? Хочешь что-нибудь добавить?
– Нет. Я могу только повторить то же самое.
Цезарь прощается с телезрителями, и камеры выключают. Слышны смех и слезы, поздравления, но я не уверена, что все прошло гладко, до тех пор пока не подхожу к Хеймитчу.
– Хорошо? – шепчу я.
– Лучше не бывает.
Я возвращаюсь в свою комнату, чтобы собраться к отъезду, но из вещей у меня только брошь с сойкой-пересмешницей, подарок Мадж. Кто-то принес ее сюда после Игр. Нас везут по улицам Капитолия в машине с затемненными окнами. На станции уже стоит поезд. Мы наскоро прощаемся с Цинной и Порцией; через несколько месяцев нам предстоит встретиться снова: мы вместе будем совершать тур победителей по всем дистриктам. Так Капитолий напоминает народу, что Голодные игры по-настоящему никогда не заканчиваются. Нам выдадут кучу никому не нужных почетных значков, и все будут притворяться, как нас любят.
Поезд трогается, мы погружаемся в темноту туннеля, затем выныриваем на свет. Впервые со времени Жатвы я дышу воздухом свободы. Эффи сопровождает нас обратно, Хеймитч, разумеется, тоже. Мы плотно обедаем и молча смотрим по телевизору повтор интервью. Теперь, когда Капитолий с каждой секундой становится все дальше и дальше, я снова начинаю думать о доме. О Прим и маме. О Гейле. Я ухожу в свое купе и переодеваюсь в простую блузку и штаны. Тщательно смываю косметику, заплетаю косу и постепенно превращаюсь в саму себя. Китнисс Эвердин. Девчонку из Шлака, которая охотится в лесах и продает добычу в Котле. Я долго стою у зеркала, уясняя себе, кто я есть на самом деле, и стараясь забыть, кем была на арене и в Капитолии. Когда я наконец выхожу к остальным, воспоминание о руке Пита на моих плечах кажется далеким и чужим.
Поезд останавливается на дозаправку, и нам с Питом разрешают прогуляться по свежему воздуху. Охранять нас уже незачем. Мы идем, взявшись за руки, вдоль линии. Молча. Теперь, когда за нами никто не наблюдает, я не знаю, о чем говорить. Пит останавливается, чтобы нарвать мне цветов. Я изо всех сил стараюсь сделать вид, что рада им. Пит не знает, что эти белые и розовые цветочки на самом деле стебли пониклого лука и напоминают мне, как мы с Гейлом собирали его в лесу.
Гейл. Внутри все холодеет при мысли о скорой встрече с ним. Почему? Я не могу в этом толком разобраться, но у меня такое чувство, будто я обманываю кого-то, кто мне доверяет. Точнее, обманываю двоих. До сих пор меня это не слишком заботило: Игры отбирали все силы. Дома Игр не будет.
– Что-то не так? – спрашивает Пит.
– Нет, ничего.
Мы идем дальше, до конца поезда, туда, где вдоль линии растут только жиденькие кустики, в которых наверняка не спрятано никаких камер. Но слова не идут с языка.
Я вздрагиваю, когда Хеймитч кладет руку мне на спину. Даже здесь, в глуши, он старается говорить тихо:
– Вы славно поработали. Когда приедем, продолжайте в том же духе, пока не уберут камеры. Все будет в порядке.
Я смотрю ему вслед, избегая взгляда Пита.
– О чем это он? – спрашивает он.
– У нас были проблемы. Капитолию не понравился наш трюк с ягодами, – выкладываю я.
– Что? Что ты имеешь в виду?
– Это посчитали слишком большим своеволием. Хеймитч подсказывал мне, как вести себя, чтобы не было хуже.
– Подсказывал? Почему только тебе?
– Он знал, что ты умный и сам во всем разберешься.
– Я даже не знал, что было нужно в чем-то разбираться. Если Хеймитч подсказывал тебе сейчас… значит, на арене тоже. Вы с ним сговорились.
– Нет, что ты. Я же не могла общаться с Хеймитчем на арене, – лепечу я.
– Ты знала, чего он от тебя ждет, верно? – Я молча кусаю губы. – Да? – Пит бросает мою руку, и я делаю шаг, словно потеряв равновесие. – Все было только ради Игр. Все, что ты делала.
– Не все, – говорю я, крепко сжимая в руке букетик цветов.
– Не все? А сколько? Нет, неважно. Вопрос в том: останется ли что-то, когда мы вернемся домой?
– Я не знаю. Я совсем запуталась, и чем ближе мы подъезжаем, тем хуже, – говорю я.
Пит ждет, что я скажу что-то еще, ждет объяснений, а у меня их нет.
– Ну, когда разберешься, дай знать. – Его голос пронизан болью.
Мой слух восстановился лучше некуда: несмотря на шум локомотива, я ясно слышу каждый шаг Пита, идущего назад к поезду. Возвращаюсь в вагон и я, но Пит уже скрылся в своем купе. На следующее утро мы тоже не встречаемся. Он выходит, только когда поезд подъезжает к Дистрикту-12, и холодно кивает в знак приветствия.
Мне хочется сказать ему, что это нечестно. Что нельзя требовать от меня невозможного. Мы ведь совсем разные. На арене я поступала так, как было нужно, чтобы выжить, выжить нам обоим. И я не могу ничего объяснить про Гейла, потому что сама еще не понимаю. Зачем вообще со мной связываться: я никогда не выйду замуж, и Пит все равно возненавидит меня, не сейчас, так потом. Не имеет значения, какие чувства я испытываю, я не могу себе позволить завести семью и детей. И сможет ли он? После всего, через что мы прошли?
Еще мне хочется сказать, как сильно мне не хватает его уже сейчас. Но это было бы нечестно с моей стороны.
Так мы стоим и молча смотрим, как на нас надвигается маленькая закопченная станция. На платформе столько камер, что яблоку упасть негде. Наше возвращение станет еще одним шоу.
Краем глаза я замечаю, что Пит протягивает мне руку. Я неуверенно поворачиваюсь к нему.
– Еще разок? Для публики?
Его голос не злой, он бесцветный, а это еще хуже. Я уже теряю своего мальчика с хлебом.
Я беру его руку, и мы идем к выходу, навстречу камерам. Я очень крепко держу Пита и боюсь того момента, когда мне придется его отпустить.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

И вспыхнет пламя

Моим родителям Джейн и Майклу Коллинз 
и родителям мужа Дикси и Чарлзу Прайор 

Часть I
Искра

1

Мои руки крепко сжимают флягу, хотя чай давно уже отдал свое тепло морозному воздуху. Все мышцы напряжены от холода. Если нагрянет стая диких собак, не уверена, что я смогу забраться на дерево. Надо бы встать и размять затекшее тело. Но я продолжаю сидеть, неподвижная, точно скала под ногами, наблюдая, как в лес проникают лучи рассвета. Солнце не остановишь, увы. Оно волей-неволей тащит меня за собой в этот день, которого я страшилась несколько месяцев.
К обеду они уже соберутся в моем новом доме, в Деревне победителей. Репортеры, телевизионщики, даже Эффи Бряк, мой прежний сопроводитель, – и та доберется в Дистрикт номер двенадцать из Капитолия (интересно, она до сих пор носит дурацкий розовый парик или на этот раз, в честь тура победителей, вздумает щеголять каким-нибудь новым оттенком, неизвестным в природе?). Будет и много других. Железнодорожный персонал, которому предстоит удовлетворять все мои нужды в течение долгого путешествия. Команда помощников, которые будут готовить меня к выходам на публику. Цинна, мой друг и стилист. Это он создал роскошный наряд, впервые приковавший ко мне всеобщее внимание во время Голодных игр.
Будь моя воля – забыла бы эти Игры навеки. Никогда бы не заговаривала о них. Притворилась бы, что это был страшный сон, и не более. Но тур победителей ни о чем не позволит забыть. Капитолий нарочно проводит его примерно посередине между сезонами, чтобы освежить у людей чувство ужаса. Нам, жителям дистриктов, не просто напоминают о том, как страшна железная хватка столицы, – нас вынуждают публично этому радоваться. В этом году я «звезда» представления. Меня провезут от дистрикта к дистрикту, и в каждом придется стоять перед ликующими зрителями, ощущая их затаенную ненависть, и смотреть со сцены в глаза людей, чьи родные убиты моей рукой…
Солнце неумолимо встает, и я заставляю себя подняться. Суставы болезненно ноют. Левая нога затекла так сильно, что «оживает» лишь через несколько минут усиленной ходьбы. Я три часа провела в лесу, но даже не попыталась всерьез поохотиться. Сумка для добычи пуста. Ни маму, ни мою младшую сестренку Прим это уже не затронет, они теперь могут позволить себе покупать в городской мясной лавке что пожелают, хотя, конечно, вкус лучше всего именно у свежей дичи. А вот Гейл Хоторн и его семья целиком зависят от этой охоты. Нельзя их подвести. И я пускаюсь в дорогу. Еще полтора часа проверять ловушки. В школьные времена мы успевали после полудня и пройтись по капканам, и поохотиться, и вернуться с добычей в город, чтобы выручить за нее деньги. Теперь, когда Гейл работает в угольных шахтах, а у меня не осталось других занятий, вся работа на мне.
Гейл уже наверняка спустился на вызывающем тошноту подъемнике в бездну и вгрызается в угольный пласт. Я знаю, что творится там, внизу. В школе нас каждый год водили туда на экскурсии. В раннем детстве шахта порождала у меня попросту неприятные ощущения. Тоннели навевали клаустрофобию, затхлый воздух и темнота даже не позволяли свободно вздохнуть. Но после того как взрывом убило папу и нескольких его товарищей, я с трудом заставляла себя войти в подъемник. Ежегодная экскурсия превратилась в пытку. Два раза мне уже заранее становилось так плохо, что мать принимала мой страх за начало гриппа и разрешала остаться дома.
Я начинаю думать о Гейле. Только в лесах, среди свежего воздуха и прозрачных источников, он чувствовал себя по-настоящему живым. Не знаю, как ему удается терпеть… Впрочем, неправда, знаю. Он выдержит все, лишь бы прокормить свою мать, сестру и двоих младших братьев. В то время как я буквально сижу на мешках с деньгами, которых более чем достаточно на две семьи. Но нет, этот парень не примет в подарок даже монету. Гейл и мясо-то берет неохотно. Между тем, если бы я погибла на Играх, он, без сомнения, содержал бы и мою маму, и Прим. Постоянно ему твержу: для меня охота – желанное развлечение, чтобы не сойти с ума от безделья. И все равно я стараюсь не заставать его дома, когда приношу добычу. Это нетрудно, ведь Гейл трудится по двенадцать часов в сутки.
Мы видимся только по воскресеньям, в лесу. Для меня и теперь это лучший день на неделе, однако что-то переменилось. Нет больше тех свободных бесед о чем пожелаешь. Игры отняли у меня даже это. Я еще слабо надеюсь, но в глубине души понимаю: все бесполезно. В прошлое нет возврата.
Сегодня у нас богатый улов: восемь кроликов, пара белок и грузный бобер, запутавшийся в проволочных силках, которые изобрел сам Гейл. Он просто гений ловушек. Всегда точно знает, как изогнуть молодое деревце, чтобы ветки не дали хищникам раньше нас добраться до жертвы; как закрепить увесистое бревно в равновесии при помощи тонких прутиков или как сплести корзину, откуда не выплыть попавшейся рыбе. После стольких лет работы с его западнями я уверена, что никогда не смогу повторить это хрупкое равновесие, не сумею почуять заранее, по какой тропе пробежит дикий зверь. Дело даже не в опыте. Это врожденный дар. Зато я стреляю без промаха и в кромешной тьме.
Но вот впереди возникает забор, окружающий Дистрикт номер двенадцать. Солнце еще высоко. Прислушиваюсь, не гудят ли от электричества звенья цепи. Тихо – как и почти всегда, хотя нас убеждают, будто бы ток бежит круглые сутки. Через прокопанный под забором лаз я попадаю на Луговину, откуда рукой подать до родного дома. Нашего старого дома. Мы сохранили его, потому что мама и Прим до сих пор здесь прописаны – и вернутся сюда в случае моей внезапной смерти. А пока что мы трое благополучно воцарились в новом жилище, в Деревне победителей. И только я возвращаюсь в эту маленькую приземистую постройку, в стенах которой выросла. Она для меня и есть настоящий дом.
Сейчас, например, там будет удобно переодеться. Сменить старую кожаную отцовскую куртку на тонкое шерстяное пальто, немного узкое в плечах, а разношенные охотничьи сапоги – на дорогие фабричные туфли, более подходящие человеку в моем положении, как считает мама. Лук и стрелы надежно спрятаны в лесу, внутри прогнившей колоды. Время не ждет, но я все-таки позволяю себе немножечко посидеть на кухне. Какой запущенной она кажется без огня в печи, без скатерти на столе… Меня часто гложет тоска по прежней жизни. Да, мы едва сводили концы с концами, зато я точно знала собственное место на замысловатом полотне под названием жизнь. Теперь, когда вспоминаешь, те времена кажутся столь надежными по сравнению с нынешним днем, когда есть и богатство, и слава, и лютая ненависть Капитолия.
От мыслей меня отвлекает жалобный вой возле черного хода, – явился Лютик, старый облезлый котяра моей сестренки. Новый дом ему так же не по душе, как и мне. Лютик удирает сюда всякий раз, стоит Прим отправиться в школу. Мы с ним никогда особенно не ладили – и вот между нами возникла странная связь. Впустив кота, я угощаю его ломтем бобрового жира и даже немного почесываю за ухом.
– Тебе говорили, какой ты уродец, а, животное?
Он тычется мордой в руку, прося еще ласки, однако нам пора в путь.
– Идем.
Я хватаю Лютика в одну руку, добычу – в другую, и тащу все за дверь. Кот изворачивается и в один скачок скрывается за кустарником.
Туфли жмут мне большие пальцы. Под ногами хрустит уголь Шлака. Несколько раз срезав путь через переулок или чей-нибудь задний двор, я в считаные минуты добираюсь до дома Гейла. Увидев меня в окно, его мама Хейзел отрывается от плиты, вытирает ладони о фартук и идет открывать дверь.
Мне нравится Хейзел. Эту женщину есть за что уважать. Взрыв, убивший моего папу, унес и ее мужа, оставив беременную вдову с тремя мальчишками на руках. Не прошло и недели с тех пор, как она разродилась, а Хейзел уже искала работу. Шахты – не выход, если в доме не с кем оставить младенца, однако ей удалось устроиться прачкой в городе, к одному из торговцев. Так в четырнадцать лет Гейл, старший из сыновей, сделался главным добытчиком в семье. Он уже тогда мастерски ставил ловушки, подписался на тессеры и разрешал лишний раз внести свое имя в Лотерею ради скудного годового пайка из зерна и масла. Но и этого не хватило бы на семью из пяти человек, если бы Хейзел не обдирала пальцы до костей о стиральную доску. Зимой ее красные, потрескавшиеся руки начинали кровоточить от малейшей царапины. Когда-то Хейзел и Гейл вместе решили, что ни двенадцатилетнему Рори, ни десятилетнему Вику, ни четырехлетней Пози никогда не придется вписывать свои имена для Жатвы.
При виде добычи Хейзел улыбается. Поднимает бобра за хвост.
– Тяжелый!.. Вечером потушу с овощами.
В отличие от Гейла, она принимает помощь без капли смущения.
– И мех недурной, – отзываюсь я.
Мне приятно болтать с ней о достоинствах добычи. Хейзел наливает пахучего чая из трав, и я с благодарностью грею о кружку окоченевшие пальцы.
– Знаешь, я тут подумала… Может, после тура победителей стоит время от времени брать с собой Рори? В лес, после уроков? Ему надо учиться стрелять.
Хейзел кивает.
– Хорошо. Гейл и сам собирался, но он свободен только по воскресеньям и предпочитает проводить их с тобой.
Наверное, я все-таки покраснела. Глупо, конечно. Пожалуй, никто на свете не понимает меня лучше Хейзел. Ей известно о наших с Гейлом отношениях. Думаю, очень многие ждали, что мы поженимся, хотя у меня и мысли об этом не возникало. Но то было до  Голодных игр. До того как Пит Мелларк, земляк-трибут, во всеуслышание заявил, что безумно влюблен в меня. Наш роман стал ключом к выживанию на арене. Только вдруг оказалось: для Пита все было гораздо серьезнее. А для меня? Не знаю. Зато представляю, как мучился Гейл. Стоит подумать о туре победителей, когда нам с Питом вновь придется разыгрывать из себя влюбленных, и сердце сжимается.
Я допиваю чай, хотя он обжигает губы, и отодвигаюсь от стола.
– Пора идти. Надо еще навести красоту для камер.
Хейзел обнимает меня.
– Приятного ужина.
– Спасибо, – отзываюсь я.
Следующая цель – Котел, где обычно мне удавалось сбыть с рук трофеи. Много лет назад он был угольным складом, потом оказался заброшен, стал точкой подпольной торговли и наконец превратился в настоящий черный рынок. Раз уж Котел притягивает к себе людей с подпорченной репутацией, стало быть, мне тут самое место. Лесная охота в окрестностях Дистрикта номер двенадцать нарушает, по меньшей мере, дюжину постановлений и по закону карается смертью.
Никто об этом не заговаривает, однако я – должница многих завсегдатаев Котла. Гейл рассказал, как Сальная Сэй устроила сбор пожертвований для меня и Пита во время Голодных игр. Поначалу деньги давали только в Котле, но многие люди, прослышав об этом, тоже внесли свой вклад. Не знаю точной суммы; знаю только, что эти деньги качнули чашу весов от смерти к жизни: на арене цена любого подарка достигает заоблачных высот.
До сих пор непривычно входить в Котел не с полной добычи охотничьей сумкой, а с увесистым кошельком на боку. Я стараюсь зайти почти в каждую лавку и что-нибудь приобрести: кофе, булочки, яйца, пряжу, масло… В последний момент покупаю три бутылки самогона у однорукой Риппер, жертвы несчастного случая в шахтах, у которой хватило ума прокормить себя.
Алкоголь – не для нас, а для Хеймитча. Во время Голодных игр он был нашим с Питом ментором. Угрюмый, жестокий, почти всегда пьяный, он все-таки сделал свою работу – и даже больше, поскольку впервые в истории было позволено победить двоим, а не одному оставшемуся в живых трибуту. Так что будь Хеймитч хоть кем угодно – перед ним я тоже в долгу. Пару-тройку недель назад, когда у него иссякли запасы, а в продаже не было ни бутылки, у Хеймитча началась ломка. Он трясся, орал на каких-то чудовищ, которых никто вокруг не видел, и до смерти перепугал мою Прим. Честно сказать, не очень понравилось наблюдать его в таком состоянии.
С тех пор я обзавелась привычкой пополнять запасы спиртного – просто так, на случай очередной недостачи.
Увидев меня с бутылками, глава миротворцев Крей хмурит брови. Он уже в летах, лицо у него багровое, несколько серебристых прядей волос зачесаны набок.
– Девочка, для тебя это слишком крепкое пойло.
Ему ли не знать!
– Маме потребовалось для каких-то лекарств, – пожимаю плечами я.
– Ага, этой штукой убьешь любую заразу, – бросает он и покупает бутылку за новенькую монету.
Вот и заведение Сальной Сэй. Я заставляю себя подсесть к столу и заказать миску супа, судя по виду – смеси из тыквы с бобами, и принимаюсь хлебать. Тут появляется миротворец по имени Дарий и тоже берет себе миску. Он хоть и страж порядка, но мне по душе: не тычет в нос своей властью, может при случае и пошутить. Должно быть, ему за двадцать, однако выглядит он ненамного старше меня. Даже чем-то похож на мальчишку – наверное, из-за улыбки и рыжих волос, торчащих во все стороны.
– Тебе не пора на поезд? – интересуется Дарий.
– В обед заберут, – отвечаю я.
Тогда он громко шепчет:
– Тогда, может, наведешь красоту? – и я не могу сдержать улыбки, несмотря на мрачное настроение. – Ленточку заплетешь или что-нибудь в этом роде?
Он хочет погладить мою косу, но я отстраняюсь.
– Не беспокойся. Стилисты свое дело знают.
– И хорошо, – кивает Дарий. – Покажем немного патриотической гордости за дистрикт, хотя бы для разнообразия, а, мисс Эвердин?
А потом, с насмешливым порицанием покачав головой в сторону Сальной Сэй, выходит на улицу, чтобы присоединиться к своим товарищам.
– Суп оставь! – кричит ему вслед хозяйка, однако сквозь смех ее досада звучит не очень-то убедительно.
– Гейл придет на проводы? – спрашивает она у меня.
– Нет, его не было в списке. Мы уже виделись в воскресенье.
– Думаю, он что-нибудь придумает. Как-никак твой кузен, и все такое… – с хитрецой прибавляет Сальная Сэй.
Еще одна ложь, сочиненная капитолийцами. Когда во время Голодных игр мы с Питом пробились в последнюю восьмерку, журналисты явились разнюхивать наши личные тайны; в ответ на вопрос, кто мой близкий друг, местные жители сразу назвали Гейла. Репортерам он, разумеется, пришелся не ко двору. Учитывая мой якобы страстный роман на арене, парень со столь яркой мужественной внешностью никак не вписывался в понятие «близкий друг». К тому же он вовсе не собирался улыбаться и мило вести себя перед камерами. И вот его превратили в кузена. Вообще-то между нами и вправду есть определенное сходство. Прямые темные волосы, смуглая кожа, серые глаза… Я ни о чем не догадывалась до тех самых пор, когда уже на вокзале мама не заявила: «Если б ты только знала, как тебя ждут твои кузены!» Повернувшись, я с изумлением увидела Гейла, Хейзел и других ее деток. Что оставалось делать? Только подыгрывать.
Сальной Сэй известно, что мы не родственники; а ведь кое-кто из наших давних знакомых предпочел об этом забыть.
– Жду не дождусь, когда все будет позади, – шепчу я.
– Понимаю, – кивает Сальная Сэй. – Но чтобы дождаться конца, нужно пройти начало и середину. Лучше уж не опаздывай.
По дороге я замечаю, как с неба сыплются первые редкие снежинки. Между площадью в центре города и Деревней победителей – каких-то полмили, а кажется, будто перенеслась куда-то далеко-далеко.
Здесь находится отделенная от внешнего мира община: двенадцать домов вокруг прелестной зеленой лужайки с цветущими кустиками, каждый дом – в десять раз больше того, где прошло мое детство. Девять из них пустуют. В занятых живут Хеймитч, Пит и я.
Наши с Питом дома хотя бы излучают тепло настоящей жизни. Освещенные окна, дым из трубы, букеты ярко раскрашенных колосьев, прикрепленные прямо над входом в честь приближающегося праздника урожая. А вот от логова Хеймитча, вопреки стараниям садовников, так и разит запустением и одиночеством. Я собираюсь с духом, толкаю дверь и вхожу.
Нос тут же морщится от отвращения. Хеймитч не допускает к себе уборщиц, а сам он – хозяин неважный. С годами запахи горячительных напитков и рвоты, вареной капусты и пережаренного мяса, несвежей одежды и мышиных фекалий смешались в один стойкий дух, вышибающий слезы. Шагая через залежи рваных пакетов, осколков и обглоданных костей, я направляюсь прямо на кухню – где же еще искать Хеймитча? Он за столом: руки разбросаны по столешнице, лицо тонет в луже спиртного, от яростного храпа чуть голова не отваливается.
Я толкаю его в плечо и громко приказываю:
– Вставай! – Церемониться бесполезно, это мы уже проходили.
Храп на мгновение вопросительно умолкает и тут же возобновляется с новой силой. Я толкаю сильнее.
– Хеймитч, вставай! Сегодня тур победителей.
С усилием открываю окно и несколько раз глубоко вдыхаю чистый воздух. Разворошив ногами слой мусора, обнаруживаю оловянный кофейник. Набираю в него воды из-под крана. В запасе осталась горстка углей – хватит, чтобы разжечь конфорку. Насыпав молотых зерен, так чтобы получился довольно крепкий напиток, ставлю кофейник на огонь.
Хеймитч по-прежнему напоминает труп. Раз уж не вышло по-хорошему, я наполняю таз ледяной водой, опрокидываю ему на голову и отпрыгиваю подальше. Из глотки хозяина доносится гортанное рычание дикого зверя. Вскочив, он отбрасывает от себя стул футов на десять и грозно размахивает ножом. Совсем забыла: он всегда засыпает с оружием в руке. Нужно было сначала забрать у него нож, но у меня хватало других забот.
Хеймитч сыплет ругательствами, делает еще несколько взмахов и наконец приходит в себя. Утерев лицо рукавом, поворачивается ко мне. Я застыла на корточках на подоконнике, собираясь, если что, задать стрекача.
– Ты что здесь делаешь?
– Сам велел прийти, разбудить за час до приезда телевизионщиков, – отвечаю я.
– Чего?
– Правда, сам, – не сдаюсь я.
Кажется, он вспоминает.
– Почему я весь мокрый?
– Никак не могла растолкать. Знаешь, если тебе так нужна мамочка, в следующий раз проси Пита…
– О чем меня надо просить?
От одного только звука знакомого голоса у меня в животе сжимается неприятный комок из печали, стыда и страха. И желания. Да, я почти готова признаться, хотя бы перед собой, вот только другие чувства все же сильнее.
Пит подходит к столу. Под солнечным светом, пролившимся из окна, на его белокурых волосах искрятся снежинки. Этот сильный, полный здоровья человек совсем не похож на голодного и больного юношу, которого я видела на арене. Он даже почти не прихрамывает. Опустив на стол буханку свежего теплого хлеба, Пит протягивает Хеймитчу руку.
– Разбудить меня без радикальных мер, грозящих воспалением легких, – ворчит тот, передавая нож.
Потом избавляется от грязной рубашки, продемонстрировав нам засаленную майку.
Пит улыбается, ополаскивает нож самогоном из бутылки, которую нашел на полу, и режет хлеб. Все это время он аккуратно снабжал нас горячей выпечкой. Я охочусь. Он возится с тестом. Хеймитч пьянствует. Каждый нашел чем заняться, только бы не вспоминать о Голодных играх. Уже протянув хозяину горбушку, Пит наконец обращает внимание на меня.
– Угощайся.
– Нет, я поела в Котле. Но все равно спасибо.
Голос будто бы и не мой, обезличенный. И так всякий раз, когда я пытаюсь заговорить с ним – с тех самых пор, как от нас отвернулись камеры, снимавшие благополучное возвращение победителей.
– Пожалуйста, – натянуто отвечает он.
Хеймитч наугад бросает рубашку в кучу хлама.
– Бррр. Придется здорово над вами поработать перед выступлением.
И он, разумеется, прав. Публика ожидает увидеть двух голубков, победивших в Голодных играх, а не людей, которые без усилия не могут посмотреть в глаза друг другу. Но я отвечаю только:
– Помойся, Хеймитч.
И, спрыгнув с окна, отправляюсь через лужайку к дому.
Снег уже начинает укрывать землю, и за моей спиной остается цепочка следов. У парадного входа я задерживаюсь, отряхиваю дорогие туфли, а потом вхожу. Мама целые сутки готовилась, чтобы все безупречно выглядело перед камерами. Пожалуй, лучше не следить на сияющем чистотой полу. Стоит мне появиться, как откуда-то выныривает мама и жестом просит замереть.
– Не волнуйся, уже разуваюсь, – говорю я, оставляя туфли на коврике.
Она издает непонятный хриплый смешок и снимает с моего плеча охотничью сумку с покупками.
– Подумаешь, просто снег. Хорошо погуляла?
– Погуляла? – Ей известно, что я всю ночь провела в лесу. Тут мне в глаза бросается фигура в дверном проеме. За маминой спиной стоит мужчина в идеально сшитом костюме, с подправленными ножом хирурга чертами лица. С первой секунды ясно: он из Капитолия. Что-то не так. – Правильнее сказать, покаталась. Там ужасно скользко.
– К тебе пришли, – говорит мама.
Лицо у нее совершенно бледное, в голосе слышится плохо скрываемая тревога.
– Я думала, все начнется не раньше полудня, – бросаю я, притворяясь, будто не замечаю, в каком она состоянии. – Что, Цинна пришел пораньше?
– Нет, Китнисс, это…
– Сюда, пожалуйста, мисс Эвердин, – прерывает маму капитолиец, махнув рукой в сторону коридора.
Неприятно, когда тебе начинают указывать в собственном доме, однако мне хватает ума промолчать. Перед уходом оборачиваюсь, чтобы подбодрить маму улыбкой:
– Наверное, наставления перед туром…
В последнее время меня завалили сведениями о маршруте и расписаниями запланированных в каждом дистрикте мероприятий. Но пока я шагаю к закрытым дверям кабинета, которые никогда еще не запирались, в мыслях поднимается настоящая буря: «Кто там? И что ему нужно? Чего мама так испугалась?»
– Входите, – произносит мой провожатый.
Поворот полированной медной ручки – и я внутри. В ноздри бьют два плохо совместимых запаха – роз и крови. Низкорослый мужчина с белесыми волосами, неуловимо кого-то напоминающий, молча читает книгу. Он поднимает палец, словно хочет сказать: «Подождите минутку». Затем поворачивается – и в моей груди на миг замирает сердце.
Прямо на меня змеиным взглядом уставился президент Сноу.

2

По моим представлениям, на президента нужно смотреть на фоне колонн из мрамора, увешанных гигантскими флагами. Жутковато видеть его в обрамлении привычных вещей, у себя в кабинете. Это как если бы вдруг вы открыли кастрюлю – а вместо тушеного мяса нашли ядовитую змею.
Что ему здесь могло понадобиться? Перед глазами стремительно проносятся кадры из прошлых церемоний открытия тура победителей. Лица выигравших трибутов, их менторов и стилистов. От случая к случаю мелькали высокопоставленные члены правительства. Но президент – ни разу. Он посещает празднества разве что в Капитолии. Да и то не всегда.
Если проделал такой долгий путь – вывод может быть только один. У меня серьезные неприятности. А значит, и у моих родных. По спине пробегают мурашки, стоит представить, как близко мама и Прим оказались от этого человека, который меня ненавидит. И всегда будет ненавидеть. Я ведь перехитрила изуверские Игры, выставила Капитолий на посмешище, а стало быть, в чем-то подорвала его власть.
Мне всего лишь хотелось выжить и сохранить жизнь Пита. Любой знак неповиновения – просто случайность. Но если Капитолий решил оставлять в конце Голодных игр одного  трибута, то, видимо, высказать свое мнение – уже дерзость и бунт. Единственное спасение заключалось в том, чтобы притвориться безумно влюбленной в Пита. И тогда нам обоим позволили жить. Короновали как победителей. Вернули домой, устроили в нашу честь торжество, дали прощально помахать в объективы и наконец оставили в покое. До нынешнего дня.
Возможно, сказывается непривычка к новому дому или внезапный страх при виде человека, который в любую минуту способен меня убить, только вдруг в голове все путается. Такое впечатление, что президент – у себя, а я – незваная гостья. Я даже не предлагаю ему присесть. И вообще молчу. На самом деле, я обращаюсь с ним, точно с ядовитой гадиной, – не двигаюсь, не отрываю от него глаз и обдумываю план бегства.
– Полагаю, нам обоим будет гораздо проще, если мы сразу договоримся не лгать друг другу, – говорит президент. – Что скажете?
«Ничего не скажу: у меня язык примерз к нёбу», – думаю я, но, к собственному изумлению, произношу твердым голосом:
– Да, пожалуй, это сбережет кучу времени.
Президент Сноу отвечает улыбкой, и я в первый раз обращаю внимание на его рот. Какие губы могут быть у змеи? Никаких. А у него – полноватые, и кожа натянута, словно на барабане. Вряд ли тут обошлось без операции. Похоже, Сноу нарочно переделывал рот, чтобы выглядеть привлекательнее. Если так, значит, он выбросил время и деньги на ветер.
– Мои советники опасались, что вы создадите массу проблем… Вы ведь не собираетесь создавать проблемы, верно?
– Верно, – киваю я.
– Я им так и сказал. Сказал, что любая девушка, сохранившая свою жизнь столь высокой ценой, не станет обеими руками отталкивать этот дар. Тем более если у нее есть семья. Мама, сестра и… кузены.
По тому, как он протянул последнее слово, я понимаю: президенту отлично известно о том, что мы с Гейлом – вовсе не веточки одного родословного древа.
Стало быть, карты брошены. Может, оно и к лучшему. Не люблю непонятных угроз. Всегда легче, если знаешь расклад.
– Давайте присядем. – Сноу занимает место за столом из полированного дерева, за которым Прим делает уроки, а мама подсчитывает семейный бюджет.
Он не имеет на это никакого права, равно как и вообще находиться здесь. Впрочем, у кого же тогда все права? Я опускаюсь напротив, на стул с резной прямой спинкой. Его явно делали для человека повыше: ноги едва достают до пола.
– У меня неприятности, мисс Эвердин, – говорит президент. – И начались они в ту самую минуту, когда вы воспользовались на арене своими ядовитыми ягодами.
Я это сделала, желая проверить, что решат распорядители Игр – остаться без победителя, если мы оба покончим самоубийством, или позволить нам сохранить наши жизни.
– Будь у Сенеки Крейна хоть немного мозгов, он бы раздавил вас на месте, словно букашек. К несчастью, наш главный распорядитель оказался сентиментальным глупцом. И вот, пожалуйста. Попробуйте догадаться, где он сейчас?
Я молча киваю: судя по тону высказывания, Сенеку казнили. Теперь, когда нас разделяет только стол, запах крови и роз обостряется. Роза – у президента на лацкане, это понятно, причем аромат генетически был усилен, в жизни цветы так не пахнут. А что касается крови… Даже не знаю.
– После этого мне оставалось одно: позволить вам разыграть вашу маленькую комедию. Нет, вы были просто прелестны: эдакая наивная влюбленная школьница. Обитателей Капитолия ваша игра убедила. А вот в дистриктах, к сожалению, на обман купились не все.
Видимо, на моем лице мелькает легчайшая тень удивления.
– Разумеется, вы об этом не подозревали. Где уж вам знать о настроениях в остальных дистриктах! Между тем некоторые восприняли ваш незатейливый фокус как знак открытого неповиновения, а вовсе не безоглядной любви. Ну, а если девчонке из Дистрикта номер двенадцать позволено бросить вызов Капитолию и уйти безнаказанной, что помешает им поступать точно так же? Что помешает, к примеру, устроить мятеж?
Смысл последнего предложения доходит не сразу. А потом обрушивается на меня всей своей тяжестью.
– Неужели начались мятежи?
Трудно сказать, страшит меня эта мысль или, наоборот, воодушевляет.
– Пока нет. Но это лишь вопрос времени – разве что радикально изменится ситуация… А мятежи, как известно, ведут к революциям. – Президент потирает место над левой бровью, которое (мне ли не знать) потирают, когда болит голова. – Вы имеете хотя бы отдаленное представление, что это значит? Сколько людей погибнет? В каких условиях окажутся уцелевшие? Может, Капитолий и не подарок, но стоит ему хоть на день ослабить хватку – поверьте на слово, – вся система рухнет.
Меня поражает прямота и даже искренность его речи. Можно подумать, Сноу на самом деле превыше всего ценит благополучие жителей Панема, а ведь это полная чушь.
Не знаю, откуда берется смелость, но я говорю:
– Какая хрупкая система: рушится из-за горсти ягод.
Собеседник долго молчит и пристально разглядывает меня.
– Да, хрупкая, только не в том смысле, что вы подумали.
Раздается стук в дверь, и в кабинет просовывает голову капитолиец.
– Ее мать спрашивает: вы чай пить будете?
– Буду. С удовольствием, – говорит Сноу. Дверь открывается шире; на пороге стоит моя мама с подносом. – Сюда, пожалуйста. – Положив книгу на угол, он похлопывает ладонью посередине стола.
Мама опускает поднос. На нем фарфоровый чайник и чашки (сервиз из ее приданого), сливки, сахар, тарелка с печеньем. Печенье украшено цветочками из глазури нежных оттенков – разумеется, это работа Пита.
– Как любезно. Забавно, знаете ли: многим людям и в голову не приходит, что президентам тоже хочется есть.
Надо же, само добродушие. По крайней мере, мама слегка успокаивается.
– Может, еще что-нибудь? – спрашивает она. – Если вы голодны, я бы приготовила…
– Нет, этого более чем достаточно. Благодарю.
Ясно: он ее выпроваживает. Мама бросает на меня быстрый взгляд и уходит. Президент наливает нам чаю, кладет себе сахар, сливки и долго-долго мешает ложечкой. Похоже, он все сказал и теперь ожидает ответа.
– У меня и в мыслях не было подстрекать людей к мятежам, – говорю я.
– Верю. Но это неважно. Ваш стилист оказался пророком, выбирая наряды. Вы, «Огненная Китнисс», бросили искру, способную (если вовремя не принять меры) разгореться в адское пламя, которое уничтожит Панем.
– Почему бы вам не убить меня прямо сейчас? – выпаливаю я.
– Прилюдно? – осведомляется Сноу. – Это лишь подольет масла в огонь.
– Тогда подстройте несчастный случай.
– Кто купится на такую дешевку? – возражает он. – Вы бы сами купились?
– Тогда скажите, что нужно сделать, и я это сделаю.
– Если бы все было так просто… – Президент берет печенье и разглядывает глазурные цветочки. – Мило. Ваша мать приготовила?
– Пит.
Впервые не выдержав, я отвожу глаза и делаю вид, что захотела чая, но тут же ставлю чашку обратно, услышав предательский звон о блюдце. Приходится, чтобы скрыть смущение, тоже взять выпечку.
– Пит… Ну и как он, ваша любовь до гроба?
– Хорошо, – отвечаю я.
– Скажите, когда он по-настоящему понял, насколько вам безразличен? – Сноу окунает печенье в чай.
– Пит мне не безразличен, – говорю я.
– Но, кажется, не до такой степени, чтобы в это поверил весь Панем.
– Кто это сказал?
– Я сказал. И если бы я один, мы бы с вами сейчас не разговаривали. Как поживает очаровательный кузен?
– Не знаю… я не…
В горле застревает комок. Как отвратительно обсуждать с президентом личные чувства, тем более к людям, которые мне дороже всего.
– Продолжайте, мисс Эвердин. Уж его-то прикончить легче всего, если мы не придем к соглашению, – произносит Сноу. – Вы оказываете молодому человеку плохую услугу, бегая с ним по лесу каждое воскресенье.
Если ему и это известно, то что еще? И вообще, откуда он знает? Многие могли рассказать, как мы с Гейлом охотимся. Каждое воскресенье приходим обратно с тяжелыми сумками для трофеев. И так уже много лет. Вопрос в том, что, по его предположениям, происходит в лесах вокруг нашего дистрикта? Не думаю, что за нами кто-то следил. Или все-таки?.. Нет, исключено. А камеры? Эта мысль почему-то впервые приходит мне в голову. До сих пор лес был тайным убежищем, недоступным для капитолийцев, местом, где мы могли быть самими собой, говорить, что хотим… Я имею в виду, до  Голодных игр. Если слежка тянется с тех самых пор, то что эти люди успели увидеть? Двух охотников, ведущих опасные разговоры о Капитолии – да, пожалуй. Но не любовников, как намекает Сноу. Тут мы чисты. Разве только… разве что…
Это случилось лишь однажды. Быстро, внезапно, как гром среди ясного неба, – и все же случилось.
Вернувшись с Голодных игр, я несколько недель не могла увидеться с Гейлом наедине. Сначала мешали разные обязательные для посещения торжества. Банкет победителей, куда приглашали только высокопоставленных чиновников. Праздник для целого дистрикта, с бесплатной едой и развлечениями – все за счет Капитолия. День пакетов – первый из двенадцати, когда обитателям дистрикта раздают пайки. Вот это мне по душе: наблюдать, как вокруг веселятся вечно голодные дети Шлака, прижимая к себе пакетики с яблочным соком, мясные консервы и даже сласти. Знать, что дома их ожидают мешки зерна и бутыли с маслом. И что теперь целый год, раз в месяц, все будут получать угощение. В такие минуты я даже рада быть победительницей в Голодных играх.
В общем, сплошные праздники и церемонии; репортеры следили за каждым шагом, а я сидела на почетном месте и целовала Пита на публике, почти не надеясь, что нас оставят в покое. Но вот понемногу страсти утихли; телевизионщики с журналистами, собрав чемоданы, отправились восвояси, а между мной и Питом снова установились прохладные отношения. Наша семья поселилась в Деревне победителей. В дистрикте возобновилась привычная жизнь: рабочие по утрам отправлялись на рудники, а детишки – в школы. Я дождалась, пока все окончательно не уляжется, и как-то раз в воскресенье, никому не сказав, ушла в лес еще до рассвета.
Холода еще не наступили, поэтому я обошлась без куртки. Взяла с собой сумку с припасами: холодная курица, сыр, апельсины, хлеб из пекарни. Как обычно, ограждение было не под током, и мне удалось проскользнуть в дыру. Отыскав свои лук и стрелы, я зашагала прямиком на то место, где мы с Гейлом делили завтрак в то утро, когда меня поглотила Жатва.
Ждать пришлось два часа. Я уже начала волноваться: вдруг он потерял надежду за недели, миновавшие после Голодных игр. Или забыл обо мне. А то и возненавидел. Утратить лучшего друга, единственного на свете человека, с которым можно делиться секретами… Нет, это слишком ужасно. Вмиг набежали слезы, а горло мучительно стало сжиматься – так бывает, когда очень плохо.
Поднимаю глаза – и вот он, стоит поодаль, внимательно смотрит. Я, не раздумывая, вскочила и обняла его, то ли громко смеясь, то ли всхлипывая. Гейл очень долго не отпускал меня, целую вечность, и не отпустил бы, если бы не внезапный приступ отчаянной и оглушительной икоты, от которого мне пришлось «лечиться» холодной водой.
В тот день мы вели себя как обычно. Позавтракали. Поохотились, порыбачили, насобирали ягод. Болтали о городских событиях. Обо всем подряд. Только не о нас двоих. Не о его новой жизни шахтера, не о моей – на арене. Уже у дыры в ограждении, проделанной поблизости от Котла, я подумала, даже поверила, что все еще будет по-прежнему. Что мы сможем жить, как раньше. Добычу я, разумеется, отдала Гейлу, ведь у нас теперь было вдоволь еды. В Котел идти отказалась, хотя хотелось ужасно: все-таки мама и Прим до сих пор не имели понятия, где меня носит. Потом вызвалась ежедневно проверять ловушки.
И вдруг он взял мое лицо в ладони – и поцеловал.
Я растерялась. Казалось бы, после стольких лет вместе мне было известно все о его губах: как они улыбаются, говорят и грустят. Но я даже не представляла себе, какое тепло заструится от них по моим, когда наши губы встретятся. Или как эти руки, создавшие множество хитрых ловушек, легко могут обхватить меня. Смутно помню: вроде бы я издала негромкий гортанный звук и крепко сжала пальцы у него на груди. Тут Гейл отпустил меня и сказал:
– Я не мог этого не сделать. Хотя бы раз.
И ушел.
Солнце клонилось к закату; я знала: родные волнуются, – и все-таки продолжала сидеть под деревом у ограждения. Пыталась понять: понравился мне поцелуй или же разозлил? Но в памяти возникало только прикосновение губ и едва уловимый апельсиновый запах. Это было совсем не то, что множество поцелуев, которыми обменялись мы с Питом, – трудно сказать, чего они вообще стоили. В конце концов я пошла домой.
И всю неделю исправно ходила к ловушкам, отдавая добычу Хейзел. С Гейлом не виделась до воскресенья. За это время я приготовила целую речь о том, что сейчас не желаю встречаться с парнями или выходить замуж. Однако старания оказались напрасными: Гейл повел себя так, словно ничего не произошло.
Может быть, ожидал, что я первой заговорю. Или верну поцелуй.
Я тоже сделала вид, что ничего не случилось. Но ведь на самом деле – случилось. Гейл сокрушил между нами невидимую преграду, а заодно и надежду на возвращение к старой, ничем не омраченной дружбе. Сколько ни притворяйся, теперь я не могла спокойно смотреть на его губы.
Все эти мысли молниеносно проносятся у меня в голове под немигающим взглядом президента, только что пообещавшего расправиться с Гейлом. Наивная, с чего я решила, будто Капитолий возьмет и просто забудет нас после Голодных игр? Можно было не догадаться о зреющих мятежах, но мне ведь сказали: Капитолий разгневан! И вот, вместо того чтобы действовать с величайшей осторожностью, что я натворила? Как это выглядит с точки зрения президента? Дерзкая победительница тут же забыла о Пите и на глазах у всего дистрикта отдала предпочтение обществу давнего друга. То есть открыто высмеяла капитолийцев. Теперь из-за моего легкомыслия под угрозой и Гейл, и его семья, и мои родные, и Пит.
– Прошу вас, не трогайте Гейла, – шепотом умоляю я. – Он просто мой друг. Мы дружим уже много лет. И потом, все уверены, что мы родственники.
– Меня занимает другое: как это повлияло на ваши отношения с Питом, а значит – и на настроение дистриктов.
– Я исправлюсь во время тура. Буду любить его без ума, как и прежде.
– Как и сейчас, – поправляет Сноу.
– Как и сейчас, – подтверждаю я.
– Увы, чтобы предотвратить восстания, потребуется куда больше усилий.
– У меня получится. Я всем дистриктам докажу, что травилась из-за безумной любви, а не ради желания насолить Капитолию.
Сноу встает и прикладывает салфетку к пухлым губам.
– Цельтесь выше.
– Как это? Что значит «выше»? – не понимаю я.
– Убедите меня .
Президент роняет салфетку, берет свою книгу и направляется к двери. Я не смотрю на него и поэтому вздрагиваю, когда в ушах раздается отчетливый шепот:
– Между прочим, я знаю о поцелуе.
Дверь захлопывается.

3

Кровь… Это же запах его дыхания.
«Интересно, почему? – думаю я. – Может, он ее пьет?» Представляю себе, как он потягивает багровую жижу из чашки, макая туда печенье.
За окном заводится машина – тихо, вкрадчиво, словно кот промурлыкал, – и вот звук затихает вдали. Капитолийцы скрываются незаметно, как и приехали.
Кабинет начинает плясать перед глазами, описывая кривые круги. Не упасть бы в обморок. Я хватаюсь за край стола. Другая рука до сих пор сжимает красивое печенье Пита. Кажется, на нем была тигровая лилия, но теперь в кулаке одни крошки. Я и не знала, что раздавила его в ту минуту, силясь хоть что-нибудь удержать, когда вся жизнь полетела в тартарары.
Здесь только что был президент Сноу. Дистрикты на грани восстания. Гейл, и не он один, в смертельной опасности. Все, кого я любила, обречены. Неизвестно, кому еще  придется расплачиваться за мое поведение. Разве что все изменится после тура. Разве что я усмирю недовольство и успокою президента. Да, но как? Доказав перед всей страной, что люблю Пита Мелларка.
«Не выйдет, – проносится у меня в голове. – Я не настолько искусно играю». Вот Пит – он и вправду хорош, способен убедить в чем угодно. В то время как я замыкалась и молчала, он говорил за двоих. Но ведь не Пит должен доказать свои чувства, а я.
В коридоре слышатся легкие торопливые шаги. «Не стоит ей говорить. Ни единого слова». Потянувшись к подносу, я спешу отряхнуть ладонь и пальцы от крошек. Потом беру чашку и делаю судорожный глоток.
– Все хорошо, Китнисс? – интересуется мама.
– Да. По телевизору этого не показывают, но президент каждый раз встречается с победителем и желает удачного тура, – жизнерадостно улыбаюсь я.
Ее лицо светлеет от облегчения.
– Ясно. Я-то боялась, что у нас неприятности.
– Ничего подобного. Неприятности могут начаться, когда команда подготовки увидит, как я запустила свои брови.
Мама смеется. Я смотрю на нее и вспоминаю, что еще в одиннадцать лет приняла на себя семейные заботы. Поворачивать поздно: теперь я всю жизнь буду защищать родных.
– Налить тебе ванну? – спрашивает она.
– Чудесная мысль, – отзываюсь я и вижу, как маму радует мой ответ.
По возвращении с Голодных игр я только и делала, что пыталась наладить наши отношения. Приучала себя обращаться к ней с просьбами, а не сердито отказываться от помощи, как делала все эти годы. Отвечать на объятия, а не терпеть их. Позволила тратить мой выигрыш. На арене я поняла, что не могу и дальше наказывать маму. Она не виновата в том, что впала в такое тяжкое уныние после смерти отца. Порой с людьми происходит такое, к чему они совершенно не готовы.
Вот, например, как со мной. Прямо сейчас.
И потом: когда мы вернулись в дистрикт, мама совершила один очень мудрый поступок. На вокзале, после первых же объятий с родными, репортеры начали задавать вопросы. Кто-то поинтересовался ее мнением о моем новом парне. Мама ответила, что считает Пита более чем достойным на эту роль, но меня – слишком юной для того, чтобы вообще заводить отношения с мальчиками. И многозначительно посмотрела на Пита. Послышался дружный хохот, выкрики вроде: «Ой, кому-то не поздоровится». Пит выпустил мою руку и сделал шаг в сторону. Всего на минутку, ведь обстоятельства вынуждали действовать с точностью до наоборот, – зато у нас появился повод держаться чуть холоднее, нежели в Капитолии. И может быть, это сойдет за отговорку, почему меня так редко видели в обществе Пита с тех пор, как уехали телевизионщики?
Я поднимаюсь наверх, где над готовой ванной клубится пар. Мама бросила в воду пакетик сушеных цветов, которые добавляют воздуху благоухания. Мы до сих пор не привыкли к подобной роскоши, когда стоит повернуть ручку крана – и в нашем распоряжении сколько угодно чуть ли не кипятка. Дома, в Шлаке, вода была ледяная, ее приходилось греть на огне. Раздевшись, я погружаюсь словно в жидкий шелк: оказывается, мама добавила еще и немного масла, – и пытаюсь решить, как быть дальше.
Первый вопрос: кому рассказать и рассказывать ли вообще? Мама и Прим отпадают; они только зря разволнуются. Гейл тоже. Даже если будет возможность поговорить: что он может поделать? Пожалуй, я помогла бы ему бежать в леса. Но Гейл не один на свете. Он ни за что не оставит родных. Да и меня, наверное. После тура надо будет как-нибудь объяснить, что наши общие воскресенья останутся в прошлом, но сейчас я не в силах загадывать настолько далеко. Кроме того, Гейл и так уже зол и рассержен на Капитолий. Не хватало еще и мне подстрекать его к личному мятежу. Нет, ни единой душе из дистрикта рассказывать нельзя.
Впрочем, есть еще три человека, которым можно довериться, и первый из них – мой стилист Цинна. Он и без моей помощи навлек на себя немилость. Зачем ухудшать его шаткое положение? Дальше – Пит. Ведь ему суждено стать моим товарищем по обману. Да, но как начать разговор? «Эй, привет! Помнишь, я тут заикнулась, что вроде как притворялась влюбленной в тебя? Так вот, пожалуйста, выкинь это из головы. И давай продолжать в том же духе, а то президент убьет Гейла». Нет, не могу. И потом, Пит отлично сыграет по правилам, даже не зная ставок. Кто остается? Хеймитч. Пьяница, разгильдяй и драчун, которого я только что окатила холодной водой из таза. Во время Голодных игр каждый ментор отвечает за выживание своего трибута. Надеюсь, Хеймитч еще заинтересован в этом.
Я опускаюсь на дно, позволяя воде сомкнуться над головой и отрезать все внешние звуки. Вот если бы ванна могла раздвинуться и позволила мне поплавать – как жаркими летними воскресеньями, в лесу, с отцом! Прекрасные были дни. Мы покидали дом рано утром и уходили в чащу дальше обычного, к небольшому озеру, которое папа нашел однажды во время охоты. Даже не помню, когда он успел научить меня плавать, – видимо, очень рано. Помню только, как я ныряла, плескалась и кувыркалась в воде. Помню вязкий ил между пальцами ног, ароматы цветов и зеленых листьев. Вот я лежу на спине, как сейчас, и смотрю в голубое небо. Вода заглушает лесные звуки. Отец набьет дичи, гнездящейся на берегу, я разыщу в траве яйца, и мы накопаем на мелководье корней китнисса – растения, от которого и пошло мое имя. Ближе к ночи, когда вернемся домой, мама сделает вид, будто не узнала свою слишком чистую дочь, и приготовит восхитительный ужин: жаркое из утки с печеными голубоватыми клубнями под аппетитным соусом.
Я никогда не водила Гейла на озеро. А могла бы. Дорога неблизкая, зато непуганой дичи там – сколько душа пожелает. Просто мне не хотелось ни с кем делить это место, оно было наше – мое и папы. После Голодных игр, когда стало нечем заполнить время, я несколько раз выбиралась туда в одиночку. С удовольствием плавала, но всегда возвращалась в печали. За эти пять лет озеро совершенно не изменилось – а кто бы узнал меня ?
Даже под водой не укроешься от суеты. Гудят подъезжающие машины, кто-то кого-то приветствует, хлопают двери. Выходит, пробил час готовиться к туру. Кое-как вытираюсь насухо, набрасываю халат – и в то же мгновение в ванной комнате бесцеремонно появляется команда подготовки. Какая уж тут приватность. Что касается тела, между мной и этой троицей не осталось тайн.
– Китнисс, брови! – прямо с порога верещит Вения.
Хотя над моей головой собираются черные тучи, я все равно давлюсь усмешкой. Лазурные волосы Вении торчат во все стороны острыми клочьями, а прежние золотистые татуировки над бровями заворачиваются уже и под глаза.
– Да ладно, брось, – снисходительно похлопывает ее по спине Октавия, настоящая пышечка по сравнению с костлявой подружкой. – Ты-то быстро управишься, а мне что прикажешь делать с такими ногтями?
Она хватает мою ладонь своими бледно-зелеными руками – нет, скорее уже не бледно-, а ярко-зелеными: видимо, дань последнему писку капитолийской моды.
– Ну правда, Китнисс, с чем мне теперь работать? – почти рыдает Октавия.
Это верно, за последние несколько месяцев я изгрызла ногти до самых корней.
– Извини, – бормочу я под нос.
Все хотела избавиться от досадной привычки, однако приличный повод так и не подвернулся. Меньше всего в это время я размышляла о том, как бы угодить команде подготовки.
Флавий приподнимает несколько прядок влажных и спутавшихся волос – и неодобрительно трясет головой, разбросав оранжевые кудряшки.
– Честно скажи, к ним кто-нибудь прикасался? – говорит он сурово. – Помнишь, тебя просили не трогать волосы.
– Да! – Хорошо, что хоть в этом не подвела. – Вернее, нет, их никто не стриг. Конечно, я учла твое пожелание.
Ничего-то я не учитывала. Просто руки не доходили. Заплетала привычную косу – и все.
Кажется, это смягчает их праведный гнев. Меня осыпают дождем поцелуев, усаживают на кресло в спальне и, по заведенному обычаю, принимаются разом без остановки трещать, даже не дожидаясь ответа. Пока Вения колдует над моими бровями, Октавия клеит фальшивые ногти, а Флавий втирает в голову что-то клейкое, я успеваю чего только не наслушаться о Капитолии. И что последние Игры «были просто блеск», и что потом в Капитолии некуда было деваться от скуки, и что все ждут не дождутся нашего с Питом возвращения в последний день тура. А там уже не за горами Квартальная бойня.
– Ой, ты, наверное, волнуешься?
– Ты такая везучая!
– В первый же год – и сделаться ментором Квартальной бойни! – взахлеб восторгаются эти трое.
– Ну да, – говорю я бесстрастно.
А что остается? Даже в обычное время быть ментором – не пожелаешь и злейшему врагу. Я и так не могу проходить мимо школы без содрогания, все думаю: кто из детей станет моим трибутом? Да к тому же еще грядут семьдесят пятые Игры, Квартальная бойня. Их проводят каждые двадцать пять лет, отмечая порабощение дистриктов особенно пышными торжествами, а для пущей потехи – каким-нибудь новым издевательством над трибутами. В школе однажды рассказывали, что на второй юбилей Капитолий затребовал для арены вдвое больше трибутов. Учителя не вдавались в подробности, а странно, ведь именно тогда житель Дистрикта номер двенадцать завоевал корону.
– Теперь Хеймитч снова будет у всех на слуху! – пищит Октавия.
Он никогда не делился с нами собственным опытом на арене. А сама бы я ни за что не спросила. Если Голодные игры с его участием и повторяли по телевизору, я была слишком юной и ничего не запомнила. Зато Хеймитчу Капитолий не даст забыть. Может, в каком-то смысле оно и к лучшему, что во время следующей Жатвы менторские места займем уже мы с Питом. Похоже, Хеймитч свое отработал.
Вдоволь нащебетавшись о страшной Квартальной бойне, участники подготовительной команды принимаются самым подробным образом обсуждать свою бестолковую жизнь: сплетничают о людях, имен которых я даже не слышала, хвалятся новыми туфлями, а Октавия угощает нас длинным рассказом о том, какую промашку она дала, пригласив на день рождения гостей в нарядах из перьев.
Но вот мои брови выщипаны, волосы стали гладкими и шелковистыми, а ногти готовы принять слой лака. Очевидно, троице было приказано заняться только лицом и руками – все остальное скроет зимняя одежда. В ход идут самые разные краски. Флавий, которому страсть как хочется испробовать на мне фирменную пурпурную помаду, скрепя сердце ограничивается розовым оттенком. Судя по выбранной стилистом палитре, на этот раз я должна выглядеть невинной девочкой, а не соблазнительницей.
Это хорошо. Вызывающая внешность и поведение не способствуют доверию. Хеймитч предельно ясно дал мне это понять, когда готовил для первых интервью.
Входит мама и застенчиво говорит, что Цинна велел показать команде, как она заплела мои волосы в день Жатвы. Троица чуть ли не прыгает от восторга и, затаив дыхание, наблюдает за маминой замысловатой работой. Я вижу в зеркале абсолютно серьезные взгляды; взгляды, в которых горит желание сделать собственную попытку. Эти люди так почтительно и любезно ведут себя с мамой, что мне становится стыдно за прежнее к ним презрение. Кто знает, какой бы я стала или о чем говорила, если бы выросла в Капитолии? Вполне возможно, меня бы ничуть не меньше мучили сожаления о том, что все гости явились на праздник в перьях.
Прическа готова, и я спускаюсь в гостиную, к Цинне. Один его вид уже внушает некоторую надежду. Стилист не переменился: простая одежда, стриженые каштановые волосы, легкая золотая подводка у глаз. Мы обнимаемся, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не выложить ему историю с президентом Сноу. Нет, решено: сначала Хеймитч. Он лучше знает, кого еще можно огорошить подобным рассказом. И все-таки с Цинной очень легко говорить. Совсем недавно мы долго болтали по телефону, появившемуся у нашей семьи вместе с новым домом, словно в насмешку: ведь ни у кого из наших знакомых подобной роскоши нет. Питу я не звоню, а Хеймитч вообще много лет назад вырвал провод из стенки. Правда, можно связаться с Мадж, дочкой мэра, мы с ней подруги, но лучше встретиться лично. Поначалу эта штуковина подолгу стояла без пользы. Потом стал названивать Цинна и развивать мой талант.
Считается, что талант есть у каждого победителя. Имеется в виду некое дело, которым вы занимаетесь, когда отпадает необходимость ежедневно ходить в школу или на фабрику. Это может быть все – нет, правда, все что угодно, была бы тема для интервью. Как выяснилось, у Пита талант к рисованию. Он с детства расписывал глазурью печенья и торты в семейной пекарне, теперь разбогател и может позволить себе мазать красками холст. А у меня никакого таланта нет. Разве что к нелегальной охоте, но это не для экрана. Или к пению – чего я не стала бы делать для Капитолия ни за какие коврижки. Мама честно пыталась заинтересовать меня множеством разных увлечений из длинного списка, который прислала ей Эффи Бряк. Кулинария, составление букетов, игра на флейте. Ничто меня не зацепило, хотя у Прим обнаружилась склонность ко всем трем занятиям. Наконец за дело взялся стилист. Он предложил развить мою страсть к моделированию одежды. Очень трудно развить в человеке то, чего в нем нет и в помине, однако я согласилась – ради возможности время от времени пообщаться с Цинной.
В гостиной его руками разложены ткани, предметы одежды, альбомы с набросками. Я беру один из альбомов и всматриваюсь в платье, эскиз которого якобы создала.
– Знаешь, Цинна, по-моему, я подаю большие надежды.
– Одевайся, никчемное ты существо, – отвечает он и бросает мне кучу тряпок.
Может, я не питаю склонности к созданию разных нарядов, зато обожаю произведения Цинны. Например, вот эти. Черные струящиеся брюки из плотной теплой материи. Уютная белая рубашка. Вязаный свитер из пушистой, словно котенок, синей, зеленой и серой шерсти. Кожаные ботинки на шнуровке, нисколько не жмущие в носках.
– Я сама это создала? – осведомляюсь я.
– Нет, но мечтаешь придумывать собственные наряды, чтобы когда-нибудь превзойти меня, своего кумира. – Цинна вручает мне кучу маленьких карточек. – Прочтешь на съемке, пока они будут давать наплыв на шмотки. И постарайся вложить хоть немного души.
Внезапно врывается Эффи Бряк в парике – оранжевом, словно спелая тыква, – и громко напоминает:
– Работаем по графику!
Она целует меня в обе щеки, одновременно подзывая жестами остальных, и указывает, где мне нужно стоять. Не будь Эффи, мы бы, наверное, никуда не успели в столице, поэтому я ублажаю ее как могу. Дергаюсь, точно кукла на нитках, трясу одеждой и произношу бессмысленные фразочки вроде:
– Ну как, вам нравится?
Звукооператоры записывают на пленку мой бодрый голос, читающий карточки, чтобы позже наложить его на изображение, а потом выпроваживают меня из комнаты, чтоб не мешала снимать мои/Цинны шедевры.
Сегодня Прим отпросилась из школы пораньше. У нее тоже берут интервью, на кухне. Небесно-лазурный фартучек так подходит к ее глазам. Белокурые волосы перевязаны подходящей по цвету ленточкой. Сестра привстает на цыпочки в своих белоснежных туфлях так, словно собралась улететь, словно…
Бам!  Кажется, меня только что с размаху ударили в грудь. Нет, разумеется, не ударили. Но боль такая, что я отступаю на шаг. И, крепко зажмурившись, вижу перед собой не Прим, а Руту. Двенадцатилетнюю Руту, соперницу по арене. Эта девочка из Одиннадцатого дистрикта и впрямь летала между деревьями, точно птица, цепляясь за самые тонкие веточки… Я ее не спасла. Позволила ей умереть. Перед глазами встает образ Руты, лежащей под деревом, с копьем в животе…
Кого еще мне в будущем не удастся спасти от ярости Капитолия? Кто еще погибнет, если я не смогу задобрить президента Сноу?
Оказывается, Цинна пытается нарядить меня в шубу. Опомнившись, я поднимаю руки. Мех и внутри, и снаружи, он обволакивает меня. В жизни не встречала подобных животных.
– Горностай, – поясняет стилист, заметив, как я поглаживаю белоснежный рукав.
Наряд дополняют кожаные перчатки, ярко-красный шарф и… Головы касается что-то мягкое.
– Ты возрождаешь моду на меховые наушники.
«Терпеть не могу меховые наушники», – думаю я. В них трудно слышать. После того, как во время Голодных игр меня наполовину оглушило взрывом, я возненавидела этот головной убор еще сильнее. Врачи Капитолия восстановили больное ухо, но неприятный осадок остался.
Тут появляется мама, зажав что-то в руке.
– На счастье, – произносит она.
Круглая золотая брошь с изображением летящей сойки-пересмешницы. Я пыталась отдать ее Руте, однако та не взяла. Сказала, что и доверилась мне исключительно из-за этой броши. Цинна прикалывает украшение к узлу шарфа.
Поблизости возникает Эффи Бряк и хлопает в ладоши.
– Всем-всем, внимание! Снимаем первые кадры на улице. Победители приветствуют друг друга перед началом чудесного путешествия. Давай, Китнисс, улыбайся шире, ты же взволнована, правда?
И она буквально выталкивает меня за дверь.
Сначала я ничего не вижу за пеленой уже всерьез повалившего снега. Потом различаю Пита, выходящего из парадной двери. В голове раздается голос президента: «Убедите меня». Придется.
Расплывшись в улыбке, я делаю несколько шагов, затем, словно не сдержавшись, бросаюсь бегом. Пит подхватывает меня на руки, кружит, поскальзывается на искусственной ноге, мы оба летим в сугроб – я сверху, он снизу – и целуемся, впервые за несколько месяцев. К поцелую примешиваются мех, снежинки, помада, но даже сквозь них ощущается спокойствие и уверенность, которые Пит излучает везде и всегда. И я понимаю, что не останусь одна. Пит не бросит, не подведет перед камерами, несмотря на причиненную мною боль. Даже не поскупится на подлинный поцелуй. Он по-прежнему заботится обо мне – как тогда, на арене. От этой мысли почему-то хочется плакать. Но я помогаю Питу подняться, просовываю руку в перчатке ему подмышку и весело тащу за собой.
День пролетает мимо, точно пейзаж за окном. Добираемся до вокзала, со всеми прощаемся, поезд трогается, и мы вместе, старым составом: Пит и я, Эффи с Хеймитчем, Цинна и Порция – стилист моего напарника, наслаждаемся великолепным ужином. Наконец я, в просторном халате поверх пижамы, сижу в шикарном купе, ожидая, пока остальные заснут. Хеймитч долго еще будет бодрствовать: не любит спать, когда снаружи темно.
Кажется, все затихло. Сую ноги в тапочки, тихо иду к его купе. Стучать приходится несколько раз. Дверь открывается, на пороге – Хеймитч, сердитый и хмурый, точно уверен, что я принесла недобрые вести.
– Что надо?
Облако винных паров окутывает меня и чуть не сбивает с ног.
– Есть разговор, – шепчу я.
– Прямо сейчас?
Киваю.
– Нашла время.
Он выжидает, но я уверена, что в капитолийском поезде каждое наше слово записывается на пленку.
– Ну? – рявкает Хеймитч.
Вагоны вдруг принимаются тормозить. Ясно: президент Сноу следил за мной, ему не понравилось, что я собралась довериться ментору, и сейчас от меня избавятся. Хотя нет, машинист просто останавливается для дозаправки.
– Не продохнуть в этом поезде, – небрежно бросаю я.
Невинная фраза, и все-таки Хеймитч понимающе щурится.
– Я знаю, что тебе нужно.
Оттолкнув меня, он бредет по вагону к выходу, борется с дверью, отпирает ее (метель ударяет в лицо) и вываливается на землю.
Проводница из Капитолия спешит помочь, но Хеймитч добродушно отмахивается, удаляясь неверной походкой.
– Я на минутку. Воздухом подышу.
– Простите, он выпил. – В моем голосе звучат извиняющиеся нотки. – Я за ним присмотрю.
Спрыгиваю, бреду по следам, черпая снег мягкими тапочками. Ментор уводит меня к хвосту поезда, где никто не станет подслушивать, и только тогда оборачивается.
– Что?
Я выкладываю все. Про нагрянувшего президента, про Гейла, про то, как мы все умрем, если у меня ничего не получится.
Озаренный багровыми хвостовыми огнями, Хеймитч заметно трезвеет и даже будто бы стареет на глазах.
– Значит, должно получиться.
– Поможешь мне продержаться до конца путеше… – начинаю я.
– Нет, Китнисс, поездка – это еще не конец, – произносит он.
– Как это? – не понимаю я.
– Даже если сейчас выгорит, через несколько месяцев капитолийцы вернутся и заберут нас на новые Игры. Теперь каждый год вы с Питом будете менторами. Каждый год они станут копаться в вашей личной жизни, разглашая на всю страну подробности вашего любовного романа. Ничего другого тебе не остается, как жить с этим парнем долго и счастливо, до скончания дней.
Его слова – очень сильный удар. Выходит, мне никогда не быть с Гейлом, даже если захочется. Значит, выход один – любовь до гроба, ибо так решил Капитолий. Осталось от силы несколько лет свободы, мне ведь всего шестнадцать. Пока еще можно жить с мамой и Прим.
А потом… потом…
– Ты поняла? – не отступает Хеймитч.
Я киваю. Да, поняла: если хочу уцелеть и спасти своих близких, мое будущее предрешено. Придется выйти замуж за Пита.

4

Мы в молчании ковыляем обратно к вагону. В вагоне, уже перед моей дверью, Хеймитч похлопывает меня по плечу.
– Знаешь, могло быть гораздо хуже.
И бредет обратно в купе, унося с собой мощный запах перегара.
Я захожу к себе, скидываю мокрые тапочки, халат и пижаму и забираюсь под одеяло в одном белье. Долго смотрю в темноту, вспоминая разговор с Хеймитчем. Все, что он сказал, чистая правда: и ожидания Капитолия, и мое будущее вместе с Питом, и даже последнее замечание. Разумеется, могло быть гораздо хуже. Однако не в этом дело, правда? В Двенадцатом дистрикте жители не избалованы свободами, но хотя бы вольны выбирать, с кем связать свою жизнь и связывать ли вообще. У меня отняли даже это право. А если президенту Сноу захочется, чтобы мы завели детей? Тогда им каждый год будет грозить Жатва. Ребенок победителя (а тем более двух) – лакомый кусок для телевизионщиков. Раньше такое уже случалось. И всякий раз вызывало в стране волнения: дескать, мало шансов, чтобы лотерея выбрала именно эту семью из множества. Однако шанс почему-то выпадал, и довольно часто. Гейл не сомневался: Капитолий нарочно подделывает результаты, чтобы прибавить Голодным играм остроты. Если учесть, как много шума я подняла вокруг своей персоны, нашему будущему ребенку прямая дорога на арену.
В голову лезут мысли о Хеймитче. Ни жены, ни семьи, весь мир заслонила пьяная мгла. Он мог выбрать любую женщину в дистрикте, но предпочел жить в уединении. Нет, это слишком уютное, спокойное слово. Он предпочел добровольное одиночное заключение. Может, потому, что уже на арене понял: так будет лучше? Когда имя Прим прозвучало в день Жатвы и младшая сестра начала подниматься на сцену, навстречу смерти, у меня хотя бы был выбор. Я заняла ее место. У мамы такого выбора не было.
Мысли отчаянно мечутся в поисках выхода. Я не дам президенту Сноу обречь меня на этот кошмар. Прижмут к стене – покончу с собой. Или попытаться сбежать? Что они сделают, если я вдруг исчезну? Бесследно растаю в лесах? Вот бы уговорить кого-то из близких скрыться вместе и начать в чаще новую жизнь. Маловероятно, что у меня получится, однако надежда есть.
Я трясу головой. Не время строить безумные планы. Нужно сосредоточиться на туре победителей. Судьбы многих людей зависят от того, хорошо ли я справлюсь с ролью.
Рассвет наступает раньше, чем мне удается заснуть, и вот уже Эффи колотит в дверь. Натянув на себя первое, что подворачивается под руку, я тащусь вслед за ней в вагон-ресторан. Не понимаю, для чего в обычный день тура меня подняли ни свет ни заря. Оказывается, накануне команда Цинны готовила только к поездке на вокзал, а настоящая работа нам предстоит сегодня.
– Зачем это все? – ворчу я. – На улице холодно, так что и носа из-под шарфа не высунешь.
– Только не в Одиннадцатом дистрикте, – отвечает Эффи.
Дистрикт номер одиннадцать. Наша первая остановка. Родина Руты. Честно говоря, я предпочла бы начать где угодно, лишь бы не здесь. Но расписание тура почти всегда одинаково. Поезд отходит от нас, из Двенадцатого, и посещает все дистрикты, считая в обратном порядке, до Первого. Потом – Капитолий. Дистрикт победителя пропускают, оставляют на самый конец. Обычно в Двенадцатом праздник получается скомканным – ужин для трибутов и победный митинг на площади, где публика даже и не старается напускать на себя восторженный вид, – поэтому в наших краях поезд никогда особенно не задерживался. Но в этом году, впервые после победы Хеймитча, тур окончится в Дистрикте номер двенадцать, и Капитолий раскошелится на торжества.
Я пытаюсь «радоваться насущному хлебу», как выражается Хейзел. Повара явно решили меня побаловать. Приготовили самые любимые деликатесы, даже тушеное филе барашка с черносливом. На столе с моей стороны стоит апельсиновый сок и чашка дымящегося горячего шоколада. Все исполнено безупречно, и я набиваю еду за обе щеки, однако не чувствую вкуса. Между прочим, досадно, что к завтраку встали только мы с Эффи.
– А где остальные? – интересуюсь я.
– Кто знает, где носит этого Хеймитча, – отвечает она. Вот уж кого я совсем не ждала увидеть: должно быть, он только добрался до кровати. – Цинна вчера трудился до поздней ночи, обустраивая твой вагон-гардеробную. Там, наверное, сотня разных нарядов. А команда Пита, по-моему, еще не вставала.
– Разве ему не нужно готовиться? – осведомляюсь я.
– Не так усиленно, как тебе.
Выходит, пока меня целое утро будут ощипывать, Пит преспокойно выспится? Об этом я до сих пор не задумывалась, но кое-кто из парней на арене и вправду был волосат в таких местах, которые девушкам обривали наголо. В том числе Пит. Помню, как я омывала его у ручья. Под солнечными лучами, очищенная от грязи и крови, его белокурая голова засияла. А лицо было совершенно гладким. Ни у кого из парней с арены не росла борода, хотя многим она полагалась по возрасту. Интересно, как этого добились?
Я ощущаю себя разбитой, но на подготовительную команду и вовсе жалко смотреть. Троица глушит кофе напропалую и обменивается яркими цветными таблеточками. Насколько я могу судить, эти несчастные привыкли нежиться под одеялами до полудня, а тут срочный заказ национального значения – мои волосатые ноги…
Сегодня никто не расположен к обычным пустым беседам. В тишине слышно, как каждый волосок выдирается из своей фолликулы. Меня замачивают в ванне, наполненной густым вонючим раствором. Лицо и руки мажут разными кремами. Потом еще ванны с отварами, уже не такими противными. Тело чистят, драят, скоблят, массируют и натирают.
Флавий берет меня за подбородок и скорбно вздыхает:
– Жаль, что Цинна не разрешил ничего менять.
– Да уж, мы бы сделали из тебя конфетку, – прибавляет Октавия.
– Вот погодите, когда она подрастет, – зловеще вставляет Вения, – Цинна уже не отвертится.
Что он им тогда разрешит? Раздуть мои губы, как у президента Сноу? Сделать татуировки на груди? Окрасить кожу пурпуром и врастить в нее драгоценные камни? Покрыть лицо художественной резьбой? Превратить руки в лапы с хищными крючковатыми когтями? Пересадить на щеки кошачьи усы? В Капитолии мне встречалось и не такое. Эти люди хоть представляют себе, какими уродами кажутся нам, обыкновенным смертным?
Значит, однажды я стану беспомощной жертвой капризов моды. Мало того, что все тело болит и требует сна; впереди маячит навязанный брак; президент угрожает убить моих близких, если не справлюсь, – так тут еще и это!.. В итоге к началу обеда, за который Эффи, Цинна, Порция, Хеймитч и Пит уселись, не дожидаясь меня, я окончательно раскисаю и не могу ни с кем говорить. Зато остальные наперебой радуются еде и тому, как сладко можно выспаться в поезде. Все в восторге от нашего тура. Ладно, все, кроме Хеймитча. Мучаясь похмельем, он отщипывает от булки маленькие кусочки. Мне тоже кусок не лезет в горло: то ли от горя, то ли переела с утра. Лениво помешиваю бульон, отхлебываю пару ложек. На Пита, своего будущего супруга, даже смотреть не могу, хотя он нисколько не виноват.
Соседи по столу замечают мое настроение, но я пресекаю любые попытки втянуть меня в беседу. А потом поезд останавливается. Появляется проводница и объясняет: это не дозаправка. Что-то там поломалось, и мы простоим не меньше часа.
Эффи впадает в раж. Достав расписание, она подробно расписывает, как эта непредвиденная задержка повлияет на нашу дальнейшую жизнь вплоть до скончания века. Слушать ее становится просто невыносимо.
– Эффи, да всем наплевать! – вырывается у меня.
Все смотрят с укоризной; даже Хеймитч, которого тоже бесит ее болтовня.
– Нет, правда наплевать! – повторяю я, ощетинившись, и покидаю вагон-ресторан.
Что за жуткая духота! Мне становится дурно. Чуть ли не выломав дверь вагона, не обращая внимания на сработавшую сигнализацию, спрыгиваю на землю. А где же снег? Теплый благоухающий воздух ласкает кожу. Неужели за сутки можно так далеко уехать на юг? Я шагаю вдоль рельсов, щурясь на яркое солнце. В душу закрадываются первые сожаления: Эффи-то здесь при чем? Надо бы возвратиться и принести извинения. Вспышка – признак дурных манер, а манеры для этой женщины слишком важны. Однако ноги сами несут меня прочь, мимо поезда, в даль. Остановка продлится не менее часа. Можно идти целых двадцать минут в одну сторону и только потом развернуться: времени хватит с лихвой. Вместо этого, пройдя пару сотен ярдов, я сажусь на траву и устремляю взгляд перед собой. Интересно, пошла бы я дальше, окажись в руках верный лук и стрелы?
Через некоторое время за спиной раздаются шаги. Наверняка пришел пожурить Хеймитч.
– Знаешь, у меня нет настроения слушать нотации, – обращаюсь я к пучку зеленой травы под ногами.
– Хорошо, постараюсь быть кратким, – отзывается Пит и садится рядом.
– Я думала, это Хеймитч.
– Нет, он еще не догрыз свою булку. – Пит с осторожностью пристраивает на земле искусственную ногу. – Что, неудачный день?
– Да так, – отвечаю я.
Он набирает в грудь воздуха, точно перед прыжком.
– Слушай, Китнисс, я все хотел с тобой поговорить о своем поведении. Ну, тогда, в поезде. По дороге домой. Я ведь знал, что между тобой и Гейлом что-то есть. И ревновал – еще прежде, чем нас объявили парой. Я был не прав: Голодные игры закончились, и ты мне ничем не обязана. Прости.
Его извинения – точно гром среди ясного неба. Конечно, Пит воздвиг между нами стену, когда узнал, что моя влюбленность была чем-то вроде притворства. Но мне ли его винить? На арене я так старательно играла влюбленную, что временами сама не могла разобраться в чувствах к Питу. И до сих пор не могу.
– Ты тоже прости, – говорю я коротко.
– Тебе-то за что извиняться? Ты спасала наши шкуры. Просто мне как-то не по душе, что мы шарахаемся друг от друга в реальной жизни, а перед камерами валяемся в снегу. Вот я и подумал: если не буду строить из себя… ну, ты понимаешь, обиженного мальчишку, мы бы могли стать… не знаю… друзьями?
Все мои друзья, вероятно, обречены на смерть. Однако Пита отказ уже не спасет.
– Ладно.
Словно камень с души свалился. Все-таки меньше придется лицемерить. Лучше бы этот парень пришел со своим предложением чуть пораньше, прежде чем я узнала о планах Сноу. Теперь-то «просто друзьями» быть не получится. Но я благодарна уже за то, что мы вновь разговариваем.
– Что-то не так? – произносит он.
Я не могу рассказать. И молча щиплю пальцами траву.
– Ладно, давай потолкуем о чем-нибудь попроще. Представляешь, ты рисковала жизнью ради меня на арене… а я до сих пор не знаю, какой твой любимый цвет.
Мои губы трогает улыбка.
– Зеленый. А твой?
– Оранжевый.
– Да? Как парик у нашей Эффи?
– Нет, более нежный оттенок. Скорее, как закатное небо.
Закат. Перед глазами тут же встает картина: краешек заходящего солнца и небеса в оранжевых разводах. Красиво. Потом вспоминается глазурная лилия на печенье, и я с трудом удерживаюсь, чтобы не рассказать о визите президента. Хеймитч этого не одобрит. Лучше продолжить незатейливую беседу.
– Говорят, будто все без ума от твоих картин, а я ни одной не видела. Жалко.
– Так ведь у меня с собой их целый вагон. – Пит поднимается и подает мне руку. – Идем.
Приятно, что наши пальцы снова переплелись, и причиной тому – не нацеленные камеры, а настоящая дружба. Мы шагаем обратно к поезду.
– Надо задобрить Эффи, – спохватываюсь я.
– Не бойся перестараться, – советует Пит.
Возвращаемся в вагон-ресторан. Остальные еще обедают. Я рассыпаюсь в преувеличенных извинениях и, по-моему, здорово перегибаю палку – впрочем, этого еле-еле хватает, чтобы загладить столь ужасную вину, как нарушение этикета. Эффи (надо отдать ей должное) великодушно принимает мои оправдания: дескать, она понимает, какое давление я сейчас испытываю, и вновь начинает распространяться о том, как важно, чтобы каждый из нас неукоснительно следовал расписанию. Речь продолжается ровно пять минут. Думаю, я легко отделалась.
По окончании лекции Пит уводит меня в особый вагон, где хранит полотна. Не знаю, чего я ожидала. Наверное, увидеть тигровую лилию – как на том печенье, только размером побольше. И разумеется, не угадала. Пит изобразил на картинах Голодные игры.
На некоторых – подробности, понятные лишь тому, кто был с ним на арене. Струйки воды сочатся сквозь трещины в потолке пещеры. Пересохшее русло ручья. Руки Пита роются в земле, выкапывают коренья. Другие картины понятны любому зрителю. Знаменитый Рог изобилия. Мирта с ее арсеналом ножей под курткой. Белокурый зеленоглазый переродок, подозрительно похожий на Цепа, кидающийся на нас с жутким оскалом. И еще – я. Всюду я. То высоко забираюсь на дерево. То стираю рубашку в ручье между двух камней. То лежу без сознания в луже крови. А вот такой я, должно быть, казалась ему во время сильной горячки: образ выступает из переливчатого серого тумана, под цвет моих глаз.
– Нравится? – спрашивает Пит.
– Мерзость, – роняю я. Мне явственно чудятся запахи крови, грязи, не человечье и не звериное дыхание переродка. – Ты воскрешаешь то, о чем я все это время мечтала забыть. Как тебе вообще удалось удержать в голове столько подробностей?
– Я вижу их каждую ночь.
Понимаю. Кошмары. Я и до Игр знала о них не понаслышке. Теперь они – постоянные спутники сна. Старые – об отце, которого на куски разрывает в шахте, – в последнее время редки. Зато я еще и еще раз переживаю происходившее на арене. Тщетно пытаюсь спасти Руту. Беспомощно наблюдаю, как истекает кровью Пит. Поворачиваю гноящееся тело мертвой Диадемы. И очень часто слушаю страшные вопли Катона, угодившего в зубы к переродкам.
– Да, я тоже. Ну и как, рисование помогает?
– Не знаю. Вроде бы стало немного легче уснуть. По крайней мере, хочется в это верить, – отвечает он. – До конца я от снов не избавился.
– Возможно, и не избавишься. Как Хеймитч.
Ментор ни разу об этом не упоминал, но… что еще мешает ему засыпать в темноте?
– Пожалуй. Но лучше уж просыпаться с кистью в руке, чем с острым ножом, – произносит Пит. – Значит, тебе не понравилось?
– Нет. Хотя сделано потрясающе. Правда, – признаюсь я. Однако не могу больше на это смотреть. – А ты  не хочешь полюбоваться на мой талант? Цинна потрудился на славу!
– В следующий раз, – усмехается он. В это мгновение поезд дергается, и мы обращаем взгляды к ландшафту, плывущему за окном. – Подъезжаем. Дистрикт номер одиннадцать.
Мы переходим в самый хвост поезда. Здесь поставлены и кушетки, и кресла, но самое любопытное: задние окна сливаются между собой, распространяясь даже на потолок; впечатление такое, словно едешь снаружи, на открытом воздухе. Перед глазами непривычный пейзаж: широкие, бескрайние луга, по которым лениво бродят молочные стада. Никакого сходства с нашим дистриктом, густо поросшим лесами.
Поезд замедляет ход. Новая остановка? Но нет: впереди вырастает забор. Тридцати пяти футов высотой, весь в кольцах колючей проволоки. По сравнению с ним наше ограждение выглядит детской забавой. Привычно шарю глазами у основания. Его обложили массивными железными плитами – не подкопаешься, не улизнешь на охоту. И всюду, на равном расстоянии друг от друга, торчат сторожевые вышки. Посреди заливных лугов, поросших цветами, они будто бельмо на глазу.
– Что-то новенькое, – вслух замечает Пит.
Из разговоров с Рутой я вынесла смутное представление о здешних порядках, куда более жестких, нежели в нашем дистрикте, – но чтобы такое?
Начинаются золотые поля, протянувшиеся насколько хватает глаз. Мужчины, женщины, дети в соломенных шляпах от солнца распрямляют спины и смотрят нам вслед. В отдалении зеленеют сады. Наверное, в одном из таких же работала Рута. Рвала спелые плоды, добираясь до самых тонких веточек. То здесь, то там попадаются горстки лачуг (оказывается, наши дома в Шлаке – еще не худший вариант). Людей рядом нет. Похоже, всех до единого угнали на сбор урожая.
И так продолжается до бесконечности, все одно и то же. Невероятно, какой он огромный, Дистрикт номер одиннадцать.
– Интересно, сколько здесь жителей? – произносит Пит.
Я трясу головой: дескать, понятия не имею. В школе нам говорили, что здесь обширные земли, но и только. Странно: молодежь в ожидании Жатвы, мелькающая во время Голодных игр на экранах, явно составляет мизерную часть местного населения. Как же этого добиваются? Досрочно вытягивают тессеры? Заранее определяют участников и подстраивают, чтобы они оказались в толпе? Как получилось, что Рута вышла на сцену, и только ветер тоскливо провыл о желании занять ее место?
Меня начинает мутить от просторов и бесконечности. Когда Эффи зовет нас переодеваться, я даже не возражаю.
Иду к себе, отдаюсь на милость команды подготовки, которая долго колдует над моими лицом и прической. Цинна приносит прелестное рыжее платье, с узором в виде осенней листвы. Питу очень понравится.
Эффи в последний раз повторяет с нами расписание на день. Кое-где победителей возят по городу под ликование толп, однако местные жители, очевидно, нужнее сейчас на полях и в садах, так что мы просто выступим на площади перед Домом правосудия. Когда-то это большое мраморное сооружение было не лишено красоты… увы, время его не пощадило. Даже по телевизору можно заметить, как покосилась крыша, как зеленый плющ стыдливо пытается прикрыть осыпающийся фасад. Площадь зажата между обветшалыми витринами магазинов, по большей части – пустующими. Состоятельные обитатели дистрикта явно живут не здесь.
Наше выступление должно пройти на так называемой веранде, на вымощенном плиткой пространстве под сенью крыши, которую держат колонны. Нас с Питом представят публике, мэр прочитает спич в нашу честь, а мы ответим благодарственной речью, заготовленной в Капитолии. Хорошо, если трибут прибавит несколько теплых слов от себя лично, упоминая погибших союзников. Придется заговорить о Руте и Цепе. Я еще дома много раз пыталась выжать из себя хоть одно предложение, но застывала над белым листом бумаги. Вспоминать о них – значило растравить ужасные раны. К счастью, Пит ухитрился что-то накропать для нас обоих. В конце торжества нам вручат какую-нибудь памятную табличку – и поведут в Дом правосудия, на особый праздничный ужин.
Вокзал приближается; Цинна окидывает меня критическим взглядом, меняет оранжевую ленту на золотистую и закрепляет на груди круглую брошь с пересмешницей – ту, что была на мне во время Голодных игр.
Цветами поезд не встречают. Команда из восьмерых миротворцев торопится проводить нас к бронированному фургону. Когда дверь с грохотом захлопывается, Эффи презрительно фыркает:
– Можно подумать, мы какие-то преступники.
«Не мы, а я», – проносится у меня в голове.
Фургон подъезжает к Дому правосудия, и нас бегом, не давая времени оглядеться, заталкивают внутрь. Хотя я чувствую аппетитные ароматы грядущего ужина, плесень и разложение пахнут сильнее. С площади долетает гул толпы. Мы цепочкой шагаем к парадному выходу. Кто-то цепляет на платье микрофон. Пит берет меня за руку. Мэр представляет нас, и тут массивные двери со стоном распахиваются.
– Шире улыбки! – командует Эффи, подталкивая нас с Питом.
Ноги сами несут вперед.
Мелькает мысль: «Вот оно. Вот когда мне придется убеждать всех в своей нежности к Питу». Между тем торжество расписано по секундам. На поцелуи просто нет времени. Значит, придется выкроить.
Слышатся бурные аплодисменты; в отличие от Капитолия, публика здесь не свистит и не гикает. Проходим через тенистую веранду и замираем на вершине большого мраморного лестничного пролета, под ослепительным солнцем. Немного привыкнув к свету, я различаю дома, увешанные пестрыми флагами, дабы скрыть запустение. Площадь заполнена зрителями, но опять же, в масштабах местного населения это – капля в море.
Как обычно, у подножия сцены сооружен помост для членов семей погибших трибутов. Со стороны Цепа сидит ссутулившаяся старуха и крепкая, мускулистая девушка – сестра, наверное. А вот со стороны Руты… Я была не готова увидеть ее семью. Родителей, еще не оправившихся от горя. Пятерых младших ребятишек, так похожих на мою покойную союзницу. Те же стройные, легкие тела, то же сияние в карих глазах. Они удивительно похожи на стаю черных птичек.
Овация умолкает, и мэр произносит спич. На помост выходят две маленькие девочки с гигантскими букетами. Пит отчеканивает заготовленную речь, и я слышу, как из моего рта сама собой вылетает заключительная часть. Хорошо, что мама и Прим заставили вызубрить ее назубок.
У Пита в кармане – бумажка с личными комментариями, но, словно забыв об этом, он говорит от себя – простыми, берущими за душу словами. Рассказывает, как Рута и Цеп пробились в последнюю восьмерку, как спасали мне жизнь – а стало быть, и ему. И что мы теперь в неоплатном долгу. Внезапно запнувшись, Пит прибавляет кое-что, чего нет на бумажке:
– Понимаю, это ни в коем случае не восполнит ваших потерь, но мы решили отдавать пострадавшим семьям месячную часть нашего с Китнисс выигрыша – ежегодно, пока будем живы.
Кто-то невольно ахает. В толпе поднимается ропот. Такого еще никогда и никто не делал. Даже не знаю, законно ли это. Пожалуй, Пит тоже не знает, вот и молчал до поры до времени. Родственники Руты и Цепа смотрят на нас округлившимися глазами. Потеря близких людей навсегда изменила их жизнь к худшему, однако этот подарок означает не меньшие перемены. Месячная доля выигрыша – на такие деньги семья может целый год кормиться. Пока мы живы, им уже не придется голодать.
Я смотрю на Пита, и он отвечает печальной улыбкой. В голове звучит голос Хеймитча: «Все могло быть гораздо хуже». Но лучшего, нежели этот поступок, и представить нельзя. Порывисто поднимаюсь на цыпочки, чтобы поцеловать своего мнимого возлюбленного, – и на сей раз никто не упрекнул бы меня в неискренности.
Мэр выступает вперед и дарит нам памятные таблички, такие крупные, что ради своей мне приходится расстаться с букетом. Церемония подходит к концу, и тут я ловлю на себе взгляд одной из сестренок Руты. Малышке около девяти, она точная копия покойной: даже стоит, чуть расставив руки. Несмотря на добрые вести, ее глаза не сияют от счастья. Наоборот, в них немой укор. Должно быть, за то, что мне не удалось спасти Руту.
Или нет. За то, что не поблагодарила  ее.
Меня словно окатывает холодной водой. Девочка права. Как я могла безвольно стоять, будто язык проглотила, предоставив говорить одному Питу? Если бы победила Рута, она бы не промолчала. Вспоминаю, как там, на арене, я обложила ее цветами, чтобы эта смерть не прошла незамеченной. Открещусь от нее сейчас – и все насмарку.
– Погодите! – Я выхожу вперед на негнущихся ногах, прижимая к груди табличку. Время, отведенное для речей, истекло, но мне обязательно нужно что-то сказать. Сегодняшнего молчания не искупят никакие деньги. – Погодите, пожалуйста.
Слова льются сами по себе, точно давно уже ждали своего часа.
– Хочу поблагодарить трибутов Одиннадцатого дистрикта, – начинаю я и поворачиваюсь к двум женщинам справа. – Мы с Цепом поговорили всего лишь раз; ему хватило этого, чтобы сохранить мне жизнь. Мы не были лично знакомы, но я всегда уважала его. За силу. За отказ играть по чужим правилам. Профи с самого начала звали Цепа к себе – он отказался. И я прониклась к нему уважением.
Старуха – похоже, бабушка Цепа, – впервые поднимает глаза, и на ее губах появляется тень улыбки.
Толпа умолкает. Откуда взялась эта мертвая тишина? Кажется, зрители затаили дыхание.
Я поворачиваюсь в другую сторону.
– С Рутой было иначе. Я словно знала ее всю жизнь, и она будет вечно со мной. Все красивое напоминает о ней. Желтые цветы на Луговине возле дома. Сойки-пересмешницы, поющие на деревьях. А главное – моя младшая сестра Прим. – Голос дрожит, но, к счастью, осталось совсем чуть-чуть. – Благодарю за ваших детей. – Я поднимаю голову, обращаясь к зрителям. – И спасибо вам всем за хлеб.
Тысячи взглядов направлены на меня – такую маленькую и расстроенную. Вдруг среди публики кто-то начинает насвистывать незамысловатую мелодию Руты. Сигнал окончания рабочего дня в садах. На арене это был наш сигнал, означающий: «Я в безопасности». На последней, четвертой ноте я различаю того, кто свистел. Покрытый морщинами старый мужчина в выцветшей красной рубашке и комбинезоне. Наши взгляды встречаются.
То, что происходит дальше, нельзя списать на случайность. Огромная, заполнившая площадь толпа не может так слаженно действовать, если только заранее не подготовится. Все зрители до единого прижимают три пальца левой руки к губам и протягивают ко мне. Знак прощания в Двенадцатом дистрикте; жест, которым я проводила Руту с арены.
Раньше такой поворот событий мог бы растрогать меня до слез – если бы не визит президента. В ушах раздается голос, велевший утихомирить  публику, и меня охватывает ужас. Как отнесется Сноу к этому единодушному приветствию девушке, бросившей вызов Капитолию?
Что же я натворила! И ведь не нарочно, как-то само собой получилось. Я просто хотела сказать спасибо, а в итоге пробудила к жизни нечто опасное. Призвала жителей Одиннадцатого дистрикта к публичному акту инакомыслия. Которое всячески должна была подавлять!
Судорожно соображаю, как бы уладить произошедшее, что бы такого сказать, но тут раздается легкий щелчок; микрофон отключен. Мэр продолжает речь. А мы принимаем прощальные аплодисменты, и Пит уводит меня к дверям, не подозревая, что все пошло неправильно.
Почувствовав себя как-то странно, я замираю на полпути. Перед глазами пляшут яркие пятна света.
– Что с тобой? – спрашивает Пит.
– Ничего. – Тут я замечаю его букет и слабым голосом лепечу: – Цветы забыла.
– Сейчас принесу.
– Я сама.
Мы уже скрылись бы под безопасной сенью Дома правосудия, если бы я не остановилась, если бы не вздумала пойти за букетом. Из глубокой тени веранды мы видим все своими глазами.
Двое миротворцев нашли старика, засвистевшего песенку Руты, и оттащили его на вершину лестницы. Поставили перед публикой на колени. И прострелили голову.

5

Старик едва успел повалиться, как перед нами возникает стена из белых мундиров. Миротворцы, некоторые с автоматами наперевес, подталкивают нас обратно к дверям.
– Идем-идем! – восклицает Пит, прижимая меня к себе и увлекая под сень Дома правосудия. – Все хорошо, да? Китнисс, вперед.
Как только двери громко захлопываются за нашими спинами, слышится грохот солдатских сапог. Миротворцы спешат вернуться к зрителям.
Хеймитч, Эффи и Порция с Цинной ожидают нас под экраном, наполненным помехами. Лица у них тревожные, напряженные.
– Что случилось? – кидается навстречу Эффи. – После прелестной речи Китнисс у нас почему-то пропала связь, а потом Хеймитчу померещился выстрел. Я ему говорю: чепуха, но сама думаю: кто знает? Психов на свете полно.
– Ничего не случилось, Эффи. Какой-то старый фургон газанул, – ровным голосом отвечает Пит.
Раздается еще два выстрела. Двери больше не заглушают их. Кто на этот раз? Бабушка Цепа? Сестренка Руты?
– Вы оба – за мной, – командует Хеймитч.
Мы с Питом идем за ним, остальные не трогаются с места. Теперь, когда важные персоны в безопасности, миротворцы, расставленные по Дому правосудия, не обращают на нас внимания. Поднимаемся по роскошной мраморной винтовой лестнице. Наверху – длинный коридор с потрепанным ковром на полу. В первой комнате гостеприимно распахнуты двери: нас точно ждали. Потолок уходит на высоту, наверное, двадцати с лишним футов. Повсюду лепнина в виде цветов и фруктов; из углов таращатся жирные голые детки с крылышками. Вазы с букетами источают насыщенный, почти ядовитый запах, от которого у меня начинают чесаться глаза. На стенах – вешалки с нашими вечерними нарядами. Комнату подготовили специально для нас, а мы заглянули сюда лишь на минутку, чтобы оставить подарки. Сорвав наши микрофоны, Хеймитч прячет их под подушку и жестом зовет за собой.
Насколько мне известно, он был здесь лишь однажды – много лет назад, во время собственного тура. Значит, у него прекрасная память или безошибочное чутье: ментор уверенно шагает по лабиринту винтовых лестниц и сужающихся запутанных коридоров. Время от времени ему приходится останавливаться и толкать очередную дверь, которая, судя по сердитому скрипу петель, давно уже не открывалась. В конце концов мы забираемся по стремянке через какой-то люк – и оказываемся под куполом Дома правосудия. Огромное пространство заполнено сломанной мебелью, стопками книг, отчетов и грудами ржавого оружия. Повсюду толстым слоем лежит пыль – похоже, ее не тревожили много лет. Солнечный свет едва сочится через четыре грязных квадратных окна. Хеймитч пинком закрывает люк и поворачивается к нам.
– В чем дело? – рявкает он.
Пит выкладывает ему, что случилось на площади. Как прозвучала песенка Руты, как молча приветствовали нас зрители, как мы замешкались на веранде, как стали свидетелями убийства.
– Что здесь творится, Хеймитч? – спрашивает он напоследок.
– Лучше ты ему расскажи, – обращается ментор ко мне.
Не согласна: это в сотни раз хуже. Но делать нечего, и я как можно спокойнее говорю о визите президента Сноу, о волнении в дистриктах, даже о поцелуе с Гейлом. Объясняю, что мы в большой опасности, вся страна в опасности из-за моей дерзкой выходки с ягодами.
– Я должна была все исправить во время тура. Уверить сомневающихся, что тронулась от любви. Остудить закипевшие страсти. А вместо этого – что получилось? Трое убиты. Все, кто сегодня пришел на площадь, будут наказаны.
Мне становится дурно, и я опускаюсь на пыльную тахту, из которой торчат пружины вместе с клочьями мягкой набивки.
– Выходит, и я подлил масла в огонь, со своими деньгами. – Пит вдруг сбрасывает на пол настольную лампу, стоявшую на картонной коробке. Осколки летят во все стороны. – Пора уже прекратить эти игры! Вы двое шушукаетесь, делитесь тайнами, а меня даже не посвящаете. Словно я невменяемый тупица или слабак, недостойный доверия.
– Это не так… – начинаю я.
– Именно так! – огрызается он. – Китнисс, у меня в Двенадцатом дистрикте тоже остались родные, друзья. Думаешь, их это не коснется? Или после всего, что мы вместе перенесли на арене, я до сих пор не заслуживаю обыкновенной правды?
– Ты всегда был хорош и надежен, Пит, – возражает ментор. – Так умно вел себя перед камерами. Я не хотел ничего портить.
– И переоценил мои способности. Сегодня я все угробил. Что теперь будет с родными Руты и Цепа? Я подарил этим людям светлое будущее? Да им повезет, если они доживут до вечера!
Пит разбивает что-то еще – по-моему, статуэтку. Таким я его ни разу не видела.
– Хеймитч, он прав, – вырывается у меня. – Зря мы молчали. Даже тогда, в Капитолии.
– На арене вы тоже как-то между собой общались? – произносит Пит уже несколько спокойнее. – Не обращая внимания на меня?
– Нет. Публично – нет. Просто я догадывалась, чего он хочет, по прилетевшим или не прилетевшим подаркам.
– Что ж, у меня такой возможности не было. Мне ведь не присылали подарков, пока не появилась ты, – бросает Пит.
Это мне в голову не приходило. Как же он должен был себя чувствовать – умирающий, истекающий кровью, но не получивший ни единой посылки, когда появилась я, с хлебом и мазью от ожогов? Можно подумать, Хеймитч спасал меня за его счет…
– Слушай, парень… – заводится ментор.
– Не трудись. Знаю: тебе пришлось выбрать одного из нас. Я сам хотел, чтобы это была она. Но теперь все иначе. На улице умирают люди, а сколько еще погибнет, если мы не справимся? Я лучше Китнисс держусь перед камерами. Мне не нужны советчики. Нужно только одно: знать, во что ввязываюсь! – выпаливает Пит.
– С этого дня недомолвкам конец, – обещает Хеймитч.
– Да уж, надеюсь.
Пит уходит, не удостоив меня взглядом.
Растревоженные пылинки клубами кружатся в воздухе, подыскивая новое место для приземления. Мои ресницы, волосы, блестящую золотую заколку.
– Ты правда выбрал меня? – шепчу я.
– Ага, – отвечает ментор.
– Почему? Ведь он тебе больше нравился.
– Нравился, – не возражает Хеймитч. – Но, если помнишь, до изменения правил я не мог надеяться вытащить вас обоих. А Пит так усердно тебя защищал… Вот мне и пришло на ум: если три человека приложат столько усилий для спасения одного, этот один уж точно выиграет.
– А-а… – только и говорю я.
– Знаешь, порой приходится делать выбор. Если выпутаемся из этой передряги, ты тоже однажды научишься.
Да я и сегодня усвоила новый урок. Здешние земли – не увеличенный вариант моего родного дистрикта. Наш забор не охраняется и почти никогда не бывает под напряжением. Наши миротворцы – хотя и не сахар, но не такие жестокие. От наших трудностей скорее выдохнешься, нежели рассвирепеешь. Зато местные жители не понаслышке знакомы с горьким страданием и отчаянием. Президент Сноу прав. Достаточно искры, чтобы вспыхнуло пламя.
Все произошло так быстро, что в голове не укладывается. Предупреждение, выстрелы, осознание, что я нечаянно пробудила от сна нечто грозное и великое. До сих пор не могу поверить. Боже, как вообще я могла натворить столько бед?
– Идем, – зовет Хеймитч. – Нас будут ждать к ужину.
Я долго-долго стою под душем – покуда не появляется команда подготовки. Помощникам Цинны явно нет никакого дела до нынешних событий. Только и разговоров, что о грядущем вечере. Это в дистриктах они – важные люди, которых могут позвать на торжественный ужин, а в Капитолии с подобными приглашениями наверняка негусто. Троица наперебой тараторит, обсуждая меню, а перед моими глазами – старик, у которого от выстрела разлетается голова. Уже перед выходом, в зеркале, я замечаю, как надо мной поработали. Бледно-розовое платье без бретелек, до самого пола. Волосы убраны от лица, ниспадают на спину каскадом пружинистых завитков. Цинна подходит сзади, набрасывает на плечи мерцающую серебристую шаль – и ловит взгляд моего отражения.
– Нравится?
– Очень красиво. Как всегда, – отвечаю я.
– Давай проверим, как это будет смотреться с улыбкой, – вполголоса предлагает он. Действительно, через минуту нас ожидают яркие вспышки и телекамеры. Заставляю себя приподнять уголки губ. – Вперед.
Мы собираемся всей компанией в коридоре, чтобы вместе спуститься. Эффи явно не в духе. Не может быть, чтобы Хеймитч ей рассказал обо всем, что случилось на площади. Не удивлюсь, если в курсе Цинна и Порция, но Эффи? Ее по негласному соглашению не посвящают в дурные новости. Впрочем, ведущая не заставляет нас долго гадать.
– Какое счастье, – сердито цедит она, пробежав глазами свое расписание. – Скоро мы сядем на поезд – и прощай, Дистрикт номер одиннадцать!
– Что-то не так, Эффи? – спрашивает Цинна.
– Не понимаю, почему с нами так обращаются. Запихнули в фургон, притащили сюда… И потом: час назад я хотела прогуляться вокруг дворца, осмотреться. Я ведь немного смыслю в архитектуре, если вы не в курсе…
– Да-да, я слышала, – говорит Порция, не дожидаясь, пока молчание слишком затянется.
– Так вот, в этом году развалины дистриктов – самый последний писк моды. Не успела я высунуть нос, как появились трое рассерженных миротворцев и чуть не взашей прогнали меня обратно. Один даже дулом в спину толкнул! – восклицает Эффи.
Ого. Это наверняка из-за нашего с Питом и Хеймитчем исчезновения. По крайней мере, ментор, похоже, был прав, и никто не прослушивал пыльный купол, пока мы беседовали. Теперь-то, думаю, спохватились, да поздно.
У Эффи такой расстроенный вид, что я невольно ее обнимаю.
– Ужасно, правда? Может быть, нам не спускаться к ужину? Сначала пускай принесут извинения.
Знаю, она нипочем не пойдет на такое; зато мое предложение звучит, словно признание справедливости ее жалоб. Эффи на глазах расцветает.
– Ничего, я справлюсь. Такая у нас работа – взлеты, падения. Не стоит из-за меня вам обоим лишаться ужина. Но все равно спасибо, Китнисс.
И как ни в чем не бывало принимается разъяснять, в каком порядке положено заходить в зал. Сначала – команда подготовки, потом она сама, стилисты, Хеймитч. Мы с Питом, само собой, замыкаем шествие.
Где-то внизу начинают играть музыканты, и мы приближаемся к лестнице. Пит берет меня за руку.
– Хеймитч говорит, что я зря на тебя наорал. Ты просто выполняла его указания. Можно подумать, я сам никогда ничего не скрывал от тебя.
Вспоминаю, как я разозлилась, услышав, как Пит ни с того ни с сего объясняется мне в любви перед всем Панемом. Ментор предвидел мое потрясение – и не обмолвился ни словечком.
– Кажется, я тогда тоже что-то разбила, после того интервью.
– Да, вазон.
– И порезала твои руки. Похоже, нет смысла хранить друг от друга секреты, верно?
– Смысла – никакого, – соглашается Пит. Мы стоим на вершине лестницы, ждем. Эффи учила, что Хеймитч должен опередить нас на пятнадцать шагов. – А ты действительно только раз целовалась с Гейлом?
От изумления у меня вылетает ответ:
– Конечно.
Неужели после всего, что сегодня случилось, его волнуют такие подробности?
– Пятнадцать, – считает Пит. – Пора.
Нас озаряют яркие вспышки. Я вторю им ослепительной улыбкой.
Мы попадаем в мутный водоворот однообразных ужинов, церемоний, поездок в купе. Каждый день – такой же, как прежний. Просыпаемся. Нас одевают. Выступление перед ликующей толпой. В нашу честь произносят речи. Мы отвечаем заученными словами, не прибавляя ни запятой от себя. Иногда нас провозят по городу: там краем глаза увидишь озеро, тут – хмурый лес, безобразные фабрики, пшеничные поля, дымящие трубы очистительных заводов. Переодеваемся в вечерние наряды. Спускаемся к ужину. И снова в поезд.
Во время церемоний мы храним почтительные и торжественные выражения на лицах, однако ни разу не расстаемся, не расцепляем рук. На ужинах ведем себя, точно вконец обезумели от страсти: танцуем, целуемся, то и дело кокетливо пытаемся улизнуть от камер, чтобы остаться наедине. В поезде – шепотом подводим мучительные итоги: хорошо ли у нас получилось.
Но и без наших опасных речей (стоит ли упоминать, что выступление перед жителями Одиннадцатого дистрикта показали по телевизору в сильно урезанном варианте?) в воздухе словно витает нечто такое… Словно закрытый котел закипел и готов взорваться. Правда, кое-где зрители скорее напоминают усталый, замученный скот: с такими лицами в нашем дистрикте обычно встречали тур победителей. Зато номер восемь, четыре, три – там люди при виде нас чуть не захлебываются от возбуждения, сквозь которое явственно проступает злость. Когда они кричат мое имя, мне слышится не восторг, а призыв к мести. А когда миротворцы пытаются усмирить разошедшуюся толпу – та не сдается сразу, пытается дать отпор. Видимо, я уже ничего не смогу изменить. Самые убедительные спектакли не повернут эту реку вспять. Если ягоды на моей ладони – всего лишь знак помешательства, жители дистриктов готовы тоже сойти с ума.
Цинне приходится ушивать мои платья в талии. Команда подготовки сетует на круги у меня под глазами. Эффи советует принимать снотворное, однако оно не действует. Вернее, почти не действует. Едва отключившись, я погружаюсь в мир новых и новых кошмаров, более ярких и сильных, чем раньше. Однажды Пит, который ночами бесцельно бродит по поезду, слышит крики из моего купе: опять я пытаюсь вырваться из мутной наркотической пелены, искусственно продляющей страшные грезы. Ему удается меня разбудить и слегка успокоить. Пит забирается под одеяло, мы прижимаемся друг к другу и засыпаем. Наутро я возвращаю Эффи ее таблетки. Но каждую ночь пускаю Пита к себе в постель, и мы отгоняем тьму, как тогда, на арене: сплетаем наши тела и руки в объятиях, оберегая друг друга от всех опасностей, которые могут настигнуть в любую минуту. Больше ничего не происходит, но вскоре в поезде о нас начинают сплетничать.
В ответ на упреки Эффи я думаю: «Хорошо. Может, слухи дойдут и до президента Сноу?» А вслух обещаю вести себя благоразумнее. Вот только выполнять обещание не собираюсь.
Особенно страшно в дистриктах номер два и номер один. Катон и Мирта вернулись бы целыми и невредимыми, не победи мы с Питом. Диадема и мальчик из Первого были убиты моими руками. Старательно избегая взглядов их родных, я вдруг выясняю: того паренька звали Марвел. Почему я не знала раньше? Наверное, перед Голодными играми было не до того, а потом – тем более.
Ко времени возвращения в Капитолий мы впадаем в отчаяние. Кто-кто, а уж тамошние жители бунтовать не станут. Их имена никогда не стояли на лотерейных тессерах, их детям не придется умирать за преступления, якобы совершенные предками несколько поколений тому назад. В Капитолии все и так верят в нашу с Питом святую любовь, но еще остается слабенькая надежда: убедить сомневающихся из дистриктов. Кажется, что мы ни сделай – будет или чересчур мало, или слишком поздно.
Вернувшись в Тренировочный центр, я сама предлагаю Питу прилюдно попросить моей руки. Он соглашается, однако потом запирается у себя на долгое время. Хеймитч советует оставить его в покое. Я удивляюсь:
– Он сам этого хотел!
– Да, но не в виде фарса, – говорит ментор. – Он мечтал, чтобы все было по-настоящему.
Я ухожу к себе и долго лежу под одеялами, пытаясь не думать о Гейле – и думая лишь о нем.
Вечером, выйдя на сцену возле Тренировочного центра, мы отвечаем на кучу разных вопросов. Цезарь Фликермен в мерцающем костюме цвета полночного неба, с волосами, губами и веками зеленовато-голубоватого цвета, блестяще ведет интервью. Когда он заводит речь о будущем, Пит опускается на колено, изливает передо мной свою душу и умоляет стать его женой. Разумеется, я согласна. Цезарь вопит от радости, публика беснуется, нам показывают крупные кадры со всех концов страны: везде исступленное ликование.
Неожиданно приходит сам президент. Он поздравляет нас, дружески хлопает жениха по плечу, обнимает меня и порывисто чмокает в щеку. Опять эти запахи – кровь и розы. Когда Сноу с улыбкой уже отстраняется, впившись ногтями мне в руку, я собираюсь с духом и поднимаю брови. Это немой вопрос, который не смеют вымолвить губы: «Я отдала вам все, играла по правилам, обещала выйти за Пита. Я справилась? Вы довольны?»
В ответ он почти незаметно покачивает головой из стороны в сторону.

6

Этим слабым движением Сноу рушит мои надежды. В нем – начало уничтожения дорогого мне мира. Не представляю, каким будет наказание. Знаю одно: потом уже ничего не останется. Неудивительно, если сейчас я впаду в беспросветную тоску. Но вот что странно. Вдруг накатывает волна облегчения. Это конец, можно выходить из игры. Самое громкое «нет» – лучше томления в неизвестности. Раз уж отчаянные времена требуют отчаянных действий, значит, мне теперь дозволено все.
Только не здесь, не сейчас. Главное – благополучно вернуться в Двенадцатый дистрикт, потому что моя задумка включает и маму, и Прим, и Гейла с его родными. И Пита, если он согласится бежать. Хеймитчу тоже находится место в списке. Мы скроемся вместе в лесах. Не знаю, как мне удастся всех убедить, куда мы отправимся среди лютой зимы, как уйдем от преследователей. На эти вопросы я еще не нашла ответа. Зато хотя бы наметила цель.
Вместо того чтобы рухнуть на сцену и зарыдать, я расправляю плечи и улыбаюсь, почти как безумная, впервые за много недель – от всего сердца. А когда президент, сделав публике знак замолчать, предлагает:
– А не сыграть ли нам свадьбу здесь, в Капитолии? – я без подсказки визжу, словно готова свихнуться от радости.
Цезарь Фликермен интересуется точными сроками.
– Ну, прежде чем назначать дату, нужно сперва побеседовать с мамой Китнисс, – отвечает Сноу и под оглушительный хохот зрителей обнимает меня за плечи. – Может быть, если вся страна пожелает, мы поженим вас до наступления тридцатилетнего возраста.
– О, тогда вам придется менять законы, – хихикаю я.
– Надо будет – изменим, – заговорщически подмигивает он.
С ума сойти, как весело.
Вечер, который устроили ради нас в банкетном зале, в личном особняке президента, совершенно бесподобен. Потолок на высоте сорок футов преобразился в звездное небо, точно такое же, как у нас дома. Возможно, над Капитолием тоже ночами раскидывается восхитительный купол – да кто его видит? Город пылает сотнями тысяч огней, за ними не разглядеть ни единой звезды. Примерно посередине между полом и потолком, стоя будто бы на мягких белых облаках, парят музыканты. Вместо традиционных столиков – бесчисленные диваны и кресла: некоторые расположены возле каминов, другие почти утопают в благоухающих цветах, из третьих видны искусственные озера, полные экзотических рыбок. Отдыхай, веселись, делай все что душа пожелает. Участок в центре комнаты выложен плиткой. Здесь танцуют, здесь выступают артисты, здесь можно просто смешаться с пестрой толпой гостей.
Но настоящий гвоздь вечера – это еда. Чего только нет на столах, выстроившихся вдоль стен! Все, о чем можно мечтать, и о чем даже не мечталось. На вертелах подрумяниваются коровьи, свиные и козьи туши. На огромных тарелках теснится дичь с начинкой из ароматных орехов и спелых фруктов. Обитатели океана переливаются под готовыми соусами, либо так и просятся в хрустальные миски с душистой приправой. Я уж не говорю о несметных видах хлеба, сыров, овощей, сластей, водопадах вина и потоках других напитков, загадочно мерцающих бликами пламени.
Вместе с решимостью возрождается и мой аппетит. Неделями не могла смотреть на еду из-за треволнений – а тут вдруг словно с цепи сорвалась.
– Хочу перепробовать все, что нам подали, – заявляю я Питу.
Он пытается по глазам понять причину моего удивительного преображения. Питу еще неизвестно, что, по мнению президента, мы провалились. Должно быть, он думает: наоборот, все в порядке. Или даже, чем черт не шутит, воображает, будто я по-настоящему рада помолвке. По его лицу пробегает легкая тень изумления, но лишь на краткий миг, ведь на нас направлены камеры.
– Тогда лучше поспеши, – советует он.
– Ладно, кусну от каждого блюда – и хватит, – решаюсь я.
Решимость иссякает уже за первым столом, на котором стоит не то двадцать, не то целых тридцать видов супа, когда мне попадается сливочно-тыквенное пюре, посыпанное дробленым орехом и крошечными черными семенами.
– Всю ночь бы ела и ела! – вырывается у меня.
Во второй раз я «ломаюсь» на прозрачном зеленоватом бульоне, вкус которого могу описать одним словом: весна! В третий – на пенистом розовом супчике с ягодами малины.
Мелькают лица, щелкают вспышками камеры… Моя брошь с пересмешницей, кажется, сделалась писком моды. Несколько человек уже подходили ко мне похвастаться модным приобретением. Сойка выбита на сияющих пряжках, вышита шелком на лацканах пиджаков; кое-кто даже сделал татуировку на неприличных местах. Всем по душе талисман победителя. Представляю, как бесится президент Сноу, а что поделаешь? Голодные игры произвели настоящий фурор в этом мире, где горсть ядовитых ягод – всего лишь жест неразумной девчонки, отчаявшейся спасти возлюбленного.
Мы с Питом не ищем новых знакомств, однако за нами тут беспрестанно охотятся. Без нас и вечер – не вечер. Я напускаю на себя восторженный вид, хотя здешние жители мне глубоко безразличны. Они лишь отвлекают от угощения.
Каждый стол – уйма соблазнов, и даже при твердой решимости «только разочек попробовать» вскоре у меня начинает округляться животик. Откусываю от маленькой жареной птички. На язык брызжет апельсиновый соус. Вкуснятина. Бедный Пит доедает за мной: не бросать же начатые куски, как делают прочие. Для нас это – верх кощунства. У десятого стола я сдаюсь, не попробовав даже малой части предложенных блюд.
И тут меня настигает команда подготовки. Все трое шатаются от выпитого вина и от восторга, что их позвали на столь грандиозное событие.
– Вы почему не едите? – спрашивает Октавия.
– Ели, но больше уже не можем, – говорю я, и команда прыскает со смеху, словно ничего глупее не слышала.
– Чепуха! – провозглашает Флавий и подводит нас к столику с рюмками, в которых плещется прозрачная жидкость. – Плесните в рот – и дело с концом!
Пит поднимает рюмку, хочет выпить, но тут на него набрасываются.
– Не здесь! – верещит Октавия.
– Отойдите лучше туда, – советует Вения, тыча пальцем в сторону туалетов. – А не то все окажется на полу!
Пит смотрит на рюмку и туго соображает.
– Хотите сказать, это рвотное?
Команда заходится в хохоте.
– А как же, иначе все давно перестали бы есть, – объясняет сквозь смех Октавия. – Я, например, уже дважды прочистилась. Иначе и праздник не в радость.
Онемев, я смотрю на красивые рюмки с их содержимым. Пит опускает свою на место, причем с такой злостью, что та чуть не разбивается.
– Давай лучше потанцуем, Китнисс.
Мелодии льются на нас с облаков. Пит уводит меня подальше от этой троицы и злополучного стола, на танцпол. В Двенадцатом дистрикте танцы свои, под скрипку и флейты, для них нужно много пространства. А здешние – можно исполнить на блюдечке для десерта. Эффи успела нас кое-чему научить. Музыка плавная, замедленная, словно во сне. Пит обнимает меня, и мы кружимся, не соблюдая такта. Сначала просто молчим. Затем Пит произносит сдавленным голосом:
– Только немного свыкнешься, только подумаешь: все не так уж плохо – и на  тебе…
Он осекается на полуслове. А у меня перед глазами встают изможденные тела ребятишек, лежащие на кухонном столе, пока мама прописывает родителям лекарство, которого им не добыть. Пищу. Теперь, когда мы богаты, она всегда заворачивает им с собой хоть немного еды. Но было время, когда она ничего не могла сделать, да и ребеночка приносили слишком поздно. А здесь, в Капитолии, люди блюют ради удовольствия вновь и вновь набить свои животы. Не потому что больны, не потому что еда испорчена. Просто все так делают. Иначе и праздник не в радость.
Однажды я заскочила к Хейзел отдать добычу; маленький Вик в тот день оставался дома, он мучился страшным кашлем. Семья Гейла питается лучше, нежели девяносто процентов населения нашего дистрикта. И все же мальчик битых пятнадцать минут рассказывал мне, как в День пакетов открыли банку с кленовым сиропом и каждому досталось по ложечке – намазать на хлеб, а может, и еще дадут до конца недели; как мама позволила ему капнуть немного сиропа в чай, чтобы смягчился кашель, но Вик не хотел соглашаться, пока остальные тоже не попробовали… Если так живет семья Гейла, что же творится в других домах?
– Пит, они привезли нас бороться насмерть потехи ради, – говорю я. – По сравнению с этим все прочее…
– Понимаю. Конечно. Просто бывает, что… ну, не могу терпеть. Так бы взял и… не знаю, что сделал. – Он замирает, а потом шепчет: – Наверное, мы были неправы, Китнисс.
– Насчет чего? – отзываюсь я.
– Когда пытались утихомирить дистрикты.
Мой взгляд молниеносно мечется из стороны в сторону. Кажется, никто ничего не слышал. Телевизионщики мирно припарковались у стола с моллюсками, а парочки, танцующие вокруг, либо слишком пьяны, либо слишком поглощены беседой, чтобы обращать на кого-то внимание.
– Извини, – произносит Пит.
Еще бы не извиняться. Самое подходящее место для подобных высказываний.
– Дома поговорим, – обещаю я.
Тут появляется Порция, чтобы представить нас дородному человеку, смутно мне знакомому. Это Плутарх Хевенсби, новый главный распорядитель Голодных игр. Мужчина спрашивает, можно ли похитить меня на один танец. Пит уже снова готов предстать перед камерами и благодушно дает разрешение: «Только на один!»
Мне вовсе не хочется танцевать с Плутархом Хевенсби. Чувствовать его правую руку в моей, а левую – на бедре. Я вообще не привыкла к прикосновениям, если не считать родных и Пита. Тем более распорядители Голодных игр в моем понимании – мерзкие твари, хуже слизней. Похоже, он чувствует мой настрой и во время танца держится на расстоянии вытянутой руки.
Мы мило щебечем о вечере, о развлечениях, о еде, потом он отпускает непонятную шутку: дескать, после моего индивидуального показа пунш ему больше не по вкусу. До меня не сразу доходит, что это – тот самый мужчина, оступившийся и усевшийся в чашу, когда я со злости пустила стрелу в распорядителей. Ну, не совсем в них. Я выбила яблоко изо рта поросенка на их столе. Однако все от неожиданности подскочили.
– Ах, это вы… – смеюсь я, вспомнив, как расплескался пунш под его пятой точкой.
– Да. Можете радоваться: у меня до сих пор поджилки трясутся. Так и не оправился.
Хочу напомнить ему, что двадцать два мертвых трибута тоже не смогут оправиться после игры, которую он помогал создавать, но только улыбаюсь:
– Хорошо. Значит, в этом году вы – главный распорядитель? Большая честь.
– Между нами говоря, желающих было немного, – подмигивает он. – Учитывая новые объемы ответственности…
«Ах да, его предшественника казнили», – спохватываюсь я. Плутарх не может не знать об участи Сенеки.
– Уже готовитесь к новой Квартальной бойне? – осведомляюсь я.
– Да-да. Впрочем, ее готовят много лет, ведь арена возводится не за сутки. Но, скажем так, изюминка Игр изобретается именно сейчас. Хотите верьте, хотите нет, стратегическое совещание состоится сегодня ночью. – Отступив на шаг, мой партнер достает из кармана жилетки часы на цепочке и откидывает золотую крышку. – Скоро пора уходить. Совещание начинается в полночь.
– Поздновато для… – начинаю я и вдруг отвлекаюсь.
Повернув часы циферблатом ко мне, мужчина обводит их большим пальцем, и на хрустале на миг загорается образ, будто озаренный свечой. Еще одна пересмешница. Точь-в-точь, как на моей броши. Картинка сразу же исчезает, и Хевенсби захлопывает крышку.
– Как мило, – произношу я.
– Не просто мило. Вещица уникальная… Если меня будут спрашивать, скажите: пошел домой отсыпаться. Совещания идут под большим секретом. Просто мне показалось, что вам-таки можно довериться.
– Конечно. Молчу как могила.
Пожимая мне на прощание руку, он, по обычаю капитолийцев, легко наклоняет голову.
– Что же, увидимся летом на Играх, Китнисс. Поздравляю с помолвкой, и удачи вам с мамой.
– Да, без удачи не обойтись, – вырывается у меня.
Плутарх исчезает, и я бреду сквозь толпу в поисках Пита. Чужие люди то и дело подходят меня поздравить – с помолвкой, с победой на Играх, с удачным выбором помады. Я отвечаю, а в голове крутится одно: зачем Хевенсби похвастал своими часами? В его жесте было что-то необычное, почти таинственное. С чего бы? Наверное, главный распорядитель боится, как бы кто-нибудь не украл его замечательную идею – наложить исчезающую картинку с птицей на циферблат. Точно: небось, отвалил за нее целое состояние, вот и трясется от страха, не желая, чтобы завтра весь рынок заполонили дешевые подделки.
Я нахожу Пита возле стола с затейливыми пирожными. Он успел нарочно позвать сюда пекарей, чтобы выведать их секреты. Мастера отталкивают друг друга, торопясь отвечать на расспросы насчет глазури и прочего. Они даже собирают ему в обратный путь коробку с крошечными пирожными разных сортов, чтобы было что изучить спокойно до́ма, по возвращении.
– Эффи сказала, что к часу нам нужно быть в поезде, – говорит Пит. – А теперь?..
– Почти полночь, – отвечаю я.
И, бесцеремонно сорвав шоколадный цветок с верхушки печенья, грызу лепестки.
– Настало время поблагодарить всех и попрощаться! – словно по нотам выводит Эффи, возникшая неизвестно откуда прямо под боком.
Редкий случай: в эту минуту я влюблена в ее маниакальную пунктуальность. Подобрав у каких-то столиков Цинну и Порцию, Эффи ведет нас по залу, чтобы пожать руки самым важным персонам, и начинает подталкивать к выходу.
– Разве мы не должны попрощаться с хозяином? – спохватывается Пит.
– Ему не до вечеринок, и без того уйма дел, – отмахивается провожатая. – Завтра от нашего имени придут благодарственные подарки с карточками, я позаботилась… А, вот вы где! – кричит Эффи и машет парням из обслуги, буквально взвалившим Хеймитча на свои плечи.
Мы едем по улицам Капитолия в автомобиле с тонированными стеклами, позади – машина с командой подготовки. Пробираться сквозь празднующие толпы – задача не из простых, но наша волшебница учла абсолютно все; ровно в час мы на месте, и поезд отходит от станции.
Хеймитч заперся у себя. Цинна заказывает всем чай, и мы рассаживаемся вокруг стола. Эффи безудержно тарахтит о своем расписании, напоминая, что тур победителей не закончен.
– Впереди еще фестиваль Жатвы в Двенадцатом дистрикте. Предлагаю выпить чайку – и всем спать.
Никто не возражает.
Открыв глаза, я понимаю, что близится полдень. Моя голова покоится на руке Пита. Не помню, как он пришел прошлой ночью. Поворачиваюсь осторожно, чтобы не разбудить его. Оказывается, он уже проснулся.
– Ни одного кошмара, – говорит Пит.
– Что? – не понимаю я.
– Ты всю ночь проспала без кошмаров.
И верно. Интересно, когда такое случалось в последний раз?
– Мне что-то снилось, только не страшное, – вспоминаю я. – Вроде бы пересмешница, а на самом деле – Рута. То есть сойка пела ее голосом. А я шла следом по лесу, долго-предолго.
– Куда же она тебя звала? – спрашивает Пит, убирая с моего лба растрепанные волосы.
– Не знаю, – вздыхаю я. – Мы не дошли до места. Но мне было хорошо.
– Да, у тебя был счастливый вид.
– Слушай, а почему я  не чувствую, когда ты видишь плохие сны?
– Трудно сказать. Кажется, я не мечусь и не вскрикиваю. Наоборот, просыпаюсь – и словно цепенею от ужаса.
– Будил бы меня, – говорю я, вспомнив, как сама тормошила его дважды, а то и трижды за ночь. И как долго ему приходилось меня успокаивать.
– Зачем? – возражает Пит. – Чаще всего я вижу, что потерял тебя. Открываю глаза – ты рядом, и все хорошо.
В этом он весь. Обронит фразочку мимоходом – словно кинжал в живот всадит. Парень просто ответил на мой же вопрос. Не потребовал ничего взамен, никаких уверений в любви. А на душе отчего-то гадко – словно я использовала человека самым грубым и отвратительным образом. Так ли? Не знаю. Зато мне впервые кажется неприличным лежать с ним в одной постели. Именно сейчас, когда мы помолвлены. Смешно…
– Не представляю, как дома я буду спать один, – вздыхает Пит.
И правда, мы почти приехали.
Сегодня вечером нас ожидает ужин в особняке у мэра Андерси, а завтра – торжественный проезд по главной площади в честь праздника Жатвы. В нашем дистрикте его отмечали всегда, но только в домашнем кругу и, если могли себе позволить, с друзьями. В этом году предстоят публичные торжества за счет Капитолия, так что жители наедятся от пуза.
К выходу из вагонов нас почти не готовят: на улице холодно, пора опять закутываться в меха. На вокзале, успев только поулыбаться и помахать руками, мы погружаемся в автомобиль и едем к мэру. Родных нам позволят увидеть не раньше вечера.
Хорошо еще, пир устраивают у мэра, а не в Доме правосудия – там, где поминали отца, где после Жатвы я пережила душераздирающее прощание с близкими. Дом правосудия полон горькой печали.
А вот особняк Андерси мне по душе. К тому же с его дочерью мы стали подругами. Может, и раньше были, но после того, как она пришла проводить меня на Голодные игры, я научилась воспринимать нашу дружбу всерьез. Именно Мадж приколола мне золотую брошку на счастье. По возвращении я начала проводить с Мадж куда больше времени. Как выяснилось, дочери мэра тоже нечем заполнить долгие дни. Поначалу было даже неловко. Девчонки нашего возраста болтают о мальчиках, тряпках и о других девчонках, но мы – не сплетницы, а разговор об одежде вызывает у меня страшную зевоту. После нескольких неудачных попыток совместно развлечься я догадалась: подружке безумно хочется в лес. Мы выбирались туда не единожды. Я показала ей, как нужно стрелять. Мадж пытается научить меня игре на пианино; впрочем, я предпочитаю слушать ее игру. Время от времени мы ходим друг к другу в гости. Мадж больше нравится у меня. Ее родители – вроде бы симпатичные люди, но сомневаюсь, чтобы она частенько с ними общалась. Отцу нужно управлять Двенадцатым дистриктом, а мать иногда неделями не покидает постель из-за страшных мигреней.
– Вот бы свозить ее в Капитолий, – предложила я однажды, когда мы не стали играть, поскольку и через два этажа музыка причиняла боль этой несчастной женщине. – Там вылечат, глазом моргнуть не успеешь.
– Ты права, – грустно вздохнула Мадж. – Но в Капитолии нечего делать без специального приглашения.
Получается, и мэры могут не все.
Прибыв на место, Эффи не позволяет мне даже как следует обняться с подругой, а сразу тащит на четвертый этаж – готовиться. Накрашенная, причесанная, в серебряном одеянии с длинными рукавами, за час до ужина я ускользаю из-под надзора. Комната Мадж расположена этажом ниже, рядом с комнатами для гостей и кабинетом отца. По пути я просовываю голову к нему в дверь, чтобы поздороваться. Мэр куда-то ушел, но телевизор продолжает жужжать, и я задерживаюсь на пороге. Опять мы с Питом. Крупные планы: вот мы едим, танцуем, целуемся. Сейчас это видят в каждом доме по всей стране. Любопытно, Панем еще не тошнит от этих сладеньких голубков из Двенадцатого? Меня бы давно затошнило.
Собираюсь уйти, но тут раздается писк, и я поворачиваюсь к телевизору. На почерневшем экране вспыхивают слова: «ДИСТРИКТ НОМЕР ВОСЕМЬ: ПОСЛЕДНИЕ НОВОСТИ». Внутренний голос подсказывает: это не для моих глаз, это только для мэра. Надо бежать, и как можно скорее. Но я остаюсь, даже делаю шаг вперед.
Появляется репортер, которого я никогда не видела, – женщина с волосами, тронутыми сединой, и властным надтреснутым голосом. Она сообщает, что ситуация ухудшается, что в Дистрикте номер восемь объявлена тревога третьего уровня. Текстильная промышленность полностью остановлена. К месту событий стягивают дополнительные войска.
Щелк! – на экране высвечиваются кадры с главной площади. Я знаю, потому что была там всего лишь неделю назад. На крышах еще развешаны флаги с моими портретами. А внизу бушует яростная толпа. Нацепив самодельные маски, люди с выкриками бросают куда-то камни и кирпичи. Пылают здания. Миротворцы палят без разбора, сея черную смерть.
Впервые в жизни вижу такую ужасную сцену. Так вот что имел в виду президент, когда говорил о восстании.

7

Кожаная сумка с едой и фляга с горячим чаем. Оставленные Цинной перчатки на меху. Три голые ветки лежат на снегу – указывают, в каком направлении меня нужно искать. Гейл все поймет, когда явится на обычное место встречи. Сегодня первое воскресенье после фестиваля Жатвы, и у меня к нему есть разговор.
Я долго бреду по лесу сквозь холодную мглу тумана. Гейл не знает этой тропинки, зато меня ноги сами несут вперед, к заветному озеру. Старое место больше не вызывает доверия. А ведь мне предстоит излить перед Гейлом душу. Он должен узнать… должен помочь мне разобраться…
Потрясенная новостями из Дистрикта номер восемь, я выскочила за дверь и бросилась по коридору. Еле успела: мэр как раз выходил на лестницу. Я помахала ему рукой.
– Ищешь Мадж? – дружелюбно осведомился он.
– Да. Хочу похвастаться платьем.
– Ну, ты знаешь, где ее найти…
Тут из кабинета снова донесся слабый писк. Мэр помрачнел.
– Прошу прощения, – бросил он и, хлопнув дверью, скрылся в кабинете.
Я постояла, чтобы немного собраться с духом. Сама себе лишний раз напомнила, что должна держаться естественно. А потом направилась к Мадж. Подружка сидела за туалетным столиком и расчесывала перед зеркалом золотые волны волос. На ней было то же прелестное белое платье, что и тогда, в день Жатвы. Увидев мое отражение, девушка улыбнулась.
– Смотрите-ка, настоящая капитолийская дама.
Я подошла чуть ближе. Коснулась пальцами птицы у себя на груди.
– Да уж, вплоть до брошки. Благодаря тебе сойки-пересмешницы стали последним писком столичной моды. Хочешь, верну?
– Не глупи, подарки не возвращают, – ответила Мадж, повязывая волосы праздничной золотой лентой.
– Кстати, откуда она у тебя? – спросила я.
– Это теткино украшение. Вроде бы очень древнее.
– Странно, почему именно сойка? – вслух подумала я. – То есть после всего, что случилось во время бунта, что натворили говоруны…
Сойки-говоруны – это переродки, генетически измененные птицы, специально выведенные учеными Капитолия, чтобы шпионить за лагерями повстанцев. Эти создания умели запоминать большие отрывки речи, а потом повторяли каждое слово в столичных лабораториях. Разгадав секрет, мятежники стали кормить соек такой небывальщиной, что Капитолий остался с носом. Ожидалось, что ставшие бесполезными птицы (а среди них были только самцы) вымрут сами по себе, однако те быстро научились спариваться с пересмешницами, и возник совершенно новый вид.
– Сойки-пересмешницы – не оружие, – возразила Мадж. – Это же просто певчие птички, правильно?
– Ага, наверное, – обронила я, но мысленно не согласилась.
Может быть, это и певчие птички – зато они существуют на свете вопреки желанию Капитолия. Никто не ждал, что послушным тварям хватит ума приспособиться к дикой природе, изменить генетический код, размножиться и создать новый вид. Ученые недооценили их волю к жизни.
Шагая по глубокому снегу, я слушаю, как пересмешницы скачут по веткам, подхватывают чужие песни, повторяют их и преображают во что-то свое. Как всегда, на память приходит Рута. Ночью, во сне, я следовала за ней через лес. Жаль, что рано проснулась: вот бы увидеть, куда мы шли.
Да уж, далековато брести до озера. Если Гейл все-таки решит пойти за мной, то потратит уйму сил, которые пригодились бы на охоте. На ужин у мэра он не явился, хотя там была вся его семья. Хейзел сказала: слег от какого-то недомогания, но разве она умеет врать? На фестивале Жатвы мы тоже не виделись. В тот день он отправился на охоту, по словам Вика. Вот это уже похоже на правду.
Спустя еще несколько часов туман раздвигается, и передо мной возникает обветшалый дом на берегу озера. Скорее даже не дом, а маленькая однокомнатная постройка. Отец говорил, когда-то их было множество: остатки фундаментов до сих пор видны. Люди приезжали сюда рыбачить и развлекаться. «Мой» дом – бетонный, поэтому пережил своих сородичей. Из четырех стеклянных окон цело лишь одно, только рама давно пожелтела и покосилась от времени. Водопровода и света нет и в помине, зато печка исправна. В углу вот уже много лет высится поленница. Я развожу небольшой огонек в надежде, что дым будет незаметен среди густой сероватой мглы. Слушая, как потрескивает маленькая печка, беру игрушечную метлу из веток (ее связал отец, когда мне было лет восемь) и выметаю сугробы, скопившиеся под пустыми оконными провалами. А потом сажусь у огня и жду Гейла.
Он появляется на удивление быстро. За спиной – лук и стрелы, к поясу приторочена тушка дикой индейки – видимо, подстрелил по пути. Мой гость медлит на пороге, словно раздумывая, входить или нет. В руках у него – нетронутая сумка с едой, фляга, перчатки. Разозлился, не нужно ему моих подарков. Мне ли не знать, что он чувствует. Сама так вела себя с матерью.
Заглядываю ему в глаза. Сквозь понятный гнев проступают боль и обида от моего предательства, которое все называют помолвкой. Эта встреча – моя последняя надежда не потерять Гейла, не лишиться его навсегда. Можно было бы говорить часами, а он все равно бы не понял. Поэтому я пытаюсь перейти прямо к сути своих оправданий.
– Президент Сноу пообещал, что убьет тебя.
Он только приподнимает брови. Ни страха, ни изумления.
– А кого еще?
– Полный список мне не показывали. Однако все наши родные наверняка там есть.
Вроде подействовало. Гейл подходит ближе к печи, садится на корточки.
– И что можно сделать?
– Уже ничего.
Надо бы объясниться подробнее, но я не знаю с чего начать, поэтому просто сижу и хмуро смотрю на огонь.
Примерно через минуту Гейл нарушает молчание:
– Ладно, спасибо, что предупредила.
Я уже собираюсь огрызнуться, но замечаю, как сверкают его глаза. Улыбаюсь – и ненавижу себя за это. Нашла время веселиться. Сначала обрушила на человека такое бремя…
– Знаешь, я кое-что придумала.
– Неужели? – Гейл швыряет перчатки мне на колени. – На. Не нужны мне подачки от твоего жениха.
– Пит – не жених. Это часть игры. И перчатки совсем не его, а Цинны.
– Тогда верни. – Он забирает и быстро натягивает перчатки, на пробу сгибает пальцы и одобрительно кивает: – Хоть умру с удобствами.
– Я бы на это не рассчитывала. Впрочем, ты же не представляешь себе, что произошло.
– Ну так выкладывай, – говорит Гейл.
И я начинаю с того самого вечера, когда перед коронацией Хеймитч предупредил, что мы с Питом впали в немилость у Капитолия. Рассказываю о том, как долго не находила себе места после возвращения, о внезапном приезде Сноу, выстрелах в Одиннадцатом дистрикте, о нарастающем беспокойстве зрителей, о помолвке, за которую мы ухватились, как за спасательную соломинку, и о немом ответе президента: этого недостаточно. Настало время платить по счетам.
Гейл выслушивает меня, ни разу не перебив. Во время рассказа он успевает спрятать перчатки в карман, достать из сумки еду и приготовить обед. Чистит яблоки, поджаривает хлеб с сыром, бросает в огонь каштаны. Я смотрю на его красивые ловкие пальцы. Все в шрамах, как у меня (прежде чем кожу очистили от любых отметин в Капитолии), но крепкие и умелые. Руки, которые добывают в шахте руду – и в то же время способны сплести почти невидимую ловушку. Руки, которым можно довериться.
Дойдя до места, когда наш поезд пустился в обратный путь, я делаю передышку, чтобы согреться горячим чаем.
– Ну и наломали вы дров, – произносит Гейл.
– Это еще не все…
– Погоди, дай передохнуть. Лучше сразу скажи: что ты задумала?
Я набираю в грудь воздуха.
– Давай убежим.
– Что? – От неожиданности он даже давится чаем.
– Бежим в леса, насовсем.
Его лицо – как бесстрастная маска. Сейчас назовет меня сумасбродкой, начнет смеяться… Я вскакиваю со стула, готовая спорить до посинения.
– Ты сам говорил: должно получиться! Тогда, перед Жатвой. Ты говорил…
Он делает шаг вперед – и мои ноги вдруг отрываются от земли. Комната стремительно кружится; я обнимаю Гейла за шею, чтобы удержаться. Он хохочет от счастья.
– Эй! – возмущаюсь я и тут же сама начинаю смеяться.
Гейл опускает меня, но руки разжать не спешит.
– Отлично, давай убежим.
– Серьезно? По-твоему, я не свихнулась? Ты правда со мной?
Словно гора с моих плеч свалилась. На плечи Гейла.
– По-моему, ты, конечно, свихнулась, но я с тобой. – Он говорит от души. – У нас получится. Непременно получится. Давай удерем навсегда, без оглядки!
– Уверен? Это ведь будет непросто, особенно с маленькими. Не хочу, чтобы через каких-то пять миль…
– Да, я уверен. Совершенно, непробиваемо, на все сто.
Гейл наклоняет голову, прижимается разгоряченным лбом к моему и привлекает меня к себе. Не только лицо – он весь пылает от близости печки. Закрыв глаза, я медленно растворяюсь в тепле. Вдыхаю запахи яблок и мокрой от снега куртки. Зимние запахи нашего прошлого, которое отобрали Голодные игры. Я не пытаюсь отстраниться. Зачем? И тут он, понизив голос, шепчет:
– Люблю тебя.
Ну вот, пожалуйста.
Почему так бывает? И ведь если бы знать заранее… Только что говорили с ним о побеге – и нате вам. С губ срывается самый дурацкий ответ:
– Я знаю.
Звучит ужасно. Дескать, понимаю, ты в этом не виноват, однако не вздумай чего-то ждать от меня.
Гейл отстраняется, я прижимаю его к себе.
– Да, знаю! И ты… тоже знаешь, как я к тебе отношусь.
Этого мало. Он разрывает наши объятия.
– Гейл, я не в состоянии думать сейчас о мужчинах. С той самой минуты, как Жатва выбрала Прим, все мои мысли пропитаны только страхом. Ни для чего другого просто нет места. Может, когда мы окажемся в безопасности, все будет иначе. Трудно сказать заранее.
– Ладно, посмотрим, – отвечает он, проглотив досаду и, отвернувшись к огню, достает каштаны с подпалинами. – Маму долго придется уговаривать.
Думаю, она не откажется от нашего плана. Но ощущение счастья уже улетучилось, уступив место привычной вежливой отстраненности.
– И мою. Я все ей растолкую. Объясню, что иначе нам конец.
– Она поймет. Мы с ней и Прим часто смотрели Голодные игры вместе. Мама тебе не откажет, – уверенно говорит Гейл.
– Надеюсь. – Похоже, в доме похолодало сразу на двадцать градусов. – Вот Хеймитч, тот крепкий орешек.
– Хеймитч? – Гейл отрывается от каштанов. – Он что, пойдет с нами?
– Иначе нельзя. Не могу же я бросить его и Пита, когда… – Меня прерывает громкий стон. – А что?
– Извини. Я не представлял, какой шумной компанией мы отправимся в бегство! – рявкает Гейл.
– Их запытают до смерти, лишь бы выяснить, где мы.
– А как же родные Пита? Они на побег не решатся. Скорее уж, побегут докладывать капитолийцам. Думаю, парню хватит ума это понять. А вдруг он захочет остаться?
Я пытаюсь ответить как можно спокойнее, хотя голос предательски вздрагивает:
– Значит, пусть остается.
– Ты готова уйти без него? – не сдается Гейл.
– Чтобы спасти Прим и маму, да… – начинаю я. – То есть нет! Я сумею его убедить.
– А меня ты смогла бы бросить? – спрашивает он с каменным лицом. – Допустим, мама не согласится прятаться в зимнем лесу с тремя малышами.
– Хейзел поймет, она умная.
– Ну а вдруг? Что тогда, Китнисс?
– Придется ее заставить, Гейл. По-твоему, я все выдумываю? – Теперь и мой голос тоже готов сорваться от злости.
– Нет. Впрочем… не знаю. Может, Сноу тебя запугивает. Он же лично хотел устроить свадьбу. Слышала, как визжали от радости капитолийские толпы? Теперь ни тебя, ни Пита просто так не убьешь. Нелегко будет выкрутиться.
– Конечно, пока Восьмой дистрикт бунтует, президенту только и дела, что заниматься свадебным пирогом!
Я запоздало прикусываю язык. У Гейла мгновенно краснеют щеки, вспыхивают глаза.
– В Дистрикте номер восемь – восстание? – приглушенно осведомляется он.
– Не знаю. Не то чтобы настоящее – так, небольшие волнения. Просто люди на улицах…
Успокоить его – все равно что пытаться утихомирить дистрикты.
– Что ты видела? – восклицает Гейл, хватая меня за плечи.
– Своими глазами – почти ничего! Слышала краем уха… – Нет, бесполезно. Проще сказать ему все. – В кабинете мэра был включен телевизор. И я случайно… Там целые толпы, и все пылает, и миротворцы палят по жителям, а те отвечают камнями…
Тут я до боли закусываю губу и вместо того, чтобы продолжать рассказ, выпаливаю слова, которые все это время грызли меня изнутри.
– Гейл, это я виновата. Та выходка на арене… Если бы я тогда не достала ягоды, ничего бы и не случилось. Пит вернулся бы невредимым, все продолжали бы жить, как раньше.
– А как? – уточняет он, чуть смягчившись. – Мучась от голода? Надрываясь, точно рабы? Посылая детей на Жатву? Ты принесла не страдания, – ты подарила людям возможность. Главное, чтобы они осмелились воспользоваться ею. В шахтах уже поговаривают… Разве не видишь? Близится новое время! Наконец! Если в Восьмом восстание, значит, и мы могли бы… И все остальные! Вот оно, то, чего мы так долго…
– Прекрати! Ты не ведаешь, что говоришь. Миротворцы не из Двенадцатого – не ровня Дарию или Крею! Для них убить жителя дистрикта – то же, что муху прихлопнуть!
– Вот почему нам нужно вступить в борьбу!
– Нет! Нам нужно бежать отсюда, покуда не начались убийства!
Я снова срываюсь на крик. Зачем он так поступает? Почему не желает замечать очевидного?
Гейл грубо отталкивает меня.
– Ну и беги. А я не уйду ни за какие коврижки.
– Пару минут назад ты был рад бежать со мной. Не понимаю, причем здесь восстание в Восьмом? Ты просто взбесился из-за… – Нет, не могу ему бросить в лицо имя Пита. – А как же твоя семья?
– А другие семьи, Китнисс? Те, что не в силах бежать? Разве не понимаешь? Дело уже не в нашем спасении. Начинается революция! – Он трясет головой, не скрывая отвращения ко мне. – Ты столько могла бы сделать… – И бросает перчатки Цинны мне под ноги. – Я передумал. Не желаю столичных подачек!
И Гейл уходит.
Задумчиво смотрю на перчатки. Столичных подачек? Надеюсь, это не обо мне? Я для него – еще одно произведение Капитолия, неприкасаемая? Все это так несправедливо, что меня наполняет злость. И страх. Каких безумств Гейл теперь натворит?
Сажусь у печки; чтобы продумать следующий ход, нужно хотя бы согреться. Хорошо еще, что восстания вспыхивают не за день. До завтрашнего утра Гейлу не удастся потолковать с шахтерами. Нужно опередить его и побеседовать с Хейзел, она как-нибудь успокоит сына. Да, но если явиться прямо сейчас, он выставит меня за дверь. Может быть, ночью, когда все уснут… Хейзел часто работает допоздна, заканчивая стирку. Подойду к окну, постучусь, изложу все, и она удержит Гейла от глупостей.
В голове звучит наш разговор с президентом Сноу.
– Мои советники опасались, что вы создадите массу проблем, но вы же не собираетесь создавать проблемы, верно? 
– Нет. 
– Я им так и сказал. Сказал, что любая девушка, сохранившая свою жизнь столь высокой ценой, не станет обеими руками отталкивать этот дар. 
Хейзел тоже пришлось тяжело потрудиться, поддерживая жизнь родных. Она будет на моей стороне. Или нет?
Приближается полдень, а дни теперь короткие. В лесу лучше не задерживаться дотемна без особой нужды. Затушив остатки огня, убираю объедки, а брошенные перчатки Цинны сую за пояс. Поберегу пока: может, Гейл еще передумает. Помню, с каким лицом он швырнул мне подарок, отвергая и вещь, и меня.
Выбираюсь из леса засветло. Беседа с Гейлом не удалась, но я не отступлюсь от своего плана. Пора искать Пита. Как ни удивительно, вероятно, с ним будет легче договориться.
Мы сталкиваемся на границе Деревни победителей.
– Охотилась? – По его лицу видно, Питу не по душе такая затея.
– Не совсем. В город собрался?
– Да. Обещал поужинать со своими.
– Ладно, давай провожу немного.
Этой дорогой почти не пользуются; самое подходящее место, чтобы потолковать по душам, однако слова почему-то не идут с языка. С Гейлом все получилось – ужаснее не бывает. Молча грызу обкусанные губы. Городская площадь с каждым шагом все ближе. Сделав глубокий вздох, отпускаю слова на свободу.
– Пит, ты бы согласился бежать со мной из дистрикта?
Он берет меня за руку и останавливается. Даже не смотрит мне в глаза: сразу понял, что это всерьез.
– К чему такие вопросы?
– Я не смогла убедить президента. В Дистрикте номер восемь – восстание. Нам пора уносить ноги.
– Нам двоим?.. Конечно, нет. Кого еще позовешь?
– Маму и Прим. Твоих родных, если они согласятся. Наверное, Хеймитча.
– А как насчет Гейла?
– Не знаю. Кажется, у него на уме другое.
Покачав головой, Пит невесело улыбается.
– Еще бы. Да, разумеется, Китнисс. Я готов.
– Правда?
В сердце смутно затеплился огонек надежды.
– Ага. Вся беда в том, что ты  не готова, – вдруг произносит он.
Вырываю руку со злостью.
– Ты меня плохо знаешь. Собирай вещички.
И устремляюсь вперед. Он идет следом, в двух шагах.
– Китнисс.
Я не сбавляю скорости. Если моя идея Питу не по душе, другой у меня все равно нет.
– Китнисс, остановись.
От угольной пыли, покрывающей все вокруг, еще тоскливее смотреть по сторонам. Пнув грязный, обледенелый ком, позволяю себя нагнать.
– Нет, я правда готов бежать, если хочешь. Просто вначале надо посоветоваться с Хеймитчем. Как бы не сделать хуже для всех… – Внезапно Пит настораживается. – Что там?
Спохватившись, я лишь теперь замечаю странные звуки, которые долетают с площади. Свист, звук удара, испуганные вздохи в толпе.
– Идем. – Лицо моего спутника неожиданно каменеет.
Почему? Неужели он раньше меня догадался, что это за шум?
На площади явно что-то творится, но из-за толпы не видно. Пит забирается на деревянный ящик, брошенный возле стены магазина сладостей, и протягивает мне сверху руку. Потом вдруг отталкивает и резко шипит:
– Слезай! Слезай скорее!
– А что? – не сдаюсь я, пытаясь забраться на ящик.
– Китнисс, иди домой! Я буду через минуту, честное слово!
Вырвав ладонь из его руки, я проталкиваюсь вперед. Люди оглядываются, узнают меня и в страхе отводят глаза. Слышится жаркий шепот:
– Девочка, лучше бы ты уходила отсюда.
– Сделаешь хуже.
– Смерти ему желаешь?
Я почти ничего не слышу: сердце слишком громко колотится. Понимаю одно. Там, на площади, происходит что-то ужасное, и это касается лично меня. В конце концов пробившись через толпу на волю, я вижу, что не ошиблась. И Пит был прав. И незнакомые голоса – тоже.
Гейл привязан за кисти к высокому деревянному столбу. Дикая индейка, его сегодняшняя добыча, прибита чуть выше – гвоздем за шею. Куртка брошена наземь, рубашка разодрана. Гейл стоит на коленях, уже без сознания, и не падает только из-за веревок. Спина превратилась в густое кровавое месиво.
Рядом застыл человек, которого я никогда не видела. Глава миротворцев, если судить по мундиру. Высокий, подтянутый, с острыми, точно бритва, стрелками на штанах. Это не старина Крей.
Кусочки картины никак не желают складываться в одно целое. Но тут незнакомец замахивается плетью.

8

– Нет! – кричу я и бросаюсь вперед.
Замаха уже не остановить, да и силы не хватит. Остается одно: я падаю прямо на Гейла, раскинув руки, чтобы закрыть собой его тело. И принимаю на себя всю силу удара. Плеть обжигает левую половину лица.
Боль – ослепительная, мгновенная. Перед глазами зажигаются молнии, ноги подкашиваются, и я валюсь на колени, прижимая к щеке ладонь. Лицо начинает оплывать, левый глаз уже плохо видит. Булыжники мостовой покраснели от крови Гейла. Кажется, ей пропитался даже воздух. Из груди вырывается вопль:
– Не надо! Вы его убьете!
Мельком вижу лицо палача. Жесткий рот, у которого пролегли глубокие морщины. Седые волосы сбриты почти наголо. Длинный прямой нос покраснел на морозе. Глаза – черные, зрачков почти не видно, уставились на меня. Мощная рука замахивается снова. Невольно тянусь к плечу, но, разумеется, лук и стрелы остались в лесу. Стискиваю зубы, ожидая второго удара.
– Тихо! – гаркает чей-то голос.
Появляется Хеймитч. Правда, он тут же спотыкается о распростертое на земле тело. Это же Дарий! На лбу – огромная лиловая шишка. Миротворец лежит без чувств, но еще дышит. Что случилось? Может быть, он еще раньше пытался прийти на помощь?
Не обратив на него внимания, Хеймитч рывком поднимает меня на ноги. Хватает пальцами за подбородок.
– Ну вот, замечательно. Ей через неделю фотографироваться в свадебном платье. Что я скажу стилисту?
В глазах человека с плетью мелькает искорка узнавания. Укутанная по-зимнему, без макияжа, с небрежно убранной под пальто косой, я мало похожа на победительницу Голодных игр. К тому же половина лица опухла. Зато Хеймитч мельтешит на экране вот уже много лет, и его нелегко забыть.
Миротворец нехотя опускает плеть.
– Она прервала публичное наказание сознавшегося преступника.
Все в этом человеке – и властный голос, и странный акцент – внушает чувство новой и непонятной угрозы. Откуда он взялся? Из Дистрикта номер одиннадцать? Номер три? Может, из самого Капитолия?
– Да пусть хоть подорвала Дом правосудия, мне плевать! – рычит ментор. – Посмотри на щеку! Думаешь, такой шрам заживет за неделю?
– Меня это не касается. – В ледяном голосе незнакомца слышится нотка сомнения.
– Ничего, дружище, коснется. Вернусь домой – первым делом звоню в Капитолий, – угрожает Хеймитч. – Пусть выяснят, кто вас уполномочил портить прелестное личико моей победительницы!
– Схвачен браконьер. Зачем она вообще вмешалась? – ворчит мужчина.
– Это ее двоюродный брат. – Рядом возникает Пит и ласково гладит мне руку. – А я – жених. Так что если у вас к нему претензии, сначала придется иметь дело с нами.
В эту минуту мы, вероятно, единственные люди в дистрикте, готовые встать горой друг за друга. Впрочем, это ведь не надолго. Меня сейчас беспокоит одно: как помочь выжить Гейлу? Новый глава миротворцев косится на свою команду. С облегчением замечаю знакомые лица старых приятелей по Котлу. Судя по выражениям, военных не очень радует происходящее.
Женщина по имени Пурния, завсегдатай у Сальной Сэй, торопится выйти вперед.
– Осмелюсь доложить, сэр: преступник получил достаточное число ударов – для первого правонарушения. А смертные приговоры приводятся в исполнение особым отрядом.
– Это местный стандартный протокол? – уточняет глава миротворцев.
– Так точно, сэр, – отчеканивает Пурния, и кое-кто из ее товарищей согласно кивает.
Правды никто из местных не знает. У нас, если человек появился в Котле с подстреленной дикой индейкой, один протокол: торговаться за дичь до последнего.
– Отлично, девушка. Забирайте своего брата. А когда оклемается, пусть не суется на земли Капитолия, иначе я лично соберу особый отряд.
Палач пропускает плетку через кулак, окатив нас кровавыми брызгами, потом аккуратно складывает ее колечками и удаляется. Миротворцы нестройным шагом идут за ним. Несколько человек отстает, чтобы унести оглушенного Дария. Наши с Пурнией взгляды встречаются. «Спасибо», – беззвучно шепчу я одними губами. Пурния не отвечает, но думаю, мы с ней друг друга поняли.
– Гейл! – Я бросаюсь к нему, беспомощно тереблю узлы.
Кто-то протягивает нож, и Пит перерезает веревки. Гейл валится на землю.
– Отнесем его к твоей матери, – командует Хеймитч.
Носилок поблизости не достать, но старушка из магазинчика тканей продает нам широкую доску-прилавок.
– Только не говорите, где взяли, – просит она, спеша убрать остатки товара.
Площадь почти опустела. Страх пересилил тягу к состраданию. После всего, что случилось, я не могу никого винить.
К тому времени, как мы укладываем бесчувственное тело на доску вниз лицом, рядом остается лишь горстка людей: Хеймитч, Пит и несколько шахтеров, товарищей Гейла по смене.
Соседская девочка по имени Ливи берет меня за руку.
– Помощь нужна?
В серых глазах – и страх, и решимость. Когда-то мама спасла ее младшего брата от кори.
– Можешь дойти до Хейзел? Прислать ее к нашему дому?
– Ага. – Девочка разворачивается на каблучках и убегает.
– Ливи! – бросаю я вслед. – Только пусть не берет ребятишек.
– Я сама с ними посижу, – отвечает бывшая соседка.
– Спасибо!
Подхватив куртку Гейла, спешу догнать остальных.
– Снег приложи, – советует Хеймитч, не оборачиваясь.
Запускаю ладонь в сугроб и прикладываю к пострадавшей щеке холод. Боль притупляется. Левый глаз ужасно слезится, и в наступивших сумерках я бреду на звук шагов.
По дороге сменщики Гейла, Брисл и Том, рассказывают, как все было. Из леса Гейл прямиком направился к дому Крея, но вместо ценителя диких индеек, никогда не скупившегося на деньги, наткнулся на нового главу миротворцев, человека по имени Ромулус Тред. Никто не знает, куда делся Крей. Еще с утра он купил в Котле бутылку белого, не заикнувшись о том, что намерен оставить пост, а потом вдруг бесследно исчез. Гейл появился со свежей тушкой в руках и, конечно, не смог отвертеться. Тред арестовал его, вывел на площадь, заставил публично покаяться и тут же приговорил к избиению плетью. К тому времени когда я прибежала на площадь, ему нанесли не менее сорока ударов. На тридцатом Гейл потерял сознание.
– Хорошо еще, птица была всего одна, – прибавляет Брисл. – Появись он с обычной сумкой трофеев…
– Парень соврал, будто нашел индейку на территории Шлака: дескать, она сама перепорхнула через забор, а он добил ее палкой, – вставляет Том. – Это тоже против закона. Но если бы Тред узнал, что Гейл шастал по лесу с луком, – убил бы на месте.
– А Дарий? – интересуется Пит.
– Он уже на двадцатом ударе сказал, что пора прекращать. Только не так любезно, как Пурния: вывернул Треду руку, и тот его стукнул кнутовищем в лоб. Теперь бедолаге не поздоровится, – замечает Брисл.
– Да уж, теперь нам всем придется несладко, – говорит Хеймитч.
Мокрый снег валит все гуще, становится все тяжелее видеть. Я уже полагаюсь только на слух, шагая обратно к дому. Дверь открывается, и на сугробы падает сноп золотого огня. На пороге – мама. Она прождала меня целый день и еще ничего не знает.
– Новый глава, – роняет мой ментор, словно других объяснений не требуется.
Мама кивает и на глазах превращается из женщины, что не могла без меня убить паучка, в бесстрашного воина. Я всегда с восхищением, даже с благоговением наблюдала подобные перемены. Когда в дом принесут умирающего или больного… Можно сказать, только в это время она и знает, зачем живет на свете. За считаные секунды длинный кухонный стол очищают от лишних вещей, накрывают стерильной белой тканью и опускают на него Гейла. Переливая воду из котла в миску, мать посылает Прим в кабинет за лекарствами. Сушеные травы, настойки, аптечные пузырьки. Ее длинные тонкие пальцы добавляют в воду горстку того, пару капель сего, замачивают в миске льняную тряпицу, а Прим уже слушает наставления по поводу следующей припарки.
Мама бросает взгляд в мою сторону.
– Глаз не задело?
– Нет, это просто опухоль.
– Приложи еще снега, – велит она.
Но Гейл сейчас явно главнее.
– Ты можешь его спасти?
Мама не отвечает, лишь молча отжимает тряпицу и растягивает руками, чтобы скорей остудить.
– Не волнуйся, – говорит Хеймитч. – До Крея тоже стегали жителей почем зря, и всех доставляли к ней.
Надо же, я и не помню такого времени, чтобы глава миротворцев пускал в ход плетку. В те годы маме было столько же, сколько мне сейчас, и она трудилась в аптекарской лавке вместе с родителями. Значит, уже тогда у нее были руки целительницы.
Теперь она с превеликой осторожностью принимается отмывать иссеченную плоть на спине Гейла. Я бесполезно стою в углу, с твердым комком в животе; с перчаток на пол накапала целая лужица. Усадив меня в кресло, Пит прикладывает к щеке тряпицу со свежим снегом.
Брисла и Тома Хеймитч отсылает по домам, и я вижу, как он сует им в ладони по крупной монете.
– Еще неизвестно, что станется с вашей сменой.
Шахтеры кивают и принимают деньги.
Появляется Хейзел – красная, запыхавшаяся, со снегом на волосах. Не говоря ни слова, она садится возле стола, берет Гейла за руку и подносит ее к губам. Мама не обращает ни на кого внимания. Она у себя, в особенной зоне, наедине с больным. Разве что Прим иногда потребуется. Прочие не существуют, они могут и подождать.
Но даже мама с ее искусными руками безумно долго промывает раны, обрабатывает края уцелевших лоскутов кожи, накладывает целебную мазь и легкую повязку. Теперь, когда крови нет, я могу четко видеть каждый рубец от удара; от этого зрелища начинает мучительно подергиваться щека. Мысленно умножаю свои страдания в два, три, сорок раз… Остается надеяться, что Гейл как можно дольше пролежит без сознания. Но, конечно, чуда не происходит. Едва наложена последняя повязка, как с его губ срывается стон. Хейзел гладит сына по голове, что-то шепчет, а мама и Прим тем временем роются среди скудных запасов болеутоляющих средств. Эти лекарства ужасно дороги, их трудно достать из-за повышенного спроса; к тому же нужно быть настоящим врачом. Сильные средства мама приберегает для самых серьезных случаев, но что такое серьезный случай? Мне кажется, боль – она боль и есть. Не могу смотреть, когда люди страдают. Я бы, наверное, перевела все запасы за день. А мама их бережет – в основном для умирающих, чтобы облегчить беднягам переход в иной мир.
Раз уж Гейл понемногу приходит в себя, ему предлагают выпить травяного настоя.
– Этого мало, – возражаю я.
Мама и Прим поворачиваются в недоумении.
– Этого мало. Я представляю себе, что  он чувствует. А ваши травки хороши от мигреней.
– Добавим успокоительного сиропа. Настойка скорее от воспаления, Китнисс… – ровным голосом начинает мама.
– Дай же ты ему нормальное лекарство! – воплю я. – Дай! Кто ты такая, чтобы решать, вытерпит он или нет!
Гейл шевелит рукой, словно пытается до меня дотянуться. От этого на бинтах выступает свежая кровь, а с его губ слетает душераздирающий стон.
– Уведите ее, – велит мама.
В ответ я ору на нее непристойными словами. Хеймитч и Пит буквально выносят меня из комнаты и силой удерживают на постели в одной из спален, покуда я не сдаюсь.
Из заплывшего глаза даже слезы текут с трудом. Сквозь судорожные всхлипы я слышу, как Пит полушепотом рассказывает о президенте Сноу, о восстании в Дистрикте номер восемь. А в конце концов говорит:
– Она предлагает бежать.
Если у ментора есть какие-то соображения на этот счет, он оставляет их при себе.
Некоторое время спустя приходит мама и обрабатывает мое лицо. Потом берет меня за руку и нежно поглаживает, слушая рассказ Хеймитча о том, что произошло с Гейлом.
– Значит, опять началось? – говорит она. – Как раньше?
– Похоже, – кивает ментор. – Кто бы подумал, что мы когда-нибудь вспомним старину Крея добрым словом?
Прежний глава миротворцев не вызывал к себе нежных чувств уже из-за одного своего мундира, однако по-настоящему жители дистрикта ненавидели его за другое – за мерзкий обычай подарками заманивать в постель изголодавшихся, нищих девушек. В худшие времена вечерами они толпились у его порога, вымаливая возможность заработать хоть пару монет, чтобы прокормить семью. Будь я постарше, когда умер отец, – и сама оказалась бы среди них. А вместо этого научилась охотиться.
Я не понимаю, что значит «опять началось», но слишком вымотана, чтобы переспросить. Видимо, в голове все же откладывается мысль о возвращении худших дней, потому что, когда звонят в дверь, я мгновенно вскакиваю с кровати. Кто может явиться в такой час? Миротворцы. Больше некому.
– Они его не получат! – говорю я.
– А может, пришли за тобой, – возражает Хеймитч.
– Или за тобой, – отвечаю я.
– Дом-то ваш. Ладно, пойду отопру.
– Нет, я сама, – вполголоса произносит мама.
Мы все идем ее проводить. Настырный звонок не утихает. Дверь открывается: на пороге, вместо отряда бравых военных, стоит одинокая заснеженная фигурка. Мадж. Девушка протягивает мне вымокшую картонную коробку.
– Для твоего друга, – объясняет она. Внутри лежат полдюжины пузырьков с какой-то прозрачной жидкостью. – Это мамины. Она разрешила вам передать. Возьмите, пожалуйста.
И Мадж исчезает под вой метели, не дав нам опомниться.
– Сумасшедшая, – бормочет под нос мой ментор, когда мы все возвращаемся в кухню.
Я не ошиблась: настойки Гейлу, конечно же, не хватило. Он скрежещет зубами; на коже мерцают мелкие бисеринки пота. Мать набирает в шприц содержимое пузырька, делает укол в руку, и Гейлу заметно становится легче.
– Что за лекарство? – интересуется Пит.
– Это из Капитолия. Морфлинг, – отвечает она.
– А я и не знал, что Мадж – знакомая Гейла, – бросает он.
– Мы продавали ей землянику. – Меня неожиданно разбирает злость. Странно, с чего бы? Не из-за лекарства же…
– Ясно, любительница ягод, – вслух замечает Хеймитч.
Так вот что меня рассердило. Намек, будто между Мадж и Гейлом что-то есть. Дурацкие сплетни!
– Она мне подруга, – только и отвечаю я.
Теперь, когда Гейл успокоился, у всех от души отлегло. Прим заставляет нас поесть тушеной рыбы с хлебом. Хейзел могла бы остаться здесь, но ее ждут дети. Хеймитч с Питом и рады бы заночевать у нас, но мать отправляет их по домам – пусть отсыпаются. Меня прогонять бесполезно, и я остаюсь присмотреть за раненым, пока мама и Прим отдыхают.
И вот мы наедине. Опускаюсь на стул, где сидела Хейзел, и беру Гейла за руку. Потом осторожно притрагиваюсь к лицу. Пальцы касаются мест, которых не знали прежде. Густые темные брови, изгиб подбородка, линия носа, впадина у основания шеи. Провожу по щетине на подбородке и наконец добираюсь до губ – полных и мягких, слегка обветренных. Его дыхание согревает мою холодную кожу.
Интересно: все люди во сне кажутся моложе? Передо мной – все тот же мальчишка из леса, когда-то давно не давший украсть из его силков добычу. Странную парочку мы собой представляли: дети, лишившиеся отцов, перепуганные, но твердо решившие не позволить родным умереть от голода. Отчаянные, но уже не одинокие с того самого дня, потому что нашли друг друга. Перед глазами встают картины из прошлого: вот мы лениво рыбачим под вечер, вот я учу его плавать, вот я подвернула ногу и Гейл несет меня на руках домой. Мы доверяли друг другу, ободряли друг друга; каждый знал, что его спина надежно прикрыта.
Мне впервые приходит в голову мысленно поменяться с ним местами. Допустим, Гейл вызывается добровольцем во время Жатвы, спасая Рори. Оставляет меня, делается любовником какой-то чужой девушки ради того, чтобы выжить, и наконец возвращается вместе с ней. Живет с этой девушкой по соседству. Обещает на ней жениться.
Меня начинает буквально душить немедленная, реальная ярость – и на него, и на выдуманную незнакомку, и на весь мир. Гейл принадлежит мне. А я ему. Иначе и быть не может. Почему, чтобы это понять, мне потребовалось увидеть его едва не забитым до смерти?
Потому что я эгоистка. Трусиха. Та, которая наконец-то могла принести людям пользу, но вместо этого решила бежать и спасать свою шкуру; а те, кто не хочет со мной, пусть мучаются и умирают. Вот кого видел сегодня Гейл там, в лесу.
Неудивительно, что я победила в Голодных играх. Порядочным людям такое не по зубам.
«Зато спасла Пита», – тихонечко возражает внутренний голос.
Ой ли?.. Положа руку на сердце, я просто знала, что не смогу вернуться к нормальной жизни, если дам ему умереть.
Прижимаюсь лбом к краю стола. Ненавижу себя! Лучше бы я не вернулась с арены. Лучше бы этот Сенека Крейн и в самом деле разнес мою голову на кусочки, увидев злосчастные ягоды.
Да, ягоды… Горсточка яда – вот как можно меня описать. Если Пит выжил только из-за моего страха перед насмешками и отчуждением земляков, значит, я презренное существо. Если из-за большой любви – значит, все-таки эгоистка, но хотя бы заслуживаю прощения. А вот если ягоды на ладони – знак открытого вызова Капитолию, только тогда я чего-то стою. Беда лишь в том, что теперь уже невозможно сказать, что же мною двигало.
А может быть, обитатели дистриктов правы? Может, я, пусть даже неосознанно, призывала к восстанию? В глубине души мне всегда было ясно: мало спастись самой и спасти своих близких. Даже если представится такая возможность. Это ничего не изменит. Людей по-прежнему будут казнить на площади, как сегодня Гейла.
Жизнь в Двенадцатом дистрикте, по большому счету, не отличается от выживания на арене. Обязательно наступает время, когда нужно перестать убегать, а вместо этого развернуться и посмотреть в лицо опасности. Самое сложное – найти в себе мужество. Гейл – другое дело, он прирожденный мятежник. Это я замышляла позорное бегство.
– Прости, мне так жаль, – срывается у меня с языка.
Наклоняюсь и нежно целую Гейла.
Его ресницы вздрагивают.
– Привет, Кискисс.
– Привет.
– Думал, ты уже где-то в лесах.
Передо мной встает очевидный выбор. Погибнуть в чащобе, точно загнанный зверь, или погибнуть здесь, рядом с Гейлом.
– Никуда я не побегу. Чтобы нас ни ждало, я останусь тут.
– Я тоже.
Он собирается с силами для улыбки, но тут же проваливается в сон, порожденный лекарством.

9

Кто-то трясет меня за плечо, и я поднимаю голову от стола. Должно быть, так и заснула. На здоровой щеке – отпечатки от складок на скатерти. Больная, принявшая на себя удар Треда, нехорошо пульсирует. Гейл спит как убитый, крепко сжимая мою ладонь.
Почувствовав запах свежего хлеба, я оборачиваюсь и вижу Пита. Лицо у него печальное. Похоже, он наблюдал за нами какое-то время.
– Отправляйся в постель, Китнисс. Я за ним присмотрю.
– Пит, насчет нашего вчерашнего разговора…
– Знаю, – перебивает он. – Можешь не объяснять.
Тусклый утренний свет очерчивает буханки на столе. У Пита круги под глазами. Если он и поспал, то совсем недолго. Вчера этот человек без раздумий решился бежать со мной. Вступился за Гейла. Он готов разделить со мной любую судьбу – и так ничтожно мало получает взамен. Как бы я ни поступила, кому-то всегда будет больно.
– Пит…
– Иди спать, хорошо?
Ощупью поднимаюсь по лестнице, забираюсь под одеяло и сразу же забываюсь. В какой-то момент в мои сны врывается Мирта, девушка из Второго дистрикта. Гонится за мной, валит наземь и достает свой нож. Острие глубоко вонзается в щеку, оставляя зияющий след. А Мирта преображается: тело покрывается темной шерстью, на пальцах вырастают хищные когти, лицо вытягивается в звериную морду, только глаза все те же. И вот уже нет соперницы по арене, а есть переродок – волкообразная тварь, созданная в Капитолии, одна из тех, что превратили нашу с Питом ночь перед победой в беспросветный кошмар. Запрокинув голову, она издает протяжный зловещий вой, и его подхватывает целая стая. Потом наклоняется и лакает кровь, которая хлещет из моей раны. Каждое прикосновение причиняет неимоверную боль. Я сдавленно вскрикиваю и просыпаюсь в холодном поту. Прижимаю ладонь к щеке. Вспоминаю, откуда взялся рубец. Вот если бы Пит оказался рядом… Минутку, к чему эти мысли? Теперь я свободна. Я выбрала Гейла и революцию. Жизнь рядом с Питом – уже не моя судьба, так желал Капитолий.
Опухоль вокруг левого глаза немного спала, он даже приоткрывается. Раздвигаю на окне занавески. Вчерашняя метель усилилась, превратившись в настоящий буран. За окном – только непроглядная белизна и пронзительный вой, до странного похожий на голоса переродков.
Хорошо, пусть будет пурга с жестоким ветром и непреодолимыми заносами. Пусть отпугнет от наших дверей настоящих волков – миротворцев. У нас появилось несколько дней на раздумья. На разработку плана. Этот буран – просто подарок. Тем более Гейл, Пит и Хеймитч рядом.
Да, но прежде чем с головой окунуться в новую жизнь, лучше заранее подумать о последствиях. Менее суток назад я была готова скрыться в лесах со своими близкими, в разгар зимы, и потом вечно прятаться от преследователей. Сомнительное, мягко говоря, приключение. Теперь же мне угрожает опасность куда серьезнее. Бунтовать против Капитолия – значит навлечь на себя немедленный гнев. Надо свыкнуться с мыслью, что в любую минуту я могу попасть под арест. В дверь постучатся, как прошлой ночью, и отряд миротворцев уведет меня в темноту. Возможно, потом будут пытки. Увечья. В лучшем случае – пуля в лоб на глазах у публики. Капитолий бесконечно изобретателен, когда дело доходит до способов казни. Как подумаешь, кровь стынет в жилах. Хотя разве мне впервой смотреть в лицо неминуемой смерти? Я была трибутом во время Голодных игр. Выслушивала угрозы президента. Получила удар плетью в лицо. Меня давно уже превратили в мишень.
Дальше – самое сложное. Настало время смириться с тем, что друзья и родные вполне могут разделить мою судьбу. Прим. Стоило вспомнить о ней – и решимости как не бывало. Мое дело – защищать сестру! Натянув одеяло на голову, начинаю задыхаться от страха и ярости. Нельзя, чтобы Капитолий хоть пальцем коснулся Прим!
И вдруг меня осеняет. Да ведь ей уже причинили боль. Убили отца в этих проклятых шахтах. Спокойно смотрели, как она чуть не умирает от голода. Назвали ее трибутом, заставили наблюдать, как сестра сражается за свою жизнь на арене. Девочка перенесла куда больше, нежели я в те же годы. Но даже ее страдания блекнут перед судьбой малышки Руты.
Сбрасываю с себя одеяло и жадно глотаю холодный воздух, просачивающийся сквозь рамы.
Прим… Рута… Именно ради них и стоит бороться! С ними обошлись так неправильно, так несправедливо, что мне не осталось иного выбора, верно?
Да. Вот о чем нужно помнить, если снова накатит ужас. Каких бы поступков от меня ни потребовали, чем или кем ни пришлось бы пожертвовать, я буду думать о них – и о маленьких юных личиках, взирающих на нас с Питом с площади Одиннадцатого дистрикта. Руте уже не помочь, зато Рори, Пози и Вик еще живы. И Прим жива.
Гейл прав: это наша возможность, лишь бы людям хватило смелости за нее ухватиться. И конечно: раз уж я поневоле заварила эту кашу, то могла бы теперь сделать многое. Только не представляю, что именно. Хотя отказаться от планов побега – уже серьезный шаг для начала.
Сегодня утром, стоя под душем, я впервые за долгое время не перечитываю в уме список вещей, которые пригодятся в лесу, а пытаюсь сообразить, как организовали восстание обитатели Дистрикта номер восемь. Столько людей одновременно и неприкрыто бросили вызов Капитолию. Они хотя бы договорились между собой или это был нечаянный взрыв годами копившихся гнева и ненависти? Как устроить подобное здесь? Пойдут ли за нами местные жители – или захлопнут дверь перед самым носом? Вчера, после избиения Гейла, площадь опустела в мгновение ока. Может, это из-за чувства беспомощности, ведь никто не понимал, что же делать? Необходим человек, который укажет путь, внушит людям веру в свои силы. И это не я. Я хоть и подстрекнула дистрикты к мятежу, но вождь должен уметь убеждать других, а тут бы саму себя вразумить. Он должен быть человеком без страха и упрека, а мне бы хоть каплю мужества. Меня так легко сбить с мысли, а он должен мгновенно подыскивать точные и веские слова.
Слова. Только подумаю, и вспоминается Пит. Ему ничего не стоит привлечь слушателей на свою сторону. Вот он, без сомнения, смог бы зажечь толпу. Нашел бы, как и что говорить. Жаль, ему это даже в голову не приходило.
Спускаюсь: мама и Прим ухаживают за Гейлом. Судя по его лицу, действие лекарства заканчивается. Бинты уже сняты. Над обнаженной спиной клубится пар. Я готовлюсь к новому бою, но голос пока не повышаю.
– Не пора ему сделать еще укол?
– Сделаем, если понадобится. Сначала попробуем снежный компресс, – говорит мама, оборачивая воспаленную плоть чистой тряпицей, и кивает Прим.
Сестра подает глубокую миску. Там вроде бы снег, но какой-то странный, светло-зеленоватого цвета, и к тому же источает сладковатый запах. Прим осторожно раскладывает компресс. Я почти слышу, как он шипит, соприкасаясь с разгоряченной кожей. Гейл изумленно распахивает глаза и облегченно вздыхает.
– Хорошо, хоть снега достаточно, – произносит мама.
Пытаюсь вообразить, каково это – очнуться после публичного избиения в разгар знойного лета, когда из крана течет тепловатая водичка.
– Что же ты делала в жаркие месяцы? – интересуюсь я.
У мамы между бровями появляются глубокие морщины.
– Отгоняла мух как могла.
У меня в животе что-то поворачивается. Набрав горсть смеси в платок, она подает мне компресс. Прижимаю его к щеке. Боль тут же уходит. Это из-за холода, но и мамины травки тоже помогают.
– О-о-о… Замечательно. Почему вчера не стали накладывать?
– Раны должны были немного схватиться.
Не понимаю, что она имеет в виду, но какая разница? Лишь бы помогало. Мама знает, что делает. Меня начинает мучить совесть.
– Прости. Я вчера на тебя накричала.
– Бывало и хуже, – отвечает она. – Люди плохо переносят страдания тех, кого любят.
Тех, кого любят. От ее слов у меня немеет язык, будто бы на него попал снег. Конечно же, я люблю Гейла. Но какого рода любовью? Что понимать под этим словом? Не знаю. Прошлым вечером, в порыве страстей, я поцеловала его, но ведь он этого не помнит. Или все-таки… Надеюсь, что нет. Это бы сильно все усложнило. И вообще, не до поцелуев теперь, когда грядет великий мятеж. Трясу головой, избавляясь от лишних мыслей.
– А где Пит?
– Ушел домой, когда ты заворочалась. Сказал, что не хочет оставлять свой дом без присмотра в такую погоду.
– Хорошо добрался?
Во время пурги можно заблудиться буквально в трех соснах – и пропасть навеки.
– Позвони, спроси, – пожимает плечами мама.
Иду в кабинет (куда редко вхожу после визита президента) и набираю номер. После пары гудков Пит снимает трубку.
– Привет, – говорю я. – Хотела убедиться, что ты спокойно дошел.
– Китнисс, наши дома находятся в трех шагах.
– Знаю, но сейчас пурга, и…
– Ладно, все хорошо. Спасибо, что позвонила. – Повисает долгое молчание. – Как там Гейл?
– Поправляется. Мама и Прим наложили снежный компресс.
– А твое лицо?
– Мне тоже дали снега. Видел сегодня Хеймитча?
– Навестил, – отвечает Пит. – Он пьяный в стельку. Ну, я затопил печку, оставил свежего хлеба…
– Есть один разговор к… к вам обоим.
По телефону больше не скажешь. Мой аппарат наверняка прослушивается.
– Давай подождем, пока буря уляжется, – произносит он. – До тех пор все равно ничего не случится.
– Да, ничего такого, – соглашаюсь я.
Метель утихает только спустя два дня, оставив после себя заносы выше моей головы. Еще через день расчищают дорогу между городской площадью и Деревней победителей. Я помогаю маме ухаживать за Гейлом, то и дело прикладываю к щеке компресс и на всякий случай силюсь припомнить подробности мятежа в Дистрикте номер восемь. Опухоль исчезает. Рубец еще ноет, и вокруг левого глаза – страшный синяк, однако при первой возможности я звоню Питу, чтобы пригласить его на прогулку в город.
Растолкав Хеймитча, тащим его с собой. Он ворчит и сопротивляется, но скорее для порядка. Нам всем нужно обсудить последние события, и Деревня победителей – самое неподходящее место для таких разговоров. Мы даже не раскрываем ртов, пока она не скрывается из вида. Я смотрю на десятифутовые белые стены, обрамляющие узкую расчищенную дорожку, и думаю о том, что им ничего не стоит рухнуть на нас.
Первым прерывает молчание Хеймитч.
– Итак, мы решили бежать навстречу неизвестности? – обращается он ко мне.
– Нет, – отзываюсь я. – Уже нет.
– Все же нашла в своем замысле кое-какие изъяны, солнышко? Может, есть новый план?
– Нужно поднять восстание, – выпаливаю я.
Ментор хохочет. Ладно бы хоть со злостью, но нет, он просто не воспринимает меня всерьез.
– А мне нужно срочно выпить. Расскажете потом, как все получилось, хорошо?
– Ты-то что предлагаешь? – огрызаюсь я.
– Мое дело маленькое – проследить, чтобы свадьба прошла без сучка без задоринки, – говорит Хеймитч. – Я сделал звонок и, не вдаваясь в подробности, перенес фотосессию.
– У тебя телефона нет, – напоминаю я.
– Благодаря Эффи уже есть. Представляешь, она даже предложила мне стать посаженым отцом невесты. Я сказал: чем скорее, тем лучше.
– Хеймитч! – жалобно вскрикиваю я.
– Китнисс! – передразнивает он. – У тебя ничего не выйдет.
Мы умолкаем, пропуская людей с лопатами. Может, они уберут эти жуткие снежные стены вокруг деревни? Но вот и площадь. Выходим – и замираем будто вкопанные.
«Все равно ничего не случится во время пурги», – решили мы с Питом. И, как оказалось, жестоко ошиблись. Площадь невозможно узнать. С крыши Дома правосудия свисает огромный плакат с изображением государственного герба Панема. Миротворцы в девственно-белых мундирах маршируют по чисто выметенной мостовой. Многие расположились на крышах, устанавливают пулеметные гнезда. Однако страшнее всего новые сооружения посередине площади. Огороженный частоколом позорный столб для избиений плетью и виселица.
– Быстро же работает этот Тред, – замечает Хеймитч.
В нескольких улиц от нас к небу взметается пламя. Мы не произносим ни слова, и так все ясно. Гореть может лишь… Перед моими глазами встают лица Риппер, Сальной Сэй и всех остальных друзей, которые только и выживали за счет Котла.
– Надеюсь, там сейчас никого не…
Я не могу закончить фразу.
– Да нет, – отвечает Хеймитч. – Этим людям хватило ума убраться подобру-поздорову. Будь ты немного постарше, тебе бы тоже хватило. Ладно, пойду загляну в аптеку за денатуратом.
Ментор неровным шагом бредет через площадь, а я, не понимая, поворачиваюсь к Питу.
– Зачем нужен… – Тут до меня доходит. – Мы не дадим ему это пить. Хеймитч убьет себя или, по крайней мере, ослепнет. У нас дома отложено несколько бутылок белого.
– У меня тоже. Надеюсь, это поможет ему продержаться, покуда Риппер придумает, как вернуться к своему делу, – произносит Пит. – Ну, мне надо навестить родных.
– А мне – Хейзел.
Если честно, я беспокоюсь. Думала, что она постучится в дверь, как только расчистят снег, но до сих пор от мамы Гейла ни слуху ни духу.
– Давай провожу, – предлагает Пит. – А в пекарню зайду на обратной дороге.
– Спасибо.
Страшно подумать, что меня там ожидает. Улицы почти пустынны. На первый взгляд, ничего удивительного: в это время дня взрослые обычно работают в шахтах, а дети учатся в школе. Но не сегодня. Из приоткрытых дверей и щелей между ставнями за нами следят чьи-то глаза.
«Восстание! – проносится у меня в голове. – Надо же быть такой дурой!» В нашем замысле с самого начала зияла серьезная брешь, которой ни я, ни Гейл не заметили. Восстать – означает нарушить закон, пойти против власти. Мы с родными людьми занимаемся этим всю жизнь – браконьерствуем, торгуем на черном рынке, высмеиваем капитолийцев, когда остаемся наедине в лесах; но для большинства обитателей Дистрикта номер двенадцать наведаться в Котел за покупками – уже опасная авантюра. И мы ожидали, что эти люди выйдут на площадь с кирпичами и факелами? Да при виде меня и Пита они оттаскивают детей от окон и плотно задергивают занавески.
Хейзел у себя дома, ухаживает за Пози. У малышки явные признаки кори.
– Я не могла ее бросить, – объясняет мать Гейла. – Сын-то в надежных руках…
– Разумеется, – говорю я. – Ему гораздо лучше. Мама сказала, через пару недель он вернется в шахты.
– Можно не торопиться, – вздыхает Хейзел. – По слухам, рудники закрыли вплоть до особого распоряжения.
Она бросает тревожный взгляд на пустое корыто для стирки, и я уточняю:
– Ты тоже не работаешь?
– Я бы рада, – произносит она. – Людям страшно ко мне обращаться.
– Это, наверное, из-за снега, – вставляет Пит.
– Рори с утра обежал всех соседей. Говорят, ничего не запачкалось.
Рори подходит и обнимает мать:
– Как-нибудь обойдется.
Достаю из кармана горсть монет и кладу на стол.
– Мама пришлет что-нибудь для Пози.
На улице обращаюсь к Питу:
– Возвращайся. Я хочу заглянуть в Котел.
– Вместе пойдем, – возражает он.
– Нет. Разве мало бед я тебе причинила?
– Думаешь, если я пропущу эту маленькую прогулку… станет легче? – Пит улыбается и берет мою руку.
Мы бок о бок шагаем по извилистым переулкам Шлака, и вот впереди возникает горящее здание. Оно даже не оцеплено. Власти знали, что мы не сунемся внутрь.
От жара снег вокруг тает; у моих ног бежит черный ручей.
– Это все угольная пыль из прошлого, – замечаю я.
Пыль таилась в каждой щели и трещине, въедалась в доски. Даже странно, что наш Котел не вспыхнул раньше.
– Надо бы навестить Сальную Сэй.
– Не сегодня, Китнисс. От наших визитов сейчас никому не станет легче.
Мы возвращаемся к площади. Я покупаю в пекарне пирожные и болтаю с отцом Пита о погоде. Ни один из нас не заикается об ужасных сооружениях на площади, всего лишь в нескольких ярдах перед пекарней. Уже уходя, напоследок, я обращаю внимание на то, что в рядах миротворцев не промелькнуло ни единого знакомого лица.

Со временем все становится только хуже. Шахты закрыты вот уже две недели, и половина Двенадцатого дистрикта жестоко страдает от голода. Все больше детишек просят вписать на тессерах свои имена, но часто не получают положенный им паек. Начинаются перебои с едой. Даже зажиточные покупатели нередко выходят из лавок с пустыми руками. Наконец рудники открывают, однако зарплата урезана, рабочие смены продлены, шахтеров теперь без зазрения совести посылают на самые опасные участки. Все с нетерпением ожидают Дня пакетов, но пища приходит подгнившей, подпорченной грызунами. На площади то и дело что-нибудь происходит. Жителей арестовывают и карают за мелкие проступки, на которые власть столько лет закрывала глаза, что никто и не помнил об их незаконности.
Гейл уходит к себе домой, и мы больше не говорим о восстании. Но мне все же кажется, происходящее только усиливает его решимость нанести ответный удар. Нечеловеческие условия в шахтах, искалеченные тела на площади, голодные лица родных. Рори подписывается на Жатву, но этого недостаточно, чтобы прокормить семью. Продукты дорожают на глазах.
Единственная радость: мне удается уговорить Хеймитча нанять Хейзел домработницей. Теперь у нее появился постоянный доход, а у ментора – совершенно другой уровень жизни. Непривычно входить к нему и видеть чистый, опрятный дом, где на плите готовится вкусная еда. Правда, Хеймитч едва замечает перемены: у него своя битва. Мы с Питом как могли растягивали запасы белого, но скоро они иссякнут, а нового пополнения не предвидится.
Шагая по улицам, я ощущаю себя настоящей парией. Теперь от меня шарахаются в людных местах. Зато уж дома от гостей нет отбоя. В кухне не переводятся больные и раненые. Мама давно уже перестала брать деньги за помощь. Но вскоре лекарства закончатся, и тогда ей останется разве что снегом лечить.
Само собой, лес под запретом. Полным. Это не обсуждается. Даже Гейл не суется туда. Но как-то утром…
Я нарушаю правило. Вовсе не оттого, что дом переполнен больными и умирающими. Не иссеченные спины, не осунувшиеся детские лица, не стук подкованных сапог и не вездесущая нужда загоняют меня под забор. Я бегу от картонных коробок со свадебными платьями. Посылка пришла как-то вечером; на записке почерком Эффи было написано: дескать, выбор одобрен самим президентом.
Свадьба. Значит, его воспаленный мозг еще не забыл об этой затее? Что она может дать? Или это ради капитолийцев? Обещали вам торжество – будет вам торжество. А потом нас убьют в назидание дистриктам? Не знаю. Не понимаю. Всю ночь я ворочаюсь и мечусь на постели, и наконец не выдерживаю. Нужно бежать отсюда, хотя бы на пару часов.
Обшарив свой шкаф, нахожу специально утепленные вещи – творение Цинны, подарок во время тура победителей. Водостойкие ботинки, зимний костюм, закрывающий с головы до пят, и термоперчатки. Ничего не имею против прежней одежды, но сегодня мне предстоит особый маршрут, и без этого чуда современных технологий не обойтись.
На цыпочках спускаюсь по лестнице, нагружаю охотничью сумку едой и выскальзываю из дома. Окольными путями пробираюсь к бреши в заборе, поблизости от мясной лавки Рубы. Снег сплошь утоптан сапогами шахтеров, идущих на смену, так что мои следы затеряются. Тред усилил охрану где только мог, а про забор забыл. Решил, наверное, что нас и так отпугнут зимние морозы и дикие звери. Однако на всякий случай, оказавшись за оградой, я заметаю следы еловой лапой, покуда не скрываюсь под защитой деревьев.
Рассвет еще только брезжит, когда я нахожу лук и стрелы и отправляюсь прямиком по сугробам. Отчего-то меня непременно тянет к озеру. Может быть, попрощаться с добрыми старыми днями, которые никогда уже не вернутся? Или же обрести второе дыхание. Повидаю эти места еще раз – и плевать, даже если поймают.
Путь занимает в два раза больше времени, чем обычно. Наряд от Цинны прекрасно удерживает тепло, я даже потею, хотя лицо немеет от холода. Должно быть, слепящее солнце играет со мной злую шутку; измотанная, погруженная в унылые мысли, я пропускаю знаки опасности. Тонкая струйка дыма, идущего из трубы, отпечатки свежих следов, запах отваренных еловых иголок. Буквально в нескольких ярдах от двери бетонного дома я замираю на месте, и даже не из-за дыма, следов или запаха. За спиной отчетливо щелкает затвор.
Привычка – вторая натура. Оборачиваюсь, натянув тетиву, хотя расклад, конечно же, не в мою пользу. Белый мундир, вздернутый подбородок… светло-коричневый глаз – вот куда попадет острие. Но тут пистолет падает в снег, и безоружная женщина в перчатках показывает мне какой-то предмет.
– Не стреляй! – выкрикивает она.
Не готовая к такому повороту событий, я колеблюсь. Может, им велели доставить меня живой и пытать, пока не оговорю своих близких. «Ага, удачи вам». Пальцы уже собираются отпустить тетиву, когда я успеваю разглядеть вещицу в руке незнакомки. Это маленький белый кружочек плоского хлеба. Скорее, крекер. Серый, подмокший по краям. Посередине – четкий рисунок.

Часть II
Бойня

10

Моя пересмешница.
Не понимаю. Сойка на хлебе? В отличие от капитолийских поделок, это никак не может быть данью моде.
– Что? Что это значит? – хрипло бросаю я, все еще готовясь выстрелить.
– Только то, что мы на твоей стороне, – произносит дрожащий голос у меня за спиной.
Я даже не заметила, как появилась вторая преследовательница – наверное, она вышла из дома. И скорее всего, вооружена. Однако вряд ли осмелится взвести затвор, потому что я в ту же долю секунды убью ее напарницу. Не отрывая взгляда от цели, громко приказываю:
– Выходи, чтобы я тебя видела!
– Она не может, она… – заикается женщина с крекером.
– Выходи сейчас же! – срываюсь я.
Судя по звуку, за моей спиной кто-то делает шаг и, натужно дыша, волочит больную ногу. Появляется девушка примерно моих лет. На ней мундир миротворца с белым плащом из меха, явно с чужого плеча – болтается на хрупкой фигурке, словно на вешалке. Оружия не видно. Руки из последних сил опираются на грубо сделанный посох из сломанной ветки. Правая нога волочится по снегу.
Лицо у девушки покраснело от холода. Зубы искривлены. Глаза – цвета шоколада, над одним – родинка в форме земляничины. Нет, это не миротворец. И не обитательница Капитолия.
– Кто вы? – спрашиваю я настороженно, но без прежней суровости.
– Меня зовут Твилл, – отвечает женщина. На первый взгляд ей около тридцати пяти лет. – А это – Бонни. Мы беженцы из Восьмого дистрикта.
Дистрикт номер восемь! Они оттуда, где было восстание!
– Где взяли мундиры? – интересуюсь я.
– Украли на швейной фабрике, – поясняет Бонни. – Мы там работали. Только мой предназначался для… кое-кого другого, поэтому так ужасно сидит.
– А пистолет взяли у мертвого миротворца, – вставляет Твилл, проследив за моим взглядом.
– Твой крекер, с птичкой – что это значит?
– А ты не знаешь, Китнисс? – искренне изумляется девушка.
Меня рассекретили. Ну, конечно. Лицо непокрыто, рядом – Двенадцатый дистрикт, и я целюсь в них из лука. Ошибиться трудно.
– Почему, знаю. Это с броши, в которой я была на арене.
– Она не в курсе, – мягко произносит Бонни. – Наверное, вообще ничего не слышала.
Внезапно мне хочется самоутвердиться.
– Я слышала, что в вашем дистрикте было восстание.
– Да, вот поэтому нам и пришлось бежать, – поясняет женщина.
– Далековато ушли, – замечаю я. – Что собираетесь делать?
– Мы держим путь в Тринадцатый дистрикт, – отвечает Твилл.
– Как это? Тринадцатого дистрикта больше нет. Его стерли с лица земли.
– Семьдесят пять лет назад, – напоминает она.
Поморщившись, Бонни поудобнее перехватывает костыль.
– Что у тебя с ногой? – говорю я.
– Лодыжку подвернула. Ботинки-то не по размеру.
Закусив губу, размышляю. Внутренний голос подсказывает: мне сказали правду. Но только малую часть, а я хочу знать остальное. Делаю шаг вперед, подбираю одной рукой пистолет и только после этого опускаю лук. Потом застываю на месте, припомнив день, когда в небесах неизвестно откуда возник планолет и забрал двух беженцев из Капитолия. Юношу насмерть пронзили копьем, а рыжеволосую девушку, как потом выяснилось, покалечили, превратив в безгласую служанку.
– За вами погоня?
– Вряд ли, – качает головой Твилл. – По-моему, все решили, будто нас убило взрывом на фабрике. Но мы чудом спаслись.
– Хорошо, идем. – Я киваю в сторону бетонного домика и захожу последней, с пистолетом в руках.
Бонни торопится к печке, опускается на расстеленный на полу плащ миротворца и протягивает ладони к слабому пламени, пляшущему на конце обгорелого бревна. У нее такая бледная, прозрачная кожа, что сквозь пальцы виден огонь. Женщина кутает девушку потеплее, та вся дрожит от озноба. В кучке пепла стоит распиленная пополам жестяная банка с опасными рваными краями. Внутри тихо булькает кипяток с горстью сосновых иголок.
– Это вы чай  заварили? – осведомляюсь я.
– Трудно сказать, что получится. Несколько лет назад один трибут на Голодных играх так делал. Кажется, это были иголки, но не уверена… – Твилл морщит лоб.
Видела я их дистрикт, насквозь изуродованный промышленностью. Обветшалые многоквартирные дома, сдаваемые внаем, и ни единой травинки в поле зрения. Ни малейшего знакомства с природой. Удивительно, как эти двое до сих пор живы.
– Еда, конечно, закончилась? – интересуюсь я.
Бонни кивает.
– Мы собрали в дорогу все, что могли, но с запасами было туго. Вот они и иссякли.
У нее дрожит голос, и я окончательно проникаюсь доверием. Действительно, сколько можно ждать подвоха? Это всего лишь хромая голодная беженка из Капитолия.
– Значит, сегодня вам сказочно повезло, – объявляю я, опуская на пол охотничью сумку.
Хотя по всему дистрикту распоясался голод, у нас дома пищи более чем достаточно, и всегда есть чем поделиться. Моя главная забота – это родные Гейла, Сальная Сэй и несколько бывших торговцев из Котла, у которых отняли заработок. С утра я нарочно набила сумку едой: пусть мама увидит пустые полки в кладовой и решит, что ее дочь отправилась помогать нуждающимся. Хотелось выгадать время на длительную прогулку, чтобы близкие не волновались. Вечером я собиралась вернуть продукты на место, но, видимо, не судьба.
Достаю из сумки две свежие булки, покрытые слоем пропеченного сыра. Мои любимые, Пит их часто готовит, чтобы меня побаловать. Первую булку бросаю женщине, а вторую, приблизившись, даю прямо в руки Бонни. Еще, чего доброго, промахнется, и такая вкуснятина угодит прямо в печку.
– Ой, – изумляется девушка. – Ой, это все мне?
У меня внутри что-то переворачивается. Перед глазами встает арена. Рута. Помню, как я дала ей ножку гусенка. «Ой, мне еще никогда не давали целую ножку». Недоверие вечно голодного человека.
– Ну да, налетай.
Бонни смотрит на булку, как на мираж, который вот-вот рассеется, а потом вонзает зубы прямо в мякоть. Еще, и еще, и еще, не в силах остановиться.
– Лучше пережевывай.
Она кивает и пытается есть помедленнее, но я-то знаю, как это нелегко, если в животе пустота.
– Кажется, ваш напиток готов.
Вытаскиваю жестянку из пепла, разливаю так называемый чай в две кружки, которые Твилл достает из мешка, и ставлю их на пол, чтобы немного остыли. Мои новые знакомые садятся поближе друг к дружке, едят и, едва успев подуть на дымящийся кипяток, делают обжигающие глотки, а я развожу огонь посильнее и жду. Когда беженки облизали пальцы, спрашиваю:
– Ну, что у вас там за история?
И они начинают рассказывать.
Сразу после Голодных игр в Дистрикте номер восемь усилились волнения. Вообще-то недовольные были всегда, но теперь уже желание перейти от пустых разговоров к делу воплотилось в жизнь. Текстильные фабрики, обслуживающие весь Панем, битком набиты грохочущей техникой. Под покровом вездесущего шума легко наклониться к товарищу и, почти прижавшись губами к уху, шепнуть пару слов, которых больше никто не услышит. Весть о грядущем восстании разлетелась в мгновение ока. Твилл работала в школе, Бонни была ее ученицей. Услышав последний звонок, они отправлялись работать на фабрику по пошиву мундиров. В течение нескольких месяцев Бонни, трудившаяся в отделе контроля, понемногу откладывала про запас то ботинок, то ремень, то штаны, пока не собрала одежду для Твилл и ее мужа. Было решено, что как только начнется восстание, они разнесут весть об этом по другим дистриктам – ведь в одиночку не справиться.
В тот день, когда в город явились мы с Питом, местные жители провели что-то вроде последней репетиции. Люди в казалось бы разрозненной толпе собрались по команде и встали у зданий, которые им предстояло захватить прежде всего. Замысел заключался в том, чтобы первым делом взять в свои руки Дом правосудия, штаб миротворцев и Коммуникационный центр на площади, а в других районах – вокзалы, зернохранилище, электростанцию и оружейный склад.
В ночь нашей помолвки, когда Пит преклонил колено и поклялся мне в вечной любви перед капитолийскими камерами, в Дистрикте номер восемь вспыхнул мятеж. Лучшего прикрытия и придумать было нельзя. Интервью с Цезарем Фликерменом по завершении тура победителей смотрят все и всегда. У жителей появился повод затемно выйти на улицы, собраться возле экранов на главной площади либо в центрах досуга. В обычное время это бы вызвало подозрение, но не теперь. В назначенный час, ровно в восемь, каждый был на условленном месте. Маски на лица – и началось.
Мятежники застали миротворцев врасплох, и к тому же значительно превосходили их числом. Военные сдали Коммуникационный центр, зернохранилище, электростанцию, потом у восставших появилось оружие. Забрезжила надежда: может, все не напрасно? И если как-то связаться с другими дистриктами, может, еще удастся общими силами свергнуть правительство Капитолия?
Но тут пробил час возмездия. В дистрикт нахлынули тысячи миротворцев. Планолеты дотла разбомбили оплоты бунтовщиков. Разразился ужасный хаос, и людям оставалось лишь разбежаться по домам. Двое суток ушло на то, чтобы подавить мятеж. Потом – неделя чрезвычайного положения. Обитателям дистрикта запретили покидать свои жилища. Ни угля, ни еды. И затем поздно вечером, когда люди были на грани голодной смерти, вышел приказ – всем возвращаться к прежней работе.
Для Твилл и Бонни это значило: в школу. Развороченная взрывами улица – не лучший путь на фабрику, и они опоздали к обычной смене; только услышали с расстояния в сотни ярдов, как прогремел мощный взрыв.
– Кто-то доложил Капитолию, что восстание задумали наши рабочие, – тихо произносит женщина.
Взрыв унес множество жизней, в том числе ее мужа и всю семью Бонни. Твилл с ученицей побежали забрать приготовленные мундиры, набили мешки едой, пошарив по домам теперь уже мертвых соседей, и бросились к железнодорожному вокзалу. Переодевшись на складе, незамеченными пробрались в крытый товарный вагон с материей, направлявшийся в Дистрикт номер шесть. На заправке покинули поезд и долго шагали по лесу, держась рельсов, пока два дня назад не добрались до наших краев, где им пришлось задержаться, потому что девушка подвернула лодыжку.
– Понимаю, почему вы бежите, но с какой стати в Тринадцатый дистрикт? – недоумеваю я. – Что вы там думаете найти?
Они беспокойно переглядываются.
– Мы еще точно не знаем, – говорит Твилл.
– Там же одни развалины, – говорю я. – Нам постоянно показывают кадры…
– Вот именно. Только кадры одни и те же, сколько мы себя помним.
– Правда?
Пытаюсь вызвать перед глазами экранные образы Дистрикта номер тринадцать.
– Вспомни Дом правосудия, – предлагает женщина. Я киваю: видела тысячи раз. – Если внимательно приглядеться, то можно заметить… В верхнем правом углу.
– Что заметить?
Твилл снова показывает мне крекер.
– Летящую сойку-пересмешницу. Одну и ту же все время.
– В нашем дистрикте, – начинает Бонни, – все уверены: Капитолий нарочно крутит старые пленки, не желая показывать, что там творится на самом деле.
Я недоверчиво хмыкаю.
– То есть вы пустились в дорогу из-за птички, мелькнувшей по телевизору? По-вашему, там стоит целый город, полный свободно разгуливающих людей, а Капитолию даже дела нет?
– Не совсем, – произносит Твилл. – Мы думаем, после того как город разрушили до основания, жители перебрались в катакомбы. Думаем, им удалось уцелеть. А Капитолий туда не суется, потому что в прежнее время, до наступления Темных Времен, главным занятием Дистрикта номер тринадцать были ядерные исследования.
– Да нет же, графитовые шахты…
Я вдруг осекаюсь: так уверяет всех Капитолий.
– Небольшие, да. Но этого недостаточно, чтобы обеспечить работой огромный дистрикт. Уж в это-то мы уверены, – отвечает женщина.
Сердце колотится как ненормальное. Вдруг они правы? Что, если… Что, если нам и в самом деле есть куда бежать, кроме дикой чащи? Туда, где надежно и безопасно? Не лучше ли скрыться в Дистрикте номер тринадцать, чем дожидаться смерти на родине? Хотя, с другой стороны… Будь там живые люди, да еще с ядерным оружием…
– Почему они не помогают нам? – сердито бросаю я. – Почему допускают, чтобы мы так страдали от голода, казней, проклятых Игр?
Меня душит ненависть к этим воображаемым обитателям катакомб, преспокойно наблюдающим за нашими страданиями. Чем они лучше капитолийцев?
– Этого мы не знаем, – шепчет Бонни. – Просто хватаемся за соломинку, как утопающие.
Тут я наконец прихожу в себя. Все это фантазии, самообман. Тринадцатый дистрикт не существует, ведь Капитолий бы этого не позволил. Ну а кадры? Возможно, ошибка. Соек-пересмешниц на свете пруд пруди. Крепкие птички, живучие. Раз уж перенесли бомбежки, значит, сейчас и вовсе расплодились в неизмеримом количестве.
Разумеется, Бонни лишилась дома; ее родные мертвы; ни о возвращении, ни о том, чтобы прижиться в чужом дистрикте, речи быть не может. Неудивительно, что девушкой овладела мысль о независимом и процветающем Дистрикте номер тринадцать. И не мне ее разочаровывать. Пусть лучше верит в мечту, эфемерную, словно струйка дыма. Может быть, они с Твилл как-нибудь протянут еще немного в лесах. Даже в этом я сомневаюсь, но нужно же как-то помочь!
Первым делом вытряхиваю из сумки еду – в основном зерно и сушеный горох. Запаса хватит на некоторое время, если распорядиться с умом. Потом увожу Твилл в лес и учу основам охоты. Ее пистолет не нуждается в пулях, он может превращать энергию солнца в смертоносные лучи. Первый трофей – несчастная белка или, вернее, обуглившаяся тушка: выстрел попал в живот. Показываю, как освежевать добычу. Ничего, наловчится со временем. Вырезаю для Бонни добротный костыль. Вернувшись в дом, оставляю девушке пару запасных носков: днем их можно запихивать в обувь, чтобы крепче сидела, а ночью – надевать на ноги для тепла. Наконец объясняю, как лучше разводить огонь.
Беглянки подробно расспрашивают о ситуации в Двенадцатом дистрикте – должно быть, хотят передать мои слова, когда прибудут в Тринадцатый, – и я рассказываю, как нам живется при Треде. Остается только подыгрывать, чтобы не лишить их последней надежды. Но близится вечер, и мне уже некогда чесать языком.
– Пора уходить, – заявляю я.
Они лезут обниматься, благодарят. На глазах у Бонни показываются слезы.
– Не верится, что мы тебя встретили. Ты точно такая, как все себе представляют с того дня, когда…
– Знаю-знаю, – устало отмахиваюсь я. – С того дня, как мы с Питом достали ягоды.
Обратной дороги почти не замечаю, хотя с неба валит мокрый снег. Голова идет кругом от новостей о восстании, от призрачной и мучительной надежды на существование Дистрикта номер тринадцать.
Из разговора с Твилл и Бонни стало ясно одно: президент Сноу обвел меня вокруг пальца. Никакие телячьи нежности в мире уже не остановили бы движения, набиравшего силу в Дистрикте номер восемь. Может, мои ягоды и сыграли роль искры, но погасить костер было не в моей власти. Он это знал. Так зачем было заявляться к нам домой, заставлять меня убеждать всех в любви к Питу?
Очевидно, затем, чтобы я не вздумала подливать масла в огонь, когда поеду по дистриктам. И, конечно, чтобы развлечь капитолийскую публику. Кажется, свадьба задумана с той же целью.
Забор уже близко. Вдруг на ветку ближайшего дерева опускается пересмешница и выводит нежную трель. Я вдруг понимаю, что так и не получила внятного объяснения по поводу птички на крекере.
«Это значит, мы на твоей стороне», – так сказала Бонни. А что это за сторона? Неужели я, сама того не желая, стала «лицом» долгожданного бунта? А птичка на моей брошке – символом сопротивления? Если так, то моей стороне не очень везет. Достаточно вспомнить события в Дистрикте номер восемь.
Прячу оружие в трухлявой колоде неподалеку от старого дома и направляюсь к забору. Глубоко погруженная в размышления, опускаюсь на одно колено перед знакомой дырой. Внезапно где-то кричит сова, и я прихожу в себя.
В сумерках ограждение выглядит как всегда – вполне безобидным, но звук заставляет отдернуть ладонь. Словно гудит гнездо рассерженных шершней. К забору вновь подключили напряжение.

11

Ноги сами несут обратно к лесу, и я сливаюсь с деревьями. Прикрываю рот перчаткой, чтобы не выдать себя белым паром дыхания. По венам струится адреналин, отгоняя все другие заботы, кроме этой новой угрозы. Что происходит? Тред вздумал усилить охрану дистрикта? Или как-то узнал, что я ускользнула из его сети? Решил до утра продержать снаружи, а потом заявиться и взять под арест? А дальше? Высечет, закует в колодки на площади, сразу повесит?
Приказываю себе успокоиться. Разве забор в первый раз оказался под током? Такое уже случалось, и не единожды. Правда, тогда со мной был Гейл. Мы попросту забирались на дерево поудобнее и выжидали, пока не отключится напряжение. Когда я задерживалась, Прим нарочно ходила к забору – прислушивалась, бежит ли по проволоке электричество, чтобы мама напрасно не беспокоилась.
Да, но сегодня родным и в голову не придет, что я здесь. Сама же об этом позаботилась. Так что, если не появлюсь, волнений им не избежать. Да и мне, сказать по совести, тоже не по себе. Не верится, что это случайность: ток пустили как раз в тот день, когда я вернулась в лес.
Казалось, никто не видел, как я пролезаю под ограждением, – или все же… Наемных шпионов везде хватает. Кто-то же доложил президенту, что Гейл целовал меня в этом месте. Хотя, то было средь бела дня, и мне еще не приходило на ум осторожничать. Кстати, уже тогда я задумалась о следящих камерах… Неужели правда? Хорошо, что я шмыгнула под забор до рассвета, затемно, и замотала шарфом лицо. Впрочем, список местных жителей, готовых в обход закона вырваться в лес, наверное, слишком короток.
Вглядываюсь сквозь ветки в просторную Луговину за ограждением, но вижу один только мокрый снег, подсвеченный кое-где огоньками из окон домов на окраине Шлака. В поле зрения – ни одного миротворца. Похоже, меня никто не разыскивает. Неважно, догадался ли Тред о моем преступлении или нет; нужно как можно скорее вернуться домой и прикинуться, что я даже не выходила.
Стоит коснуться колючей проволоки – произойдет замыкание. Займусь подкопом – заметят, да и земля промерзла. Остается один-единственный выход: перемахнуть через верх.
Иду вдоль опушки, подыскивая высокое дерево с длинной веткой. Примерно через милю нахожу, по-моему, подходящий клен. Ствол чересчур широкий и заиндевелый, неудобно взбираться, и ветки, нависшие над мотками колючей проволоки, растут слишком высоко, но что делать? С грехом пополам залезаю и медленно начинаю пробираться вперед.
Один взгляд вниз, и я вспоминаю, почему мы с Гейлом предпочитали пересидеть в лесу, нежели связываться с треклятым забором. Чтобы не поджариться, необходимо ползти по ветке, растущей в двадцати футах над землей, не ниже. Моя – в двадцати пяти футах. Рискованный трюк даже для человека, который годами скакал по деревьям, – а куда деваться? Можно было бы поискать еще, но ведь уже смеркается. И снегопад усиливается так, что скоро будет не различить ни рожна. Отсюда, по крайней мере, виден сугроб, который смягчит падение. А кто знает, куда я могу угодить в другом месте? Закрепляю сумку на шее и потихонечку опускаюсь. Пару секунд вишу на руках, собираясь с духом, – и разжимаю пальцы.
Головокружительное падение. Страшный толчок, отдающийся прямо в спину. И вот моя пятая точка приземляется. Лежу на снегу, пытаюсь навскидку оценить повреждения. Судя по боли в копчике и пятке, без них не обошлось. Вопрос только в том, насколько это серьезно. Надеюсь, одни ушибы. Заставляю себя подняться на ноги: нет, кажется, что-то сломано. Впрочем, ходить я могу и чуть не бегом пускаюсь домой, стараясь не выдать своей хромоты.
Мама и Прим не должны ничего узнать. Надо срочно придумать отговорку, хотя бы самую глупую. На площади еще не все лавки закрылись. Захожу в одну из них за белой материей для перевязки ран, а то наши запасы кончаются. В другой – покупаю пакетик сластей для сестренки. Бросаю конфетку в рот. Мятный сахар тает на языке, и тут до меня доходит: это первая пища за целый день. Хотела устроить пикник у озера, но Твилл и Бонни были в таком ужасном состоянии, что у меня не поднялась рука взять себе хотя бы крошку еды.
Впереди – наш дом. На пятку совсем уже не наступить. Скажу матери, будто вздумала залатать брешь на крыше старого дома и оступилась. Насчет пропавших продуктов – тоже навру что-нибудь. С трудом доплетаюсь до порога. Скорее бы расслабиться возле печки… Однако меня ждет серьезное потрясение.
У дверей нашей кухни застыли два миротворца, мужчина и женщина. Женщина сохраняет бесстрастное спокойствие, зато в глазах ее напарника мелькает искра удивления. Меня тут явно не ждали. Победительница из Двенадцатого дистрикта сегодня должна была сгинуть в лесу.
– Здрасте, – невозмутимо бросаю я.
За крепкими спинами появляется мама, но близко к ним не подходит.
– А вот и она, как раз к ужину! – В голосе чуть больше радости, чем положено.
И к ужину я непростительно опоздала.
Разуться? Нет, нельзя же показывать раны. Откидываю капюшон и стряхиваю с волос налипший снег.
– Чем могу помочь, господа?
– Глава миротворцев Тред велел передать вам сообщение, – говорит женщина.
– Они тут несколько часов прождали, – вставляет мама.
Ждали, что я не вернусь. Хотели удостовериться в моей смерти или исчезновении, чтобы забрать родных на допрос.
– Наверное, что-нибудь очень важное, – замечаю я.
– Можно спросить: где вы были, мисс Эвердин? – осведомляется женщина.
– Лучше спросите, где меня не было.
Утомленно вздыхаю, иду через кухню, не хромая, хотя каждый шаг дается с неимоверным усилием, и кое-как добираюсь до стола. Сбрасываю сумку с плеча, оборачиваюсь к сестренке, застывшей возле плиты. Рядом в креслах-качалках сидят Пит и Хеймитч, играют в шахматы. Интересно, они здесь по собственной воле или по специальному «приглашению»? Все равно, я рада видеть обоих.
– Ну так где тебя не было? – бросает Хеймитч скучающим голосом.
– Вообще-то, я собиралась поговорить с козоводом по поводу козочки Прим, но кое-кто, – говорю я с нажимом, пристально глядя на сестру, – назвал совершенно неправильный адрес.
– Неправда, – возмущается Прим. – Я верно все назвала.
– А зачем было посылать меня к западному входу на рудники?
– К восточному входу, – поправляет сестра.
– Нет, ты точно сказала: к западному. Я еще переспросила: у кучи шлака? И ты ответила: да.
– У кучи шлака возле восточного входа, – терпеливо упорствует Прим.
– Ничего подобного. Когда ты это сказала?
– Вчера вечером, – вмешивается Хеймитч.
– Тебе называли восточный  вход, – прибавляет Пит.
Они с ментором переглядываются и заливаются хохотом. Я сердито сверкаю глазами. Нареченный жених напускает на себя покаянный вид.
– Прости, но я тоже сказал: восточный. Ты совсем не умеешь слушать.
– Наверняка тебе и сегодня несколько раз говорили: пастух живет не там, а ты все равно сделала по-своему, – произносит Хеймитч.
– Лучше молчи, – огрызаюсь я, давая понять, что на самом деле он прав.
Насмешники снова прыскают, и даже Прим позволяет себе улыбнуться.
– Чудесно. Теперь пускай другие беспокоятся о том, чтобы эту безмозглую скотину кто-нибудь обрюхатил, – цежу, вызывая взрыв хохота.
А сама в глубине души восхищаюсь выдержкой Пита и Хеймитча. Вот они, настоящие победители Игр!
Бросаю взгляд на миротворцев. Мужчина осклабился, но у женщины вид недоверчивый.
– Что в сумке? – резко спрашивает она.
Знаю, надеется обнаружить лесные травы, а лучше дичь. Какую-нибудь неопровержимую улику. Вытряхиваю содержимое сумки на стол:
– Сами смотрите.
– А, хорошо, – замечает мама, увидев белую материю. – Бинты уже на исходе.
Пит подходит к столу и открывает пакет со сластями.
– О, мятные! – восклицает он, проглотив конфетку.
– Это мое! – Пытаюсь отнять пакет, но тот уже летит в руки Хеймитча. Ментор набивает сластями рот и перебрасывает добычу хихикающей Прим. – Вы вообще не заслужили вкусного!
– Да? Потому что мы правы? – Пит обвивает меня руками. Притворяюсь, будто вскрикнула от злости, а не от боли в копчике. Судя по взгляду, он все понимает. – Ладно, Прим и вправду сказала: западный. И вокруг тебя одни идиоты. Довольна?
– Так уже лучше, – отвечаю я и принимаю его поцелуй. Потом оглядываюсь на миротворцев и словно теперь вспоминаю, зачем они здесь. – Вы хотели мне что-то передать?
– От главы миротворцев Треда, – произносит женщина. – Он велел сообщить, что с этого дня ограждение вокруг Дистрикта номер двенадцать круглосуточно будет находиться под напряжением.
– А раньше не так было? – Я невинно хлопаю ресницами, пожалуй, даже чуть переигрываю.
– Он думал, вы пожелаете обрадовать своего кузена, – прибавляет женщина.
Надо бы легче на поворотах, но я с наслаждением выпаливаю:
– Спасибо. Передам. Он будет спать гораздо спокойнее, зная, что местная охрана больше не дремлет.
Женщина скрипит зубами от злости. Все пошло не так, как она ожидала, однако других указаний начальство не дало. Поэтому представительница власти отвечает коротким кивком и удаляется в сопровождении своего напарника. Как только мать запирает за ними дверь, я хватаюсь за кухонный стол, чтобы не упасть.
Пит бросается на помощь.
– Что с тобой?
– Да так, ударилась левой пяткой. И копчику тоже сегодня не поздоровилось.
Опираясь на его плечо, дохожу до кресла-качалки, опускаюсь на мягкую подушку.
Мама стягивает с меня ботинки.
– Что случилось?
– Поскользнулась, упала… – Четыре пары глаз недоверчиво смотрят на меня. Как будто нам всем неизвестно, что дом напичкан жучками. – На льду.
Не время и не место сейчас говорить откровенно. Сняв носок, мама с осторожностью ощупывает кости, и я болезненно морщусь.
– Возможно, есть перелом, – заявляет она. Потом проверяет правую ногу. – Тут все в порядке.
Копчик оказывается сильно ушиблен.
Сестренка приносит мою домашнюю пижаму. Мама обкладывает ногу снежным компрессом и кладет на скамеечку. Пока остальные ужинают за столом, я поглощаю три миски тушеного мяса и полбуханки хлеба. Потом задумчиво смотрю на огонь, думая о Бонни и Твилл. Хоть бы мокрый тяжелый снег хорошенько замел мои следы.
Подходит Прим, садится у моих ног на пол и опускает голову мне на колено. Мы берем по мятной конфетке, и я нежно глажу ее пушистые белокурые волосы.
– Как учеба?
– Хорошо. Сегодня проходили побочные продукты перегонки каменного угля, – отвечает она.
Молча сидим и смотрим на пламя. Потом она спрашивает:
– Не хочешь примерить свадебные платья?
– Только не сегодня. Завтра, наверное.
– Подожди, пока я вернусь из школы, договорились?
– Конечно.
Если до тех пор не угожу под арест .
Мама приносит ромашковый чай с успокоительным сиропом. У меня начинают слипаться веки. Пит вызывается проводить до постели. Наваливаюсь на его плечо, беспомощно клюю носом – и вдруг оказываюсь у него на руках. Пит несет меня в спальню, опускает на кровать, кутает в одеяло и прощается, но я ловлю его ладонь и прошу остаться. Успокоительный сироп обладает побочным эффектом: он развязывает язык не хуже бутылки белого. А мне не хочется, чтобы Пит исчезал. Пусть лучше снова спит рядом, отгоняя ночные кошмары. Но я не могу попросить об этом – даже сама не могу сказать почему.
– Не уходи. Подожди, пока я засну.
Присев на кровать, Пит согревает мою ладонь обеими руками.
– Я чуть было не решил, что ты передумала. Ну, когда опоздала к ужину.
В голове туман, однако я еще в состоянии сообразить, о чем речь. Ограждение снова под током, в доме дежурят миротворцы, меня нет как нет… Наверняка Пит решил, что я убежала. Возможно, вместе с Гейлом.
– Нет, я же говорила.
Поднимаю его ладонь и прижимаюсь щекой к тыльной стороне. Рука, месившая сегодня тесто для хлеба, слабо пахнет корицей и укропом. Меня так и тянет рассказать о встрече с Твилл и Бонни, о восстании, о Тринадцатом дистрикте, но это слишком опасно, и я ограничиваюсь одной фразой:
– Останься со мной.
Крепкие щупальца успокоительного тащат меня на дно. Пит что-то шепчет в ответ, но я уже не понимаю.
Мама дает поспать до обеда, затем расталкивает меня, чтобы осмотреть пятку. После чего прописывает неделю постельного режима, причем я даже не возражаю от слабости. Дело не только в пятке и копчике. Все тело ноет от переутомления. Послушно принимаю лечение и завтрак в постель, позволяю матери подоткнуть лоскутное одеяло. И долго лежу, глядя через окно на зимнее небо, размышляя о том, чем все это закончится. Много думаю о Бонни и Твилл, о груде белых свадебных нарядов, о том, догадается ли Тред, как я ухитрилась вернуться в дистрикт, и не явится ли с обвинением. Занятно: ведь он и так может в любую минуту арестовать меня, хотя бы за прошлые грехи. Или, чтобы арестовать победителя, нужен более веский повод? Интересно, связаны ли между собой Тред и Сноу? По-моему, президент даже не догадывался о существовании старины Крея. Но теперь, когда я представляю собой проблему общенационального масштаба, может быть, глава миротворцев получает подробные указания? Или действует по собственной воле? В любом случае, им обоим выгоднее держать меня взаперти, за электрозабором. Соберусь убежать – например, перебросить петлю на ветку клена и забраться наверх, – родных и друзей мне с собой уже не захватить. И потом, я пообещала Гейлу, что останусь и буду бороться вместе с ним.
Несколько дней каждый стук в дверь заставляет меня подскакивать на месте. Миротворцы так и не появляются, и страх понемногу рассеивается. Потом Пит рассказывает, что на некоторых участках забора напряжение отключают, потому что военным приказано пустить электричество прямо по земле. Видимо, Тред решил, что я ухитрилась проскользнуть под забором. Это здорово утешает. Дистрикту не помешает передышка. Пусть миротворцы занимаются чем хотят, лишь бы не издевались над жителями.
Пит каждый день приносит сырные булочки. Теперь мы вместе трудимся над семейной книгой – старинной рукописью из кожи и пергамента. Много лет назад ее начал кто-то из травников по маминой линии. На каждой странице – чернильный рисунок растения и описание медицинских свойств. Отец прибавил целый раздел, посвященный съедобным лесным и полевым дарам, благодаря которому наша семья и выжила после его ухода в мир иной. Я долгое время мечтала внести в книгу собственные сведения – то, что узнала от Гейла, или когда готовилась к Голодным играм. Но ведь я не художница, а растение нужно зарисовать с безупречной точностью. Вот тут мне и пригодился Пит. Что-то он уже видел, что-то хранится у нас в засушенном виде, что-то приходится описывать для него по памяти. Пит делает наброски на клочках бумаги, пока я не разрешу перерисовать в книгу самый точный из них, а мне остается аккуратно внести на страницу все, что известно о растении.
Тихая, сосредоточенная работа хорошо помогает от разных треволнений. Мне нравится смотреть, как под руками помощника чистый лист расцветает после нескольких чернильных штрихов, как наша прежде черно-желтоватая рукопись начинает обретать краски. Когда Пит уходит в себя, его привычная безмятежность куда-то исчезает, и на лице появляется особое выражение – серьезное, отстраненное, будто окружающий мир перестал для него существовать. Время от времени я и раньше за ним это замечала: на арене, во время публичных выступлений, или в Одиннадцатом дистрикте, когда он уводил меня из-под автоматов миротворцев. И еще я люблю смотреть на его ресницы – настолько светлые, что с ходу и не заметишь. Зато вблизи, под солнцем, струящимся из окна, они сияют, словно золото, и диву даешься: как эти пушистые изогнутые лучики не путаются, когда он моргает.
Однажды Пит резко поднял голову от работы, и я смутилась, точно шпионка, которую застали врасплох. Пожалуй, в каком-то смысле так и было. Но он только проговорил:
– Знаешь, кажется, мы впервые вместе заняты нормальным человеческим делом.
– Ага, – соглашаюсь я. Все наши прежние занятия относились исключительно к Играм, поэтому даже не пахли «нормальным и человеческим». – Неплохо для разнообразия.
Каждый вечер Пит, ради смены обстановки, сносит меня на первый этаж, где я ко всеобщей досаде прошу включить телевизор. Обычно мы смотрим лишь обязательные программы: уж очень тоскливо становится от назойливой пропаганды и передач, восхваляющих мощь Капитолия, в том числе монтажных «нарезок» из семидесятипятилетней истории Голодных игр. Однако теперь мне нужно кое-что увидеть. Ту самую пересмешницу, на которую возлагают надежды Бонни и Твилл. Наверное, все это чушь, но мне надо убедиться, увидев собственными глазами. И выбросить из головы любые мысли о Дистрикте номер тринадцать.
Первый звоночек – сюжет в новостях, имеющий отношение к Темным Временам. На экране дымятся руины Дома правосудия. В правом верхнем углу на секунду мелькает черно-белое крылышко пролетевшей сойки-пересмешницы. Ладно, это еще ничего не доказывает. История давняя, съемки тоже.
Однако несколько дней спустя мое внимание привлекает уже другая передача. На экране диктор читает текст о нехватке графита, сказавшейся на производстве Дистрикта номер три. За текстом следует якобы прямое включение: известная репортерша в защитном костюме и дыхательной маске, стоя перед развалинами Дома правосудия, сообщает о последних научных исследованиях, согласно которым рудники Дистрикта номер тринадцать, к сожалению, до сих пор представляют большую опасность для человека. Конец связи. Но перед самым переключением я отчетливо вижу в углу то же самое крылышко.
Репортершу просто-напросто наложили на старый фон. Она и не собиралась ехать в Тринадцатый дистрикт. Отсюда вопрос: что же там происходит? 

12

После такого открытия становится трудно выдерживать постельный режим. Я хочу что-то делать, хоть что-нибудь выяснить о Тринадцатом дистрикте, участвовать в подготовке восстания, а вместо этого набиваю живот булками с сыром и наблюдаю, как Пит рисует. Иногда в гости наведывается Хеймитч, приносит последние городские вести, одна печальнее другой. Новые казни, новые голодные смерти.
К тому времени как я успеваю более-менее разработать пострадавшую ногу, зима начинает сдавать позиции. Мама учит меня разным упражнениям, велит больше гулять самостоятельно. Однажды, укладываясь в постель, я решаю назавтра отправиться в город, но просыпаюсь – и вижу перед собой улыбающиеся лица. Октавия, Вения, Флавий.
– Сюрприз! – пищат они. – А мы к тебе – пораньше!
После того удара на площади Хеймитч отложил фотосессию на несколько месяцев, чтобы щека успела зажить, и я ждала их не раньше чем недели через три. Но, разумеется, напускаю на себя восторженный вид: надо же, наконец-то! Мама развесила платья, ни одно из которых, сказать по правде, я так и не примерила.
После обычной истерики по поводу моей подпорченной красоты они немедленно приступают к делу. Самое трудное – это лицо, хотя мама сделала для исцеления все что могла. На скуле осталась лишь тонкая розовая полоска. Мало кому известна история с плетью, и я говорю, будто неудачно поскользнулась на льду. Запоздало спохватываюсь: пять минут назад я по той же причине отказалась надеть высокий каблук, но эти трое – не из подозрительных, проглотят любую историю и не подавятся.
Безупречная кожа нужна мне всего лишь на считаные часы, а не дни, поэтому вместо воска по ней проходятся бритвой. Без ванной не обойтись, но, по крайней мере, жижа на этот раз не противная. Команда подготовки готова лопнуть от новостей; я стараюсь не слушать, и вдруг Октавия отпускает фразу, которая заставляет меня насторожиться. Пустое, на первый взгляд, замечание, о сорвавшейся вечеринке из-за неожиданных затруднений с креветками.
– А что такое? На них теперь не сезон? – интересуюсь я.
– Ой, Китнисс, мы вот уже сколько недель не видели морепродуктов! – жалуется Октавия. – Знаешь, в Дистрикте номер четыре стоит ужасная погода.
В моей голове начинает складываться из кусочков целая картина. Прерваны поставки морепродуктов. Да еще на несколько недель. Из Четвертого дистрикта. Во время тура победителей местные толпы кипели от плохо скрываемой ярости. Можно даже не сомневаться: Дистрикт номер четыре восстал.
Принимаюсь, будто бы между делом, расспрашивать, не принесла ли зима еще каких-нибудь трудностей. Эти люди привыкли получать все сразу, любая пропавшая мелочь для них – событие. Из потока жалоб на недостаток лент, музыкальных чипов и крабового мяса мне удается выудить очень важные сведения. Морепродуктами занимается Дистрикт номер четыре. Электроникой – номер три. И конечно же, номер восемь – ткани. Мысль о масштабах мятежа наполняет меня восторгом и ужасом.
Хочется поговорить еще, но тут появляется Цинна. Обняв меня, он проверяет, готов ли макияж, и слегка покрывает пудрой след от шрама, так чтобы ничего не осталось. Мне почему-то кажется, что стилист не поверил в историю «поскользнулась-упала», однако избавил меня от лишних расспросов.
Гостиная комната на первом этаже расчищена и залита искусственным светом. Эффи с азартом расставляет всех по местам, как всегда беспокоясь о расписании. Может, это и к лучшему, ведь нарядов – целых шесть штук, и к каждому положен свой головной убор, обувь, украшения, прическа, макияж, освещение, фон. Кремовое кружево – розовые розочки, туго завитые локоны. Платье-футляр в сияющих бриллиантах – лунный луч и вуаль с драгоценными камешками. Тяжелое одеяние из белого шелка с рукавами, ниспадающими от кисти до пола, – море жемчуга. Едва «отстрелялись» с одним нарядом, как начинаем готовиться к следующему. Чувствую себя тестом, которое мнут и месят, придавая то ту, то другую форму. Работаем без передышек, однако мама ухитряется запихнуть в меня немного еды с горячим чаем. И все же к концу фотосессии я едва не валюсь с ног от голода и переутомления. Надеюсь, теперь нам с Цинной дадут немного потолковать по душам… Напрасно: Эффи выталкивает всех за дверь, а мне остается ждать обещанного телефонного звонка.
На улице вечер, ноги смертельно гудят от немыслимых туфель, и я отказываюсь от мысли выбраться в город. Вместо этого поднимаюсь к себе, смываю слои косметики, масок и кондиционеров, а потом сушу лицо и волосы у огня. Прим застала съемки последних двух платьев и теперь обсуждает их с мамой. У обеих очень довольный вид. Уже засыпая в кровати, я вдруг понимаю почему. Им кажется, это добрый знак. Дескать, никто не станет пускаться в такие расходы и хлопоты ради жертвы, назначенной на заклание. Значит, Капитолий закрыл глаза на мое вмешательство в избиение Гейла.
В ночном кошмаре на мне тяжелое платье из белого шелка, только на сей раз – изодранное и грязное. Длинные рукава цепляются за шипы, ветки, в то время как я бегу по лесу. Меня настигает разъяренная стая переродков. С их обнаженных клыков капает голодная слюна. Ощутив спиной обжигающее дыхание тварей, я вскрикиваю и просыпаюсь.
Скоро рассвет, обратно можно и не укладываться. Обязательно нужно выбраться из дома и с кем-нибудь потолковать. С Гейлом – не выйдет, он уже в шахте. Но пусть хотя бы Пит или Хеймитч разделят бремя знаний, свалившихся на меня после той прогулки на озеро. Беженки, электрические заборы, независимый Дистрикт номер тринадцать, недостаток товаров в столице…
Позавтракав с мамой и Прим, пускаюсь на поиски собеседника. Ветерок несет утешительное тепло, обещая весну. Хорошее время для мятежа. Зимой люди чувствуют себя куда беспомощнее. Пита не оказывается дома – он, должно быть, уже отправился в город. А вот Хеймитч, как это ни странно, в такую рань расхаживает по кухне. Я вхожу в его дом без стука. Вокруг чистота и порядок, Хейзел орудует веником на втором этаже. Мой бывший ментор не то чтобы в стельку пьян, но заметно пошатывается. Похоже, не зря ходят слухи о том, что Риппер успешно вернулась к своему ремеслу. Я задумываюсь, не оставить ли Хеймитча в покое, пусть проспится? И тут он сам предлагает пройтись до города.
Мы уже выработали что-то вроде условного языка. За пару минут я успеваю выложить свои новости. А он свои – о предполагаемых восстаниях в Дистриктах номер семь и номер одиннадцать. Если мои догадки верны, значит, чуть ли не половина страны поднялась против Капитолия.
– Ты все еще думаешь, что здесь ничего не получится? – осведомляюсь я.
– Не сейчас. Прочие дистрикты гораздо крупнее нашего. Даже если каждый второй запрется дома, у бунтовщиков остается надежда на успешный исход. А в нашем, Двенадцатом, – или все, или ничего.
Этого я не учла. Оказывается, численность населения тоже играет серьезную роль.
– Ну а когда-нибудь? – продолжаю допытываться я.
– Может быть. Правда, нас очень мало, мы слабы и не выпускаем ядерного оружия, – прибавляет он с усмешкой. Рассказ о Тринадцатом дистрикте не заставил его запрыгать от восторга.
– Как по-твоему, Хеймитч, – спрашиваю я, – что будет с восставшими дистриктами?
– Ну, ты же слышала про Восьмой, – отвечает он. – Кое-что видела своими глазами у нас, и это еще до попыток бунта. Если дело дойдет до этого, думаю, капитолийцам ничего не стоит уничтожить еще один дистрикт. В назидание остальным, понимаешь?
– Так ты уверен, что Тринадцатый на самом деле разрушили? Я хочу сказать, Бонни и Твилл оказались правы насчет сойки-пересмешницы.
– И что из этого следует? Собственно говоря, ничего. Есть масса причин использовать устаревшие кадры. Может быть, они внушительнее выглядят. И потом, куда проще нажать пару кнопок в монтажной комнате, нежели отправлять репортера в такую даль, – возражает Хеймитч. – Чтобы Тринадцатый чудом восстановился, а Капитолию не было никакого дела? Похоже на выдумку вконец отчаявшихся людей.
– Понимаю. А все-таки я надеялась…
– Правильно. Потому что ты тоже в отчаянии.
Я не спорю. Он прав.
Прим возвращается после уроков, кипя от волнения. Учителя объявили, что вечером по телевизору будет обязательная для просмотра программа.
– Наверно, твоя фотосессия!
– Вряд ли, сестренка. Она была только вчера.
– Вообще-то, ходили такие слухи, – сникает она.
Надеюсь, это неправда. Я не успела подготовить Гейла. После того публичного избиения он наведывается к нам, только чтобы показать маме заживающую спину. Теперь Гейла часто посылают в забой по семь дней кряду. Как-то раз я пошла проводить его в город и по дороге выяснила, что Тред задавил на корню любые мечты о бунте в Двенадцатом дистрикте. От побега я отказалась, это ему известно. Как и другое: не будет восстания – не миновать моей свадьбы с Питом. Но видеть меня на экране в роскошных платьях… Это уж слишком.
Когда в половине восьмого мы собираемся у телевизора, я понимаю, что Прим не ошиблась. Ну конечно же, перед нами – не кто иной, как Цезарь Фликермен, беседует о грядущем торжестве с толпой на площади перед Тренировочным центром. Затем представляет Цинну, взлетевшего на вершину славы после Голодных игр с моим участием, и после дружеской болтовни нам предлагают переключить все внимание на огромный экран.
Теперь понимаю, как они ухитрились состряпать целое шоу спустя всего день после фотосессии. Оказывается, вначале Цинна задумал две дюжины свадебных платьев. Потом долго подгонял дизайн, создавал наряды, подбирал к ним аксессуары. На каждом этапе капитолийцы голосовали за полюбившийся вариант, и вот кульминация: меня показывают в шести победивших платьях. Вставить в готовую передачу несколько кадров – пустячное дело. Публика страшно взволнована. Зрители оглушительно ликуют, когда платье им по душе, и разражаются недовольным свистом, если нет. Кроме голосования, люди, скорее всего, делают ставки, какой из моих нарядов победит. Странно, не правда ли? Учитывая, что я даже не потрудилась примерить хотя бы один из них, пока не явились фотографы. Между тем Цезарь объявляет время последнего голосования – завтрашний полдень.
– Выдадим нашу Китнисс Эвердин замуж по самой последней моде! – восклицает он.
И вдруг, когда я уже тянусь выключить телевизор, велит нам ожидать у экранов очередного великого события этого вечера.
– Еще бы, ведь в этом году Голодным играм исполняется семьдесят пять лет, а это значит – настало время Квартальной бойни!
– Что они там задумали? – беспокоится Прим. – Впереди еще несколько месяцев.
Мы поворачиваемся к маме.
– Сейчас прочитают карточку, – произносит она с торжественным и отстраненным выражением на лице.
Звучит мелодия гимна, и у меня сжимается горло от отвращения: на сцену поднимается президент Сноу. За ним идет юноша в безукоризненно белом костюме, с деревянной шкатулкой в руках. Музыка обрывается, и президент начинает речь, напоминая нам всем о Темных Временах, которые и породили Голодные игры. Создавая правила, распорядители решили назвать каждую двадцать пятую годовщину Квартальной бойней, чье предназначение – освежить в народе память о людях, убитых во время восстания.
В последних словах нельзя не расслышать угрозу, ведь прямо сейчас в дистриктах разгораются новые мятежи.
Тем временем президент повествует о прошлых Бойнях.
– К двадцатипятилетнему юбилею, в напоминание о том, что бунтовщики сами выбрали путь насилия, каждый дистрикт голосовал  за своих трибутов.
Я пытаюсь представить, каково это – избирать детей, которым придется идти на смерть. И каково отправляться на Игры, зная, что так решили твои соседи, знакомые, а не слепая воля случая.
– В пятидесятую годовщину, – не унимается Сноу, – в качестве напоминания, что за каждого павшего капитолийца было убито двое восставших, дистрикты предоставили вдвое больше трибутов.
Перед моими глазами возникает арена, а на ней – не двадцать три, а сорок семь соперников. Меньше шансов, меньше надежды, в конце концов, больше смертей. Именно в этот год победил Хеймитч.
– Я тогда потеряла подругу, – вполголоса произносит мама. – Мэйсили Доннер. Ее родители держали кондитерскую. Потом они отдали мне ее птичку. Канарейку.
Мы с Прим переглядываемся. Впервые слышим об этой Мэйсили Доннер. Наверное, мама боялась лишних расспросов.
– А теперь, в честь третьей по счету Квартальной бойни… – возвышает голос президент. Юноша в белом приближается и протягивает ему шкатулку. Сноу откидывает крышку, и мы видим ровные стопки желтоватых конвертов. Очевидно, первые устроители шоу расписали свой замысел на века. Президент достает конверт с отчетливой надписью: 75, поддевает клапан, достает небольшую белую карточку и без запинки продолжает: – Дабы напомнить повстанцам, что даже самые сильные среди них не преодолеют мощь Капитолия, в этот раз Жатва проводится среди уже существующих победителей.
Мама слабо вскрикивает, Прим закрывает лицо руками, а я ощущаю то же, что люди на площади. Легкое недоумение. Как это – среди уже существующих победителей?
Внезапно я понимаю, что это значит. По крайней мере, лично для меня. В Двенадцатом дистрикте живы всего лишь три победителя. Двое мужчин. И одна…
Я вернусь на арену.

13

Тело срабатывает быстрее мозга, и я выбегаю за дверь, через газоны Деревни победителей, в непроглядную ночь. Земля сырая, у меня тут же промокают носки, ветер зло хлещет по щекам, но я не останавливаюсь. Куда? Куда бежать? Само собой, в леса. Уже у забора, услышав низкое гудение, вспоминаю: я же в ловушке. Тяжело дыша, разворачиваюсь и снова куда-то бегу.
Следующее воспоминание: я в подвале пустого дома Деревни победителей. Стою почему-то на четвереньках. Через окошко над головой сочится бледный лунный свет. Мне холодно, сыро и не хватает воздуха. Бегство не помогло, внутри по-прежнему нарастает ужас. Если не выпустить его на свободу, он поглотит меня целиком. Закатав край рубашки, сую его в рот и кричу. Не знаю, как долго. Но успеваю почти лишиться голоса.
Сворачиваюсь клубком на полу, смотрю на подвальную стену в лунных пятнах. Опять на арену. К источнику всех ночных кошмаров. Вот куда меня посылают. Положа руку на сердце, к этому я не была готова. Много зловещих видений проносилось в моей голове. Публичное унижение, пытки, казнь. Побег в леса, вечный страх перед миротворцами и планолетами. Брак с Питом и боязнь за детей, посылаемых на арену. Но я сама никогда, никогда не должна была туда возвращаться. Раньше подобного не случалось. Победитель уже навсегда свободен от Жатвы. Таковы правила. Так было до сих пор.
На полу – что-то вроде ткани, которой обычно закрывают мебель во время ремонта. Кутаюсь в нее, точно в одеяло. Вдали кто-то громко кричит мое имя. Но как я могу подумать о ком-нибудь кроме себя? И того, что ждет впереди.
Ткань довольно жесткая, но тепло удерживает. Постепенно мускулы расслабляются, сердце начинает колотиться чуть медленнее. Перед глазами встает деревянная шкатулка и пожелтевший конверт в руках президента Сноу. Возможно ли, чтобы условия будущей Бойни действительно были расписаны семьдесят пять лет назад? Непохоже. Это слишком уж легкий ответ на затруднения, перед которыми встал Капитолий. И со мной разобраться, и с дистриктами – все в одном аккуратном флаконе.
В ушах раздается голос президента Сноу: «В честь третьей по счету Квартальной бойни, дабы напомнить повстанцам, что даже самые сильные среди них не преодолеют мощь Капитолия, в этот раз Жатва проводится среди уже существующих победителей». 
Да, победители – это сильнейшие. Те, кто выжили на арене, ускользнув из удавки нищеты, не дающей вольно дышать остальным. Они, а вернее, мы – воплощаем собой надежду там, где ее вообще нет. И теперь двадцать три человека из нас должны быть убиты в доказательство тщетности всяких надежд.
Хорошо, что я победила в прошлом году. Иначе знала бы соперников не только по телеповторам Голодных игр, но и лично. Даже те из них, кому не пришлось становиться ментором, каждый раз собираются в Капитолии. Думаю, многие из них успели подружиться между собой.
А мне нужно беспокоиться всего лишь о том, чтобы не убить Пита или Хеймитча. Пит или Хеймитч.  Пит или Хеймитч!
Резко сажусь на полу, отбросив одеяло. Как можно было допустить подобную мысль? Я никогда, ни за что на свете не подниму на них руку. Да, но один из них окажется вместе со мной на арене. Наверное, они уже решили между собой, кто именно. Кого бы ни выбрала Жатва, другой всегда может вызваться на его место. Я уже знаю, как это будет. Пит сам попросится на арену. Ради меня. Как защитник.
Нетвердым шагом бреду по подвалу в поисках выхода. Как вообще я сюда попала? Ощупью поднимаюсь по лестнице в кухню. Стеклянная вставка на двери разбита. А, так вот почему кровоточит моя рука. Устремляюсь в ночь, прямо к дому своего бывшего ментора. Хеймитч сидит в одиночестве за столом, сжимая в левой руке бутылку белого, а в правой – нож. Пьяный, как сто чертей.
– А, явилась. Ну, солнышко, поняла наконец, что к чему? Сообразила, что возвращаешься не одна? И теперь у тебя есть просьба… Какая?
Молчу. Окно широко раскрыто. Ветер дует в лицо, словно я до сих пор на улице.
– Знаешь, парню было проще. Я не успел распечатать бутылку, когда его принесло на порог. Просился поехать вместе с тобой. А ты-то что скажешь? – Он принимается подражать моему голосу: – «Хеймитч, займи его место, ведь если уж выбирать между вами, пусть лучше Пит будет сломлен до конца своих дней, чем ты»?
Закусываю губу. Теперь, когда слова прозвучали, мне страшно: неужели именно этого я и хочу? Пусть выживет Пит, хотя бы пришлось умереть Хеймитчу? Нет. Порой он бывает несносен, и все же близок мне, как родной человек. «В самом деле, зачем я пришла? – проносится в голове. – Что мне могло тут понадобиться?»
И вдруг с моих губ срывается:
– Есть еще выпить?
Ментор хохочет и с грохотом водружает на стол початую бутылку. Вытерев горлышко рукавом, делаю пару глотков, давлюсь, начинаю кашлять. Через несколько минут прихожу в чувство. Из носа и глаз течет, но зато внутри словно разбежался огонь, и мне это нравится.
– А почему бы тебе не поехать? – бросаю я совершенно будничным тоном. – Ты все равно равнодушен к жизни.
– Верно заметила, – отзывается он. – Мало того, в прошлый раз я спасал тебя , так что вроде как обязан теперь позаботиться о мальчишке.
– Тоже правильно, – одобряю я, утерев нос и вновь опрокидывая бутылку.
– А Пит заявил, что я у него в должниках. И расплачусь, только если позволю ему отправиться на арену и защищать тебя.
Так и знала. В этом смысле Пит легко предсказуем. Пока я корчилась на полу чужого подвала, жалея себя, любимую, он побывал здесь, беспокоясь лишь обо мне. Сказать, что меня накрывает волна стыда, – значит ничего не сказать.
– Знаешь, проживи ты хоть сотню жизней, и тогда не заслужишь такого парня, – говорит Хеймитч.
– Куда уж мне, – цежу я. – Среди нас троих он лучший, кто бы сомневался. Ну и что ты намерен делать?
– Не знаю, – вздыхает ментор. – Вернулся бы на арену с тобой, только вряд ли получится. Если на Жатве вытащат мое имя, Пит вызовется добровольцем.
Какое-то время мы просто сидим и молчим.
– Тебе, наверное, нелегко придется там, на арене? – говорю я. – Ты же со всеми знаком…
– Ай, какая разница, мне будет тошно в любом случае. – Мой собеседник указывает кивком на сосуд со спасительной влагой. – Может, отдашь обратно?
– Нет, – говорю я, обхватив бутылку руками.
Хеймитч лезет под стол за новой, сворачивает крышку, и тут я соображаю, что явилась не только за выпивкой.
– Все, до меня дошло. Я знаю, о чем пришла попросить. Если мы с Питом окажемся на арене, давай в этот раз постараемся вытащить живым его .
В покрасневших глазах собеседника что-то мелькает. Кажется, боль.
– Ты сам говоришь, при любом раскладе все будет ужасно. Чего бы Пит ни желал, теперь – его очередь. Мы оба в долгу перед ним. – В моем голосе звучат умоляющие нотки. – И потом, Капитолий меня ненавидит, мое дело решенное. А для Пита еще есть надежда. Пожалуйста, Хеймитч. Обещай, что поможешь мне.
Он хмуро глядит на бутылку, взвешивая услышанное, и наконец роняет:
– Ладно.
– Спасибо.
Сейчас не мешало бы заглянуть к Питу, но не хочется. Я пьяна и выжата как лимон – трудно ли переубедить человека в таком состоянии? Нет, придется брести домой, заглянуть в лица маме и Прим.
С грехом пополам поднимаюсь по лестнице; в тот же миг дверь распахивается, и Гейл принимает меня в объятия.
– Прости, – шепчет он. – Надо было бежать с тобой, когда ты предлагала.
– Нет, – отвечаю я.
Перед глазами все расплывается. Самогон из бутылки выплескивается на его куртку, но Гейлу все равно.
– Еще не поздно, Китнисс.
За его спиной прильнули друг к другу мама и Прим. Если мы сбежим – они умрут. И кто защитит на арене Пита?
– Поздно.
Колени подкашиваются, он успевает меня подхватить. В угаре я словно издали слышу звон бутылки, разбившейся об пол. Еще бы, ведь я уже ничего не держу в руках.
Проснувшись, бегу в туалет избавляться от выпитого накануне. По пути вверх самогон с прежней силой обжигает пищевод, только на вкус он стал в два раза противнее. Потное тело дрожит, будто в лихорадке. Уф, наконец организм очистился от этой отравы. Впрочем, яда в крови и так достаточно. В голове забивают сваи, во рту – раскаленная пустыня, в животе точно кошки дерутся.
Открываю душ и минуту стою под теплыми струями, прежде чем замечаю, что не сняла белье. Очевидно, мама вчера раздела меня и сама уложила в постель. Бросаю мокрые вещи в раковину, выдавливаю на голову шампунь. Ладонь как-то странно щиплет. Ну да, она же покрыта сетью мелких и ровных порезов. Смутно припоминаю, как разбивала чужое стекло. Растираю тело мочалкой от головы до пят, прервавшись лишь для того, чтобы проблеваться еще раз, прямо в душе. На этот раз из желудка выходит почти одна желчь. Вместе с пеной она исчезает в водостоке, оставив несколько пузырьков.
Надеваю халат и шагаю обратно в постель, не обращая внимания на воду, капающую с волос. Забираюсь под одеяло. Так вот что должен чувствовать отравленный человек. С лестницы доносятся шаги, и меня захлестывает вчерашняя паника. Я еще не готова увидеться с мамой и Прим. Пора взять себя в руки, принять спокойный и уверенный вид, как тогда, во время прощания перед последними Играми. Нужно быть сильной. Кое-как выпрямляю спину, заправляю мокрые волосы за уши, коснувшись висков (кровь бешено стучит), и собираюсь с духом для встречи. Они возникают на пороге с чаем и тостами. Лица – заботливые, печальные. Открываю рот, чтобы разродиться какой-нибудь шуткой, – и вдруг начинаю рыдать.
Вот вам и сильная.
Мама садится на край постели, Прим залезает ко мне, и они вместе гладят меня, мурлыча что-то успокаивающее, дожидаясь, пока я не выплачусь. Потом сестренка подает полотенце, сушит и распутывает мне волосы, а мать ухитряется напоить меня чаем с тостами. Одетая в теплую пижаму, накрытая несколькими одеялами, я опять засыпаю.
И прихожу в себя ближе к вечеру, если судить по свету в окне. Нахожу рядом с кроватью стакан воды, залпом его выпиваю. Голова и живот еще не совсем оправились, но мне уже лучше. Поднимаюсь, расчесываю волосы и заплетаю длинную косу. Спускаюсь не сразу – немного медлю на верхней ступеньке, слегка досадуя на себя за вчерашнюю слабость. Этот бездумный побег, пьянка с Хеймитчем и утренние рыдания… Ладно, пожалела себя денек – и хватит. Хорошо, хоть камер поблизости не оказалось.
В кухне мама и Прим снова обнимают меня, но теперь у них более сдержанный вид. Понятно, стараются лишний раз не расстраивать. Смотрю на сестренку: неужели это все та же хрупкая девочка, с которой мы попрощались девять месяцев назад? Жатва сама по себе стала испытанием, но то, что последовало дальше – вспышка насилия новой власти в дистрикте, бесконечная череда больных и раненых, за которыми ей слишком часто приходится ухаживать в одиночку, без маминой помощи, – заставило Прим повзрослеть на несколько лет. И потом, она подросла, почти уже догнала меня, хотя дело, конечно, не в росте.
Мама протягивает мне кувшин с особым отваром. Спрашиваю еще один, для Хеймитча, и бреду к нему через лужайку. Бывший ментор только-только продрал глаза. Он молча принимает кувшин. Мы сидим бок о бок, потягивая отвар, и наблюдаем через окно, как садится солнце. Почти идиллическая картина. С улицы доносятся чьи-то шаги. Это, должно быть, Хейзел. Не угадала: пару минут спустя входит Пит и швыряет коробку с пустыми бутылками на стол.
– Готово, – объявляет он.
Ментору стоит большого труда хотя бы сосредоточить взгляд на бутылках, поэтому я говорю за него:
– Что готово?
– Я вылил все ваше пойло в канаву, – пожимает плечами Пит.
Хеймитч подскакивает и начинает рыться в коробке.
– Ты… что  сделал? – переспрашивает он, не веря своим ушам.
– Остальное разбил, – прибавляет нежданный гость.
– Он купит еще, – успокаиваю я.
– Нет, не купит, – щурится Пит. – Я ходил к Риппер, сказал, что немедленно донесу властям, если продаст одному из вас хотя бы стакан. На всякий случай еще и деньгами ее задобрил, хотя, по-моему, довольно было и страха перед миротворцами.
Хеймитч делает резкий взмах ножом, но Пит с легкостью отбивает удар. Во мне закипает злость.
– Тебя это вообще не касается!
– Очень даже касается. Как ни крути, двоим из нас предстоит вернуться на арену, а третьему – сделаться ментором. Пьяниц в команде не потерплю, особенно если это будешь ты, Китнисс.
– Что такое? – Я гневно брызжу слюной. Наверно, слова прозвучали бы убедительнее, не мучай меня такое похмелье. – Да я вчера в первый раз приложилась к бутылке!
– И взгляни, на кого похожа, – кивает он.
Не знаю, чего я ждала от нашей первой встречи после того злополучного объявления. Поцелуев, объятий. Капельку утешения. Но только не этого. Поворачиваюсь к хозяину дома:
– Ничего, я тебе раздобуду самогона.
– Значит, донесу на обоих, – бросает Пит. – В карцере протрезвеете.
– Чего ты добиваешься? – изумляется Хеймитч.
– Двое из нас вернутся из Капитолия, – начинает борец за трезвость. – Ментор и кто-то из игроков. Эффи выслала мне все записи с Играми живых победителей. Мы просмотрим и выучим все их приемы. Мы станем профи. И кто-то из нас обязательно выиграет, нравится это вам или нет!
С этими словами он быстро выходит, захлопнув дверь.
Мы вздрагиваем от грохота.
– Терпеть не могу самоуверенных типов, – бормочу я.
– А чего их любить? – поддакивает мой товарищ по несчастью, сливая последние капли в стакан.
– Он правда хочет, чтоб мы вернулись, – замечаю я. – Мы с тобой.
– Мечтать не вредно, – ворчит мой бывший, а может, и будущий ментор.
Однако спустя пару дней мы соглашаемся превратиться в профи, раз уж это единственный способ подготовить Пита к Бойне. Каждый вечер смотрим записи старых Голодных игр с участием еще живых соперников. Я запоздало удивляюсь, припомнив, что ни одного из них не встречала во время тура. Хеймитч находит мгновенное объяснение: меньше всего президенту Сноу хотелось, чтобы мы (особенно я) выступали в компании других победителей в готовых к восстанию дистриктах. Победитель находится на особенном положении; показать на экране, будто бы кто-то из них поддержал бунтовщицу, бросившую вызов самому Капитолию, – не самый удачный политический ход. Судя по датам, можно предположить, что большинство противников уже в летах. Это одновременно печалит и успокаивает. Пит без конца строчит в блокноте. Хеймитч рассказывает все, что ему известно про победителей прошлых Голодных игр, и картина мало-помалу начинает вырисовываться.
Каждое утро мы занимаемся физкультурой, укрепляем силы. Бегаем, поднимаем тяжести, делаем растяжки. Потом отрабатываем боевые навыки, мечем ножи, боремся врукопашную. Я даже учу обоих лазать по деревьям. Это против правил, однако никто нас не останавливает. Даже в обычные годы трибуты из Дистриктов номер один, два и четыре появляются подготовленными, прекрасно орудуя копьями и щитами, а здесь и сравнения нет.
После стольких лет наплевательского к себе отношения тело Хеймитча протестует против любых улучшений. Да, он еще силен, только выдыхается после самой короткой пробежки. Думаете, человек, не один год засыпающий с ножом в руке, должен уметь им пользоваться? Как бы не так: дрожащие руки не могут бросить его даже в стену дома.
Зато мы с Питом расцветаем. Я наконец-то знаю, на что потратить свободное время. Мы все находим себе занятие, которое не позволяет заранее опустить руки. Мама сажает нас на спецдиету, чтобы немного прибавили в весе. Прим обрабатывает утомленные мускулы. Мадж потихоньку от отца доставляет столичные газеты: журналисты гадают, кто будет победителем этого года, и мы в числе фаворитов. Даже Гейл приходит по воскресеньям и учит нас делать ловушки, хотя не испытывает теплых чувств ни к одному из моих товарищей по команде. Странно видеть их с Питом вместе, но, кажется, они решили оставить раздоры в прошлом.
Как-то вечером, когда я провожаю Гейла обратно в город, он признается:
– Почему мне так трудно ненавидеть этого парня?
– Рассказывай! – усмехаюсь я. – Будь это просто, никто бы сейчас и горя не знал. Он бы умер, а я – наслаждалась победой.
– А мы, Китнисс, где были бы мы с тобой ? – произносит Гейл.
Не знаю, что и ответить. Мой мнимый кузен, который и не назвался бы кузеном, если бы не Пит… Действительно, где  бы мы были? Ответила бы я на его поцелуй, будь я свободна, как птица? Открыла бы Гейлу сердце, поддавшись обманному благополучию денег, сытости, безопасности? А что потом? Постоянный ужас перед грядущей Жатвой, страх за наших детей. Что ни выбери…
– Охотились бы, наверное. Как всегда, – отвечаю я.
Это самый честный ответ, на какой я способна. Знаю, Гейл ожидал другого. Но ведь он же прекрасно понял, что, отказавшись от бегства, я предпочла его  сопернику. И вообще, не люблю рассуждать о разных «если бы да кабы». Даже прикончив Пита, я не спешила бы выйти замуж. Пресловутая помолвка была только способом спасти жизни людей, да и та уже позабыта.
И все-таки я побаиваюсь, как бы Гейл от досады не решился на непоправимый шаг. Вроде восстания в шахтах. А по словам Хеймитча, Дистрикт номер двенадцать к этому не готов. Особенно после объявления о Квартальной бойне, если учесть, что на следующее утро к нам прибыл целый поезд миротворцев.
Я уже не надеюсь вернуться живой, поэтому чем скорее Гейл отпустит меня от себя, тем лучше. Нет, перед отъездом на Игры я скажу ему несколько слов на прощание. Объясню, как он был мне дорог все эти годы. Сколько хорошего внес в мою жизнь. И сколько значила для меня наша любовь, хоть и в том урезанном смысле, как я ее понимаю…
Однако меня лишают и этой возможности.
В день Жатвы всем жарко и душно. Жители дистрикта молча обливаются потом на улице, под дулами автоматов, и ждут результатов лотереи. Мы трое стоим отдельно, на огороженной веревками площадке. На этот раз Жатва длится примерно минуту. Появляется Эффи в блестящем парике с золотым отливом, но кажется, даже ей не до привычных шуточек. Дрожащие пальцы никак не раскроют шар, в котором, это уже известно всем, спрятана единственная бумажка с моим именем. Следом наступает черед Хеймитча. Тот едва успевает печально взглянуть на меня, как Пит вызывается добровольцем.
Нас торопливо ведут к Дому правосудия.
– Порядок слегка изменили, – усмехается Тред, новый глава миротворцев.
Торопливо шагаем к черному ходу, садимся в машину и едем на вокзал. На платформах – ни камер, ни толпы провожающих. Когда под охраной привозят Эффи и Хеймитча, нас тут же заталкивают в вагон. Дверь захлопывается, колеса начинают свой перестук, Дистрикт номер двенадцать уплывает куда-то вдаль.
Я смотрю в окно и кусаю губы, с которых так и не сорвались прощальные слова.

14

За лесом давно не видно родных мест, но я продолжаю стоять у окна. В этот раз можно даже и не надеяться на возвращение. В прошлом году я обещала Прим сделать все, чтобы победить. А теперь поклялась себе, что спасу Пита. Эта поездка – в один конец.
Я-то старалась, придумывала прощальные слова. Хотела захлопнуть двери, оставить близких людей хотя и в печали, зато в безопасности. Но Капитолий украл даже это.
– Напишем письма, Китнисс, – произносит Пит у меня за спиной. – Пожалуй, так даже лучше. Оставим после себя что-то осязаемое. Хеймитч доставит конверты, если… придется.
Киваю и ухожу к себе в купе. Сажусь на кровать. Нет, письма – не для меня. Это как с речью в память Руты и Цепа в Дистрикте номер одиннадцать. В голове все казалось ясным и четким, и даже когда я обращалась к толпе, а вот взять ручку и перенести слова на бумагу – сплошное мучение. К тому же они должны были сопровождаться объятиями, поцелуями… Я бы погладила волосы Прим, коснулась бы лица Гейла, сжала бы руку Мадж. А что это за довесок – деревянный ящик с моим холодным, окоченевшим телом?
Душа разрывается, но слез нет. Хочется свернуться калачиком и проспать до завтрашнего утра, до самого Капитолия. Но у меня есть задача. Нет, больше, чем просто задача. Моя предсмертная воля. Спасти жизнь Пита . И я должна быть на высоте, насколько это возможно перед лицом разъяренного Капитолия. Ничего не получится, если все время горевать о близких, оставшихся дома. «Отпусти их, – велю я себе. – Попрощайся, забудь». Собрав последние силы, поочередно представляю себе каждого из них и мысленно отпускаю на волю, словно птиц из надежных клеток в моей груди, накрепко запирая дверцы, чтобы никто не вернулся.
Когда Эффи приходит за мной, на душе – пустота и легкость. Оказывается, это не самое неприятное чувство.
За ужином у всех подавленное настроение. Мы подолгу молчим; слышно только, как на столах меняют тарелки. Холодный овощной суп-пюре. Рыбные пироги со сливочной пастой из лайма. Снова эти мелкие птички под оранжевым соусом, с диким рисом и водорослями. Шоколадный заварной крем, усыпанный вишнями.
– Мне нравятся твои новые волосы, Эффи, – подает голос Пит (время от времени эти двое пытаются завязать разговор, который никто не поддерживает).
– Спасибо. Я подбирала парик под цвет броши Китнисс. Думаю, тебе нужно дать золотой браслет на лодыжку, а Хеймитчу – на руку, тогда все увидят: мы одна команда.
Похоже, Эффи и не догадывается, что моя сойка-пересмешница стала символом Сопротивления. По крайней мере, в Дистрикте номер восемь. В Капитолии это по-прежнему занятная безделушка, напоминание об особенно увлекательном сезоне Голодных игр. Настоящие мятежники не изображают секретный знак на прочных золотых украшениях. Скорее уж, на хрупком печенье, которое всегда можно съесть, если понадобится.
– Отличная мысль, – соглашается Пит. – Что скажешь, Хеймитч?
– А, все равно, – отвечает он.
Наш ментор больше не пьет, но, кажется, очень хочет. Заметив его страдания, Эффи велит унести свое вино. Бесполезно: на Хеймитча жалко смотреть. Будь он трибутом, свободным от всяких долгов, – давно залил бы глаза. А теперь ему предстоит вытащить Пита с арены, из толпы своих же старых приятелей, и неизвестно, что из этого выйдет.
– Может, и Хеймитчу купим парик? – шучу я, пытаясь разрядить обстановку, и получаю в ответ рассерженный взгляд.
Шоколадный крем с вишнями мы едим в гробовой тишине.
– Запись Жатвы будем смотреть? – осведомляется Эффи, прикладывая белую льняную салфетку к краешкам губ.
Пит идет за своим блокнотом, и мы собираемся в купе с телевизором – посмотреть на своих соперников. Едва успеваем занять места, как звучит мелодия гимна, и передача начинается.
За всю историю Игр было семьдесят пять победителей. Пятьдесят девять из них еще живы. Многие лица я знаю по прошлым сезонам или по пленкам, просмотренным по приказанию Пита. Некоторых невозможно вспомнить – настолько переменил их возраст, наркотики или пьянство. Как и ожидалось, Дистрикты номер один, два и четыре предоставили самое большое количество профи. Впрочем, и остальные смогли насчитать хотя бы двоих трибутов разного пола.
Жатвы мелькают очень быстро. Пит аккуратно рисует звездочку напротив каждого имени, прозвучавшего в лотерее. Хеймитч с бесстрастным лицом наблюдает, как его давние друзья один за другим поднимаются на сцену. Эффи вполголоса охает: «Ой, только не Цецелия!» или «Ну да, что за бой без Рубаки?» – и то и дело вздыхает.
Пытаюсь удержать в голове список соперников, но, как и в прошлом году, все кончается легкой мигренью. В память врезаются несколько человек. Классические красавчики, брат и сестра из Первого дистрикта: побеждали два года подряд, когда я была еще маленькой. Доброволец Брут из Второго (ему слегка за сорок): ждет не дождется возращения на арену. Миловидный Финник с бронзовой шевелюрой из Дистрикта номер четыре: короновался десять лет назад, когда ему стукнуло четырнадцать. Вместе с ним вызывают какую-то юную истеричку с развевающимися каштановыми волосами, но ее место спешит занять восьмидесятилетняя старуха, которая не может подняться на сцену без палочки. Следующая – Джоанна Мэйсон, единственный живой трибут женского пола в Дистрикте номер семь; победила за счет того, что прикинулась слабенькой и беспомощной. Женщина из Восьмого, та самая Цецелия – за ней бегут трое детишек, ловят за руки, льнут к ногам. Ну, и Рубака из Дистрикта номер одиннадцать. Знаю, мой ментор к нему особенно привязан.
И вот звучит мое имя. Наступает очередь Хеймитча. Пит вызывается добровольцем. Кто-то из дикторов смахивает непрошеную слезу: еще бы, теперь нам, безумно влюбленной парочке из Двенадцатого, уже никогда не быть вместе. Впрочем, слеза высыхает, и тут же следует бодрая фраза:
– Держу пари, это будет лучший сезон среди всех!
Хеймитч уходит молча. Эффи бросает парочку замечаний об избранных игроках и, не получив ответа, желает нам обоим спокойной ночи. Я долго сижу и смотрю, как Пит вырывает из блокнота страницы с уже ненужными именами.
– Может, поспишь? – предлагает он.
«Я не справлюсь с кошмарами без тебя», – проносится у меня в голове. Уверена, эта ночь будет просто ужасной. Но не могу же я пригласить его снова в свою постель. Мы почти не притрагивались друг к другу с той самой ночи, как Гейла высекли на городской площади.
– Чем собираешься заниматься? – интересуюсь я.
– Еще раз прогляжу свои записи. Надо же уяснить себе, что нас ждет. Утром все обсудим. Иди спать, Китнисс, – говорит он.
Я следую его совету и, разумеется, через пару часов просыпаюсь от кошмара, в котором старуха из Четвертого дистрикта превратилась в гигантскую крысу и острыми зубами вцепилась в мое лицо. Знаю, что закричала, однако никто не пришел. Ни Пит, ни хотя бы кто-нибудь из капитолийского персонала. Натягиваю халат, чтобы немного умерить озноб, от которого все тело покрыто «гусиной кожей». Оставаться в купе невозможно, и я решаю пойти поискать кого-нибудь. Хочется чаю или горячего шоколада. Может, Хеймитч еще на ногах. Не верю, что он смог заснуть.
Встретив проводника, прошу его принести самый успокаивающий напиток, какой приходит на ум, – теплое молоко. Из купе с телевизором доносятся голоса: захожу туда и вижу Пита. Рядом с ним стоит коробка с записями старых Голодных игр. На экране показывают знакомый эпизод – победу Брута.
Увидев меня, Пит поднимается и достает кассету.
– Не спится?
– Спалось, но недолго. – Я зябко кутаюсь в халат, припомнив старуху в виде огромной крысы.
– Хочешь рассказать? – предлагает он.
Иногда это помогает, но я отрицательно машу головой. Не признаваться же, что тебя начинают преследовать люди, с которыми ты еще даже и не сражался?
Тут Пит раскрывает объятия, и меня бросает прямо к нему. С тех пор как по телевизору объявили Квартальную бойню, он впервые проявил нежность. А до этого был скорее придирчивым тренером – беспрестанно требовал, чтобы мы с Хеймитчем быстрее бегали, больше кушали, лучше знали врага. Какая уж там любовь! Пит даже другом не притворялся. Спешу обвить его шею руками, пока, чего доброго, не получила приказ отжиматься от пола. Но вместо этого Пит привлекает меня к себе и прячет лицо в моих волосах. От касания его губ по шее и по всему телу разливается блаженное тепло. Мне так хорошо, так невероятно хорошо, что я не хочу разжимать объятия первой.
Да и с какой стати? С Гейлом я попрощалась. Мы больше не увидимся, это вопрос решенный. Как бы я ни поступила, ему не будет больно. Гейл ни о чем не узнает или решит, будто я играла перед камерами. Хотя бы одно бремя с плеч долой.
Мы отрываемся друг от друга, когда появляется проводник. У него на подносе – дымящийся керамический кувшин и две чашки.
– Я принес вам одну про запас.
– Спасибо, – благодарю я.
– Добавил немножко меда, чтобы подсластить. И щепотку пряностей… – Посмотрев на нас так, словно хочет сказать еще что-то, он еле заметно качает головой и уходит.
– Что это с ним? – недоумеваю я.
– Пожалел нас, наверное, – отзывается Пит.
– Да уж, – бросаю я, наливая себе молоко.
– Нет, правда. Не думаю, будто весь Капитолий безумно рад, что мы возвращаемся на арену. Или кто-нибудь из других победителей. Публика к ним привязалась.
– Думаю, они забудут свои терзания, как только увидят кровь, – возражаю я ровным голосом. Не хватало еще волноваться о том, как Квартальная бойня отразится на настроении капитолийских зрителей. – Значит, пересматриваешь пленки?
– Не совсем. Так, изучал отдельные боевые приемы.
– Кто на очереди? – интересуюсь я.
– Сама выбирай, – говорит он и подает коробку.
Каждая из кассет помечена датой и именем победителя. Достаю одну наугад. Вот это да, как раз ее мы и не смотрели. Пятидесятый сезон. Год, когда победителем стал Хеймитч Эбернети.
– Эту мы еще не видели, – замечаю я.
Пит качает головой.
– Не надо. Хеймитчу не понравилось бы. Мы тоже не смотрим собственные Игры. И потом, он в нашей команде, так что это бессмысленно.
– А победитель двадцать пятого года здесь есть? – осведомляюсь я.
– Вряд ли. Он уже наверняка умер, а Эффи дала мне записи только потенциальных соперников… – Он задумчиво крутит в руках кассету. – А что? Думаешь, стоит взглянуть?
– Это единственная Квартальная бойня. Вдруг выясним что-нибудь стоящее? – На самом деле мне тоже не по себе. Словно мы собираемся вторгнуться на личную территорию Хеймитча. Хотя с чего бы? Те Игры смотрел весь Панем. И все-таки… Ладно, признаюсь, меня просто разбирает любопытство. – А Хеймитчу можно и не рассказывать.
– Ну, если так… – соглашается Пит.
Он ставит кассету, я устраиваюсь рядом с ним, пью молоко (которому мед и пряности придают божественный вкус) и, забыв обо всем, погружаюсь в мир пятидесятого сезона Голодных игр. После гимна президент Сноу – совсем еще молодой, но от этого не менее мерзкий с виду – читает карточку для Второй Квартальной бойни, привычным торжественным голосом провозглашая, что на сей раз дистрикты обязаны предоставить вдвое больше трибутов. Следующие кадры уже рассказывают о Жатвах. Список имен кажется мне бесконечным.
Голова идет кругом при виде толпы детей, обреченных на верную смерть. Ведущая в нашем Двенадцатом дистрикте – не Эффи – точно так же начинает с бодрой фразочки:
– Дамы вперед! – и объявляет имя: – Мэйсили Доннер!
– Точно! – вспоминаю я. – Мамина подруга детства.
Камера находит в толпе Мэйсили, прильнувшую к двум другим девушкам. У каждой из них белокурые волосы. Очевидно, это дочери торговцев.
– А вот, кажется, и твоя мама, – глухо произносит Пит.
Он прав. Когда Доннер мужественно высвобождается из объятий, чтобы взойти на сцену, я узнаю одну из белокурых девушек. Надо же: в моем возрасте мама на самом деле, без преувеличений, была настоящей красавицей. А та, что рыдает рядом, держа ее за руку, очень похожа на Мэйсили, но не только… Лицо ужасно знакомое.
– Мадж! – удивляюсь я.
– Ее мать. Они были близнецами или вроде того, – поясняет Пит. – Отец как-то раз говорил.
Перед глазами возникает жена мэра Андерси. Мама моей подруги. Та, которая половину жизни проводит в постели, отрешившись от мира, скованная ужасной болью. Не знала, что у них с моей матерью была общая привязанность. Вспоминается почему-то, как Мадж появилась в метель с коробкой обезболивающего средства для Гейла. Как подарила мне брошку покойной тети – Мэйсили Доннер, трибута, погибшего на арене. Теперь я совсем по-другому буду смотреть на свою пересмешницу.
Хеймитча выкликают последним, и он поражает меня еще сильнее, нежели юная мама. Молодой. Полный сил. В это трудно поверить, однако внешне он очень даже ничего: темные курчавые волосы, серые глаза с искрой, как у подлинного обитателя Шлака, и уже тогда – ощущение опасности исходит от него.
– Ой, Пит! Надеюсь, это не он убил Мэйсили? – вырывается у меня.
Отчего-то мне невыносимо об этом думать.
– По-моему, шансы слишком малы, – качает головой Пит. – Все-таки сорок восемь игроков…
Вот они на колесницах – трибуты нашего дистрикта, как обычно, одеты в убогие шахтерские робы, – и первые интервью мы перематываем: жаль тратить время. Но раз уж Хеймитчу предстоит победить, подробно смотрим его беседу с Цезарем Фликерменом, практически не изменившимся с той поры, если не считать темно-изумрудного оттенка волос, век и губ. Даже синий костюм мерцает все так же.
– Итак, Хеймитч, в этом сезоне соперников будет на сто процентов больше. Что ты об этом думаешь, а? – подает реплику Цезарь.
Тот пожимает плечами.
– Не вижу разницы. Ну, набрали еще больше стопроцентных глупцов; на моих шансах это не скажется.
Публика взрывается смехом, и Хеймитч отвечает высокомерной, бесстрастной полуулыбкой – как у акулы.
– А он не лезет за словом в карман, – бормочу я.
Наступает утро начала Голодных игр. Одна из трибутов поднимается на арену. И происходящее мы словно видим ее глазами – и невольно ахаем. На лицах игроков – изумление. Даже Хеймитч радостно поднимает брови, но тут же озабоченно хмурится.
Картина просто захватывает дух. Золотой Рог изобилия расположился посередине зеленого луга, пышно покрытого цветами. В лазурном небе плывут невесомые белые облачка. Безмятежно щебечут птицы. У некоторых трибутов раздуваются ноздри: наверное, запах тоже волшебный. Показывают снимок с воздуха: луг протянулся на многие мили. Где-то вдали с одной стороны зеленеют леса, с другой – белеет вершина высокой горы.
Многие сбиты с толку и, даже услышав гонг, движутся точно в опутавшем их полусне. Многие, но только не наш сегодняшний ментор. Миг – и он уже возле Рога, вооружен до зубов, на спине – мешок с отборными припасами. Хеймитч бросается к лесу прежде, чем большинство его соперников успевает ступить на землю.
В первой кровавой бойне погибает восемнадцать трибутов. Прочие тоже мрут словно мухи, и лишь теперь становится ясно, сколько угрозы таят в себе местные прелести. Сочные плоды на ветвях кустарника, кристальные воды ручьев, даже насыщенный запах цветов – все пропитано ядом. Безопасны лишь дождевая вода и пища, добытая у Рога изобилия. Тем временем возле горы в поисках жертв рыщет команда профи из десяти человек, сумевших как следует запастись едой и оружием.
Впрочем, у Хеймитча в чаще свои трудности. Пушистые золотые белочки, оказавшиеся кровожадными хищницами, не боятся нападать целыми стаями, а укусы жалящих бабочек вызывают агонию, если не убивают наповал. Но он продолжает идти вперед, всегда спиной к далекой горе.
Мэйсили, хоть и покинула Рог изобилия с маленькой сумкой, очень выгодно распорядилась добытым. Кроме глубокой миски и полосок сушеной говядины, она обнаружила духовое ружье с двумя дюжинами дротиков и, смазав каждое острие одним из местных ядов, приобрела оружие, смертельное для любого врага.
Четыре дня спустя живописная гора превращается в действующий вулкан. Извержение уносит жизни сразу двенадцати игроков, среди которых – пятеро профи. По склонам струится жидкое пламя, на лугу не скроешься, – и выжившим трибутам приходится бежать в лес.
Хеймитч упорно пытается следовать избранному направлению, но лабиринты непроходимых колючих зарослей оттесняют его обратно. Встретив троих профи, гораздо сильнее и крупнее себя, он молниеносно выхватывает свой нож и успевает зарезать двоих, но третий отбирает оружие и уже целится в горло – как вдруг валится наземь с отравленным дротиком под лопаткой.
Из лесного полумрака выступает Мэйсили Доннер.
– Вдвоем уцелеть будет легче.
– Убедила, – кивает Хеймитч, потирая шею. – Союзники?
Мэйсили молча кивает, и между ними возникает одна из тех связей, которые так сложно рвать, хотя рано или поздно приходится – если мечтаешь вернуться домой, в свой дистрикт. Вместе они, как и мы с Питом, держатся куда лучше. Чаще отдыхают, придумывают, как собрать больше дождевой воды для питья, сражаются спина к спине и поровну делят между собой припасы убитых соперников. Вот только Хеймитч не собирается отклоняться от выбранного курса.
– Зачем это? – много раз интересуется Мэйсили, не получая никаких объяснений, а потом попросту отказывается идти, пока не услышит ответа.
– Где-то же должен быть край, понимаешь? – бросает Хеймитч. – Арена не бесконечна.
– Что ты там хочешь найти? – спрашивает временная союзница.
– Не знаю. Но вдруг оно нам пригодится?
И вот, проломившись через непролазную стену колючих кустов при помощи раздобытой в бою паяльной лампы, оба выходят на плоский участок сухой земли, ведущей к обрыву. Далеко-далеко внизу виднеются острые зубцы скал.
– Это все, Хеймитч, – говорит Мэйсили. – Возвращаемся.
– Нет, я остаюсь.
– Ладно. Все равно нас осталось пятеро. Может, и вправду пора прощаться, – произносит она.
– Хорошо, – соглашается Хеймитч. Даже не посмотрев на нее. Не пожав руки.
Мэйсили молча уходит.
А он долго бродит по краю обрыва, словно пытаясь что-то сообразить. Нога задевает булыжник, и тот улетает в пропасть – похоже, что навсегда. Однако через минуту, когда Хеймитч присаживается отдохнуть, камень появляется снова, описывает дугу и падает у него за спиной. Трибут недоуменно изучает его. Потом, нахмурившись, подбирает еще один, покрупнее, и уже с умыслом швыряет за край. Когда булыжник возвращается прямо в руки, Хеймитч вдруг разражается хохотом.
И тут начинает кричать Мэйсили. Союз расторгнут, причем по ее же воле, так что можно было бы с чистой совестью пропустить вопли мимо ушей. Но Хеймитч устремляется в чащу – и успевает увидеть, как стая приторно-розовых птичек с длинными тонкими клювами многократно пронзает девушке шею. Мэйсили умирает, держа его за руку, и мне на память приходит Рута. Я тоже ее не уберегла.
В тот же день погибает еще один трибут, а его убийца падает жертвой хищных белок; теперь за корону сражаются двое – Хеймитч и девушка из Одиннадцатого. Она крупнее, быстрее, и когда дело неизбежно доходит до схватки, получается ужасное кровавое месиво. Оба успевают нанести друг другу множество страшных ран, когда Хеймитч теряет оружие. Придерживая руками выпадающие внутренности, он из последних сил тащится через дивно прекрасный лес. Противница следует по пятам с топором в руке, ожидая возможности нанести роковой удар. Хеймитч уже на краю. Топор летит прямо в цель, но «цель» в изнеможении валится наземь, и он отправляется в пропасть. Обезоруженная девушка замирает на месте, силясь руками зажать пустую глазницу, откуда хлещут потоки крови, – возможно, надеется попросту пережить соперника, который уже начал биться в судорогах. Но ему известно то, о чем не подозревает она. Топор возвращается. Перелетает через край и вонзается прямо в голову. Раздается пушечный выстрел, тело убирают, и барабанная дробь возвещает победу Хеймитча.
На этом запись кончается. Какое-то время мы просто сидим в молчании.
Наконец Пит подает голос:
– У подножия скалы было силовое поле, как и на крыше Тренировочного центра. Чтобы никто не вздумал покончить с собой. Хеймитч придумал способ сделать из него оружие…
– И не только против соперников, но и против Капитолия тоже, – подхватываю я. – Никто ведь такого не ожидал. Поле даже и не задумывалось как часть арены, а уж тем более – как подсобное средство для игроков. Капитолийцы остались с носом. Значит, вот почему я не помню, чтобы этот сезон часто крутили по телевизору. Поступок Хеймитча почти так же опасен, как наша выходка с ягодами!
Впервые за несколько месяцев мне хочется рассмеяться, от души рассмеяться. Пит озадаченно трясет головой, словно я сошла с ума. Отчасти так оно и есть.
– Почти, но не так же, – звучит у меня за спиной.
Поворачиваюсь, опасаясь увидеть злость на лице ментора, но Хеймитч подмигивает и запрокидывает бутылку. Итак, с трезвым образом жизни покончено. Наверное, стоило бы рассердиться, однако меня увлекает совсем другое чувство.
Я потратила столько недель, пытаясь лучше узнать врагов, но не дала себе труд задуматься о тех, кто со мной. В душе разгорается надежда. Кажется, я наконец уяснила, кто такой Хеймитч. И начала понимать саму себя. Неужели же двое людей, причинивших Капитолию столько хлопот, не придумают, как вернуть домой Пита?

15

Я много раз имела дело с Флавием, Венией и Октавией и, казалось бы, должна не моргнув глазом выдержать очередную встречу. Кто же знал, что она будет стоить мне стольких волнений. В какой-то момент каждый из этой троицы разражается рыданиями. У Октавии глаза вообще поминутно на мокром месте. Похоже, троица и впрямь ко мне привязалась, жалеет о моем возвращении на арену. Учитывая, что со мной навсегда пропадет и пропуск на крупные светские вечеринки (в особенности на нашу с Питом свадьбу), горе выглядит вполне искренним. К тому же этим людям ни разу не приходило в голову быть сильными ради кого-то, так что мне же самой приходится их утешать. Если вспомнить, кого именно среди нас ожидает смерть, это несколько раздражает.
Вспоминается фраза Пита о том проводнике, огорчившемся из-за победителей, которым вновь придется сражаться. Якобы не весь Капитолий в восторге от этого. Я до сих пор полагаю, что слезы публики быстро высохнут с первым ударом гонга, и все-таки для меня настоящее откровение – убедиться, что капитолийцы хоть что-то к нам чувствуют. Ведь они каждый год с удовольствием наблюдают, как умирают дети. Но может быть, победители прошлых лет – это другое дело. Зрители слишком много знают о них, чтобы с легкостью позабыть, что они – такие же люди. Кому по душе, когда убивают его хороших знакомых? В каком-то смысле наступающий сезон значит для столицы примерно то же самое, что и для дистриктов.
Слезы Флавия, Вении и Октавии, как нарочно, напоминают о тех слезах, что сейчас проливаются дома. К тому времени как появляется Цинна, я уже взвинчена и расстроена беспрестанными утешениями. Замерев посередине комнаты в тонком халатике, чувствуя жжение во всей коже и даже в сердце, я знаю, что больше не выдержу ни единого жалостливого взгляда. И, едва лишь дверь открывается, громко рычу:
– Только попробуй всхлипнуть – прикончу на месте!
– Сырое выдалось утро? – улыбается Цинна.
– Меня можно отжимать над тазом, – отвечаю я.
Он обнимает меня, ведет на обед, а по пути приговаривает:
– Не волнуйся. Твой покорный слуга привык изливать свои чувства в работе, так что если кому и сделает больно, то себе одному.
– Еще раз мне этого не вынести, – предупреждаю я.
– Знаю. Мы с ними потолкуем, – обещает Цинна.
После обеда мне становится лучше. Настроение поднимает и запеченный фазан в сияющей россыпи похожих на драгоценные камни мармеладок, и миниатюрные копии настоящих овощей в растопленном масле, и картофельное пюре с петрушкой. На сладкое подают дольки фруктов, которые нужно макать в жидкий шоколад. Цинна заказывает вторую общую миску, потому что я бесцеремонно принимаюсь черпать вкуснятину ложкой.
– Между прочим, что ты наденешь на нас на Открытие? Каски с лампами или живое пламя? – интересуюсь я, дочиста облизав и вторую миску.
Дело в том, что во время выезда на колесницах наши с Питом наряды должны как-то напоминать об угледобыче, распространенной в Двенадцатом дистрикте.
– Что-нибудь в этом роде, – загадочно отвечает Цинна.
Пора облачаться в костюмы. Стилист отсылает прочь заявившихся было участников команды подготовки, объяснив, что они и так с утра постарались – больше некуда. Троица с благодарностью удаляется, оставляя меня в руках Цинны. Первым делом он заплетает мне волосы маминым способом, а потом принимается за макияж. В прошлом году краски было совсем немного, чтобы зрители узнавали меня потом на арене. Но сейчас лицо почти скрыто под слоем трагических бликов и черных теней. Высоко изогнутые брови, острые скулы, темно-фиолетовые губы, глаза – точно угли. На голову Цинна водружает полукорону, доставшуюся мне как победительнице, только не золотую, а из тяжелого черного металла. Наряд поначалу кажется очень простым – черный костюм, обтягивающий тело от шеи до самых пяток. Потом стилист убавляет в комнате свет и, устроив сумерки, нажимает особую потайную кнопочку на моем запястье. Завороженно опускаю глаза. Одежда медленно оживает: легкое золотистое свечение мягко разгорается, превращаясь в оранжево-алый цвет. Кажется, я целиком покрыта пылающими… нет, я сама  – пылающий уголь, только что вынутый из печи. Цвета поднимаются и опадают, движутся и перемешиваются, в точности как на угольях.
– Как же тебе удалось? – восхищаюсь я.
– Мы с Порцией долго смотрели в огонь, – отвечает Цинна. – Ну-ка, взгляни на себя.
Он разворачивает меня к зеркалу. Оттуда смотрит не девушка, даже не женщина, а какое-то сверхъестественное создание, способное жить в самом жерле вулкана, сгубившего стольких людей во время Квартальной бойни Хеймитча. Черная полукорона, пылающая теперь, точно ее докрасна раскалили, бросает чудные блики на разукрашенное лицо. Китнисс, огненная девчушка, выросла из язычков огня и платьиц, отделанных самоцветами. Сегодня она – опаснее пламени.
– По-моему, это… то, что надо для встречи с другими игроками, – говорю я.
– Да, думаю, кончилось время розовых помад и ленточек за спиной, – кивает стилист. И касается кнопочки на запястье. – Не будем напрасно тратить заряд. В этот раз никому не маши и не улыбайся. Смотри прямо перед собой, словно публика ничего не значит.
– Ну, это проще простого, – вырывается у меня.
Цинна уходит по своим делам, а я решаю отправиться прямиком на нижний этаж комплекса, где ожидают своего выезда колесницы и трибуты. Хочу найти Хеймитча или Пита, но их еще нет. В отличие от прошлого года, когда каждый торчал у своей повозки, будто приклеенный, сегодня как менторы-победители, так и игроки стоят небольшими группами, переговариваются. Конечно, ведь они хорошо знакомы друг с другом, только не со мной. И вообще, я не такой человек, чтобы жать всем руки и представляться. Поглаживаю одного из коней и стараюсь держаться в тени: может быть, не заметят? Но ничего не выходит.
Поворачиваю голову на громкий хруст гальки – и в нескольких дюймах от моего лица вспыхивают знаменитые бирюзовые глаза.
– Привет, Китнисс, – произносит Финник Одэйр, словно мы знакомы всю жизнь, а не видим друг друга впервые.
– Привет, Финник, – в тон ему отзываюсь я, хотя чувствую себя неуютно. Парень встал слишком близко… и как-то чересчур открыт.
– Хочешь сахару? – Он протягивает полную горсть белоснежных кубиков. – Это для лошадей, но кому какая разница? Кони годами лопают сладкое, а вот мы с тобой… Если уж сахар сам дается в руки – хватай.
Финник Одэйр – живая легенда Панема. Пережив шестьдесят пятый сезон Голодных игр в четырнадцатилетнем возрасте, он так и остался самым юным из победителей. В Дистрикте номер четыре его растили как профи, поэтому шанс на удачу изначально был высок, но ни один тренер не может похвастаться тем, что наделил юношу невиданной красотой. В то время как остальным игрокам приходилось чуть не вымаливать горстку зерна или спички в подарок, высокий, отлично сложенный Финник с его золотистой кожей, бронзовой шевелюрой и потрясающими глазами не знал нужды ни в пище, ни в сильных лекарствах и ни в оружии. Спустя примерно неделю соперники запоздало сообразили: нужно было убить его первым. Парень и так превосходно орудовал копьями и ножами, добытыми у Рога изобилия, но когда к нему на серебряном парашюте опустился трезубец (самый дорогостоящий подарок на моей памяти), это решило исход Игры. Главное занятие жителей Четвертого дистрикта – рыболовство. Финник с раннего детства плавал на лодке. Он тут же сплел сеть из виноградной лозы, переловил ею всех противников и по одному заколол трезубцем. Еще пара дней – и корона была у него.
Капитолийцы слюной исходят по этому мальчику.
Благодаря юному возрасту, поначалу его на год или два оставили в покое, но уже с шестнадцати лет Финник присутствует на каждых Играх, и толпы поклонников таскаются за ним по пятам. Правда, никто не пользуется его благосклонностью долгое время. В течение своего ежегодного визита он успевает четыре-пять раз поменять окружение. Неважно, стар человек или юн, миловиден или уродлив, богат или беден – Финник проводит с ним какое-то время, принимает экстравагантные подарки, но никогда не задерживается и не возвращается.
Весьма вероятно, это один из самых потрясающих и желанных людей на планете, хотя, честно сказать, меня он совершенно не привлекает. То ли слишком красив, то ли слишком доступен, а может быть, его чересчур легко потерять.
– Нет, спасибо, сахару не хочется. А вот примерить когда-нибудь твой костюмчик я бы не отказалась.
На Финнике – золотая сеть, умышленно завязанная узлом возле паха, так что парень не сказать чтобы вышел на люди голым, но весь открыт перед публикой. Видимо, стилисты решили: чем больше плоти увидит зритель, тем выгоднее.
– А ты меня просто пугаешь в этом новом обличье. Что стало с милыми девичьими платьями? – спрашивает он и проводит языком по губам. Представляю, как это сводит с ума других людей, однако перед моими глазами тут же встает старый Крей, пускающий слюни при виде нищих голодных девушек.
– Я из них выросла.
Финник тянется к моему воротнику и потирает материю между пальцами.
– Не повезло тебе с этой Квартальной бойней. Могла бы пожить в Капитолии припеваючи: украшения, деньги, все, что душа попросит.
– Украшения терпеть не могу, а денег и так девать некуда. Кстати, на что ты потратил свои?
– Ну, такие банальные мелочи меня давно уже не занимают, – отмахивается он.
– Чем же люди расплачиваются за счастье лицезреть тебя рядом с собой? – осведомляюсь я.
– Тайнами, – отвечает Финник вполголоса и наклоняет голову, едва не коснувшись губами моего уха. – А что скажешь ты, огненная Китнисс? Есть у тебя секреты, достойные моего внимания?
Это глупо, но я почему-то краснею. Пытаюсь вернуть себе самообладание и шепчу:
– Нет, я открытая книга. Кажется, люди узнают мои секреты раньше меня самой.
Юноша улыбается.
– Увы, сдается мне, так оно и есть. – И быстро отводит глаза. – Пит идет. Жаль, что из-за Игры сорвалась ваша свадьба. Представляю, как ужасно ты себя чувствуешь.
Забросив еще один кубик сахара в рот, Финник беззаботной походочкой удаляется.
– Что ему понадобилось? – интересуется Пит, одетый и разукрашенный мне под стать.
Я тянусь губами к его лицу, томно приопускаю ресницы и самым что ни на есть обольстительным тоном мурлычу:
– Он предложил мне сахара и хотел выведать все мои тайны.
– Да ладно тебе, – смеется напарник.
– Нет, правда. Потом расскажу подробнее, а то сейчас у меня по коже мурашки бегают.
– Как по-твоему, – вдруг произносит Пит, оглядываясь по сторонам, – если бы только один из нас победил, сегодня он был бы здесь, участником этого жуткого маскарада?
– Разумеется. Особенно ты, – вырывается у меня.
– Почему – особенно? – улыбается он.
– Потому что у тебя слабость к красивым вещам, а у меня ее нет, – снисходительно поясняю я. – Капитолий сумел бы тебя заморочить, а там и купить навсегда.
– Чувство прекрасного – это еще не слабость, – возражает Пит. – Разве что в случае моего к тебе отношения…
Слышится музыка. Широкие створки дверей распахиваются, и первая колесница выезжает под рев толпы.
– Готова? – Пит подает мне руку, чтобы помочь взойти на повозку.
Я поднимаюсь и втягиваю его за собой.
– Постой-ка. – Поправляю ему корону. – Видел свой костюм включенным? Мы снова всех поразим.
– Это точно. Но Порция говорит, нам нужно быть выше этого. Не махать руками, ничего такого не делать, – предупреждает он. – Между прочим, где наши стилисты?
– Не знаю, – отзываюсь я, окидывая взглядом процессию. – Может лучше, проедем вперед и включимся?
Мы так и поступаем. В ту же минуту зрители поднимают шум, начинают показывать пальцами, и я понимаю: мы снова станем легендой Открытия. Двери все ближе; вытянув голову, оглядываюсь вокруг, однако не замечаю ни Цинны, ни Порции, а ведь в прошлом году они были рядом с нами до самого выезда.
– За руки нужно держаться? – спохватываюсь я.
– Думаю, это решили оставить на наше усмотрение, – отзывается Пит.
Я смотрю в эти голубые глаза, которые, сколько краски ни наложи, не станут смертельно опасными, и вспоминаю, как еще год назад собиралась убить его. Думала: Пит мечтает о том же. И вот как все изменилось. Теперь я сделаю все, чтобы он остался в живых, даже ценой моей собственной жизни. А все же внутри нет-нет и раздастся трусливый голосок: хорошо, что рядом – он, а не Хеймитч. Наши руки сами собой сплетаются. Какие могут быть споры! Конечно же, мы пройдем через это вместе, мы – единое целое.
Колесница врывается в предвечерние сумерки, и в тот же миг гул толпы перерастает в восторженный визг. Но ни один из нас даже ухом не поведет. Я напряженно смотрю куда-то вдаль, делая вид, будто нет ни публики, ни трибун, ни всеобщего сумасшествия. Разве что иногда бросаю взгляд на гигантские экраны вдоль трассы. Мы не просто красивы, мы – воплощение темной силы. Даже больше того: несчастные влюбленные из Дистрикта номер двенадцать, так много страдавшие и так мало радости получившие в награду, мы не ластимся к зрителям, не дарим улыбок, нам наплевать на воздушные поцелуи. Победители, которые не умеют прощать.
И мне это нравится. Наконец-то можно не притворяться.
Поворачивая на Большой городской круг, я замечаю, что кое-кто пытался украсть идею наших стилистов. Оснащенные лампочками костюмы трибутов из Третьего дистрикта, выпускающего электротехнику, хотя бы имеют какой-то смысл. Но для чего скотоводы Десятого, нарядившиеся коровами, нацепили пылающие пояса? Неужели чтобы поджариться? Жалкое зрелище.
А вот мы с Питом настолько великолепны в переливчатых углях, что даже трибуты глазеют на нас. Особенно парочка из Шестого, известная своим пристрастием к морфлингу. Оба – ходячие скелеты, обтянутые морщинистой желтой кожей. Огромные глаза не отрываются от нас, даже когда президент поднимается на балкон, чтобы всех поприветствовать на Открытии нового сезона. Звучит мелодия гимна, мы едем последний круг, и… Возможно, мне это мерещится? Или Сноу тоже не сводит взгляда с меня ?
Дождавшись, когда за нами закроются двери Тренировочного центра, мы с Питом позволяем себе расслабиться. Цинна и Порция поздравляют с удачным началом. Появляется Хеймитч. Правда, сперва он подходит к трибутам Одиннадцатого дистрикта – говорит с ними, кивает в нашу сторону и наконец подводит к нам поздороваться.
Рубаку я помню – много лет подряд видела на экране, как он опрокидывает бутылку-другую в компании Хеймитча. Кожа темная, рост – около шести футов, одна рука заканчивается культей. Ладонь утрачена в схватке во время Игры, тридцать лет назад. Я уверена, победителю предлагали сделать протез, точно так же как Питу, когда пришлось ампутировать часть ноги, – но он отказался.
Его напарница Сидер, судя по цвету оливковой кожи и черным прямым волосам с серебристой искрой, похожа на обитательницу Шлака, разница только в золотисто-карих глазах. Несмотря на свои шестьдесят лет, она выглядит очень крепкой и, судя по виду, за эти годы не пристрастилась ни к алкоголю, ни к морфлингу, ни к иным искусственным способам бегства от действительности. Прежде чем кто-то из нас успевает сказать хоть слово, Сидер ласково обнимает меня. Знаю, это в память Руты и Цепа, и я невольно шепчу:
– Как семьи?
– Живы, – приглушенно бросает она и лишь потом разнимает объятия.
Рубака обхватывает меня здоровой ручищей и смачно целует прямо в губы. Изумленно шарахаюсь в сторону – и слышу довольный гогот Хеймитча.
В это время являются служители Капитолия и велят нам пройти к лифтам. Пожалуй, их раздражает панибратство среди участников, которым, кажется, наплевать на Голодные игры. Мы с Питом шагаем рука об руку, и тут кто-то нас догоняет. Девушка сбрасывает венок из веток с листьями, не заботясь о том, куда он упал.
Джоанна Мэйсон. Дистрикт Седьмой, бумага и древесина, отсюда и ветки. Она победила за счет того, что долго и убедительно разыгрывала из себя беспомощную тихоню, на которую не стоило обращать внимания, а потом оказалась изощренной убийцей. Растрепав остроконечные локоны, она закатывает широко посаженные глаза.
– Ужасный костюм, да? Мой стилист – самый круглый дурень в Капитолии. Наши трибуты уже лет тридцать носят наряды лесных деревьев. Вот бы поработать с Цинной. У вас просто потрясающий вид.
Девчачьи разговоры никогда мне не удавались. Платья, волосы, макияж… Приходится врать:
– Да, он помогал мне разработать свою линию одежды. Ты бы видела, что Цинна делает с бархатом.
Бархат – единственный материал, вовремя пришедший мне на ум.
– Видела. Во время вашего тура. Это чудо без лямок в Дистрикте номер два, темно-синее с бриллиантами? Такая прелесть, что я готова была протянуть руку через экран и сорвать его прямо с твоей спины.
«Ага, – проносится у меня в голове. – Желательно вместе с кожей».
Дожидаясь лифта, она расстегивает остальную часть костюма, роняет на пол и с отвращением на лице отправляет пинком подальше. Кроме тапочек травяного зеленого цвета на ней теперь ни единой нитки.
– Фу, так-то лучше.
Мы заходим в одну и ту же кабину, и всю дорогу до восьмого этажа Джоанна болтает с Питом о живописи. Угольные переливы его костюма бросают блики на обнаженную грудь. Когда соседка нас покидает, я отвожу глаза, но прекрасно знаю, что Пит ухмыляется. Следом выходят Рубака и Сидер, и мы остаемся наедине. Я вырываю руку, а он ни с того ни с сего заливается хохотом.
– В чем дело? – бросаю я, когда мы выходим из лифта.
– В тебе, Китнисс. Разве не видишь? – давится смехом Пит.
– Чего не вижу?
– Почему они все так себя ведут. Финник с его сахарком, Рубака с поцелуями, а теперь эта девушка начала раздеваться. – Он пытается сделать серьезный вид, но все бесполезно. – Они же играют с тобой, потому что ты… Понимаешь?
– Нет, не понимаю.
В самом деле, о чем он?
– Например, не могла смотреть на мое обнаженное тело, даже когда я был при смерти. Ты такая… чистая, – наконец выдавливает из себя Пит.
– Неправда! – вырывается у меня. – Да я целый год, когда видела камеры, чуть не срывала с тебя одежду!
– Да, но… Понимаешь, для Капитолия ты слишком чистая. По мне, так все идеально. – Он явно пытается меня успокоить. – Они тебя просто дразнят.
– Нет, насмехаются! И ты с ними заодно!
– Ни в коем случае. – Пит отрицательно качает головой, кусая губы, чтобы снова не прыснуть.
Я начинаю всерьез сомневаться в своем решении сохранить ему жизнь, когда рядом с нами открывается еще один лифт. Хеймитч и Эффи, чем-то ужасно довольные, присоединяются к нам, и вдруг лицо ментора каменеет.
«Что я опять натворила?» – чуть не срывается у меня с губ. Но Хеймитч пристально смотрит мимо, на вход в столовую.
Проследив за его взглядом и поморгав от удивления, Эффи жизнерадостно щебечет:
– Кажется, в этот раз вам подобрали сочетающийся комплект!
Развернувшись, я вижу рыжеволосую безгласую девушку, с которой уже знакома по прошлым Голодным играм. Как это мило – встретить подругу в подобном месте. Рядом стоит молодой человек, разумеется, тоже безгласый – и тоже рыжеволосый. Ясно, почему Эффи назвала их «сочетающимся комплектом»…
Внезапно меня словно током бьет. Потому что и молодой человек мне отлично знаком. И не по капитолийским торжествам. Мы частенько беседовали в Котле, посмеивались над варевом Сальной Сэй. В последний раз я видела его лежащим без сознания на площади, где истекал кровью Гейл.
Имя нашего нового безгласого – Дарий.

16

Ментор цепко впивается мне в запястье, предостерегая от необдуманных поступков, но я теряю дар речи не хуже Дария. Хеймитч однажды упоминал, что в Капитолии с языками безгласых делают что-то ужасное, и они уже никогда не заговорят. В ушах звучит голос Дария – веселый, поддразнивающий меня не так, как сегодняшние соперники по арене, а из искренней взаимной симпатии. Если бы Гейл это видел…
Выдать наше знакомство хотя бы жестом – нельзя, иначе бывшего миротворца ждет неминуемое наказание. Мы просто глядим друг другу в глаза. Он – бессловесный раб; я – обреченная на заклание жертва. Что мы могли бы друг другу сказать? «Мне жаль»? «Я чувствую твою боль, как свою»? «Хорошо, что мы с тобой были знакомы»?
Впрочем, Дарий этому вряд ли радуется. Не вмешайся я в ту позорную казнь, он бы не попытался остановить Треда. Не лишился бы языка. А главное, не состоял бы теперь при мне, ведь я более чем уверена: президент Сноу нарочно сделал его моим  безгласым.
Вывернувшись из железной хватки Хеймитча, ухожу к себе в комнату и запираю дверь. Опускаюсь на край кровати, упираюсь локтями в колени, а лбом в кулаки. Долго смотрю на мерцающие цвета костюма, воображая, будто перенеслась в свой старый дом в Двенадцатом дистрикте и свернулась калачиком у огня. Заряд понемногу кончается, и материя гаснет, чернеет.
Когда наконец Эффи приходит позвать на ужин, я поднимаюсь, снимаю наряд и бережно складываю его на столе вместе с полукороной. Тщательно умываюсь в ванной, избавляясь от темной раскраски. И, переодевшись в обыкновенную рубашку с брюками, спускаюсь в банкетный зал.
Ужин проходит, словно в мутном сне. Дарий и рыжеволосая прислуживают нам за столом. Эффи, Хеймитч, Цинна, Порция и Пит, кажется, обсуждают Открытие. В память врезается лишь одно. Я нарочно роняю на пол тарелку с горошком и, не дожидаясь, пока меня кто-нибудь остановит, лезу под стол. Дарий тут же бросается собирать раскатившиеся горошины. На миг мы оказываемся рядом, скрытые от посторонних глаз, и наши руки соприкасаются. Его грубая кожа покрыта масляным соусом с тарелки. Наши отчаянно сцепившиеся пальцы говорят больше, нежели все невысказанные слова. Эффи квохчет:
– Китнисс, это же не твоя работа!
И мы разжимаем руки.
Когда все отправляются смотреть повтор Открытия, я втискиваюсь на кушетке между стилистом и ментором: не хочу, чтобы рядом был Пит. Кошмар, случившийся с Дарием, касается Гейла, меня и, возможно, Хеймитча, но не его. Они, в лучшем случае, здоровались при встрече на улице. Пит никогда не принадлежал Котлу, как мы. И вдобавок я все еще злюсь на него за насмешки. Как-нибудь обойдусь без участия и утешения. Нет, я не передумала сделать все для спасения его жизни, но больше ничего ему не должна.
На экране показывают, как процессия движется к Большому городскому кругу, и у меня в голове мелькает: это же отвратительно. Даже в обычный год провозить ряженых трибутов по улицам, точно пленных, – жестоко. Дети в костюмах выглядят глупо, однако стареющие победители представляют собой необычайно жалкое зрелище. Те, что помоложе, вроде Джоанны и Финника, или те, чьи тела не успели одряхлеть, как у Брута и Сидер, еще сохраняют остатки достоинства. Но люди, попавшие в хищные когти пьянства, морфлинга или болезней, смотрятся более чем нелепо в нарядах, изображающих дойных коров, деревья или буханки хлеба. В прошлом сезоне мы без передышки обсуждали каждого из участников; сейчас отпускаем лишь редкие замечания. Неудивительно, что зрители сходят с ума при виде нас с Питом – сильных, юных, красивых, в сияющих облачениях, как и положено выглядеть настоящим трибутам.
Едва заканчивается сюжет, я встаю и, поблагодарив Цинну с Порцией за великолепную работу, иду к себе спать. Эффи напоминает: за завтраком будем обсуждать стратегию тренировок. Но даже в ее голосе звучат утомленные нотки. Бедняжка Эффи. В кои-то веки ей выдался более-менее приличный год, и вот как все обернулось. Даже она, представьте себе, не может найти в происходящем светлую сторону. Думаю, по капитолийским меркам это уже серьезная трагедия.
Немного погодя в дверь еле слышно стучат, но я не отвечаю. Сегодня мне Пит не нужен. Тем более когда поблизости Дарий. Это все равно что сам Гейл. Гейл… Как я избавлюсь от мыслей о нем, пока живое, из плоти и крови, напоминание блуждает по здешним коридорам?
Сегодняшние кошмары связаны с языками. Сначала я, оледеневшая и беспомощная, наблюдаю, как руки в перчатках делают кровавый надрез во рту Дария. Потом оказываюсь на костюмированной вечеринке. За мной таскается кто-то – кажется, Финник – с торчащим из-под маски длинным и мокрым, подергивающимся языком. Потом он хватает меня, срывает свою личину – и я вижу перед собой президента Сноу, с пухлых губ которого капает красная слюна. И наконец я вновь на арене, во рту пересохло, язык – будто наждачная бумага. Впереди блестит водная гладь, но пруд удаляется каждый раз, когда я пытаюсь к нему прикоснуться.
Проснувшись, бреду в туалет и долго, до полного изнеможения, глотаю воду из-под крана. Затем избавляюсь от мокрой от пота пижамы, падаю голая на постель и забываюсь сном.
Наутро всеми силами оттягиваю минуту, когда придется спускаться к завтраку. Ну не хочется мне обсуждать тренировочную стратегию. О чем тут можно толковать? Каждый участник уже четко знает, на что способны другие. Или, по крайней мере, были способны. Мы с Питом продолжим играть в несчастную любовь, вот и все. Не говорить же об этом в присутствии безгласого Дария. Долго стою под душем, медленно надеваю оставленный Цинной тренировочный костюм, а потом заказываю еду из меню прямо в комнату, по телефону. Через минуту на столе появляется колбаса, яичница, хлеб, картошка, сок и чашка горячего шоколада. Набиваю живот, силясь растянуть время до тренировки, которая начинается в десять утра. В девять тридцать Хеймитч рассерженно барабанит в дверь, приказывая мне сейчас же идти в банкетный зал. После этого я отправляюсь чистить зубы и неспешно спускаюсь, убив на дорогу еще пять минут.
Зал совершенно пуст, если не считать Пита с Хеймитчем, чье лицо багровеет от алкоголя и злости. Кстати, на его руке сверкает литой золотой браслет с изображением пламени. Очень симпатичная вещица, но ментор крутит ее с таким несчастным видом, словно это не ювелирное украшение, а кольцо наручников, например.
– Ты опоздала! – рявкает он.
– Прошу прощения. Еле встала после целой ночи многоязычных кошмаров. – Я стараюсь говорить как можно враждебнее, но голос предательски вздрагивает.
Хеймитч мрачно хмурится, а потом сменяет гнев на милость.
– Ладно, забудем. Итак, во время сегодняшней тренировки перед вами стоит две задачи. Во-первых, продолжайте разыгрывать безумно влюбленных.
– Ясное дело, – бросаю я.
– И во-вторых, заведите друзей.
– Нет, – вырывается у меня. – Я никому не верю, большинство из них не выношу, и лучше уж нам остаться вдвоем.
– Я тоже так говорил, – начинает Пит, – но…
– Но этого недостаточно, – напирает ментор. – На сей раз вам потребуется куда больше союзников.
– Почему? – возмущаюсь я.
– Потому что преимущество – не за вами. Ваши соперники знают друг друга много лет. Думаете, кто станет их первой мишенью?
– Мы. И как ни крути, старой дружбы нам не пересилить, – роняю я. – Для чего и стараться?
– Но вы – настоящие бойцы. Любимцы публики. А значит, можете стать желанными союзниками. Если только сами дадите понять, что готовы работать в команде, – поясняет ментор.
– То есть ты предлагаешь связаться с профи? – с отвращением выпаливаю я.
По традиции трибуты из Первого, Второго и Четвертого дистриктов объединяются во время Игры, иногда привлекая в компанию еще нескольких отборных бойцов, и охотятся вместе на более слабых соперников.
– А разве мы не стремились к этому с самого начала? Сделаться профи? – парирует Хеймитч. – Но команду сколачивают еще перед Играми. В прошлый раз Пит чудом пробился туда.
Я вспоминаю, как возненавидела его, когда узнала об этом.
– Другими словами, ты предлагаешь объединиться с Брутом и Финником, я не ослышалась?
– Необязательно, – пожимает плечами ментор. – Пожалуйста, выбирай сама. Нынче все – победители. Лично я предложил бы Рубаку и Сидер. Финника тоже не стоит сбрасывать со счетов. В общем, найдите кого-нибудь, кто может вам пригодиться. Помните, перед вами уже не кучка дрожащих от страха детишек. Эти люди – опытные убийцы, как бы плохо ни выглядели некоторые из них.
Возможно, он прав. Но кому я могу довериться? Разве что Сидер. Вот только хочу ли я заключать с ней союз – чтобы потом убить ее своими руками? Не думаю. Хотя с Рутой мы же как-то объединились, а обстоятельства были такие же… Я обещаю Хеймитчу постараться, но в глубине души понимаю: вряд ли из этой затеи выйдет что-нибудь путное.
Эффи приходит за нами довольно рано: в прошлом сезоне мы вышли вовремя, и все равно явились на смотр последними. Тут вмешивается Хеймитч и не разрешает ей проводить нас до зала. Не хватало еще нам, самым юным участникам, заявиться в компании няньки, когда важно, напротив, показать всем, как мы уверены в себе. Приходится Эффи ограничиться проводами до лифта. Поправив наши прически, она сама нажимает на кнопку вызова.
Поездка слишком короткая для разговоров, однако, когда Пит находит мою ладонь, я ее не отдергиваю. Мало ли что между нами происходит наедине: на тренировку нужно явиться рука в руке.
Зря Эффи волновалась, что мы прибудем последними. Раньше нас пришли только Брут с Энорабией. Судя по виду, ей около тридцати. Однажды, сойдясь в рукопашной схватке с противником, она убила его, вцепившись зубами прямо в шею, – вот и все, что мне удается припомнить. Зато сколько славы это принесло победительнице! Уже после Голодных игр она искусственно изменила зубы – позолотила и заострила их, точно клыки. В Капитолии от поклонников и поклонниц отбоя не было.
К десяти утра появляется лишь половина участников. Атала, главный тренер, открывает зал точно в срок, даже не обратив внимания на отсутствие множества игроков. Возможно, она ожидала чего-то подобного. Мне становится чуточку легче. По крайней мере, людей, перед которыми придется изображать дружелюбие, оказалось на целую дюжину меньше. Прочитав список секций, в каждой из которых можно развить либо бойцовские приемы, либо навыки выживания, Атала дает добро начинать тренировки.
Я предлагаю нам с Питом разделиться, чтобы как можно больше успеть поодиночке, и он идет метать копья вместе с Рубакой и Брутом. А меня больше привлекает вязание узлов – самая непопулярная секция. Мне нравится инструктор, и он с теплотой вспоминает меня: в прошлом году мы провели вместе достаточно времени. К его вящей радости, я показываю, что не разучилась плести ловушки, запутавшись в которых противник через мгновение повисает на дереве вниз головой. Тренер явно видел мои силки в действии на арене и держит меня за продвинутую ученицу, но я прошу повторить все виды узлов, какие только могут пригодиться, и еще несколько тех, что наверняка не понадобятся. Я готова пробыть с ним все утро, но часа через полтора кто-то обвивает меня руками сзади и ловко заканчивает хитроумную удавку, над которой я билась. Разумеется, это Финник. Кажется, этот парень всю свою жизнь только и делал, что потрясал трезубцами да вязал затейливые узлы. Минуту спустя, смастерив петлю, он делает вид, будто вешается – мне на потеху.
Закатив глаза, я спешу перебраться в другое безлюдное место – туда, где учатся разводить костры. Нет, у меня это хорошо получается, но хотелось бы меньше зависеть от спичек. Инструктор дает мне кремень, огниво и обугленный лоскут. Задача оказывается сложнее, нежели представлялось вначале. При самых упорных стараниях я почти час бьюсь над приличным костром, наконец поднимаю торжествующие глаза – и вижу, что обзавелась компанией.
Рядом трибуты из Третьего пытаются разжечь огонь при помощи спичек. Может, уйти? С другой стороны, хотелось бы еще раз поработать с кремнием, да и Хеймитч потом будет спрашивать, с кем я пробовала подружиться, а эти двое, кстати, – не худший выбор. Оба невысокого роста, кожа у них пепельная, шевелюры черные. Женщина, Вайресс, примерно ровесница моей мамы. Голос у нее тихий, вежливый. Правда, я тут же замечаю за ней дурную привычку – обрывать предложение на полуслове, точно забыв о существовании собеседника. Ее более старший напарник, Бити, вечно суетится, упорно старается выглянуть из-под собственных очков. Странноватая парочка, но, по крайней мере, они не смутят меня неожиданным раздеванием. И к тому же приехали из Дистрикта номер три. Может даже, как-нибудь подтвердят мои догадки о вспыхнувшем там восстании?
Оглядываюсь вокруг. Пит угодил в окружение ножеметателей. Морфлингисты из Дистрикта номер шесть учатся маскировке, рисуют на лицах друг друга ярко-розовые завитушки. Трибута из Пятого рвет вчерашним вином посередине площадки для сражений на мечах. Финник с пожилой напарницей стреляют из лука. Джоанна Мэйсон опять разделась и натирается маслом, готовясь к уроку рукопашного боя. Пожалуй, не стоит мне трогаться с места.
Вайресс и Бити оказываются неплохой компанией. Они дружелюбны в меру, но не чересчур любопытны. Когда разговор заходит о наших талантах, выясняется, что эти двое – изобретатели. Жалко же смотрится на их фоне мое надуманное увлечение модой! Вайресс упоминает швейную машинку, над которой трудилась в последнее время и которая «сама должна чувствовать натяжение ткани и выбирать силу…» Тут она отвлекается на соломинку у себя в руке.
– Силу стежка, – договаривает Бити. – Автоматически. То есть исключает человеческие ошибки.
И он рассказывает о музыкальных чипах личного изобретения, настолько крошечных, что умещаются в косметической блестке, и умеющих петь часы напролет. Во время предсвадебной фотосессии Октавия тоже упоминала о чем-то подобном. Похоже, настало время намекнуть на восстание.
– Ах да, припоминаю, – бросаю я как бы между прочим. – Несколько месяцев назад моя косметичка ужасно расстроилась, когда не сумела их раздобыть. Наверное, немало заказов из Третьего дистрикта сорвалось.
Бити всматривается в меня сквозь очки.
– Да. Ну а у вас как с углем в этом году? Были какие-нибудь неполадки?
– Нет. Разве что пару недель, когда нам прислали нового главу миротворцев, а так – ничего серьезного, – отвечаю я. – В смысле, на производстве это не сказалось. Но людям, конечно, пришлось голодать: все-таки две недели безработицы.
Думаю, они поняли, что я хотела сказать. Не было у нас никаких мятежей.
– А жаль, – произносит Вайресс немного разочарованно. – А мне ваш дистрикт казался довольно…
– Интересным, – заканчивает за нее Бити. – И не ей одной.
Мне становится не по себе. Получается, где-то люди готовы страдать гораздо серьезнее, нежели мои земляки. Надо сказать что-нибудь в их защиту.
– Впрочем, у нас не так уж много жителей. Даже непонятно, к чему в Двенадцатом в последнее время столько миротворцев, – вздыхаю я. – И все же мой дистрикт по-своему интересен.
По дороге в секцию, где учат строить убежища, Вайресс неожиданно замирает, уставившись на столы, у которых прогуливаются распорядители Голодных игр, едят и пьют, иногда посматривая и в нашу сторону.
– Гляди-ка. – Она легонько кивает в их направлении.
Подняв глаза, я вижу Плутарха Хевенсби в роскошной пурпурной мантии с меховым воротником, отличающей главного распорядителя. Он гложет ножку индейки.
Непонятно, что могло ее так заинтересовать. На всякий случай я отзываюсь:
– Да, в этом году он недурно продвинулся.
– Нет-нет, посмотри на угол стола. Почти не…
– Почти не заметишь, – заканчивает Бити, прищурившись из-под очков.
Я недоуменно моргаю. А потом… тоже вижу. Квадратный, со сторонами не более шести дюймов, клочок пустого пространства странно подрагивает. В воздухе словно пробегают незримые волны, слегка искажая контуры кубка с вином и деревянного края столешницы.
– Силовое поле. Занятно. Зачем распорядителям отгораживаться от нас? – задумывается Бити.
– Это, наверное, из-за меня, – признаюсь я. – В том году на индивидуальном показе я пустила в них стрелу.
Собеседники изумленно хлопают глазами.
– Ну да, меня здорово разозлили. Значит, у каждого силового поля есть что-нибудь в этом роде?
– Трещинка, – загадочно произносит Вайресс.
– Да, слабое место, – поясняет Бити. – В идеале поле должно быть совершенно невидимым.
Мне хочется продолжать расспросы, но нас зовут на обед. Пит все еще зависает в компании десятерых победителей, и я решаю поесть вместе с Третьим дистриктом. Вот бы уговорить Сидер присоединиться к нам…
Однако новые приятели Пита придумали кое-что поинтереснее. Они стаскивают небольшие столики вместе и собирают один крупный стол, чтобы все могли есть сообща. Теперь я вконец теряюсь. Даже в школьные времена терпеть не могла питаться за общим столом. Честно: я бы так и обедала в одиночестве, если бы Мадж не обзавелась привычкой подсаживаться ко мне. Возможно, я бы еще стерпела общество Гейла, но он учился в старшем классе, и наши трапезы ни разу не совпадали.
Беру поднос и пробираюсь к тележкам, заставленным разной едой. Пит ловит меня у кастрюли с тушеным мясом.
– Ну, как прошло?
– Отлично. Прекрасно. Мне нравятся победители из Третьего дистрикта. Вайресс и Бити.
– Серьезно? – переспрашивает он. – Честно говоря, все над ними подшучивают.
– Почему меня это не удивляет? – парирую я.
Помню, Пита и в школе всегда окружала толпа приятелей. Непонятно, как он вообще обратил на меня внимание. Разве что из-за странностей.
– Джоанна зовет их: Тронутая и Долбанутый.
– Ну, разумеется. А мне-то хватило глупости посчитать их полезными. Но если сама Джоанна так сказала, натирая голые груди для драки, тогда конечно…
– Вообще-то, прозвища прицепились к ним несколько лет назад, – отвечает Пит. – И я не хотел никого обидеть. Просто делюсь информацией.
– Так вот, Вайресс и Бити очень умные. Они изобретатели. Они с ходу заметили силовое поле вокруг распорядителей. И если нам не судьба обойтись без союзников, лучше уж предпочесть эту парочку. – Я с такой силой швыряю половник в кастрюлю, что на нас обоих летят брызги соуса.
– Почему ты злишься? – интересуется Пит, утираясь подолом рубашки. – Из-за той шутки у лифта? Извини. Я думал, мы вместе посмеемся.
– Забудем, – трясу головой я. – Много разных причин.
– Дарий, – кивает он.
– Дарий. Игры. Это дурацкое приказание Хеймитча с кем-то дружить…
– Если что, можем снова остаться вдвоем.
– Знаю. Но Хеймитч, наверное, прав, – возражаю я. – Он всегда прав – если это касается Игр. Только не говори ему, что я так сказала.
– В любом случае последнее слово насчет союзников останется за тобой. Но мне сейчас ближе всего Рубака и Сидер, – заявляет Пит.
– Сидер – да, Рубака – ни за что. Вряд ли я передумаю.
– А ты пойди пообедай с ним. Обещаю, я больше не дам ему лезть с поцелуями.
За обедом Рубака и в самом деле был не так ужасен. По крайней мере, он трезв, а если даже и грубовато подшучивает оглушительным голосом, то в основном над самим собой. Ясно, чем он привлек нашего ментора с его темным образом мыслей, однако я все-таки не уверена, что готова взять этого человека в союзники.
Стараюсь вести себя дружелюбнее – и не только с ним, а со всей компанией. После обеда наведываюсь в секцию по определению съедобных насекомых вместе с трибутами Дистрикта номер восемь – Цецелией, оставившей дома троих ребятишек, и Лаем, тугоухим старцем, который с трудом понимает, что вообще происходит вокруг, и упрямо сует себе в рот ядовитых букашек. Меня так и разбирает рассказать о той лесной встрече с Бонни и Твилл – но как исхитриться? Кашмира и Блеск, сестра и брат из Первого дистрикта, сами приглашают меня заняться плетением подвесных гамаков. Оба держатся вежливо, но прохладно. Скорее всего, они лично знали убитых мной Марвела и Диадему, а то и были их менторами. И гамак, и попытка завести разговор получаются у меня не очень. Потом я некоторое время размахиваю мечом бок о бок с Энорабией. Мы обмениваемся двумя-тремя фразами, однако на большее нас не хватает. В рыболовной секции ко мне снова подходит Финник – главным образом чтобы представить старушку Мэгз из его родного дистрикта. Говорит она с жутким акцентом, да еще и картавит (похоже, перенесла инсульт), так что мне удается разобрать лишь одно слово из четырех. Однако могу поклясться, дайте ей что угодно – шип, рыбью косточку, кольцо-сережку, – и эта женщина в мгновение ока сделает рыболовный крючок. Немного погодя я перестаю слушать инструктора и попросту повторяю за ней. Изгибаю гвоздик, цепляю его на леску, сплетенную из своих волос – и получаю в награду беззубую улыбку, а также неразборчивое, но явно лестное замечание. Мне вдруг вспоминается, как Мэгз вызвалась на арену вместо молоденькой истерички из своего дистрикта. Сомневаюсь, что ею тогда двигала надежда победить. Старушка спасала несчастную девушку, так же как я – свою Прим. Обязательно нужно взять ее в нашу команду.
Отлично. Пойду скажу Питу, что я выбрала в союзники Долбанутого, Тронутую и восьмидесятилетнюю бабушку. Вот он обрадуется.
Чтобы слегка отрезвиться, на время бросаю мысли о дружбе и отправляюсь пострелять. Как это чудесно – испытывать все новые и новые виды луков и стрел. Инструктор Такс, убедившись, что неподвижные цели для меня – плевое дело, начинает высоко подбрасывать в воздух несуразные тушки фальшивых птиц. Поначалу мне это кажется глупым, потом затягивает. Так и впрямь больше похоже на настоящую лесную охоту. Поскольку мои стрелы сбивают любую цель, инструктор кидает в воздух все больше птичек одновременно. Забыв об Играх, о победителях, о своих неудачах, я полностью растворяюсь в стрельбе. Когда мне удается сбить пять летающих тушек разом и каждая из них с громким стуком падает на пол, до меня внезапно доходит, какая вокруг тишина. Поворачиваюсь: большинство победителей бросили заниматься и смотрят разинув рты. На лицах можно прочесть что угодно – от зависти до восторга и ненависти.
После тренировки мы с Питом слоняемся и болтаем в ожидании Эффи и Хеймитча. Когда те появляются к ужину, ментор с ходу берет быка за рога:
– Итак, чуть ли не половина участников пожелали записать тебя в союзницы. Только не говори, что ты ослепила всех обаянием.
– Просто люди заметили, как она стреляет, – улыбается Пит. – А ведь я тоже впервые увидел по-настоящему. Впору самому записаться.
– Так хорошо получилось? – прищуривается Хеймитч. – Настолько, что даже Брут захотел тебя?
Пожимаю плечами.
– Но я его не хочу. Мне нужна Мэгз и Дистрикт номер три.
– Кто бы сомневался, – вздыхает ментор и заказывает еще вина. – Скажу всем, что ты еще раздумываешь.
После успешного выступления с луком надо мной по-прежнему подшучивают, но теперь это почему-то не бесит. Наоборот, появилось такое чувство, точно победители приняли меня в общий круг. Следующие два дня пролетают в тесном общении практически с каждым, кому предстоит борьба на арене. Даже с морфлингистами, которые с помощью красок (и не без помощи Пита) превращают меня в кусочек луга, поросшего желтыми цветами. Даже с Финником: он показывает, как нужно пользоваться трезубцем, в обмен на урок стрельбы из лука. Чем сильнее мы с ними сближаемся, тем хуже я себя чувствую, потому что не нахожу в себе ненависти. Кое-кто мне даже симпатичен. А некоторые настолько больны или стары, что естественно было бы взять их под защиту. И все они должны умереть, если я собираюсь вытащить Пита.
В конце последнего дня тренировок нас ждет индивидуальный показ. Каждому предоставляется пятнадцать минут на то, чтобы поразить распорядителей Игр своими умениями, но я совершенно не представляю себе, что именно мы можем показать. За ужином звучит много шуток по этому поводу. Спеть для них, что ли? Поплясать или станцевать стриптиз? Рассказать пару анекдотов? Мэгз (я уже лучше ее понимаю) решает попросту выспаться. А мне-то как поступить? Ну, выпущу пару стрел. Хеймитч велел удивить их по мере сил, но у меня – ни единой мысли.
Как девушка из Двенадцатого, я иду по списку последней. Банкетный зал понемногу пустеет и затихает: трибуты по одному отправляются на показ. В толпе почему-то легче сохранять гордый и независимый вид, но теперь я не могу отделаться от мысли: всем этим людям осталось жить каких-нибудь несколько дней.
И вот нас уже двое. Потянувшись через стол, Пит берет меня за руки.
– Уже решила, чем поразить распорядителей?
Трясу головой.
– В этом году по ним даже не выстрелишь: спрятались за силовым полем. Может быть, изготовлю парочку рыболовных крючков. А ты?
– Понятия не имею. Вот если бы разрешили испечь пирог…
– А ты займись камуфляжем, – советую я.
– Думаешь, морфлингисты оставили мне хоть каплю краски? – подмигивает он. – Эти ребята не покидали секцию маскировки с первого дня тренировок.
Повисает молчание. Потом с моих губ срывается то, что терзает нас обоих:
– Как же мы сможем их всех убить?
– Не знаю. – Пит прижимается лбом к переплетенным пальцам рук.
– Не нужны мне союзники. Зачем только Хеймитч велел завести друзей? – сержусь я. – От этого будет лишь хуже. Да, в том году мы сблизились с Рутой. Но я никогда бы не подняла на нее руку. Она – почти копия Прим.
Пит поднимает голову, озабоченно сморщив лоб.
– Ее смерть была самой ужасной, да?
– Не думаю, что другие намного лучше, – говорю я, вспомнив, как кончили Диадема и Катон.
Пит уходит, и я остаюсь одна. Проходит четверть часа. Затем половина. Примерно минут через сорок меня вызывают.
В зале стоит резкий запах чистящего средства. Один из матов перетащили в центр. Настроение распорядителей – не сравнить с прошлым годом. Тогда они, полупьяные, праздно лакомились закусками со стола, теперь же обеспокоенно перешептываются. Интересно, чем Пит их так раздосадовал?
Я ощущаю укол тревоги. Не хочу, чтобы Пит в одиночку подставлялся под гнев распорядителей. Мое дело – отвлечь огонь на себя. Но что же он мог натворить? Я непременно должна зайти еще дальше. Должна надолго стереть самодовольные ухмылки с лиц людей, напрягающих ум для того, чтобы убить нас позрелищнее. Пусть поймут, что жестокости Капитолия могут коснуться и их.
«Вы хоть представляете себе, как я вас ненавижу? – проносится у меня в голове. – Вас, посвятивших таланты и время Голодным играм?»
Пытаюсь поймать взгляд Плутарха Хевенсби, но тот будто бы намеренно избегает меня весь тренировочный период. Помню, как он приглашал на танец, как хвастал изображением пересмешницы на часах. А здесь – никакого внимания. Разумеется, я ведь – простой трибут, а это – главный распорядитель Игр. Такой могущественный, далекий, неуязвимый…
Внезапно я понимаю, что делать. Пожалуй, мне удастся переплюнуть выходку Пита. Бодро шагаю к секции по вязанию узлов и беру веревку. Руки с трудом подчиняются: я ведь не делала этого самостоятельно. Только наблюдала за Финником, а его ловкие пальцы двигались очень быстро. Минут через десять петля все же получается. Вытаскиваю на середину зала один из манекенов-мишеней и с помощью клеящих брусков подвешиваю его за шею. Для пущего эффекта не мешало бы связать руки за спиной, но время уже на исходе. Спешу в секцию маскировки, где морфлингисты устроили настоящий бедлам, и нахожу начатую банку с кроваво-красным ягодным соком. Вполне сгодится. Розоватая обивка манекена отлично впитывает яркую краску. Закрыв собой тело, аккуратно пишу на нем пару слов – и отступаю в сторону, чтобы насладиться выражением на лицах распорядителей в то время, как они прочитают знакомое имя:

СЕНЕКА КРЕЙН .

17

Эффект превосходит мои ожидания. Кто-то вскрикивает, другие роняют бокалы с вином, и те разлетаются по полу с музыкальным звоном. Двое раздумывают, не упасть ли в обморок. Все просто потрясены.
Свершилось: Плутарх Хевенсби обратил на меня внимание. Какой пристальный взгляд! Между пальцами растекается сок от персика, раздавленного в руке. Наконец главный распорядитель, откашлявшись, произносит:
– Можете идти, мисс Эвердин.
Отвечаю любезным кивком, разворачиваюсь, а напоследок, не удержавшись от соблазна, швыряю через плечо банку с ягодным соком. Слышно, как она ударяет по манекену, расплескивая остатки багровой жижи. Еще пара бокалов со звоном падает на пол. В щель между съезжающимися дверями лифта я успеваю заметить в зале окаменевшие фигуры распорядителей.
В голове проносится: «Ну что, удивила?»
Да, это был необдуманный и опасный шаг, и за него, без сомнения, десять раз придется платить. Но прямо сейчас мне так хорошо, аж мурашки по коже.
Хочу найти Хеймитча и немедленно все ему выложить, однако поблизости никого нет. Наверное, готовятся к ужину. Да и мне не мешает помыться. Тем более этот сок на руках… Стоя под струями душа, я начинаю сомневаться в мудрости своего поступка. Прежде чем действовать, нужно было спросить себя: «Как это поможет Питу?» Прямо сейчас – никак. Все происходящее на тренировках охраняется режимом высшей секретности, поэтому не имеет смысла меня примерно наказывать: ведь ни одна душа не узнает, за что. В прошлом году моя дерзость даже была вознаграждена. Впрочем, как можно сравнивать? Если распорядители всерьез разозлятся и захотят покарать меня на арене, Пит попадет под удар одним из первых. Может, не стоило так торопиться? И все же… Не могу сказать, чтобы я сожалела о сделанном.
Когда все собираются к ужину, пальцы Пита еще покрыты пятнами краски, хотя его волосы не успели высохнуть после душа. Значит, он все-таки что-то маскировал. Как только нам подают суп, Хеймитч решает заговорить о том, что теперь у всех на уме:
– Ну, и как прошли ваши показы?
Мы с Питом обмениваемся взглядами.
– Ты первый. – Отчего-то я не спешу облекать в слова свой подвиг. В тишине банкетного зала он кажется чересчур вызывающим. – Похоже, это было нечто. Я потом сорок минут ожидала вызова.
По-моему, Пит испытывает такие же терзания.
– Ну, я… занялся маскировкой, как ты предложила, Китнисс. – Он запинается. – Вернее, не совсем маскировкой. То есть краски мне пригодились…
– Для чего? – осведомляется Порция.
Мне вспоминается резкий запах чистящего средства, ударивший в ноздри на входе в тренировочный зал. Встревоженные лица распорядителей. Мат, передвинутый на середину. Может, под ним решили спрятать то, что не удалось отмыть?
– Ты написал картину, да?
– Видела? – вскидывается Пит.
– Нет. Но распорядители от души постарались ее закрыть.
– Все правильно, – безразлично бросает Эффи. – Трибут и не должен знать о поступках будущего соперника. А что ты нарисовал? – У нее как-то странно поблескивают глаза. – Портрет Китнисс?
Меня даже разбирает досада.
– С какой радости, Эффи?
– Например, чтобы показать, что будет любой ценой защищать тебя. Зрители в Капитолии другого и не ждут. Разве он не вызвался добровольцем, лишь бы пойти на арену с тобой? – произносит она как ни в чем не бывало.
– Вообще-то, – вмешивается Пит, – я написал портрет Руты. После того как Китнисс украсила ее тело цветами.
Некоторое время все молча переваривают услышанное.
– Ну, и чего ты хотел добиться? – очень уж сдержанным тоном интересуется ментор.
– Не знаю. Пусть хотя бы на миг осознают… ведь это они убили маленькую девочку.
– Кошмар. – Голос Эффи дрожит от подступающих слез. – Что за мысли… Разве так можно, Пит! Ни в коем случае. Ты только навлечешь беду на себя и Китнисс.
– Вынужден согласиться, – цедит Хеймитч.
Цинна и Порция не говорят ни слова, но лица у них чрезвычайно серьезные. Разумеется, они правы. Мне тоже не по себе – и все-таки здорово он придумал!
– Кажется, сейчас не самое подходящее время упоминать, что я повесила манекен и написала на нем имя Сенеки Крейна, – срывается у меня с языка.
С минуту никто не верит своим ушам, а потом на мою голову обрушивается неодобрение, равное по весу тонне кирпичей.
– Ты… повесила… Сенеку Крейна? – выдает Цинна.
– Ну да. Хвастала своими способностями вязать узлы, и он как-то сам собой очутился в петле.
– Ох, Китнисс, – приглушенно вздыхает Эффи. – Как ты вообще обо всем узнала?
– Разве это секрет? – бросаю я. – Президент Сноу не делал тайны из его казни. По-моему, даже был рад, что я в курсе.
Она поднимается из-за стола, прижав салфетку к лицу, и уходит.
– Ну вот, теперь и Эффи расстроилась. Надо было солгать, будто я стреляла из лука, словно пай-девочка.
– Можно подумать, мы с тобой сговорились, – еле заметно улыбается Пит.
– А разве нет? – осведомляется Порция, надавив пальцами на закрытые веки, будто бы от слишком яркого света.
– Нет. Никто из нас до последнего не представлял, чем займется на индивидуальном показе… – Я смотрю на Пита с какой-то новой признательностью.
– И знаешь что, Хеймитч? – подает он голос. – Мы решили обойтись без союзников на арене.
– Вот и отлично, – цедит ментор. – Не хватало еще, чтобы мои старые приятели гибли там из-за вашей непробиваемой глупости.
– Мы так и подумали, – отвечаю я.
Остаток ужина проходит в молчании. Когда мы встаем, чтобы удалиться в гостиную, Цинна приобнимает меня.
– Идем, поглядим результаты показов.
Усаживаемся вокруг телевизора. Эффи с заплаканными глазами присоединяется к нам. На экране мелькают лица трибутов, дистрикт за дистриктом, и под каждым снимком – набранные очки – в пределах от одного до двенадцати.
– А ноль еще никогда не давали? – интересуюсь я.
– Все однажды случается в первый раз, – отзывается Цинна.
И оказывается совершенно прав. Потому что мы с Питом получаем по дюжине – впервые в истории Голодных игр! Впрочем, никто не спешит обрадоваться.
– Зачем они это сделали? – выпаливаю я.
– Чтобы другим игрокам не осталось другого выбора, как прикончить вас, – ровным голосом поясняет Хеймитч. – Идите спать. Глаза бы мои на вас не глядели.
Пит молча провожает меня до дверей и хочет уже попрощаться, но я обвиваю его руками, прижавшись лицом к могучей груди. Теплые ладони скользят вверх по спине, и он зарывается лицом в мои волосы.
– Прости, если я все испортила, – вырывается у меня.
– Не больше моего, – отвечает он. – Кстати, для чего ты это затеяла?
– Сама не знаю. Может, хотела им показать, что я не просто пешка в руках Капитолия?
Пит усмехается: наверняка вспомнил ночь накануне последних Голодных игр. Мы были на крыше, оба не в силах заснуть, и он сказал что-то в этом роде. Тогда до меня не дошло, о чем речь. А теперь доходит.
– Мне это знакомо, – кивает Пит. – Не то чтобы я уже сдался. То есть мы опять сделаем все, чтобы ты выжила, но, положа руку на сердце…
– Положа руку на сердце, ты сейчас думаешь: президент Сноу отыщет способ разделаться с нами, даже если мы победим.
– Да, это мне приходило на ум, – признается он.
Вот и мне тоже приходило. Не раз и не два. Но что, если обречена только я, а для Пита еще осталась надежда? В конце концов, кто вытащил те злосчастные ягоды? Зрители не усомнились, что им тогда двигала одна лишь любовь. Может быть, президент пожелает сохранить его, уничтоженного, с разбитым сердцем, как живой пример в назидание прочим?
– По крайней мере, все ведь поймут, что мы не сдались без борьбы? – говорит Пит.
– Поймут, конечно – киваю я.
И в первый раз личное горе, охватившее меня с той минуты, как объявили Квартальную бойню, отступает на задний план. Мысли вдруг возвращаются к старику из Одиннадцатого, застреленному на глазах у толпы. К Бонни и Твилл. К восстаниям, о которых почти ничего не известно. В самом деле, все дистрикты будут пристально наблюдать, как я отреагирую на смертный приговор, на эту последнюю жестокость президента Сноу. Будут ждать знака: не напрасны ли их труды, их терзания. Если я до последнего вздоха продолжу борьбу, Капитолий убьет мое тело… но не душу. Лучшего способа вдохновить мятежников и не придумаешь.
Красота затеи еще и в том, что спасти другого участника ценой собственной смерти – само по себе акт неповиновения. Отказ выступать на арене по навязанным сверху правилам. И ведь как ловко он совпадает с легендой, придуманной для публики! Да, если уцелеет Пит… восстание только выиграет. Мертвая, я принесу больше пользы. Меня провозгласят мученицей за правое дело, мое лицо будет красоваться на знаменах. Людей это подстегнет куда сильнее, нежели все, что я сделала бы при жизни. Тогда как Пит нужен всем, даже с разбитым сердцем: уж он-то сумеет переплавить свою боль в слова, от которых мятежники переродятся.
Если бы он только знал мои мысли – наверное, взорвался бы. Поэтому я просто спрашиваю:
– Итак, нам осталось несколько дней. Чем займемся?
– Я хочу одного, – произносит Пит. – Как можно больше времени провести с тобой.
– Тогда заходи!
Я увлекаю его в свою комнату. Какая необыкновенная роскошь – снова спать вместе. Я и не подозревала, как сильно изголодалась по человеческой ласке. По этому ощущению близости посреди темноты. Зачем, ну зачем нужно было запираться в прошлые ночи? Окутанная теплом, я погружаюсь в сон, а когда открываю глаза, за окнами уже светлый день.
– Ни одного кошмара, – говорит Пит.
– Ни одного, – подтверждаю я. – А у тебя?
– Тоже. Я и забыл, что это такое – спать по ночам.
Мы продолжаем лежать и не спешим устремляться навстречу новому дню. Завтра вечером – телеинтервью, так что сегодня нам предстоит выслушать уйму наставлений. «Каблук повыше, ухмылки – посаркастичнее», – думается мне. Но тут появляется рыжеволосая безгласая девушка и приносит записку от Эффи. Дескать, если судить по туру победителей, мы вполне справимся без ее с Хеймитчем напутствий. В общем, назначенная на сегодня встреча отменяется.
– Серьезно? – Пит отбирает записку и перечитывает собственными глазами. – Понимаешь, что это значит? Мы целый день можем делать все что душе угодно.
– Жаль, никуда нельзя пойти, – говорю я с тоской.
– Кто сказал, никуда? – возражает он.
Крыша. Заказав побольше еды, мы берем с собой теплые одеяла и отправляемся на пикник. Пикник длиной от утра до вечера, в цветочном саду, среди звенящих на ветру музыкальных подвесок. Мы едим, загораем на солнышке. Сорвав несколько виноградных лоз, я вспоминаю недавно полученные навыки и вяжу сети. Пит рисует меня. Потом мы придумываем игру: один запускает яблоко в силовое поле вокруг нашей крыши, а другой – ловит.
Никто нас не беспокоит. Смеркается. Я лежу, опустив голову на колени своему напарнику, и лениво плету венки, а он перебирает мои волосы, притворяясь, будто повторяет какой-то узел. И вдруг его пальцы замирают.
– В чем дело? – интересуюсь я.
– Вот бы растянуть этот день навечно – так, чтобы никогда не кончался.
Обычно подобные замечания с его стороны, намеки на неувядающую любовь и все в этом роде, рождают во мне чувство вины. Но сейчас мне так тепло и спокойно, так не хочется волноваться о будущем, что я позволяю словечку «да» слететь с языка.
– Разрешаешь? – По голосу слышно: он улыбается.
– Разрешаю.
Его ловкие руки вновь принимаются перебирать мои волосы, и меня начинает клонить ко сну. Но когда над капитолийским горизонтом разгорается оранжево-желтое зарево, я просыпаюсь от осторожного прикосновения.
– Я подумал, тебе захочется на это взглянуть, – извиняется Пит.
– Спасибо, – выдыхаю я.
Сколько еще в моей жизни будет закатов? Можно по пальцам пересчитать. Каждый из них – событие, которое лучше не пропускать.
К ужину мы не спускаемся, и никого за нами не присылают.
– Я даже рад, – произносит Пит. – Устал видеть вокруг несчастные лица. Все то и дело плачут. А Хеймитч…
Можно не продолжать, и так все ясно.
Мы остаемся на крыше до самой ночи, а потом незаметно прокрадываемся ко мне, так никого и не повстречав.
Наутро меня будит команда подготовки. Увидев нас, мирно спящих в обнимку, Октавия не выдерживает и немедленно ударяется в слезы.
– Помни, что сказал Цинна, – жестко бросает Вения.
Она кивает и, всхлипывая, выходит из комнаты.
Пита ждет собственная команда подготовки, так что я остаюсь в компании Флавия с Венией. Их обычная болтовня сегодня не клеится. Звучат разве что дежурные рабочие фразы или просьбы ко мне – поднять подбородок. Близится время обеда, когда что-то капает на плечо. Поднимаю глаза: оказывается, Флавий стрижет мои волосы, втихомолку заливаясь слезами. Вения пристально смотрит на него. Парикмахер бережно кладет на стол ножницы и тоже выходит.
И вот уже нас всего двое. Вения держится очень прямо и так бледна, что ее татушки готовы осыпаться с кожи. Проворные пальцы работают за троих: завершают прическу, раскраску и маникюр. Все это время она избегает моего взгляда. И лишь с появлением Цинны, на прощание, берет меня за руки, смотрит прямо в глаза и говорит:
– Наша команда хочет, чтобы ты знала: мы почитали за… честь помогать тебе выглядеть на все сто.
Вот так. Мои глупенькие, пустые, привязчивые любимцы-зверушки, помешанные на перьях и вечеринках, почти разбивают мне сердце своим последним «прости». Судя по этим словам, всем ясно, что я уже не вернусь. «Интересно, хоть кто-нибудь этого не знает?» – проносится у меня в голове. Смотрю на Цинну. Уж он-то все понимает. Но держит слово: по крайней мере, с его  стороны можно не опасаться слез.
– Ладно, что я сегодня надену?
– Особый заказ президента Сноу. – Стилист расстегивает чехол, под которым оказывается одно из венчальных платьев, знакомых мне по фотосессии. Тяжелый белый шелк, глубокий вырез, приталенный силуэт и рукава, ниспадающие до пола. И жемчуг. Он повсюду. Нашит на платье, на веревочках, обхвативших горло, на диадеме для вуали. – Зрительское голосование окончилось уже после объявления о Квартальной бойне, а ведь на улице была зима. Президент велел, чтобы сегодня вечером ты появилась в этом. Нашего мнения никто не спросил.
Я потираю между пальцами шелк, пытаясь понять, чего добивается Сноу. Наверное, хочет, чтобы мое унижение, мука, боль потери были заметнее в ярком свете прожекторов. Превратить свадебное платье в могильный саван – это так жестоко, так дико, что удар попадает в яблочко. Сердце ноет, словно его разрезали тупым ножом. С трудом выдавливаю из себя:
– И в самом деле, не пропадать же такой красоте.
Цинна бережно помогает мне облачиться. Неуютно передергиваю плечами.
– Оно и раньше было таким тяжелым?
Помню, некоторые платья немного жали, но ни одно не весило целую тонну.
– Пришлось кое-что изменить из-за освещения, – объясняет стилист.
Я киваю, хотя не заметила внешней разницы. Цинна сам надевает на меня вуаль, украшения, туфли. Завершает мой макияж. Велит немного пройтись.
– Великолепно выглядишь, – замечает он. – Только помни, Китнисс, корсаж очень сильно притален, поэтому не вздумай поднимать руки над головой. По крайней мере, пока не начнешь кружиться.
– А что, придется? – уточняю я, подумав о прошлогоднем платье.
– Цезарь наверняка попросит. А если нет, предложи сама. Только не сразу. Припасем это на сладкое.
– Лучше дай знак когда, – прошу я.
– Хорошо. Ты как-то подготовилась к интервью? Знаю, Хеймитч предоставил вас обоих самим себе.
– Как-нибудь проскочу, – срывается у меня с губ. – Самое интересное, что я даже не волнуюсь.
И это чистая правда. Президент может ненавидеть меня сколько его душе угодно, но сегодня публика – у моих ног.
И вот вся наша компания собирается у дверей лифта. Пит одет в элегантный смокинг и белоснежные перчатки. Так наряжаются женихи на свадьбу – здесь, в Капитолии.
У нас дома все гораздо проще. Невеста обычно берет напрокат платье, успевшее повидать сотни свадеб. Жених одевается во что-нибудь чистое – главное, не в шахтерскую робу. Парочка идет в Дом правосудия, заполняет несколько документов и возвращается домой, к родным и друзьям. Те, кто могут себе позволить, устраивают небольшой ужин с тортом. Когда новобрачные переступают порог семейного дома, гости поют им особую песню. Жители Дистрикта номер двенадцать обзавелись еще собственной традицией: двое должны растопить печку, поджарить хлебец и вместе съесть его. Старомодный обряд, конечно, однако у нас без этого хлебца и свадьба – не свадьба.
За кулисами собрались остальные трибуты. Они негромко переговариваются, но разом умолкают, увидев меня и Пита. Все так и стреляют глазами по белому платью. Завидуют красоте? Впечатлению, какое оно произведет на публику?
Первым обретает голос Финник:
– Только не говори, что это была идея Цинны.
– Ему не оставили выбора. Так решил президент, – отвечаю я, словно защищаясь. Никому не позволю неуважительно отзываться о моем гениальном стилисте.
Кашмира отбрасывает летящие белокурые локоны за спину и, процедив:
– Ну и видок у тебя! – тащит братца вперед, чтобы возглавить процессию.
Пора выходить на сцену. Трибуты выстраиваются в очередь. Чувствую себя совершенно сбитой с толку. Вроде бы злятся все, но при этом кое-кто бросает сочувственные взгляды, а Джоанна Мэйсон даже останавливается, чтобы поправить мое жемчужное ожерелье, и говорит:
– Заставь его заплатить за это, да?
Не поняв, о чем речь, на всякий случай киваю. И только когда мы уже сидим на сцене, когда Цезарь Фликермен начинает брать интервью, до меня впервые доходит, насколько разгневаны победители, насколько обманутыми они себя чувствуют. Большинство из них ведет свою – очень тонкую, по-настоящему тонкую игру, стараясь уколоть и правительство, и в особенности президента Сноу. Есть, правда, люди вроде Брута и Энорабии, которые просто вернулись на шоу, а кое-кто слишком напуган или обкурен, чтобы присоединиться к общей атаке, однако многим хватает ума и храбрости вступить в борьбу.
Первый камешек запускает Кашмира. Дескать, она готова расплакаться, как подумает о бесчисленных капитолийских зрителях, которым больно будет расстаться с каждым из нас. Блеск упоминает о доброте, проявленной здесь к нему и его сестре. Бити в своей немного дерганой, нервной манере осведомляется, законна ли эта Квартальная бойня и проводилась ли какая-нибудь юридическая экспертиза по данному поводу. Финник читает стихотворение, посвященное своей «единственной настоящей любви в Капитолии», и в зале человек сто падает в обморок, приняв его слова на собственный счет. Когда наступает черед Джоанны Мэйсон, она интересуется, нельзя ли что-нибудь сделать. Разумеется, создатели Квартальной бойни не предполагали, что между капитолийской публикой и победителями возникнет столь прочная связь, разорвать которую было бы бесчеловечно. Сидер вслух рассуждает о том, как в ее родном Одиннадцатом дистрикте президента считают всемогущим. А всемогущему наверняка под силу переменить условия Бойни? Следующий игрок – Рубака – подхватывает: ну конечно, президент бы так и сделал, если бы понимал, как это важно для всех.
К тому времени, когда подходит моя очередь, у многих зрителей уже сдают нервы. Кто-то рыдает, кто-то лежит на полу без чувств, другие во весь голос требуют изменить правила. При виде меня в белоснежном шелковом платье в зале чуть ли не вспыхивает мятеж. Конец и мне, и отчаянному любовному роману, и никаких вам «жили долго и счастливо», никакой свадьбы. Даже Цезарю не хватает мастерства, чтобы утихомирить публику, а между тем мои три минуты утекают сквозь пальцы.
Добившись наконец тишины, Фликермен поворачивается ко мне.
– Что же, Китнисс, сегодня выдался очень волнительный вечер для всех. Может, ты хочешь сказать нам несколько слов?
И я начинаю дрожащим голосом:
– Только одно: мне жаль, что ты так и не попадешь на мою свадьбу… Хорошо, хоть успею покрасоваться в белом платье. Правда ведь… правда, оно красивое?
Даже не глядя на Цинну, я понимаю: пора. И медленно поворачиваюсь, поднимая руки над головой.
В толпе раздаются громкие вскрики. Что это – восхищение? Я так великолепна? И тут меня что-то обволакивает. Серый дым. От огня. Нет больше веселых мерцающих язычков, какие тянулись за мной во время прошлой поездки на колеснице, – вместо них нечто куда более настоящее пожирает мой белый наряд. Я в ужасе: дымовая завеса густеет. В воздухе кружатся обгорелые лоскутки, жемчуг раскатывается по сцене. Остановиться – страшно. По крайней мере, жареной плотью не пахнет, да и Цинна отлично знает свое дело. Так что я продолжаю крутиться, еще и еще. Потом, задохнувшись, на долю мгновения исчезаю в облаке пламени – и вот уже все погасло. Медленно замираю на месте. Интересно, я теперь голая? И для чего стилисту понадобилось поджигать мое платье?
Нет, не голая. На мне – точная копия сгоревшего свадебного наряда, только угольно-черная и сшитая из тончайших перьев. В изумлении поднимаю руки над головой… и внезапно вижу себя на экране. На длинных, струящихся рукавах остались белые клочья. Или вернее сказать, на крыльях.
Цинна превратил меня в сойку-пересмешницу.

18

Дым рассеивается не сразу, так что у Фликермена подрагивает рука, когда он тянется прикоснуться к моему головному убору. Прежний сгорел дотла, вместо него появилась гладкая вуаль из перьев, ниспадающая на плечи.
– Ты похожа на птицу, – замечает ведущий.
– Да, это сойка-пересмешница, – отзываюсь я, слегка взмахнув «крыльями». – Как на моем талисмане, на брошке.
По лицу ведущего пробегает тень понимания. Готова поспорить, ему известно, что птица не просто какой-то там талисман. Что она означает гораздо больше. И если капитолийцы увидели впечатляющую перемену костюма, то в далеких дистриктах эта сцена произведет эффект степного пожара. Впрочем, он продолжает делать хорошую мину при очень опасной игре.
– Да уж, снимаю шляпу перед твоим стилистом. Вряд ли кто-то поспорит: подобного мы не видели ни на одном интервью. Думаю, Цинна, тебе лучше выйти на поклон! – провозглашает он с широким приглашающим жестом.
Тот поднимается и, повернувшись к зрителям, коротко и грациозно кивает. Мне вдруг становится страшно. Цинна, Цинна, что ты наделал? Что-то ужасное, непоправимое. Собственный небольшой мятеж. И все это ради меня. Помню, как он сказал: «Я привык изливать свои чувства в работе, так что если кому и сделаю больно, то себе одному».
…И вот уже сделанного не вернуть. Можно и не надеяться, что смысл моего волшебного преображения ускользнет от внимания президента Сноу.
Зрители, пораженные до немоты, устраивают шквал аплодисментов. Я еле слышу сигнал окончания интервью – время вышло. Цезарь благодарит за участие, и я возвращаюсь на место в теперь уже невесомом платье.
Пит проходит мимо меня, избегая смотреть в глаза. Осторожно сажусь в свое кресло. Убеждаюсь, что не пострадала, если не считать еще не погасших струек дыма, и превращаюсь в само внимание.
Цезарь и Пит еще с того раза сошлись на сцене, точно приятели. Публика без ума влюбилась в этот дуэт, умеющий и посмеяться, и в нужный момент перейти к разрывающим душу сценам вроде неожиданного признания в обреченной любви. Разговор начинается с легких шуточек насчет пламени, перьев и пережаренной дичи. Однако все видят, что Пит озабочен, и Фликермен решает перейти сразу к теме, волнующей всех.
– Скажи нам, что ты почувствовал, когда после таких испытаний узнал о Квартальной бойне? – забрасывает удочку Цезарь.
– Я был потрясен. Представляете, минуту назад на экране показывали Китнисс в очаровательном платье, и вдруг… – Пит умолкает на полуслове.
– Ты понял, что свадьбы уже никогда не будет? – участливо произносит ведущий.
Мой напарник долго молчит, словно взвешивая каждое слово. Смотрит на онемевшую публику, потом на пол и наконец – на Цезаря.
– Как, по-твоему, наши друзья, собравшиеся здесь, умеют хранить секреты?
В зале слышны беспокойные смешки. Что это значит? Хранить от кого? За ними теперь наблюдает весь мир.
– Абсолютно уверен, – отчеканивает Фликермен.
– Мы уже поженились, – тихо говорит Пит.
Зрители в изумлении, а мне приходится спрятать пылающее лицо в складках юбки. Господи, куда его понесло?
– Но… как же так? – лепечет ведущий.
– Ну, это был не официальный брак. Мы не ходили в Дом правосудия, ничего такого. Видите ли, не знаю, как в других дистриктах, а у нас в Двенадцатом есть собственный свадебный обряд. Его мы и провели, – поясняет Пит и рассказывает о поджаренном хлебце.
– Ваши родные, конечно, присутствовали? – уточняет Цезарь.
– Нет, мы никому не сказали. Даже Хеймитчу. Мама Китнисс бы нас не одобрила. Понимаете, в Капитолии свадьба прошла бы без общего хлебца. И потом, дожидаться было невмоготу. Поэтому как-то раз мы взяли и сделали это. И знаете, никакая бумага с печатью, никакой пир на весь мир не свяжет нас более крепкими узами, чем сейчас.
– Но это произошло до объявления о Квартальной бойне? – интересуется Фликермен.
– Разумеется, до. Позже мы бы так не поступили. – У Пита страшно расстроенный вид. – Но кто же мог знать? Ни одна душа в целом свете. Мы прошли через Игры, мы победили, все умилялись, видя нас вместе, и тут, словно снег на голову… Ну, то есть как можно было такое предвидеть?
– Понимаю, Пит. – Цезарь обнимает его за плечи. – Целиком согласен с тобой. Но я искренне рад, что вы двое хотя бы несколько месяцев наслаждались семейным счастьем.
Публика оглушительно хлопает. Будто бы приободрившись, я наконец поднимаю лицо и одариваю зрителей скорбной улыбкой благодарности. Глаза чуть слезятся от дыма – это сейчас очень кстати.
– А я – нет, – неожиданно возражает Пит. – Лучше бы мы подождали, когда все решится официальным путем.
Фликермен даже отступает на шаг.
– Разве краткое счастье хуже, чем никакое?
– Пожалуй, Цезарь, я бы с тобой согласился, – с горечью продолжает Пит, – если бы не ребенок.
Ну вот. Он опять это сделал. Устроил подлинный взрыв, уничтоживший все старания предыдущих участников. А может, и нет. Может, в этот раз он поджег запальный шнур от бомбы, сооруженной другими трибутами в надежде, что кто-нибудь бросит искру. Думаю, люди ждали этого от меня, облачившейся в платье невесты. Если бы они знали, насколько я завишу от своего стилиста, тогда как Питу довольно и собственного ума!
Выстрел гремит в виде многочисленных грозных выкриков с мест, обвиняющих Капитолий в несправедливости, в варварстве и жестокости. Даже самые преданные столице, самые жадные до кровавых зрелищ люди не могут хотя бы на миг отмахнуться от ощущения бесчеловечности происходящего.
Я беременна.
Новость не сразу до всех доходит. Она ударяет как молния, проникает в умы, подтверждается голосами соседей, и вдруг толпа начинает реветь, визжать и вопить, точно стадо израненного скота. Слышатся крики о помощи. Ну, а я? Знаю, камеры взяли мое лицо самым крупным планом, но мне не приходит на ум опять закрываться. Потому что в эту минуту я тоже пытаюсь переварить слова Пита. Разве не это сильнее всего страшило меня в разговорах о свадьбе, о будущем – необходимость отдать своего ребенка на Игры? А ведь ложь Пита вполне могла обернуться сегодня правдой, разве нет? Не потрать я всю жизнь на возведение крепких барьеров – таких, что любая мысль о семье и браке вызывает мгновенное отвращение.
Цезарь снова не может угомонить толпу, даже после того, как звучит сигнал окончания интервью. Пит молча кивает и возвращается на свое место. Фликермен шевелит губами, однако в поднявшемся гвалте его никто не слышит. И только мелодия гимна, запущенная так громко, что у меня содрогаются даже кости внутри, напоминает нам об идущей программе. Я невольно встаю и принимаю протянутую Питом ладонь. Слезы бегут по его лицу. Интересно, искренние они или нет? Может, это признание, что мы долгое время терзались одними и теми же страхами? Как и все прочие победители. Как и любая семья в Панеме.
Смотрю на публику, а перед глазами встают родители Руты. Их лица, скорбящие об утрате. Повинуясь порыву, я вдруг протягиваю руку Рубаке. Пальцы крепко смыкаются вокруг его культи.
И тут начинается. Победители по всему ряду берутся за руки. Одни – торопливо, как морфлингисты, Вайресс и Бити. Другие неуверенно медлят, но подчиняются остальным, как Брут с Энорабией. К тому времени, когда отзвучали последние аккорды мелодии, мы, двадцать четыре человека, образовали неразрывную цепь, – первый знак единения между дистриктами со времени Темных Времен. Разумеется, телеэкраны один за другим отключаются и чернеют. Поздновато опомнились. Все уже видели.
На сцене тоже творится черт знает что: прожекторы быстро гаснут, и мы в полутьме бредем в Тренировочный центр. Пит провожает меня до лифта. Финник с Джоанной хотят присоединиться к нам, но подбежавшие миротворцы перекрывают им путь, и мы уезжаем наверх в одиночестве.
Как только выходим из лифта, мой спутник хватает меня за плечи.
– Времени не осталось, поэтому лучше сразу скажи: мне извиниться?
– Нет, – отвечаю я.
Конечно же, пойти на такое без моего согласия было не очень благоразумно, однако я рада, что не имела возможности отговорить его от безумной затеи, например, из-за чувства вины перед Гейлом. Зато теперь меня наполняет новая сила и вдохновение.
Где-то там, в далеком Двенадцатом, мама, сестра и друзья недоумевают, отчего это вдруг почернели экраны. Всего лишь в полете отсюда – арена, где Пита, меня и прочих трибутов ждет неотвратимая кара. Но даже если мы все погибнем в мучениях – того, что произошло сегодня на сцене, уже никто не отменит. Мы, победители, начали собственное восстание, и может быть – ну, ведь может такое быть? – Капитолию не удастся с ним справиться.
В нетерпении ждем остальных, но из лифта выходит один только Хеймитч.
– Там сейчас просто бедлам. Всех отослали домой, и повтор интервью отменили.
Мы с Питом бежим к окну и не можем понять, что творится на улицах города.
– Кажется, люди кричат? – уточняет Пит. – Требуют отменить Голодные игры?
– По-моему, они сами не знают, чего им требовать, – отзывается Хеймитч. – Такого еще не случалось. Для местных жителей даже идея вмешаться в ход шоу – сама по себе крамола. Но мы-то понимаем, что президент ни в коем случае не отменит Игры.
Да, он прав. Разумеется, Сноу не повернет назад. Ему остается одно: нанести ответный удар, и как можно больнее.
– А что, остальные уже разошлись? – спрашиваю я.
– Да, им велели. Не представляю, каково им сейчас пробираться через толпу.
– Значит, Эффи мы уже не увидим, – говорит Пит, вспомнив опыт прошлого сезона. – Поблагодари ее от нас.
– Пусть это будет не просто «спасибо», – вмешиваюсь я. – Скажи что-нибудь особенное. Это же Эффи, в конце концов. Передай: она самая лучшая, и мы очень благодарны и… любим ее.
Какое-то время мы молча стоим, пытаясь оттянуть неизбежное. Потом Хеймитч произносит:
– Думаю, нам с вами тоже пора попрощаться.
– Что-нибудь посоветуешь напоследок? – спрашивает Пит.
– Постарайтесь выжить, – грубовато бросает ментор, повторив нашу старую полушутку. Затем порывисто обнимает нас. Кажется, это его предел. – Идите спать. Вам нужен отдых.
Хочется сказать ему тысячу слов, но ведь Хеймитч и так все знает. Да еще этот ком, застрявший в горле… В общем, я в который раз позволяю Питу произнести за нас двоих:
– Береги себя, ладно?
Мы уходим, но вдруг замираем от голоса ментора:
– Китнисс, когда будешь на арене… – Он умолкает, нахмурившись так, словно я уже его подвела.
– Что? – обиженно вырывается у меня.
– Помни, кто твой враг, – договаривает Хеймитч. – Ну, все. Идите уже отсюда.
И мы шагаем по коридору. Пит хочет зайти к себе на пару минут, чтобы смыть боевую раскраску, но я его не отпускаю. Что, если дверь между нами захлопнется до утра, и мне придется всю ночь провести одной? И потом, в моей комнате тоже есть душевая. Нет, я не дам ему разомкнуть наши руки.
Удается ли нам поспать этой ночью? Не помню. Мы обнимаемся, удалившись куда-то в призрачную страну между грезами и реальностью. Не разговариваем. Каждый боится потревожить другого в надежде подарить ему несколько драгоценных минут отдыха.
На рассвете приходят Цинна и Порция. Значит, Питу пора уходить. На арену трибуты поднимаются в одиночку.
– Скоро увидимся, – произносит он, чмокнув меня на прощание в губы.
– Скоро увидимся – эхом отзываюсь я.
Стилист провожает меня на крышу. Уже на лестнице, спущенной с планолета, я спохватываюсь, что не попрощалась с Порцией.
– Ничего, я все передам, – успокаивает Цинна.
Электрическая сила заставляет меня примерзнуть к лестнице до тех пор, пока доктор не вводит под кожу левого предплечья следящее устройство. Теперь меня можно в любую минуту легко найти на арене. Планолет срывается с места, и я гляжу в окна, пока их не закрывают особым затемнением. Стилист настаивает на том, чтобы я поела. Ну, или, в крайнем случае, попила. Вспомнив о том, как едва не скончалась от обезвоживания в прошлом году, и сколько сил понадобится на то, чтобы вытащить Пита, я заставляю себя сделать несколько глотков.
Оказавшись в комнате Стартового комплекса, я принимаю душ. Цинна заплетает мне волосы в косу и подает одежду трибута. В этом сезоне она состоит из костюма типа облегающего комбинезона (очень тонкая ткань, застежка-молния на груди), дутого пояса толщиной в шесть дюймов, покрытого блестящим пурпурным пластиком, и пары нейлоновых ботинок на резиновой подошве. Я предлагаю стилисту ощупать материю.
– Что скажешь?
Он озабоченно хмурится.
– Даже не знаю. От холода или воды она точно не защитит.
– А от солнца? – Мне представилась раскаленная пустыня без единого облачка в небесах.
– Возможно. Если ее обработали… Ой, чуть не забыл.
Цинна достает из кармана золотую брошь с пересмешницей и прикалывает ее на костюм.
– Вчерашнее платье было великолепно, – произношу я.
Великолепно до безрассудства. И он это понимает.
– Вот я и подумал: тебе понравится, – отвечает он с натянутой улыбкой.
Мы садимся, как в прошлом году, и держимся за руки. А потом раздается голос, приказывающий мне готовиться к подъему. Стилист подводит меня к металлическому диску, аккуратно застегивает молнию под горло.
– Помни, девушка из огня, – шепчет он, – я и теперь готов на тебя поставить.
Потом наклоняется, быстро целует в лоб и отступает. Сверху плавно опускается прозрачный цилиндр.
– Спасибо, – говорю я, хотя Цинна вряд ли услышит.
И поднимаю, как он велел, подбородок. Скоро цилиндр начнет подниматься… Нет, почему-то не начинает. Нет, не начинает.
Вопросительно поднимаю брови, глядя на Цинну. Тот изумлен не меньше меня и чуть заметно качает головой. Что за странная задержка?
Внезапно дверь в комнату распахивается, и появляются три миротворца. Двое заламывают стилисту руки за спину и сковывают наручниками, а третий наносит страшный удар в висок, так что Цинна падает на колени. Однако его продолжают бить кулаками в перчатках с металлическими шипами, оставляя на теле и на лице зияющие раны. Моя голова готова взорваться от крика; я барабаню по непробиваемому стеклу, хочу прорваться наружу. Наконец миротворцы, словно не замечая меня, оттаскивают бесчувственное тело прочь из комнаты. Остается лишь окровавленный след на полу.
Измученная и перепуганная, я вдруг замечаю, что диск начал подниматься. Обессиленно прислоняюсь к стеклу. Но когда бриз подхватывает мои волосы, выпрямляю спину. И как раз вовремя, потому что стекло уплывает обратно. Я на арене. Кажется, что-то случилось с глазами? Земля вокруг слишком яркая, и сверкает, и словно приплясывает. Прищурившись, пристально смотрю себе под ноги: у самых ботинок, вокруг металлического диска, плещут синие волны. Медленно поднимаю взгляд. Вода окружила меня со всех сторон.
Среди хаоса в голосе мелькает одна лишь четкая мысль.
Огненной девушке здесь не место.

Часть III
Враг

19

В ушах раздается трубный голос Клавдия Темплсмита, ведущего шоу:
– Леди и джентльмены, семьдесят пятые Голодные игры объявляются открытыми!
У меня меньше минуты на то, чтобы взять себя в руки. Потом прозвучит удар гонга, разрешающий трибутам сойти с дисков. Но куда?
Мысли путаются. Перед глазами – Цинна, весь в ссадинах и кровоподтеках. Где он теперь? Что с ним делают? Убивают? Пытают? Превращают в безгласого? Очевидно, избиение (как и встречу с Дарием) устроили ради того, чтобы я утратила душевное равновесие. Видит Бог, им это удалось. Хочется одного: рухнуть без сил прямо на диске. Но разве так можно – после всего, чему я стала свидетельницей? Цинна пошел на крайний риск, в пику могущественному президенту превратив мое свадебное платье в оперение сойки-пересмешницы. Я в долгу перед ним и перед мятежниками, которые, вдохновившись его примером, наверняка ободрились для новых битв против Капитолия. Отказ следовать навязанным правилам – мой личный, последний акт неповиновения. Так что я, стиснув зубы, готовлюсь играть.
«Но где ты?» Никак не могу понять. «Да где же ты?!» – требую я ответа у самой себя, и мир понемногу фокусируется перед глазами. Синие волны. Розоватое небо. Раскаленное добела солнце жарит вовсю. А вот и Рог изобилия, сверкающий золотом; до него ярдов сорок. Расположился то ли на круглом острове, то ли… Приглядываюсь внимательнее и вижу тоненькие полоски земли, расходящиеся от него во все стороны, точно спицы в колесе. Кажется, они равноудалены друг от друга, и между ними вода. И еще – трибуты.
Да, так и есть. Дюжина расходящихся спиц, а в промежутках – по два трибута, покачивающихся на своих дисках. По правую руку от меня – старый Лай из Восьмого дистрикта, по левую, на таком же расстоянии, – тоненькая полоска суши. Вдали, куда ни посмотри, виднеется узкий пляж, а за ним зеленеют деревья. Оглядываю круг игроков; Пита нигде не видно. Должно быть, он там, за Рогом изобилия.
Ловлю небольшую нахлынувшую волну в ладонь, принюхиваюсь. Облизываю кончик влажного пальца. Вода соленая, как я и подозревала. В Четвертом дистрикте нас водили на краткую экскурсию по пляжу, там было что-то подобное. Ладно, по крайней мере, чистая.
Ни лодок, ни веревок, ни хотя бы доски, чтобы уцепиться. Остался единственный способ добраться до Рога. С ударом гонга я, не задумываясь, ныряю влево. Правда, раньше мне доводилось плавать исключительно по тихому озеру и на более близкие расстояния, а тут нужно рассекать волны, однако в теле, да и во всех движениях вдруг появляется странная легкость. Наверное, из-за соли. Вся мокрая, выбираюсь на сушу и бегом устремляюсь к Рогу изобилия. С моей стороны других игроков пока что не видно – впрочем, огромный золотой конус ограничивает обзор. Да мне и некогда тратить время на мысли о соперниках. Я сейчас рассуждаю как профи: главное – завладеть оружием, и поскорее.
В прошлом году припасы были разбросаны вокруг Рога на значительном расстоянии, причем самые важные – ближе к центру, но теперь лежат общей кучей возле двадцатифутового устья. Золотой лук сверкает на самом виду, лишь протяни руку, и я первым делом хватаю его.
И тут чувствую: позади кто-то есть. Может, песок зашуршал, или ветер подул не так… Выхватываю стрелу из колчана, который все еще валяется в общей куче, вооружаюсь и оборачиваюсь.
Блестящий от капель, великолепный Финник стоит от меня буквально в нескольких ярдах, грозно замахнувшись трезубцем. На другой руке у него висит сеть. Мускулы напряжены до предела, но на губах играет улыбочка.
– Надо же, ты тоже умеешь плавать, – говорит он. – Разве в Двенадцатом есть где учиться?
– У нас дома ванна большая, – бросаю я.
– Еще бы, – усмехается он. – Как тебе арена?
– Не очень. А ты, наверно, в восторге. Будто по твоему заказу сделана, – отзываюсь я с ноткой горечи в голосе.
Действительно, складывается такое ощущение. Учитывая, что кругом вода, а большинство участников не обучены плавать. В Тренировочном центре не было ни одного бассейна, чтобы попробовать. Либо ты попал сюда уже опытным, либо – учись немедленно. Даже в первую кровавую драку не ввяжешься, пока не покроешь вплавь двадцать ярдов. Иными словами, у Четвертого дистрикта – огромное преимущество.
Пару секунд мы не двигаемся, оценивая друг друга, особенно оружие. Неожиданно Финник ухмыляется:
– Хорошо, что мы союзники. Да?
Заподозрив ловушку, я готовлюсь пустить стрелу, от души надеясь, что попаду прямо в сердце раньше, чем угожу на заточенные зубцы. Но тут он шевелит рукой, и что-то сверкает на солнце. Литой золотой браслет с узором в виде огня. Точь-в-точь такой, какой был на запястье Хеймитча в первый день тренировок. Мог Финник выкрасть его, чтобы ввести меня в заблуждение? Внутренний голос подсказывает: здесь не тот случай. Ментор по собственной воле расстался с украшением. Хотел подать мне знак, а вернее, приказ. Доверяй Финнику.
К нам приближаются чьи-то шаги. Нужно решаться.
– Да! – рявкаю я, разозлившись, хотя, казалось бы, ментору лучше знать.
Но почему он раньше меня не предупредил? Видимо, из-за того, что мы с Питом отказались иметь союзников. И вот Хеймитч сам нашел одного.
– Пригнись! – кричит Финник таким повелительным, не похожим на соблазнительное мурлыканье тоном, что я повинуюсь.
Трезубец летит над моей головой и с тошнотворным звуком врезается в цель. Мужчина из Пятого дистрикта, тот, которого вырвало в секции борьбы на мечах, валится на колени, и Финник выдергивает у него из груди трезубец.
– Первому и Второму – не доверяй, – произносит он.
Некогда задавать вопросы. Я хватаю колчан со стрелами.
– Ну что, разделяемся по сторонам?
Он кивает, и я обегаю высокую кучу.
Блеск с Энорабией только-только доплыли до суши. Либо неумехи, либо думали, что под водой игроков поджидают какие-нибудь опасности. Кстати, так оно и могло оказаться. Иногда хорошо лишний раз не задуматься. Как бы там ни было, теперь они на песке и скоро будут здесь.
– Нашла что-нибудь полезное? – кричит Финник.
Быстренько проверяю кучу: булавы, мечи, луки, стрелы, трезубцы, ножи, копья, топоры, металлические предметы, которым я даже не знаю названия… и ничего больше.
– Оружие! – отзываюсь я. – Одно лишь оружие!
– Здесь то же самое, – подтверждает он. – Хватай все, что хочешь, и быстро уносим ноги!
Я пускаю стрелу в Энорабию, успевшую подбежать слишком близко. Та, словно ждала нападения, проворно уворачивается, нырнув обратно в воду. А вот Блеску скорости не хватает, и в волны он падает со стрелой в левой икре. Перебросив через плечо еще один лук и колчан со стрелами, сунув за пояс два длинных ножа и острое шило, бегу на другую сторону, к Финнику.
– Сделай что-нибудь, а? – выпаливает он.
В нашу сторону мчится Брут, прикрываясь широким поясом, растянутым между ладонями, словно щитом. Я целюсь в печень, и он легко отбивает удар. Острие пробивает в материи дырку, из которой ему на лицо начинает хлестать пурпурная жидкость. Пока я достаю новую стрелу, Брут падает наземь, катится несколько ярдов назад и скрывается под водой. Позади раздается звон падающего металла.
– Уходим, – бросаю я.
Пока мы отвлеклись, Блеск с Энорабией добрались до Рога изобилия. Брут держится на расстоянии выстрела, да и Кашмира наверняка где-то рядом. Без сомнения, эти четверо профессионалов заранее заключили союз. Если бы речь шла лишь о моей безопасности, я бы охотно дала им отпор при поддержке Финника. Однако меня волнует Пит. Вот и он – застрял на своем диске. Я спешу к воде, и новый союзник шагает следом, не задавая вопросов, будто бы заранее знал, как я поступлю. У самого края берега я вынимаю ножи из-за пояса, готовясь нырнуть и как-нибудь перетащить Пита на сушу.
Финник опускает руку мне на плечо.
– Я сам.
Подозрительно. Что, если это ловушка? Вдруг он нарочно втерся в доверие, а сейчас поплывет и утопит Пита?
– Я могу, – вырывается у меня.
Однако Финник уже бросает на берег оружие.
– Береги силы. В твоем-то положении.
И, наклонившись, легонько хлопает мой живот.
Ах да, я ведь мнимобеременна. Интересно, что это значит и как мне себя вести – вызвать рвоту или что-нибудь в этом роде? Пока я соображаю, Финник замирает у кромки воды, роняет:
– Прикрой меня, – и ныряет без единого всплеска.
Я поднимаю лук, но, похоже, до нас уже никому нет дела.
Разумеется, Блеск, Кашмира и Брут с Энорабией уже сбились в стаю и выбирают оружие. Между тем большинство трибутов по-прежнему замерли на своих дисках. Нет, секундочку, кто-то стоит на песочной полоске напротив Пита, по левую руку от меня. Это Мэгз. Она не спешит приблизиться к Рогу, но и не удирает. А вместо этого вдруг ныряет и плывет в мою сторону. Седоволосая голова так и прыгает над волнами. Старушке, наверное, лет восемьдесят, однако все они прожиты в Дистрикте номер четыре – этого вполне достаточно, чтобы удержаться на воде.
Тем временем Финник доплыл до Пита и уже возвращается с ним, обхватив его и уверенно взмахивая свободной рукой. Тот не сопротивляется. Интересно, что такого парень сказал или сделал, чтобы вызвать к себе доверие? Показал браслет? Или напарнику достаточно было увидеть меня, застывшую в ожидании на берегу?
Когда они приближаются, я помогаю Питу выйти на сушу.
– И снова здравствуй, – говорит он и целует меня. – У нас появились союзники.
– Да. Хеймитч добился своего, – отвечаю я.
– Ну-ка напомни, мы больше ни с кем не сговаривались? – уточняет он.
– Разве что с Мэгз. – Я киваю в сторону старой женщины, упорно плывущей к нам.
– Мэгз я не брошу, – вмешивается Финник. – Она меня по-настоящему любит, а это большая редкость.
– Прекрасно. Пусть будет она, – отвечаю я. – Особенно если учесть, куда мы попали. Возможно, ее крючки – наш единственный шанс прокормиться.
– Китнисс хотела быть с Мэгз еще в самом начале, – вставляет Пит.
– Значит, у нее замечательное чутье, – отзывается Финник и, наклонившись, одной рукой выуживает старуху из волн, будто тряпичную куклу.
Та что-то произносит (я успеваю разобрать только слово «держаться») и одобрительно похлопывает свой пояс.
– Она права. Смотри, вот еще кое-кто догадался. – Наш новый союзник указывает на Бити, который беспомощно барахтается в воде, но при этом не тонет.
– А что такое? – не понимаю я.
– Пояса, – вносит ясность Финник. – Это плавучие приспособления. Конечно, руками грести все равно приходится, зато голова не уходит под воду.
Я хочу попросить, чтобы мы подождали Бити и Вайресс, однако Бити еще далеко, а его подружки не видно вовсе. И потом, насколько я понимаю, Финник быстро расправится с ними, как с тем трибутом из Пятого, поэтому лучше уж двинуться дальше. Отдаю Питу нож, лук, колчан со стрелами, прочее оставляю себе. Мэгз тянет меня за рукав и что-то лопочет, пока и ей не достается топор. Успокоившись, она зажимает рукоятку беззубыми деснами и протягивает Финнику руки. Тот забрасывает сеть на плечо, поднимает ее на закорки, перехватывает свободной рукой трезубец, и мы бежим прочь от Рога.
Песок обрывается резко, и тут же встает стена деревьев. Это даже не лес. По крайней мере, я в таких не бывала. В памяти вертится иноземное, почти неприличное по звучанию слово. Джунгли . Вроде бы я услышала его во время прошлых Голодных игр, а может быть, от отца. Деревья здесь в основном незнакомые, гладкоствольные и почти без веток. Земля – очень черная и пружинит под ногами, почти скрытая под пологом лиан и ярких цветов. Солнце печет безумно, однако воздух при этом тяжелый и влажный. Кажется, здесь никогда до конца не просохнешь. Морская вода легко испаряется сквозь тонкую синюю ткань костюма, но тот уже липнет к телу из-за пота.
Пит идет впереди, рассекая густую растительность длинным ножом. Финника я пропускаю следом за ним: конечно, он самый сильный, но тащит на себе Мэгз, к тому же в чаще от моих стрел куда больше толку, нежели от его трезубца. Склон довольно крутой, жара страшная, и через некоторое время все выдыхаются. Хотя мы с Питом недаром вели упорные тренировки, а Финник настолько силен, что даже с Мэгз на закорках просит сделать привал не раньше чем через милю. Да и то, похоже, скорее ради своей спутницы.
Зелень совсем закрыла от нас колесо с Рогом изобилия, поэтому я решаю забраться на дерево и посмотреть назад. Лучше было бы этого не делать.
Кажется, будто сама земля вокруг злополучного Рога исходит кровью. Вода покрыта багровыми пятнами. Тела разбросаны по земле, колыхаются на волнах; костюмы на всех одинаковые, так что издали не различить, кто погиб, а кто выжил. Видно только, что некоторые из крошечных синих фигурок еще сражаются. Ну а я чего ожидала? Что вчерашний порыв победителей, соединивших руки, выльется во всеобщий заговор на арене? Нет, в это сразу не верилось. И все-таки я надеялась: люди будут вести себя хоть немного… воздержаннее, что ли? Но не с такой охотой предадутся новой резне. «Ведь вы же были знакомы между собой, – думаю я. – Держались, точно приятели…»
Нет, у меня здесь один только друг, и он прибыл не из Четвертого дистрикта.
Легкий, насыщенный влагой бриз холодит мне щеки. Нужно принять решение. Плевать на браслет: я должна покончить с этим и пристрелить Финника. Союз этот все равно будет недолговечен. А отпускать парня просто так чересчур опасно. Теперь, когда между нами установилось хрупкое доверие, – самое время убить. Возможно, это мой единственный шанс. Когда снова тронемся в путь, Финника будет несложно прикончить выстрелом в спину. Подлость? Согласна. А разве не большая подлость – ждать, пока мы узнаем друг друга получше, пока меня чем-то еще обяжут? Нет, или сейчас, или никогда. Бросаю последний взгляд на сражающихся людей, на обагренную землю, чтобы утвердиться в своем решении, и скольжу вниз по стволу.
Что такое? Похоже, Финник прочел мои мысли. Он будто бы знал, что именно я увижу и как это на меня повлияет. Один из трезубцев грозно, хотя и с небрежным видом, зажат в руке.
– Ну, как оно там, внизу, Китнисс? – спрашивает он. – Игроки взялись за руки? Дали всеобщий обет ненасилия? Побросали оружие в воду назло Капитолию?
– Нет, – отвечаю я.
– Нет, – повторяет он. – Прошлое – это прошлое, как ни крути. На арене так просто победителем не становятся. Разве что этот… – Он косится на моего напарника.
Значит, Одэйру известно то же, что мне и Хеймитчу. Пит намного лучше всех нас, остальных. Финник прикончил трибута из Пятого не моргнув глазом. Да и сама я разве не поспешила схватиться за лук? Целясь в Блеска, и в Брута, и в Энорабию, я стреляла на поражение. Пит попытался бы для начала поговорить. Попробовал бы расширить круг наших союзников. Ну, а проку от этого? Финник прав. Я тоже. Победителя на арене коронуют не за отзывчивость.
Я смотрю врагу прямо в глаза. Прикидываю, кто из нас проворнее. Что долетит быстрее – моя стрела до его головы или его трезубец до моего живота? Вижу, парень только и ждет малейшего движения, чтобы напасть. И тут Пит умышленно встает между нами.
– Много убитых? – спрашивает он у меня.
«Отойди же ты, идиот!» – мысленно бранюсь я.
Но Пит замирает как вкопанный, и мне приходится процедить:
– Не знаю. По меньшей мере, шесть. Остальные еще сражаются.
– Пора идти. Нам нужна вода, – произносит мой напарник.
По дороге нам так и не встретилось ни ручья, ни пресного озера, а из моря пить невозможно. Мне опять вспоминаются прошлые Игры, когда я чуть не скончалась от жажды.
– Да, лучше поспешим, – подхватывает Финник. – Ночью на нас начнется охота, нам надо уйти подальше и спрятаться.
Нас. Нам. Охота. Ладно, может быть, я немного поторопилась с мыслями об убийстве. До сих пор Финник приносил одну пользу. И у него на руке – привет от Хеймитча. И потом, кто знает, что принесет нам ночь? Если приспичит, всегда можно зарезать парня во сне. В общем, я упускаю удобный случай. И Финник тоже.
Недостаток воды многократно усиливает жажду. Во время восхождения я пристально поглядываю по сторонам, но безуспешно. Еще миля, и перед нами редеют деревья. Кажется, мы добрались до вершины холма. Может, на той стороне повезет – найдем источник или что-нибудь в этом роде.
Однако другой стороны не будет. Хотя я и замыкаю шествие, но понимаю это раньше всех. В глаза бросается крохотный переливающийся клочок пространства, похожий на изъян стекла. Яркий солнечный блик или знойный пар, поднимающийся от земли? Нет, он застыл на месте и не меняет его, даже когда я двигаюсь. Наконец мне приходит в голову связать этот подрагивающий квадратик со словами Вайресс и Бити, сказанными в Тренировочном центре. Так вот что ждет там, впереди! С моих губ срывается предупредительный крик. В ту же секунду Пит замахивается длинным ножом, чтобы разрезать лианы.
Звучит неприятный и резкий звук. Деревья на миг исчезают, я вижу сухую равнину и пустое небо над ней. Потом силовое поле отбрасывает Пита назад, он сбивает с ног Мэгз и Финника.
Я устремляюсь к нему, распростертому без движения в паутине из гибких лиан.
– Пит?
Ноздри улавливают едва ощутимый запах жженых волос. Я снова зову его и легонько трясу – никакого ответа. Касаюсь пальцами губ, но не чувствую теплого дыхания. Прижимаюсь ухом к груди, на которой так часто покоилась моя голова. Вот-вот послышится сильный, уверенный стук его сердца.
Но вместо этого – тишина.

20

– Пит! – восклицаю я и трясу сильнее. Даже хлопаю по лицу, но все напрасно. Сердце остановилось. Я бью пустоту. – Пит!
Посадив Мэгз у дерева, Финник отталкивает меня.
– Дай-ка я.
Он трогает некие точки на шее Пита, пробегает пальцами по его ребрам и позвоночнику. И вдруг зажимает бездыханные ноздри.
– Нет! – вырывается у меня.
И я набрасываюсь на Финника, очевидно, решившего убедиться, что Пит окончательно умер, не дать ему даже надежды на случайное воскрешение. Ладонь парня взметается и бьет меня в грудь, отбросив к ближайшему дереву. Оглушенная болью, пытаюсь взять себя в руки, а между тем Финник опять зажимает Питу нос. Тогда, не вставая с места, я выхватываю стрелу и прицеливаюсь, но… Бог мой, это странно даже для Финника… Зачем он его целует? От неожиданности я забываю спустить тетиву. Погодите-ка. Не отпуская носа, Одэйр разжимает лежащему челюсти и с силой вдыхает воздух в легкие. Видно, как поднимается и опадает грудь Пита. Затем Финник расстегивает молнию у него на груди, чтобы надавить ладонями прямо над сердцем. Оправившись от первого потрясения, я наконец начинаю понимать, что происходит.
Мама тоже пыталась делать подобное, только очень редко. В нашем дистрикте, если у человека откажет сердце – мало надежды, что родные вовремя доставят его к моей маме. Поэтому в основном к нам домой попадали люди с ожогами, ранами и болезнями. Ну и конечно, изголодавшиеся.
Но в мире Финника все по-другому. Думаю, он прекрасно знает, что делает. Движения уверенные и отработанные. В отчаянии склоняюсь вперед и всматриваюсь: получится ли? Наконечник стрелы упирается в землю. Невыносимо долго ползут мучительные минуты. Надежда медленно тает. Когда я готова поверить, что все пропало: Пит умер, ушел в мир иной и уже не вернется, он слабо кашляет, и Одэйр отстраняется.
Бросив оружие, кидаюсь к ожившему.
– Пит? – нежно шепчу я, убирая налипшие белокурые пряди со лба, и трогаю пальцами шею, чтобы вновь ощутить биение пульса.
Его ресницы дрожат и взлетают вверх. Наши взгляды встречаются.
– Осторожнее, – слабо шепчет Пит. – Впереди силовое поле.
Я смеюсь, а по щекам в три ручья бегут слезы.
– Гораздо сильнее, чем в Тренировочном центре, – продолжает он. – Но со мной все в порядке. Так, небольшое сотрясение.
– Ты был мертвым! У тебя сердце остановилось! – выпаливаю я, не подумав, стоит ли заговаривать об этом. И зажимаю рот ладонью, потому что из него вырываются жуткие хлюпающие звуки – так бывает, когда всхлипываешь.
– Ну, сейчас-то оно заработало, – отвечает Пит. – Все нормально, Китнисс.
Я киваю, но звуки не прекращаются.
– Китнисс?
Ну вот, теперь он обо мне  волнуется. Сумасшествие какое-то.
– Да ладно, это у нее гормональное, – слышится голос Финника. – Из-за малыша.
Поднимаю глаза. Он сидит и тяжело отдувается после напряженного восхождения и усилий, затраченных на воскрешение Пита.
– Нет, это не… – выдавливаю я из себя, но тут рыдания накатывают с новой силой, будто бы подтверждая только что сказанные слова.
Злобно сверкаю глазами сквозь слезы. Разумеется, глупо сердиться на Одэйра после всего, что он сделал. Я хотела лишь одного – спасти жизнь Питу, и не смогла, а Финник – смог. Парня благодарить надо. Я и благодарю – мысленно. С другой стороны, когда же это закончится? Я все больше запутываюсь в долгах перед человеком, которого собираюсь прикончить во сне.
Ожидаю увидеть на его лице самодовольство или насмешку, однако Финник скорее озадачен. Он переводит взгляд то на меня, то на моего напарника, словно пытаясь что-то сообразить, а потом слабо встряхивает головой, как бы желая избавиться от ненужных загадок. И спрашивает у Пита:
– Ну, как ты? Идти сможешь?
– Нет, ему нужен отдых, – вмешиваюсь я.
Из носа так и течет, а у меня с собой нет даже лоскута, не говоря уже о носовом платке. Мэгз отрывает с ветки висячий мох и предлагает мне целую горсть. Я настолько расклеилась, что даже не задаю вопросов. Громко сморкаюсь и вытираю слезы. Мох очень мягкий и вообще приятный на ощупь.
На груди у Пита что-то сверкает. Протягиваю руку. Это маленький золотой диск на цепочке, с гравировкой в виде моей сойки-пересмешницы.
– Это теперь и твой талисман?
– Да. Ты не против, надеюсь? Я хотел, чтобы у нас было что-то общее.
Натянуто улыбаюсь.
– Да нет, не против, конечно.
Этот диск на арене – и благословение, и проклятие. Мятежникам он придаст новых сил, но… Вряд ли президент Сноу посмотрит сквозь пальцы на подобную выходку. Значит, моя задача – вытащить Пита отсюда живым – усложняется.
– Что же вы предлагаете, – интересуется Финник, – прямо здесь разбить лагерь?
– Нет, так не годится. Здесь не найти ни воды, ни укрытия, – возражает Пит. – Я себя чувствую хорошо, честное слово. Если только идти чуть медленнее…
– Лучше медленно, чем никак. – Финник помогает ему подняться.
А я пытаюсь вернуть утраченное самообладание. Столько всего произошло, начиная с этого утра. Цинну избили до полусмерти у меня на глазах. Я очутилась на новой арене и наблюдала, как умирает Пит. Но спонсоры, чего доброго, могут увидеть во мне просто слабую истеричку. Хорошо, хоть Финник подбросил удачную отговорку – беременность.
Проверяю свое оружие. Так и думала: оно в безупречном состоянии. Это внушает уверенность в собственных силах, и я заявляю, что пойду впереди.
Пит собирается возразить, но Одэйр его опережает:
– Пусть идет. – И поворачивается ко мне, наморщив лоб. – Я слышал твой вскрик. Ты ведь знала, что впереди силовое поле?
Молча киваю.
– Откуда?
Как же ему ответить? Выдать секрет Вайресс и Бити – опасно. Трудно сказать, проглядели распорядители Игр тот момент, когда мне рассказали про «трещинку», или нет. В любом случае, это слишком ценная информация. Стоит им выяснить, что я в курсе – и силовое поле могут подправить так, что его вообще не отыщешь. Приходится лгать.
– Не знаю. Я словно что-то слышу. Попробуйте сами.
Мы все затихаем. Вокруг стрекочут бесчисленные насекомые, напевают птицы, листья шумят на ветру.
– Ничего такого не разобрал, – произносит Пит.
– Да вот же, – не сдаюсь я. – Это как у забора вокруг Двенадцатого дистрикта, когда по нему бежит электричество, только гораздо, гораздо тише.
И когда все вновь навострили уши, наигранно восклицаю:
– Ага! Теперь слышите? Прямо оттуда, где Пита ударило током.
– Я тоже не разобрал, – сообщает Финник. – Но раз у тебя такая чувствительность – пожалуйста, веди нас.
Не мешало бы выжать из этого положения наибольшую пользу.
– Странно. – Я принимаюсь вертеть головой. – Слышит одно только левое ухо.
– То, над которым поработали доктора? – уточняет Пит.
– Ага. – Пожимаю плечами. – Перестарались, наверное. Знаешь, иногда я и вправду им слышу очень занятные звуки. Например, как трепещут крылья у бабочки. Или снежинки садятся на землю.
Замечательно! Теперь все внимание обратят на хирургов, восстанавливавших мое левое ухо, оглохшее после Голодных игр в прошлом году. Пусть объясняются бедолаги: почему я вдруг стала слышать, словно летучая мышь.
– Давай. – Мэгз толкает меня вперед, и я возглавляю шествие.
Переход предстоит неспешный, поэтому она решает брести сама, опираясь на палку, из которой Финник ловко сооружает посох. Он и для Пита мастерит нечто подобное, хотя тот возражает. Но я-то вижу, что ему хочется лишь одного – упасть на землю и не вставать. Финник идет в хвосте. В случае чего будет кому прикрыть наши спины.
Я шагаю, обратившись к силовому полю левым «суперухом», и якобы для перестраховки срезаю ветку, сплошь усеянную какими-то тверденькими орешками, чтобы бросать их перед собой. Неплохо придумано. Кажется, пресловутые «трещинки» чаще ускользают от моего внимания, нежели попадаются на глаза. Стоит орешку попасть в силовое поле, как он, прочертив дымящийся след, отлетает мне под ноги – весь почерневший.
Спустя несколько минут за спиной раздаются странные чмокающие звуки. Оборачиваюсь: оказывается, Мэгз набила полный рот очищенными орешками.
– Выплюнь! – кричу я. – Может, они ядовитые.
Она что-то шамкает и, не обращая внимания на мои вопли, с видимым наслаждением облизывает пальцы. Я смотрю на Финника. Тот только смеется:
– Вот сейчас и выясним.
Трогаюсь дальше. Странный он, этот Одэйр. Сначала спасает Мэгз, а потом разрешает ей есть плоды незнакомых деревьев. И Хеймитч зачем-то дал ему отличительный знак доверия. И моего напарника он воскресил из мертвых. Почему было просто не дать умереть сопернику? Никто и слова бы не сказал. Я даже не подозревала, что у него такие способности. Черт, ему-то ради чего помогать Питу? И связываться со мной? А ведь, если дело дойдет до драки, он убьет меня не задумываясь. Однако предпочитает, чтобы я сама выбирала, сражаться нам или нет.
Продолжаю шагать вперед и бросать орешки в надежде, что нам удастся прорваться влево, уйти подальше от Рога и даже, если возможно, найти воду. Однако проходит около часа – и все напрасно. Похоже, что поле ведет нас по дуге. Остановившись, смотрю назад. Мэгз еле бредет, согнувшись, а Пит взмок от усталости.
– Привал, – объявляю я. – Хочу еще раз осмотреться сверху.
Ищу дерево повыше и начинаю взбираться по спутанным веткам (готовым треснуть в любую минуту), стараясь держаться как можно ближе к стволу. Безрассудно лезу и лезу вверх, пока перед глазами не открывается хоть какой-то обзор. В конце концов, раскачиваясь взад-вперед под влажным и знойным ветром на верхушке не толще саженца, вижу, что мои подозрения подтвердились. Налево нам не свернуть никогда. Отсюда впервые арена видна целиком. Это идеальный круг. С идеально круглым колесом в середине. Небесный купол, накрывший зеленые джунгли, везде окрашен в одинаковый розоватый оттенок. И я замечаю пару мутных переливающихся квадратиков, по выражению Вайресс и Бити – изъянов стекла, выдающих то, что было намеренно скрыто от наших взглядов. Просто чтобы убедиться, пускаю стрелу в пустоту поверх деревьев. В глаза бьет сноп света, мелькает кусок настоящего синего неба, и обугленную стрелу отбрасывает обратно в джунгли. Спускаюсь на землю, чтобы сообщить всем плохие новости.
– Мы окружены силовым полем. Вернее даже, накрыты куполом – не знаю, насколько высоким. Есть лишь Рог изобилия, море и джунгли вокруг. Очень ровные, симметричные, и не слишком большие.
– Воды не заметила? – интересуется Финник.
– Только соленую, в море.
– Должен же быть и другой источник, – хмурится Пит. – Или мы перемрем через пару дней.
– Ну, листва здесь довольно густая. Значит, где-то есть пруд или родники, – с сомнением отвечаю я. Внутренний голос подсказывает: Капитолий вполне мог решить, что непопулярный сезон лучше не растягивать. А если Плутарху Хевенсби просто велели прикончить нас поскорее? – В общем, как ни крути, нет смысла пытаться выяснить, что за гребнем холма. Ответ: ничего.
– Но между силовым полем и колесом должна быть питьевая вода, – повторяет Пит.
И все понимают, что это значит. Пора возвращаться. Навстречу профи, навстречу кровопролитиям. Хотя Мэгз еле ползает, а Пит еще слаб, чтобы драться.
Мы решаем спуститься по склону на несколько сотен ярдов и продолжать идти по кругу. Вдруг источник воды спрятан где-то на том уровне? Я по-прежнему иду впереди, подбрасывая орешки, но теперь силовое поле уже далеко. Солнце немилосердно печет, воздух почти дымится, глаза начинают нас подводить. Около трех часов дня становится ясно: Пит и Мэгз не в состоянии дальше идти.
Финник выбирает место для лагеря десятью ярдами ниже силового поля, объяснив, что оно может послужить защитой в случае неожиданного нападения. Потом они с Мэгз, нарезав высокой травы, растущей пучками, проворно сплетают подстилки. Судя по всему, орешки не причинили старухе вреда, так что Пит собирает их гроздьями, поджаривает, опять же бросаясь ими в силовое поле, и кропотливо чистит от шелухи, складывая мякоть на крупный лист. Я в это время стою на страже. Мне душно, тревожно и тошно после сегодняшних событий.
И хочется пить. Ужас, как хочется. Наконец не выдерживаю.
– Финник, не хочешь сам постоять на страже? А я бы прошлась, поискала воды.
Никто не в восторге от мысли, что я куда-то пойду одна. С другой стороны, жажда – страшная вещь.
Обещаю Питу не отходить далеко.
– Я с тобой, – отзывается он.
– Нет. Может быть, по дороге удастся кого-нибудь подстрелить… – Можно не добавлять: «А ты слишком громко топаешь», это и так понятно. И дичь распугает, и нас под угрозу подставит. – Я ненадолго.
Хорошо, что земля пружинит и скрадывает шаги. Опасливо пробираюсь сквозь джунгли, под углом к гребню. Вокруг только пышная растительная жизнь, и ничего больше.
Внезапно я замираю от грохота пушки. Окончилась первая Бойня у Рога изобилия. Настало время считать убитых. Загибаю пальцы: каждый выстрел означает одного победителя, которого больше нет в живых. Восемь. Не так уж и много, если сравнить с прошлым годом. А кажется, будто наоборот, ведь на этот раз мне знакомо чуть ли не каждое имя.
Ослабев, прислоняюсь к дереву. Зной вытягивает из тела воду, точно сухая губка. Становится тяжело глотать, и кажется, обморок не за горами. Потираю живот: может, кто-нибудь из беременных зрительниц проникнется состраданием, переведет мне денег, и Хеймитч вышлет воду? Бесполезно. Сползаю на землю.
И, перестав шевелиться, различаю вокруг животных – странных птичек с искрящимся опереньем, древесных ящериц с проворными синими языками и, наконец, прильнувшего к ветке грызуна, похожего не то на крысу, не то на опоссума, которого тут же снимаю выстрелом с дерева, чтобы рассмотреть поближе.
Выглядит он уродцем: всклокоченная серая шерсть, над нижней губой выдаются два зуба, острых, как шило. Свежуя добычу, замечаю, что у зверя мокрая мордочка. Неужели пил из ручья? Лихорадочно принимаюсь кружить вокруг дерева по спирали. Источник должен быть где-то недалеко…
Ничего. Ну совсем ничего! Хоть бы росинка попалась. В конце концов, осознав, что Пит уже начал тревожиться, возвращаюсь в лагерь, еще сильнее страдая от жажды и разочарования.
За это время трибуты успели переменить место до неузнаваемости. Мэгз и Финник соорудили хижину из травяных подстилок, открытую только с одной стороны, зато защищенную с трех остальных, с крышей и полом. Старуха сплела даже несколько мисок, которые Пит наполнил жареными орешками. Все глядят на меня с надеждой, но я отрицательно машу головой.
– Нет. Ничего не нашла. Хотя вода там наверняка есть. Вот он  ее находил. – Поднимаю освежеванную тушку, чтобы товарищи по лагерю могли ее рассмотреть, и рассказываю, как подстрелила зверька с мокрым носом, как потом обыскала каждый квадратный миллиметр пространства вокруг того дерева в радиусе, наверное, тридцати с лишним ярдов.
– Слушай, а у него съедобное мясо? – интересуется Пит.
– Трудно сказать. По виду не отличить от бельчатины. Поджарить бы… – Я запинаюсь, представив себе, каково будет разводить костер прямо здесь, без подручных материалов. Даже если получится – соперники слишком близко, а дым не спрячешь.
Однако Питу приходит на ум кое-что получше. Насадив кусок мяса на заостренную палку, он запускает ее в силовое поле. Палка тут же летит обратно. Мясо почернело снаружи, зато пропеклось внутри. От восторга все начинают хлопать в ладоши; потом испуганно умолкают, вспомнив, где находятся.
Когда белое солнце спускается с розоватого неба, мы собираемся в травяной хижине. Меня до сих пор не отпускают сомнения насчет местных орешков, но Финник объясняет, что Мэгз узнала их по своей прошлой Игре. Признаться, я очень мало времени провела в секции распознавания съедобных растений: в том году обучение не принесло ни малейшей пользы, – а теперь сожалею. Может, хоть что-нибудь выяснила бы о местной флоре. Впрочем, у Мэгз очень даже бодрый вид, а ведь она ест орешки вот уже несколько часов кряду. Я тоже откусываю кусочек. Мягкий, чуть сладковатый вкус напоминает каштаны. Может, и впрямь сгодится в пищу? У грызуна мясо жесткое и с душком, зато на удивление сочное. Для первого вечера на арене ужин удался на славу. Было бы чем его запить!
Финник подробно расспрашивает меня о зверьке, которого мы решаем называть древесной крысой: на какой высоте я его заметила, долго ли наблюдала, прежде чем выстрелить, и чем он тогда занимался. Да вроде ничем особенным не занимался. Вынюхивал насекомых, наверное.
Близится ночь, и это меня пугает. Хорошо, что есть плотные травяные циновки – хоть какая-то защита от незнакомых ползучих тварей, ведущих сумеречный образ жизни. Незадолго до того, как солнце ныряет за горизонт, на небосвод восходит луна. В ее тусклом свете еле видны окрестности. Наш разговор сам собой обрывается: все знают, что будет дальше. Мы усаживаемся в ряд у входа в хижину, и Пит берет меня за руку.
На небе вспыхивает капитолийский герб, словно парящий в воздухе. Слушая гимн, я думаю об одном: «Мэгз и Финнику придется гораздо хуже, чем нам». Но даже мне очень больно смотреть на портреты погибших, возникающие на огромном невидимом экране.
Сначала это – мужчина из Пятого, тот самый, кого Финник заколол трезубцем. Значит, предыдущие дистрикты все еще играют в полном составе – четверо профи, Бити и Вайресс и, разумеется, Мэгз и Финник. Появляются новые снимки: морфлингист из Шестого, Лай и Цецелия из Восьмого, оба участника из Девятого, женщина из Десятого и Сидер, Дистрикт номер одиннадцать. Возвращается герб Капитолия, звучит финальная музыка, и вот уже небо темнеет.
Никто из нас не произносит ни слова. Я не могу притвориться, будто бы хорошо знала каждого, но сейчас думаю о трех ребятишках, так и льнувших к Цецелии, когда ее уводили прочь. О доброте, которую Сидер проявила ко мне в нашу первую встречу. Даже воспоминание о том, как морфлингист с остекленевшим взором рисовал на моем лице желтые цветочки, вызывает боль. Все эти люди мертвы. Их больше нет.
Трудно сказать, как долго мы просидели бы молча и без движения, если бы, скользя между листьями, на землю не опустился серебряный парашют. Никто не протягивает руки, чтобы взять его.
– Интересно, кому это? – наконец подаю голос я.
– Какая разница, – отзывается Финник. – Пит у нас чуть не погиб сегодня; пусть он и берет.
Мой напарник развязывает веревку, расправляет шелковый купол – и обнаруживает маленький металлический предмет непонятного назначения.
– Что это? – интересуюсь я.
Никто не знает. Передавая подарок из рук в руки, мы по очереди изучаем его. Это трубка. На одном конце она чуть сужается, на другом – край немного загнут вниз. Что-то смутно знакомое… Деталь от велосипеда, палка для шторы?
Пит дует в трубочку, но не извлекает ни единого звука. Финник просовывает в нее мизинец и пробует использовать как оружие. Полный провал.
– Мэгз, ты могла бы этим рыбачить? – осведомляюсь я.
Старуха, которая может рыбачить при помощи самых разнообразных предметов, хмыкает и отрицательно трясет головой.
Я катаю трубочку по ладони и размышляю. Хеймитч наверняка спелся с менторами Четвертого дистрикта. Не сомневаюсь, он приложил руку к выбору подарка. Значит, эта вещица – не просто ценная, она способна спасти наши жизни. Вспоминается прошлый сезон. Я тогда умирала от жажды, но Хеймитч не выслал воду, зная, что я найду ее, если постараюсь. Любая его посылка, и даже ее отсутствие, – это важный знак. Я почти слышу, как он рычит: «Мозги есть? Вот и пошевели извилинами! Ну, что это?»
Утираю пот, набегающий на глаза, и рассматриваю подарок при лунном свете. Поворачиваю то так, то сяк, под разными углами, прикрывая и открывая отдельные части. Жду, когда странная штуковина поведает мне о своем назначении. Наконец, раздосадованная, втыкаю одним концом в грязь. Сдаюсь. Может, если к нам примкнут Бити и Вайресс, они до чего-нибудь додумаются.
Вытягиваюсь на плетеной циновке, прижимаюсь к ней пылающей щекой и в раздражении продолжаю смотреть на подарок. Пит массирует напряженную точку между моими плечами и помогает слегка расслабиться. Странно, почему здесь не холодает после заката? Спустя некоторое время я начинаю думать о том, что творится дома.
Прим. Моя мама. Гейл. Мадж. Представляю, как они наблюдают за мной по телевизору. Хоть бы так оно и оказалось, хоть бы они были дома. А если заточены Тредом в тюрьму? Или наказаны, как и Цинна? Как Дарий… Из-за меня. Все до единого.
Сердце гложет тоска по родным, по нашему дистрикту, по лесам. Нормальным  лесам, где у деревьев жесткие стволы, где вдоволь еды, а добыча не вызывает брезгливости. Повсюду журчат источники. Дуют прохладные ветры. Нет, холодные ветры, способные разогнать удушливую жару. Воображаю, как у меня замерзают щеки, немеют пальцы… И вдруг, точно по заказу, непонятный предмет обретает имя.
– Выводная трубка! – Я даже сажусь от неожиданности.
– Что? – вскидывается Финник.
Выдираю подарок из земли, очищаю, обхватываю ладонью возле суженного конца и смотрю на отогнутый край. Точно, я видела это раньше. Стоял холодный и ветреный день, мы были в лесу вместе с отцом. Эта штука торчала из дырочки, аккуратно просверленной в стволе клена, а из нее в подставленное ведро текла живица. Кленовый сироп превращал даже наши безвкусные хлебцы в сладкое угощение. Ума не приложу, куда подевался запас этих трубок после смерти отца. Возможно, они до сих пор надежно спрятаны где-то в лесах. Так надежно, что и не отыскать.
– Это же выводная трубка. Что-то вроде обычного крана. Вставишь в дерево – и вытекает живица… – Неуверенно гляжу на жилистые зеленые стволы вокруг. – Если дерево правильное.
– Живица? – удивляется Финник, ни разу не видевший кленов у себя в дистрикте.
– Из нее потом делают сироп, – поясняет Пит. – Но здесь, наверное, будет что-то другое.
Все дружно вскакивают на ноги. Мы мучимся жаждой. Источников нет. У древесной крысы – острые, точно шильца, зубы и мокрая мордочка. Внутри деревьев может быть только одно… Финник торопится заколотить выводную трубку в зеленый массивный ствол при помощи камня, но я его останавливаю:
– Погоди, так можно и повредить. Сначала просверлим дырочку.
Мэгз достает свое шило, и Пит загоняет его под кору на два дюйма. Потом они с Финником поочередно расширяют отверстие ножами до нужных размеров. Я осторожно вставляю трубку, и мы отступаем на шаг в ожидании: что же будет?
Сперва ничего не происходит. Потом по желобку стекает капля. Старуха ловит ее ладонью, слизывает – и опять подставляет горсть.
Покачав и пристроив трубочку поудобнее, мы получаем тонкую струйку и по одному подставляем под самодельный кран иссохшие рты. Мэгз приносит корзину, сплетенную так плотно, что она держит воду. Мы наполняем сосуд до краев и передаем по кругу. Каждый делает несколько жадных глотков и, роскоши ради, умывает лицо. Вода, как и все остальное, здесь тепловатая, однако нам не до капризов.
Теперь, когда жажда не отвлекает, мы замечаем, как вымотались, и начинаем готовиться к ночевке. В прошлом году я постоянно держала вещи наготове, на случай внезапного бегства. На этот раз и пожитков особых нет, разве что оружие, которое я и так бы не выпустила из рук. Да еще выводная трубка. Вытаскиваю ее из дерева, пропускаю насквозь отрезанную лиану и крепко привязываю к своему поясу.
Финник вызывается караулить первым. Попросив его разбудить меня, как только устанет, я ложусь рядом с Питом. Но через несколько часов просыпаюсь сама – от звуков, напоминающих бой колокола. Бомм! Бомм!  В Доме правосудия в новогоднюю полночь звонят немного иначе, но все же узнать можно. Пит и Мэгз продолжают спать, а вот Финник встревожен и озабочен не меньше моего.
– Я насчитал двенадцать, – шепчет он.
Киваю. Двенадцать. К чему бы? По удару на дистрикт? Может быть. Но зачем?
– Думаешь, это что-нибудь означает?
– Понятия не имею, – отвечает Одэйр.
Мы ожидаем каких-нибудь указаний или сообщений от Клавдия Темплсмита. Приглашения на пир, например. Единственное заметное событие происходит вдали: сверкающая молния бьет в огромное дерево, положив начало грозе. Наверное, ливень и есть источник воды для трибутов, лишенных такого сообразительного ментора, как наш Хеймитч.
– Поспи, Финник, – предлагаю я. – Все равно моя очередь караулить.
Тот мешкает, но понимает, что бодрствовать без конца невозможно, и, устроившись у самого входа с трезубцем в обнимку, погружается в беспокойный сон.
Я сижу с заряженным луком и наблюдаю за джунглями, призрачно-зеленоватыми в лунном свете. Примерно через час гроза кончается. Слышно, как дождь приближается, барабаня по листьям в нескольких сотнях ярдов от нас, но так и не добирается до лагеря.
Где-то грохочет пушка. Я вздрагиваю, а спящие даже ухом не ведут. Пожалуй, не стоит их будить ради этого. Еще один победитель умер. Я даже не задаюсь вопросом, кто это был.
Невидимый ливень резко обрывается, как и в прошлом году на арене.
А через пару мгновений с той стороны появляется плавно скользящая мгла. «Обычное дело после дождя, – мелькает у меня в голове. – Земля разогрелась, вот и дымится».
Туман продолжает уверенно наползать. Бледные щупальца вытягиваются вперед и загибаются кверху, словно манят за собой кого-то из зарослей. У меня на шее дыбом встают волоски. Что-то не так с этой мглой. Слишком уж ровно движется для обычного природного явления. А если не природного?
Ноздри втягивают приторный запах, и я расталкиваю товарищей, крича, чтобы они поскорее просыпались.
Считаные секунды – и все на ногах. А моя кожа покрывается болячками.

21

Крошечные проникающие ранки. От каждой капли, осевшей на тело.
– Бежим! – ору я. – Бежим!
Финник молниеносно приходит в себя и вскакивает, готовый сразиться с противником. А увидев стену тумана, забрасывает на спину спящую Мэгз и бросается в джунгли. Пит поднимается быстро, но плохо соображает. Схватив его за руку, я устремляюсь вслед за Одэйром.
– Что? Что такое? – недоуменно бормочет напарник.
– Туман ядовитый. Это какой-то газ. Скорее, Пит! – поторапливаю я.
Все-таки тот удар током не прошел для него даром, как ни отпирайся. Пит еле волочит ноги, гораздо медленнее обычного. И если я то и дело покачиваюсь, наткнувшись на спутанные лианы и мелкую поросль, он вообще спотыкается на каждом шагу.
Оборачиваюсь: мгла надвигается ровной стеной, протянувшись в обе стороны насколько хватает глаз. Ужас пронзает меня, словно ток. Первый порыв – убежать, спасать свою шкуру, бросить товарища. Это так просто – унести ноги, взобраться на дерево повыше линии тумана, который начинает рассеиваться футах в сорока над землей. Да, так я и поступила в прошлом сезоне, когда появились переродки. Удрала, а про Пита вспомнила, уже взобравшись на Рог изобилия. Но в этот раз нужно усмирить свой страх, засунуть его подальше и оставаться рядом с напарником. Мое выживание – больше не цель. Главное – Пит. Представляю, сколько глаз впилось в голубые экраны. Зрители в дистриктах напряженно ждут: убегу я, как хочется Капитолию, или не сдамся.
Крепко сплетаю наши с ним пальцы.
– Следи за мной. Иди по моим шагам.
Это помогает. Мы движемся немного быстрее – правда, не можем позволить себе передышку, а между тем беловатая мгла уже лижет наши пятки и словно плюется нам вслед. Капельки прожигают кожу, но вовсе не как огонь. Боль гораздо сильнее и ярче. Химикалии впиваются в плоть и начинают буравить кожу, слой за слоем. Комбинезоны от них совершенно не защищают. С таким же успехом нас могли завернуть в оберточную бумагу.
Финник, покрывший уже приличное расстояние, остановился, как только понял, что мы в затруднении. Но чем тут поможешь? Не драться же. Выбор один – бежать. Он подбадривает нас криками, и мы вслепую движемся на голос.
Зацепив искусственной ногой узел из ползучих растений, Пит падает прежде, чем я успеваю его подхватить. Помогаю ему подняться – и вдруг замечаю нечто намного ужаснее болячек или ожогов. Левая половина его лица как-то странно обвисла, точно все мышцы вдруг отказали разом. Веко почти закрывает глаз. Уголок рта изогнулся вниз под необычным углом.
– Пит… – начинаю я. И тут по руке пробегает судорога.
Значит, отрава не просто жалит кожу; настоящая мишень – нервные окончания. Пронзенная новым страхом, я дергаю Пита за собой, и он, конечно же, спотыкается. К тому времени, как удается поднять его на ноги, мои руки начинают безудержно корчиться. Передние щупальца мглы уже обхватили нас; основная масса белеет на расстоянии ярда. Мой напарник еще пытается идти, но с его ногами творится что-то не то. Они дергаются, словно у куклы-марионетки.
Вдруг его увлекает вперед какая-то сила. Оказывается, Финник вернулся, чтобы вытащить Пита. Спешу подставить еще здоровое плечо, а сама из последних сил поспеваю за стремительным шагом Одэйра. Обогнав туман ярдов на десять, Финник останавливается.
– Так не пойдет. Придется его понести. Возьмешь Мэгз?
– Да, – бодро бросаю я, а сердце уходит в пятки.
Ясное дело, старуха весит семьдесят футов, не больше, но ведь и я не гигант. Хотя раньше приходилось таскать грузы и потяжелее. Только бы руки так не тряслись. Приседаю. Мэгз забирается мне на закорки, как прежде – к Финнику. Медленно распрямляю ноги. Колени пока не дрожат. Может, и справлюсь. Одэйр (он уже взвалил Пита на спину) бежит впереди, разрывая лианы, а я – по его следам.
Туман все наступает, медленно и беззвучно, ровной стеной – если не считать цепких щупалец. Инстинкты кричат мне: от него надо уходить напрямую, но Финник, оказывается, мчится по склону под особым углом, по направлению к воде, окружающей Рог изобилия. «Точно, вода!» – проносится у меня в голове. Ядовитые капли все глубже проникают под кожу. Теперь я даже рада, что не убила Одэйра. Без него мне бы Пита не вытащить. Хорошо, когда кто-то играет на твоей стороне, хотя это и ненадолго.
Мэгз вовсе не виновата, что я начинаю падать. Она и хотела бы превратиться в пушинку, но не умеет. А мои силы не беспредельны. Особенно теперь, когда отнимается правая нога. Если первые два раза мне как-то удается подняться, то на третий она вообще отказывает, и старуха летит на землю, да и я качусь кубарем вслед за ней, попутно цепляясь за стволы и лианы.
Финник в тот же миг возвращается вместе с Питом.
– Не получится, – говорю я. – Можешь взять обоих? Идите вперед, я догоню.
Весьма сомнительное обещание, однако я произношу его со всей твердостью, на какую способна.
В лунном сиянии глаза Одэйра отсвечивают зеленым. Я очень ясно их вижу. Они странно мерцают, как у кота. Наверное, из-за набежавших слез.
– Нет, – отвечает он. – Я не могу взять обоих. У меня отказали руки. – В самом деле, они беспомощно дергаются во все стороны. Ладони пусты. Из двух трезубцев уцелел лишь один, и тот – у Пита. – Мэгз, прости. Я не справлюсь.
Дальше происходит нечто настолько невероятное и безумное, что я даже не успеваю вмешаться. Старуха рывком поднимается, целует Финника в губы и нетвердым шагом уходит в туман. Тело ее содрогается в жутких конвульсиях, точно в танце, а потом она падает.
Хочется закричать, но горло в огне. Делаю бессмысленный шаг навстречу туману, и тут грохот пушки провозглашает: Мэгз ушла навсегда, ее сердце остановилось.
– Финник? – хрипло зову я, но он уже отвернулся от страшного зрелища и возобновил отступление.
Волоча ногу, бреду за ним. Что еще остается?
Время и место утрачивают свой смысл. Похоже, туман проник даже в мысли, все кажется сплошь нереальным. Сокровенная, почти животная жажда жизни толкает меня вперед, вслед за товарищами, хотя и так уже очевидно: я умираю. Только по частям, а не как старуха – целиком, вся сразу. Это-то мне известно, или я просто думаю, что известно… Полный бред.
На бронзовых волосах Одэйра играют лунные блики. Продолжаю следовать за ним, хотя моя нога превратилась в бесчувственную деревяшку, а кожу пронзают обжигающие уколы.
Но вот Финник падает вместе с Питом. А я, словно заведенная, никак не могу остановиться, в конце концов спотыкаюсь об их распростертые тела и падаю сверху. «Значит, вот как и где и когда мы все умрем», – проносится в голове. Но мысль эта кажется отвлеченной и не пугает – по крайней мере, по сравнению с болью, терзающей меня прямо сейчас. Одэйр громко стонет, и я заставляю себя сползти. Теперь я отчетливо вижу стену тумана, принявшего жемчужно-белесый оттенок. То ли лунный свет обманывает мои глаза, то ли мгла начинает преображаться. Да, она быстро густеет, будто наткнулась на прозрачную стену. Прищуриваюсь: в самом деле, щупалец больше нет. И вообще никакого продвижения вперед. Как и прочие ужасы, виденные мной на арене, туман достиг положенного ему предела. Или же распорядители передумали нас пока убивать.
– Он остановился, – хочу сказать я, но из воспаленного рта вырывается лишь хриплое карканье. – Он остановился.
Видимо, со второго раза выходит немного понятнее, потому что Финник и Пит тут же оборачиваются. Белесая пелена поднимается к небесам, словно ее высасывают невидимым пылесосом, и вскоре от нее не остается ни клочка.
Пит скатывается с Финника, и тот поворачивается на спину. Мы переводим дыхание лежа, подергиваясь в сетях отравы, опутавшей и тела, и мысли. Проходит несколько минут. Пит неопределенно тычет пальцем вверх:
– Апс… яныы.
Подняв глаза, обнаруживаю парочку… Да, наверное, обезьян. Живьем я их не встречала – в наших лесах такая добыча не водится, – скорее, видела на картинке или во время одного из прошлых сезонов Голодных игр, но при виде странных зверьков мне приходит на ум то же самое слово. Шкура у них оранжевая, а может и нет, издалека не понятно. Рост – до пупка взрослому человеку. Наверное, обезьяны – это хороший знак. Они бы не стали слоняться поблизости, будь воздух отравлен. Какое-то время мы, люди и животные, молча рассматриваем друг друга. Потом Пит с усилием поднимается на колени и принимается отползать вниз по склону. Мы все ползем, потому что ходить после этой ночи кажется недостижимой роскошью – как, например, летать. Наконец зелень уступает место узкому песчаному пляжу, и теплые волны вокруг Рога изобилия лижут наши лица. Я отдергиваюсь, точно коснулась открытого пламени.
«Сыпать соль на раны». Впервые до меня доходит полный смысл этого выражения. Язвы и раньше ныли, а теперь боль вспыхивает с новой силой, и я едва не теряю сознание. Впрочем, появляется и другое чувство: словно что-то ее вытягивает. Пробы ради опускаю в воду ладонь. Мучительно, но терпимо. Сквозь лазурные волны видно, как из болячек на коже вытекает жижа молочного цвета. Вместе с ней растворяется боль. Отстегиваю свой пояс и снимаю комбинезон, превратившийся в продырявленные лохмотья. Удивительно, что белье и обувь не пострадали. Понемногу, с осторожностью опуская в воду конечности, вымываю отраву из ран. Пит следует моему примеру. А Финник, только-только притронувшись к воде, пятится прочь и ложится ничком на песке, не желая – или не в силах – принять очищение.
Хуже всего приходится, когда я открываю глаза под водой, тяну ее в ноздри, высмаркиваю наружу и даже несколько раз полощу горло. Зато теперь я в достаточно хорошей форме, чтобы заняться Финником. Онемение в ноге проходит, правда, по рукам еще пробегают судороги. Одэйра не дотащить до воды – он раньше умрет от боли. Зачерпывая воду горстями, поливаю его крепко сжатые кулаки. Яд выходит в воздух тоненькими клубами белесой мглы, от которых мне хватает ума держаться как можно дальше. Питу стало немного легче, и он спешит мне на помощь. Во-первых, разрезает костюм на Финнике, а во-вторых, находит пару глубоких ракушек, что куда лучше наших горстей. Для начала мы отливаем водой ладони: они пострадали сильнее всего. Бледный туман так и валит клубами, но Финник даже не замечает. Он продолжает лежать, закрыв глаза, и время от времени постанывает.
И вдруг я оглядываюсь, начиная понимать всю опасность нашего положения. Луна слишком яркая, чтобы надежно спрятаться от врагов под покровом ночи. Нам еще повезло, что никто до сих пор не напал. Конечно, мы бы заметили противников издалека, но если явятся сразу четверо профи, сила будет на их стороне. А эти громкие стенания скоро выдадут нас с головой.
– Надо его окунуть, – шепчу я.
Пит кивком указывает на ноги. Мы берем по одной, разворачиваем Одэйра на сто восемьдесят градусов и принимаемся окунать в соленую воду – по несколько дюймов плоти за раз. Сначала лодыжки. Выжидаем пару минут. До середины икр. Ждем. Потом колени. Над кожей вьются струи тумана, Финник охает. Продолжаем очищать его тело от яда, один небольшой участок за другим. Заодно выясняется, что чем больше времени я провожу в воде, тем прекраснее себя чувствую. Улучшается не только состояние кожи; мозг и мышцы тоже становятся заметно послушнее. У Пита разглаживается лицо, обвисшее веко вновь поднимается, как и уголок рта.
Между тем Финник начинает оживать. Глаза открываются и осмысленно смотрят на нас. Я кладу его голову себе на колени, и мы вымачиваем парня еще минут десять, пока из шеи выходит накопившаяся отрава. Когда Одэйр самостоятельно поднимает над водой руки, мы с Питом обмениваемся улыбками.
– Осталась твоя голова, Финник. Это противнее всего, но если вытерпишь – потом будет легче, – произносит мой напарник.
С нашей помощью Одэйр погружается и, вцепившись в наши ладони, прочищает глаза, рот, ноздри. Говорить пока не может – видно, горло еще саднит.
– Попробую сходить за питьем, – говорю я, нащупав на поясе выводную трубку, привязанную лианой.
– Давай сначала я просверлю дырку, – предлагает Пит. – А ты останься с ним. Ты же у нас – целительница.
«Неудачная шутка», – думаю я, однако молчу: забот и так предостаточно. Финнику почему-то досталось больше всех. То ли он просто крупнее нас, то ли напрягался за четверых. А если еще и вспомнить о Мэгз… Я до сих пор не могу понять, что произошло. Парень оставил ее, чтобы вытащить Пита. Зачем? А старуха не только не возразила – не задумываясь, побежала навстречу смерти. Может, оттого, что ее дни в любом случае сочтены? Или этим двоим показалось, что Финнику будет легче выиграть при таких союзниках, как мы? Однако задавать вопросы не время: стоит взглянуть на измученное лицо Одэйра, чтобы это понять.
И я решаю заняться собой. Извлекаю из лохмотьев комбинезона брошку с пересмешницей, прикалываю на бретельку. Застегиваю спасательный пояс. Он выглядит совершенно как новенький – должно быть, кислотонепроницаем. Плавать можно и без него, но Брут отбивал им стрелы, а лишняя защита не помешает. Распутываю волосы, заметно поредевшие после отравленного тумана, и, старательно расчесав их пальцами, вновь заплетаю то, что осталось.
Пит обнаружил подходящее дерево в десяти ярдах над песчаной полоской. Его плохо видно, зато звук ножа, скребущего ствол, слышен очень отчетливо. Интересно, что стало с шилом? Уронила его старуха или унесла с собой в туман? Полезная вещица… была.
Захожу поглубже на мелководье, чтобы попеременно поплавать на спине и на животе. Финник преображается на глазах. Медленно начинает шевелиться, словно проверяет силы, и вот уже – плывет, но не так ритмично и ровно, как это делаю я. Он скорее похож на морское животное, очнувшееся от спячки, – погружается и выныривает, пускает струю изо рта, кружится и уходит вниз штопором, так что мне даже со стороны становится дурно смотреть. А потом, когда я уже думаю, что он утонул, – над волнами показывается мокрая голова.
– Не надо так делать, – вздрогнув от неожиданности, говорю я.
– Как? Нырять или, наоборот, выныривать?
– И то и другое… То есть ни того, ни другого… Ничего не надо. Отмокай и будь паинькой. А если уж ты полон сил, пойдем и поможем Питу.
Как только мы приближаемся к джунглям, я сразу же чувствую перемену. Сказываются годы лесной охоты, а может, восстановленное ухо и впрямь лучше слышит благодаря капитолийским хирургам, но только я вдруг ощущаю большое скопление живых существ над нашими головами. Им даже не нужно визжать или вскрикивать. Достаточно ровного дыхания, которое вырывается из множества ртов.
Трогаю Финника за руку, и он поднимает взгляд. Не представляю себе, как все они могли подобраться к нам, сохраняя мертвую тишину. Хотя почему сохраняя? Мы были слишком заняты исцелением собственных ран, за это время могло произойти что угодно.
Не пять и не десять, а многие дюжины обезьян повисли на ветвях и лианах. Первая парочка, встреченная нами за краем тумана, напоминала приветственный комитет. А это – скорее грозная армия.
Финник поудобнее перехватывает свой трезубец. Я заряжаю лук сразу парой стрел. И как можно спокойнее окликаю:
– Пит? Мне тут нужна твоя помощь.
– Сейчас, минуточку. Я почти закончил, – отзывается он, копошась у дерева. – Ну вот. Принесла трубку?
– Да. Но мы кое-что нашли, на что тебе стоило бы взглянуть, – продолжаю я сдержанным голосом. – Подойди к нам, только осторожнее, чтобы не спугнуть.
Не нужно ему раньше времени замечать обезьян. Или даже прямо смотреть на них. Вдруг эти твари примут обычный взгляд за сигнал враждебности.
Пит поворачивается к нам, отдуваясь после работы. Мой тон его настораживает.
– Ладно, – небрежно бросает он.
И движется в нашу сторону. Стараясь, конечно, топать потише, хотя и с двумя здоровыми ногами у него это плохо получалось. Впрочем, главное: Пит идет, обезьяны не шевелятся… Когда до нас остается каких-то пять ярдов, он ощущает подвох и буквально на миг поднимает глаза. Слышится оглушительный визг – и его накрывает подвижная рыжая масса.
Никогда не видела, чтобы звери так быстро перемещались. Можно подумать, лианы нарочно смазаны маслом. Обезьяны скользят по ним, покрывая прыжками гигантские расстояния. Ощетинив загривки, оскалив клыки, выпуская когти, как выкидные лезвия… Мне мало известно про обезьян, однако в естественных условиях животные держатся по-другому.
– Переродки! – выдыхаю я, и мы с Финником бросаемся в заросли.
Стрелы нужно беречь. Ни одной мимо цели. Так я и делаю, при зловещем свете луны целясь то в глаз, то в сердце, то в шею. Твари падают одна за другой. Что ни выстрел – то смерть. Но и этого мало. Финник насаживает обезьян на трезубец и тут же отбрасывает их прочь, словно пойманную рыбу. Пит отбивается от врагов ножом. Мне в ноги, а то и пониже спины вцепляются когти, но, к счастью, нападающих кто-то снимает. Становится невыносимо душно: в воздухе все сильнее пахнет раздавленными растениями, пролитой кровью и потными шкурами. Мы трое становимся, повернувшись друг к другу спинами. И вот, потянувшись за новой стрелой, я хватаю пальцами пустоту. Внутри словно все обрывается. Минутку: ведь у Пита второй колчан! Ему стрелы все равно не нужны, он дерется ножом. Пытаюсь последовать его примеру, но переродки гораздо быстрее меня, они наскакивают и отпрыгивают обратно так стремительно, что я не успеваю отвечать на удары.
– Пит, стрелы! – вырывается у меня.
Он поворачивается, тянется за спину, и тут происходит ужасное. Я вижу, как из джунглей к нему бросается обезьяна. Выстрелить не могу, потому что нечем. Финник как раз вонзил свой трезубец в очередную жертву; вытащить не успеет. Пит возится с колчаном, не сумеет отбиться. Швыряю в животное собственный нож. Переродок делает кувырок и, увернувшись от лезвия, продолжает наступать.
Обезоруженной и беспомощной, мне остается только одно. Бросаюсь к напарнику, чтобы свалить его наземь, закрыть своим телом, хотя в душе уже понимаю: поздно.
А вот она  – успевает. Появляется словно из ниоткуда, прямо из воздуха, и через миг, пошатываясь, уже стоит перед Питом. На теле – кровь, из раскрытого рта вылетает пронзительный визг, расширенные зрачки напоминают черные дыры.
Морфлингистка из Дистрикта номер шесть раскидывает костлявые руки, будто желает обнять переродка, и клыки впиваются прямо ей в грудь.

22

Уронив колчан, Пит всаживает свой нож обезьяне в спину, еще и еще, пока челюсти твари не разжимаются. Потом отбрасывает переродка ногой и готовится к новой атаке. Я подбираю стрелы, вновь заряжаю лук. За спиной громко дышит Одэйр; впрочем, у него теперь не так много работы.
– Ну, давайте же! Подходите! – в ярости восклицает Пит.
Но с обезьянами что-то случилось. Они отступают, пятятся в джунгли и растворяются в зарослях, точно повинуясь невидимому зову. Разумеется, зову распорядителей, решивших, что на сегодня достаточно.
– Возьми ее, мы прикроем, – бросаю я.
Пит бережно поднимает свою спасительницу и переносит на пляж, где с оружием наготове – на всякий случай – встали мы с Финником. Но все обезьяны пропали, если не считать оранжевых туш, разбросанных на земле. Пит опускает морфлингистку на песок. Я разрезаю костюм у нее на груди, и нашим глазам предстают четыре проникающих раны. Кровь медленно сочится из них; все так безобидно с виду. Настоящие повреждения – глубоко внутри. Судя по месту укуса, зубы задели какой-нибудь жизненно важный орган – легкие или сердце.
Женщина разевает рот, словно рыба, которую вытащили на берег. Кожа у нее дряблая, зеленоватого оттенка. Вид изможденный, глаза пустые. Ребра торчат наружу, точно у ребенка, погибшего от истощения. Разумеется, уж ей-то продуктов хватало, и все же она предпочла предаться зависимости, как и Хеймитч. Я беру ее руку; та странно подергивается. Из-за яда, поразившего нервные окончания, или же из-за потрясения, а может быть, это ломка. Мы уже ничего не можем поделать. Разве что оставаться рядом, пока она не умрет.
– Пойду осмотрюсь. – Финник поднимается и уходит.
Мне хочется с ним, однако морфлингистка так сильно вцепляется в руку, что хоть разжимай костлявые пальцы, а на такую жестокость я не способна. Может, спеть ей, как Руте? Но я даже имени умирающей не узнала, не говоря уже о том, любит ли она музыку. Мне известно только одно: эта женщина умирает.
Пит опускается рядом на корточки и гладит ей волосы. А потом начинает вполголоса говорить, причем обращается явно не ко мне, потому что я не понимаю ни слова.
– У меня дома есть краски, из которых можно смешать любой оттенок. Розовый – нежный, словно кожа младенца, или насыщенный, как ревень. Зеленый, будто весенняя травка. Мерцающий голубой, точно лед на воде.
Морфлингистка не отводит от него глаз и ловит каждое слово.
– Однажды я целых три дня бился над оттенком белого меха в солнечных искрах. Понимаешь, мне-то казалось, он должен быть желтым, а все гораздо сложнее. Пришлось наносить слои самых разных красок. Один за другим, – продолжает Пит.
Женщина дышит все медленнее, все поверхностнее. И, обмакнув палец в кровь, чертит свободной рукой на груди свои любимые завитушки.
– А вот радугу до сих пор не могу понять. Они такие неуловимые. Появляются быстро, а исчезают еще быстрее. Разглядеть не успеешь. Померещится что-то синее, что-то пурпурное… И все, растаяла. Растворилась в воздухе, – произносит Пит.
Морфлингистка смотрит, как зачарованная. Потом, словно в трансе, поднимает дрожащую руку и рисует у него на щеке что-то вроде цветка.
– Благодарю, – шепчет Пит. – Это очень красиво.
Ее лицо озаряет улыбка, из горла вырывается слабый писк. Потом окровавленная ладонь падает на грудь, мы слышим последний вздох, и в тот же миг палит пушка. Хватка вокруг моего запястья слабеет.
Пит относит умершую к воде. Потом возвращается и садится рядом со мной. Тело качается на волнах, которые несут его к Рогу изобилия, но тут появляется планолет. Оттуда выпадают железные четырехзубые челюсти, обхватывают морфлингистку и уносят в ночное небо. Навсегда.
Финник возвращается к нам, зажав полный кулак моих стрел, еще мокрых от обезьяньей крови.
– Вот, решил, что тебе сгодятся.
– Спасибо.
Иду отмывать свое тело, а заодно и оружие от багровых пятен. Потом возвращаюсь в джунгли за клочьями сухого мха. Мертвых обезьян уже нет и в помине.
– Куда они подевались? – любопытствую я.
– Не знаем, – пожимает плечами Финник. – Лианы пошевелились, а потом – раз! и тушки пропали.
Усталые, оцепенелые, мы смотрим на заросли. Теперь, когда ничто не отвлекает внимания, я замечаю, что крохотные болячки покрылись струпьями. Боль ушла, зато все чешется. Причем сильно. Внушаю себе, что это хороший знак. Наверное, ранки так заживают. Исподтишка наблюдаю за Питом и Финником: они уже вовсю расцарапывают свои пострадавшие лица. Надо же, и нашему безупречному красавчику сегодня досталось.
– Не чешитесь, – предупреждаю я, вспомнив давний мамин совет, хотя сама умираю от желания поскрестись везде сразу. – Инфекцию занесете. Может, попробуем еще раз добыть воды?
И мы отправляемся обратно к дереву, над которым уже поработал мой напарник. Пока он прилаживает выводную трубку, я и Одэйр стоим с оружием наготове, но угрозы пока не видно. Пит напал на хорошую жилу, и вскоре вода начинает хлестать ручьем. Утолив жажду, мы ополаскиваем теплой водой исстрадавшиеся от чесотки тела. Затем наполняем питьем несколько раковин и возвращаемся на пляж.
Ночь еще не окончилась, но до рассвета остались считаные часы. Если только распорядители его не отменят. Вызываюсь покараулить, чтобы дать мужчинам немного передохну́ть.
– Нет, Китнисс, лучше я, – возражает Одэйр.
По лицу видно: он еле сдерживает рыдания. Мэгз… Что ж, если он хочет остаться со своей скорбью наедине, я не стану ему мешать.
– Хорошо, Финник, спасибо.
Устраиваюсь на песке рядом с Питом, и тот без промедления засыпает. А я продолжаю таращиться в ночь, размышляя о том, как многое может перемениться за сутки. Еще вчера имя Одэйра стояло одним из первых в моем списке будущих жертв, а сегодня он караулит мой сон. Не представляю себе, зачем он спас Пита ценой жизни Мэгз. Знаю только, что никогда не сравняю счет между нами. Остается одно – уснуть поскорее, чтобы дать человеку спокойно погоревать. Так я и делаю.
Глаза открываются уже поздним утром. Пит рядом, он еще не проснулся. Над нашими головами на ветках подвешена травяная циновка – что-то вроде солнечного тента. Сажусь на песке и оглядываюсь вокруг. Оказывается, Финник не сидел сложа руки. Две плетеные миски наполнены свежей водой. В третьей – россыпь моллюсков.
Одэйр разбивает панцири камнем.
– Эти твари вкуснее свежими, – произносит Финник и, оторвав кусок мяса, ловко забрасывает его в рот.
Делаю вид, будто не замечаю, как у него покраснели глаза.
От запаха еды урчит в животе. Тянусь к миске, но вдруг замечаю засохшую кровь под ногтями. Похоже, я сильно чесалась во сне.
– Так можно инфекцию занести, – замечает Финник.
– Да, я в курсе.
Иду к соленой воде и смываю кровь. Даже не знаю, что ужаснее – боль или эта чесотка. Наконец решаю: все, с меня хватит, и, громко топнув ногой, запрокидываю лицо к небу.
– Эй, Хеймитч, ты меня слышишь или опять упился до чертиков? Вообще-то, нам не помешало бы средство для кожи.
Парашют появляется с удивительной быстротой. Тюбик ложится прямо мне в руку.
– Самое время, – ворчу я, но не могу заставить себя улыбнуться.
Хеймитч… Чего бы я только не отдала за пять минут разговора с тобой!
Плюхаюсь на песок рядом с Финником и откручиваю крышечку. Внутри – густая темная мазь с едким запахом дегтя и сосновых иголок. Сморщив нос, выдавливаю каплю на ладонь и принимаюсь втирать в ногу. Из груди вырывается вздох облегчения: чесотка и впрямь уходит. Правда, кожа приобретает зеленовато-серый оттенок, словно у привидения. Обработав одну ногу, приступаю к другой, а тюбик бросаю Финнику. Тот недоверчиво глядит на меня.
– У тебя такой вид, словно ты разлагаешься.
Однако страдания побеждают сомнения, и через минуту парень тоже втирает мазь во все тело. Смесь этой жижи со струпьями выглядит отвратительно. Даже забавно наблюдать, как он, горемычный, терзается.
– Бедненький Финник. Ты, наверное, первый раз в жизни стал непохож на красавца?
– Да уж. Непривычное ощущение. Ну ты же как-то всю жизнь терпела.
– Держись от зеркал подальше, – советую я, – скоро забудешь.
– Ага, особенно если ты будешь вертеться перед глазами.
Мы по очереди намазываем друг другу спины. Я уже собираюсь разбудить Пита, когда Одэйр говорит:
– Погоди. Это надо сделать вдвоем. Пусть увидит оба наших лица.
В последнее время в жизни осталось так мало места для развлечений, что я соглашаюсь. Мы становимся по бокам от спящего, наклоняемся прямо над ним и легонько трясем за плечи.
– Пит, вставай, – мелодично воркую я.
Его веки приподнимаются.
– Аа!
Напарник подпрыгивает, словно ужаленный. Мы двое валимся на песок и хохочем до коликов. А когда решаем остановиться, бросаем взгляды на Пита, который пытается напустить на себя негодующий вид, – и снова прыскаем. К тому времени, как приступ проходит, я начинаю думать, что ошибалась по поводу Финника. Может, он и не так тщеславен или самовлюблен, как мне раньше казалось? По крайней мере, не настолько… Стоит мне прийти к этому умозаключению, как возле нас опускается парашют со свежей буханкой. Вспомнив, что в прошлом сезоне каждая из посылок Хеймитча что-нибудь означала, я мысленно делаю для себя пометку на будущее. «Держись ближе к Финнику – и тебе не дадут умереть от голода».
Парень задумчиво крутит подарок в руках, мнет пальцами корку с видом скупого хозяина. В этом нет никакой нужды. И так ясно, что слегка зеленоватый хлеб с примесью водорослей выпекается только в Четвертом дистрикте. Это твое, Одэйр. Мы понимаем. И ты, наверное, тоже кое-что понял. Например, что вдруг получил чрезвычайно ценный подарок и что, вероятно, другого такого уже не пришлют. А может, хруст корки неожиданным образом напомнил тебе о Мэгз?
В конце концов он говорит:
– С моллюсками будет вкуснее.
Пока я натираю Пита лекарственной мазью, Финник проворно чистит богатый улов от панцирей. Мы садимся в кружок и угощаемся нежным мясом вприкуску с солоноватым хлебом Четвертого дистрикта.
Вид у нас жуткий – кажется, из-за мази стали отваливаться струпья, но я очень рада этому чудодейственному средству. Оно не только спасет нас от самой жестокой чесотки в жизни, но и послужит защитой от раскаленного солнца, сияющего на розовом небосклоне. Кстати, судя по его положению, сейчас около десяти часов утра, и мы провели на арене примерно день. Одиннадцать человек уже мертвы. Тринадцать живы. Десять скрываются где-то в джунглях. Трое или четверо из них – профессионалы. Кто прочие – почему-то не хочется вспоминать.
Я-то надеялась на покровительство джунглей, а они обернулись роковой западней. Настанет время, когда нам придется вернуться в чащу, чтобы поохотиться или стать чьими-то жертвами, но прямо сейчас мне хочется одного – оставаться как можно дольше на нашем пляже. Да пока и не слышно других предложений. А между тем джунгли словно замерли – мерцают на солнце зеленой листвой, мирно стрекочут голосами тысяч насекомых и не спешат нас пугать… И тут в отдалении раздается пронзительный крик. Заросли напротив нас начинают странно качаться. Над гребнем холма поднимается гигантская волна. Захлестнув вершины деревьев, она с ревом несется вниз по склону и с такой силой обрушивается в море вокруг Рога изобилия, что вода пузырится у наших колен и смывает пожитки. Мы втроем ухитряемся спасти почти все, кроме разъеденных кислотой комбинезонов, от которых и так уже никакого прока.
Где-то грохочет пушка. Там, откуда пришла волна, появляется планолет и забирает очередное тело. «Двенадцать», – думаю я.
Поглотив чудовищный вал, круг воды постепенно успокаивается. Мы снова раскладываем вещи на мокром песке и собираемся сесть, когда я замечаю их. В трех «спицах» от нас из джунглей на пляж выходит странная троица.
– Вон там, – шепчу я, кивая в нужную сторону.
Пит и Одэйр следят за моим взглядом, и мы, не сговариваясь, прячемся под сенью пышных зарослей.
Все трое находятся в ужасном состоянии, это видно сразу. Один из них почти тащит другого, а третий бродит неровными кругами, точно лунатик. Кожа у всех густого кирпично-красного цвета; их словно макали в краску, а потом как следует просушили.
– Кто это? – спрашивает Пит. – Может, переродки?
Я прицеливаюсь из лука, готовясь при необходимости выстрелить. Но пока ничего особенного не происходит. Тот, кто и так еле шел, обессиленно падает на песок. Его помощник, досадливо топнув ногой, толкает на пляж и третьего, что ходил кругами.
У Финника светлеет лицо.
– Джоанна! – кричит он и бросается навстречу троим краснокожим.
– Финник! – Это и вправду голос Джоанны.
Мы с Питом переглядываемся.
– Что теперь?
– Мы же не бросим товарища, – отвечает он.
– Куда уж нам. Ладно, пошли, – ворчу я, хотя, честно сказать, если бы у меня и был список возможных союзников, Джоанны Мэйсон там все равно бы не оказалось.
Однако мы бредем по пляжу, чтобы присоединиться к «веселой» компании. Рассмотрев спутников Джоанны, я чувствую, что окончательно сбита с толку. На песок повалился не кто иной, как Бити, а Вайресс описывает замысловатые петли, чтобы не рухнуть следом.
– Ого, посмотри-ка, кто с ней.
– Долбанутый и Тронутая? – Пит озадачен не меньше моего. – Хотел бы я знать, как так получилось.
Подходим ближе. Джоанна быстро тараторит, показывая на джунгли.
– Мы-то думали, дождь, понимаешь? Из-за молнии, а пить хотелось ужасно. А когда начали спускаться, оказалось – кровь. Густая, горячая. Глаза ничего не видят, рот не откроешь – тут же полный и наберется. Шатались-шатались вокруг, хотели выбраться, а потом Чума наткнулся на силовое поле.
– Мне так жаль, – произносит Финник.
Я секунду соображаю, кто такой Чума. Кажется, напарник Джоанны, трибут из Седьмого дистрикта, но мы с ним почти не виделись. Не припомню, чтобы он показывался на тренировках.
– Ясное дело, толку от него было немного, но все же земляк, – отвечает она. – Бросил меня вот с этими. – Она поддевает носком ноги полумертвого Бити. – Ему нож засадили в спину, а у нее вообще…
Мы поворачиваемся к Вайресс. Она все бродит кругами, покрытая кровью, и тихо бормочет:
– Тик-так. Тик-так.
– Мы уже поняли. Тик-так, тик-так, с нашей Тронутой что-то не так, – отмахивается Джоанна. Вайресс, точно среагировав на ее слова, качается в нашу сторону, и девушка грубо толкает ее на берег. – Лежи спокойно! Когда ж ты угомонишься?
– Отстань от нее! – рявкаю я.
Джоанна с ненавистью прищуривает карие глаза.
– Отстать? – шипит она и, сделав шаг вперед, внезапно закатывает мне оплеуху, да такую, что искры летят из глаз. – А кто их, по-твоему, вытащил из кровавых джунглей ради тебя? Ты…
Финник перебрасывает ее извивающееся тело через плечо, уносит к воде и несколько раз окунает. В передышках Джоанна, визжа, осыпает меня оскорблениями. Но я не стреляю. Во-первых, она с Одэйром, а во-вторых, что там было сказано? «Ради меня»?
Поворачиваюсь к напарнику:
– Что это значит? Причем здесь я?
– Не знаю. Но ты сама хотела быть с ними, – напоминает Пит. – Еще вначале.
– Да, хотела. Вначале. – Все равно, это ничего не объясняет. Я смотрю на недвижное тело Бити. – Тогда надо что-то делать, иначе недолго нам наслаждаться их обществом.
Пит несет изобретателя, а я веду Вайресс за руку к нашему небольшому лагерю. Усаживаем женщину на мелководье, чтобы помылась. Она лишь крепко сцепляет ладони и время от времени повторяет: «Тик-так». Отстегнув пояс Бити, я обнаруживаю привязанный к нему обрывком лианы увесистый металлический цилиндр. Понятия не имею, что это, но если предмет настолько важен для Бити, значит, и в самом деле имеет какую-то ценность. Бросаю его на песок. Одежда мужчины буквально присохла к коже, и я понемногу отклеиваю ее, пока Пит придерживает его в воде. Через несколько минут отмокает комбинезон. Оказывается, белье точно так же насквозь пропитано кровью. Чтобы отмыть беднягу, приходится раздеть его догола. Впрочем, не скажу, чтобы на меня это произвело впечатление. За последний год на нашем кухонном столе побывало множество обнаженных людей. Со временем к этому привыкаешь.
Подстелив травяную циновку, опускаем Бити на живот: нужно же осмотреть его спину. От лопатки к ребрам и ниже тянется рана длиной в шесть дюймов. Лицо очень бледное – видимо, крови потеряно немало, и она до сих пор сочится.
Я присаживаюсь на колени и размышляю. Что у нас есть из лекарств? Соленая вода? Начинаю понимать, как чувствовала себя мама, когда лечила больных одним только снегом. Бросаю взгляд на зеленые джунгли. Вот где наверняка есть отличная природная аптека; знать бы еще, как ею пользоваться. На ум приходит пушистый мох, который Мэгз протянула мне, чтобы высморкаться.
– Сейчас вернусь, – говорю я Питу.
К счастью, этого добра повсюду хватает. Срываю целые горсти с ближайшего дерева и тороплюсь обратно. Хорошенько обкладываю мхом рану Бити, а потом закрепляю при помощи прочных лиан. Влив ему в рот воды, мы перетаскиваем мужчину в тень, к самому краю джунглей.
– Кажется, это все, что в наших силах, – говорю я.
– Ну и хорошо. Ты замечательный лекарь, – отвечает напарник. – Это врожденное.
– Нет, – качаю я головой. – У меня кровь отца. – И она ускоряет свой бег по жилам во время охоты, а не во время какой-нибудь эпидемии. – Пойду посмотрю, как там его подружка.
Захватив горсть мха, подхожу к Вайресс. Та не сопротивляется, когда я раздеваю ее и оттираю кровь. Глаза у нее расширенные от страха, а с губ все настойчивее срывается: «Тик-так». Чувствую – хочет что-то сказать, но без «переводчика» Бити я совершенно беспомощна.
– Да, конечно, тик-так, тик-так.
Кажется, мои слова ее слегка успокаивают. Отстирываю комбинезон почти дочиста и помогаю Вайресс одеться. Пояс не пострадал, поэтому я его тоже застегиваю. А вот белье кладу в ямку на мелководье и придавливаю камнем.
Тут к нам присоединяются чистенькая Джоанна и линяющий Финник. Новоявленная союзница жадно глотает воду и набивает живот мясом моллюсков, а я пытаюсь влить или запихнуть хоть что-нибудь в рот своей подопечной. Одэйр отстраненным, почти насмешливым тоном рассказывает о ядовитом тумане и нашествии обезьян, опустив самую важную часть истории.
Потом каждый из нас вызывается караулить чужой сон; в итоге бодрствовать остаемся мы с Джоанной. Я – потому что уже отдохнула, а она – потому что наотрез отказалась ложиться. Все отправляются спать. Мы двое молча сидим на пляже.
Для верности покосившись на Одэйра, Джоанна поворачивается ко мне.
– Как же вы потеряли Мэгз?
– Из-за тумана. Финник нес Пита. Я – Мэгз, но не слишком долго. Потом упала и не сумела подняться. Он сказал, что не сможет нести двоих. Старуха поцеловала Финника и ушла в ядовитую мглу.
– Знаешь, она ведь была его ментором, – цедит девушка обвиняющим тоном.
– Я этого не знала.
– Практически членом семьи, – помолчав, продолжает Джоанна уже без прежней злости.
Мы наблюдаем, как волны полощут придавленное камнем белье.
– Да, – спохватываюсь я, – так зачем тебе понадобились Тронутая и Долбанутый?
– Я же говорю: нужно было доставить их тебе. Хеймитч заявил, что это единственный способ стать твоей союзницей. Ты ведь так ему и сказала?
«Нет», – проносится у меня в голове. Но лучше согласно кивнуть.
– Спасибо. Я ценю твою помощь.
– Надеюсь. – И девушка снова глядит на меня с открытым презрением, будто на самое тяжкое бремя в жизни.
Наверное, так чувствуешь себя, имея старшую сестру, которая тебя всей душой ненавидит.
– Тик-так, – раздается вдруг за спиной.
Оборачиваюсь: Вайресс незаметно подкралась к нам. Ее глаза прикованы к джунглям.
– Боже, опять она. Все, я пошла отсыпаться. Вы вдвоем чудесно покараулите.
С этими словами Джоанна уходит и растягивается рядом с Финником.
– Тик-так, – шепчет Вайресс.
Отвожу ее назад и укладываю, а потом, чтобы успокоить, долго поглаживаю ей руку. Женщина погружается в дрему, но беспокойно мечется и поминутно выдыхает свое «тик-так».
– Тик-так, – соглашаюсь я вполголоса. – Пора в постель. Тик-так. Засыпай.
Солнце поднимается по небосводу и наконец повисает прямо над нашими головами. «Полдень», – рассеянно думаю я. Хотя какая разница. Справа, вдали, в дерево бьет огромная молния и разражается электрическая гроза. Точно там, где и в прошлую ночь. Кто-то снова запустил бурю. Продолжая успокаивать Вайресс, я наблюдаю за вспышками, сама почти усыпленная плеском воды. И размышляю о прошлой ночи. Молнии начались после загадочного колокольного звона. Двенадцать ударов.
– Тик-так, – произносит Вайресс, очнувшись на миг, и опять отключается.
Тогда было двенадцать ударов. Примерно в полночь. И сразу гроза. Теперь солнце над головами. Как будто бы полдень. И молнии…
Медленно поднимаюсь и обвожу глазами арену. Вспышка мелькнула вон там. В следующем «куске пирога» наших новых союзников застал кровавый ливень. Мы, наверное, были в третьем, когда появился туман. Едва он рассеялся – обезьяны в четвертом сбились в опасную стаю. Тик-так. Стремительно поворачиваю голову в другую сторону. Несколько часов назад, около десяти, волна пришла со стороны второго участка, считая слева от молнии. Которая ударила прямо сейчас. В обед. И в полночь. И снова в обед.
– Тик-так, – шепчет Вайресс во сне.
Всполохи прекращаются, справа от них начинается ливень, и до меня вдруг доходит смысл ее слов.
Приглушенно ахаю:
– Да, тик-так.
Обвожу глазами арену, полный круг. Все верно.
– Тик-так, тик-так. Это просто часы.

23

Часы. Я почти вижу стрелки, кружащие над циферблатом арены, поделенным на двенадцать отсеков. Каждый час на смену одному ужасу приходит другой. Молнии, кровавый дождь, ядовитый туман, обезьяны – это первые четыре часа. В десять – волна. Понятия не имею, что происходит в остальных семи секторах, но Вайресс права.
Сейчас время багрового ливня. Мы – на пляже, под сектором обезьян и на мой вкус, слишком близко к туману. Ограничиваются ли напасти джунглями? Вряд ли. Волна доходила почти до самого центра. Если туман просочится на пляж или обезьяны вернутся…
Расталкиваю товарищей:
– Вставайте. Вставайте, нам надо уходить.
Впрочем, на объяснения времени хватит. Успеваю изложить им свою теорию – и про «тик-так», и про движения невидимых стрелок, управляющих смертоносными силами в каждом из секторов.
По-моему, я убедила всех, кто остался в здравом уме, за исключением Джоанны, готовой отвергнуть любое мое предложение. Но даже она соглашается: мол, береженого Бог бережет.
Пока товарищи собирают наши пожитки и надевают на Бити комбинезон, я бужу Вайресс. Она просыпается с испуганным криком:
– Тик-так!
– Верно, тик-так, арена – это часы. Часы, Вайресс, ты была права, – говорю я. – Все верно.
Женщина расцветает на глазах. Рада, наверное, что ее наконец-то поняли. А ведь она, должно быть, еще с первым ударом колокола обо всем догадалась.
– Полночь.
– Да, полночь – это начало, – киваю я.
В памяти всплывает картинка и настойчиво требует моего внимания. Перед глазами встает уже не обычный циферблат, а хрустальный. «Начинается в полночь», – сказал Плутарх. А потом на миг загорелось изображение моей пересмешницы. Что, если главный распорядитель как раз и хотел намекнуть насчет арены? Но для чего? Ведь меня еще не объявили трибутом будущих Игр. Может, он собирался помочь мне как ментору? Или все было решено заранее?
Вайресс кивает в сторону кровавого ливня.
– Час тридцать, – произносит она.
– Точно. Час тридцать. Ровно в два вон там, – я указываю на близлежащие джунгли, – разольется ядовитый туман. Нам нужно перебраться отсюда в безопасное место. – Вайресс улыбается и послушно встает. – Пить хочешь?
Подаю плетеную миску с водой. Женщина опустошает ее почти на четверть, а потом доедает последний кусок зеленоватого хлеба, протянутый Финником. Теперь, когда непонимание больше не стоит между нами, она с радостью вышла из оцепенения.
Проверяю оружие. Завязываю выводную трубку и тюбик с мазью в парашют и закрепляю на поясе при помощи обрывка лианы.
Бити еще не пришел в себя, а когда мой напарник пытается поднять его, решительно возражает:
– Веревка.
– Да здесь она, – отзывается Пит. – С Вайресс все в порядке. Она с нами.
Бити вырывается.
– Веревка, – настаивает он.
– Ой, знаю я, что ему нужно, – нетерпеливо бросает Джоанна. И, пробежав по пляжу, приносит густо покрытый спекшейся кровью цилиндр, который был при нем, когда мы купали изобретателя. – Бесполезная штука. Провод, что ли? Долбанутый за ним и бежал к Рогу изобилия, тогда и нож в спину получил. Даже не знаю, что это за оружие. Если только отрезать кусок и использовать как удавку? Ну вот скажите, вы себе представляете, чтобы Бити кого-нибудь удавил?
– А как он, по-твоему, стал победителем? – возражает Пит. – Соорудил электрическую ловушку. Провод – лучшее оружие, которое у него было.
Странно: неужели Джоанна не в состоянии сложить два и два? Искренне ли она говорит? Подозрительно.
– Думаю, ты и сама все сообразила, – вставляю я. – Это же ты называла его Долбанутым.
Девушка угрожающе сужает глаза.
– Глупо с моей стороны, да? – произносит она. – Извини: забегалась, спасая шкуры твоих приятелей. Пока ты у нас… как там? Позволила Мэгз умереть за себя?
Мои пальцы невольно сжимаются на рукояти ножа у пояса.
– Ну, давай, – подначивает Джоанна. – Рискни. Мне плевать, что ты залетела. Сразу глотку перережу.
Конечно, сейчас я ее не могу прикончить. Но это лишь вопрос времени. Очень скоро одна из нас будет мертва.
– Может, лучше решим, куда идти? – предлагает Финник, пронзив меня взглядом. И отдает цилиндр изобретателю. – Вот он, твой провод, Долбанутый. Осторожнее с ним.
Бити покорно дает Питу себя поднять.
– Куда? – осведомляется мой напарник.
– Предлагаю отправиться к Рогу и понаблюдать, права Китнисс или нет, – подает голос Финник.
Я вовсе не против. К тому же это возможность лишний раз наведаться к оружейной куче. Нас ведь уже шестеро. Даже если забыть о Бити и Вайресс, в нашей компании четверо неплохих бойцов. Расклад куда лучше, нежели был у меня на прошлой Игре в то же самое время, когда приходилось выживать в одиночку. Да, союзники – это великолепно, пока не задумаешься о том, что их тоже придется поубивать.
Пожалуй, Вайресс и Бити сами найдут свою смерть: если придется убегать, им не уйти далеко. Джоанну – прикончу не моргнув глазом, если потребуется защищать Пита. Или просто чтобы заставить ее замолчать. А вот Финника лучше пусть уберет кто-нибудь другой. После всего, что он сделал для моего напарника, думаю, у меня рука не поднимется. Надо будет как-то стравить парня с профессионалами. Понимаю, жестоко. Но разве у меня есть выбор? Теперь, когда мы все знаем о часах, он может и не погибнуть в джунглях; остается убийство в драке.
Все эти мысли вызывают гадливость, и разум лихорадочно ищет новую тему. Но что сейчас может отвлечь меня от Голодных игр? Только мечта собственноручно расправиться с президентом Сноу. Знаю, это не самая подходящая греза для семнадцатилетней девушки – зато самая приятная.
Мы шагаем по тонкой полоске суши и приближаемся к Рогу с большой осторожностью: вдруг там затаились профи? Я в этом сомневаюсь, все-таки мы несколько часов провели на пляже и не заметили признаков жизни. Как я и предполагала, островок оказывается необитаемым. Остался только гигантский золотой Рог изобилия и не выбранное никем оружие.
Уложив Бити в тени огромного конуса, Пит подзывает Вайресс, чтобы вручить ей катушку с проводом.
– Почистишь?
Женщина молча кивает, отходит и принимается окунать катушку в воду, напевая вполголоса песенку про мышонка, забравшегося в часы. Что-то очень детское, но явно приятное для нее.
– Опять! – произносит Джоанна, закатывая глаза. – Она это пела несколько часов, еще до того, как затикала.
Вайресс вдруг выпрямляется и указывает на джунгли.
– Два, – объявляет она, тыча пальцем туда, где на берег из зарослей тянутся бледные щупальца отравленной мглы.
– Гляди-ка, она права. Сейчас около двух, и туман появился.
– В точности как по часам, – подхватывает Пит. – Ты просто умница, Вайресс.
Улыбнувшись, она продолжает макать катушку и напевать.
– О, не просто умница, – возражает Бити, заставляя нас в изумлении обернуться. Кажется, изобретатель приходит в себя. – У нее чутье. Она предугадывает события. Как, например, канарейки в шахтах.
– О чем речь? – обращается ко мне Финник.
– На рудниках всегда держат канареек, они раньше всех реагируют на отравленный воздух, – поясняю я.
– Как? Умирают? – вскидывается Джоанна.
– Сначала птица перестает петь. Это знак, что пора выбираться. Но если в воздухе слишком много яда – само собой, не выживет ни она, ни люди.
Мне не по душе разговаривать об умирающих канарейках. Сразу же вспоминается гибель папы, и Руты, и Мэйсили Доннер, оставившей маме в наследство певчую птичку, и… Этого только не хватало! Я думаю о Гейле, спустившемся в глубокую страшную шахту, и об угрозах Сноу. Так мало нужно, чтобы подстроить мнимый несчастный случай. Замолчавшая канарейка, искра – и ничего больше.
Возвращаюсь к мечтам о том, как бы я расправилась с президентом.
У Джоанны, хотя она и досадует из-за Вайресс, ужасно довольный вид. Пока я пополняю запас стрел, она вытаскивает из кучи два топора. Мне ее выбор кажется странным. Но тут девушка запускает одним из них прямо в Рог, сияющий на солнце, и лезвие застревает в золоте. Ах да, конечно. Дистрикт номер семь, древесина. Джоанна, наверно, еще не умела ходить, когда ей впервые дали в руки топор. Так же, как Финнику – острый трезубец. А Бити, должно быть, с юных лет играл с проводами. А Рута возилась с растениями. Этим наш дистрикт невыгодно отличается от всех прочих. Мои земляки не спускаются в шахты до восемнадцати лет. Все другие трибуты довольно рано постигают свое ремесло. В рудниках тоже можно усвоить навыки, небесполезные на арене: мастерское владение киркой, обращение со взрывчаткой – все это важные преимущества для игрока. Жаль, что мы учимся слишком поздно…
Между тем Пит сидит на корточках и что-то чертит ножом на большом и гладком листе, который принес из джунглей.
Заглядываю ему через плечо. Оказывается, это карта арены. В центре – наш круглый остров и Рог изобилия, от него разбегаются тонкие полосы. Похоже на торт, который разрезали на двенадцать равных кусков. Вокруг – кольцо воды и еще одно, чуть потолще, обозначающее край джунглей.
– Посмотри, как расположен Рог, – обращается ко мне Пит.
Я приглядываюсь и замечаю, что он имеет в виду.
– Узкий конец показывает на двенадцать.
– Точно. Значит, это верхняя точка наших часов. – Мой напарник быстро царапает цифры вокруг циферблата. – С двенадцати до часа бьют молнии…
«Молнии» – пишет он крошечным шрифтом в нужном секторе. А потом в следующих, двигаясь по часовой стрелке: «кровь», «туман», «обезьяны».
– С десяти до одиннадцати – волна, – прибавляю я.
Пит прибавляет еще одну запись. Тут к нам подходят Джоанна и Финник, вооруженные до зубов топорами, трезубцами и ножами.
– Заметили что-нибудь необычное в остальных секторах? – уточняю я у новых союзников. Но им довелось увидеть одни лишь потоки крови. – То есть там нас может поджидать все что угодно.
– Надо пометить участки пляжа, куда лучше не соваться, потому что напасти распространяются не только на джунгли. – Пометив диагональной чертой туман и волну, Пит поднимает глаза. – Что ж, сегодня утром мы знали гораздо меньше.
Все согласно кивают. И тут до меня доходит. Полная тишина! Наша канарейка умолкла.
Медлить нельзя. Схватив стрелу, я стремительно оборачиваюсь. Вайресс плавно падает наземь. На шее зияет изогнутая, похожая на багровую улыбку, рана. Краем глаза успеваю заметить Блеска, и наконечник моей стрелы вонзается ему в мокрый висок. Пока я тянусь за новой стрелой, топор Джоанны вонзается прямо в грудь Кашмиры. Финник отбивает копье, брошенное Брутом в Пита, и получает от Энорабии удар ножом в бедро. Трибуты Второго дистрикта прячутся за Рогом. Иначе лежать бы им мертвыми в то же мгновение. Бросаюсь за ними следом. Бум! Бум! Бум!  Грохот пушки возвещает о том, что Вайресс уже не помочь. И что можно не добивать ни Кашмиру, ни Блеска. Союзники присоединяются ко мне в погоне за Брутом и Энорабией, которые удирают от нас по узкой песочной дорожке в сторону зарослей.
Вдруг под ногами вздрагивает земля, и я падаю на бок. Островок с Рогом изобилия начинает вращаться, причем все быстрее, так что джунгли сливаются в мутную зеленую полосу. Центробежная сила увлекает меня к воде, и я упираюсь руками и ногами глубже в песок, чтобы как-нибудь удержаться на вдруг ожившей земле. Крепко зажмуриваюсь: голова сильно кружится, да и воздух наполнен летящими песчинками. Что тут поделаешь? Ровным счетом ничего, остается только держаться. Внезапно, без замедления, все прекращается.
Кашляя и борясь с дурнотой, я с трудом усаживаюсь на песке. Остальные – не в лучшем положении. Финник, Джоанна и Пит удержались. Троих мертвецов забрали соленые волны.
С того мгновения, как песня Вайресс оборвалась, прошло не больше минуты-двух. Мы тяжело дышим, выплевывая и выскребая песок изо рта.
– А где Долбанутый? – вдруг произносит Джоанна.
Все вскакивают на ноги. Шатаясь, обходим Рог изобилия. Изобретатель пропал. Финник замечает его, полуживого, в двадцати ярдах от берега и, бросившись в воду, плывет на помощь.
А мне приходит на ум катушка с проводом, которой он придавал такое значение. В отчаянии оглядываюсь по сторонам. Где она? Где? Вижу. Зажата в руках у Вайресс, покачивающейся на волнах далеко от нас. Внизу живота холодеет. Задача ясна.
– Прикройте, – бросаю я остальным и, уронив оружие, мчусь по песчаной полоске, ближайшей к телу.
Потом, не замедлив хода, ныряю и принимаюсь грести из последних сил. Краем глаза различаю появившийся в небе планолет. Челюсти опускаются, чтобы забрать труп. Но я не сдаюсь – продолжаю плыть, пока не врезаюсь в труп. Судорожно дышу, стараясь не наглотаться воды, обагренной кровью, которая вытекает из раны. Вайресс лежит на спине (на волнах ее держат пояс и сила смерти) и невидящими глазами смотрит на беспощадное солнце. Подгребая одной рукой, с усилием разжимаю ей пальцы, вцепившиеся в катушку. Потом опускаю холодные веки, шепчу: «Прощай» – и плыву обратно. К тому времени, когда я выбираюсь на сушу с добычей, тело уже бесследно исчезает. Во рту остается соленый привкус моря и крови.
Возвращаюсь обратно к Рогу. Спасенный Финником Бити сидит на песке и откашливается водой. Когда началось безумие, мужчине хватило сообразительности крепко вцепиться в очки, так что видеть он может. Кладу ему на колени катушку. Долбанутый отматывает кусок проволоки и пропускает его между пальцами. Я присматриваюсь внимательнее. Никогда раньше такого не видела. Провод тонкий, как человеческий волос, и отливает на солнце тусклым золотом. Интересно, какой он длины? Должно быть, в несколько миль. Но я не задаю вопросов. Бити наверняка горюет о Вайресс.
У него, как у Финника и Джоанны, одинаково скорбные лица. Все трое лишились напарников. Подхожу к Питу и обвиваю его за шею руками. Какое-то время мы просто стоим в молчании.
– Треклятый остров. Уходим отсюда, – бросает Джоанна.
Проверяем оружие, львиную долю которого нам удалось сохранить. К счастью, лианы здесь крепкие: трубка и мазь все еще приторочены к моему поясу. Сняв майку, Одэйр перевязывает раненое бедро. След от ножа неглубокий. Бити соглашается идти самостоятельно, только не очень спешить, и я помогаю ему подняться. Мы решаем вернуться на пляж, на двенадцатичасовой участок, чтобы спокойно несколько часов отдохнуть, держась подальше от ядовитых испарений. Все соглашаются – и устремляются в трех разных направлениях.
– Погодите-ка, – произносит Пит. – Рог указывал узким концом на двенадцать.
– До того, как нас раскрутили, – говорит Финник. – Лично я смотрел по солнцу.
– Солнце всего лишь подсказывает, что скоро четыре часа, – подаю голос я.
– Думаю, Китнисс хотела сказать: знать время – еще не значит понимать, где на циферблате написана цифра «четыре», – объясняет Бити. – Дело в том, что кольцо джунглей могли точно так же сдвинуть с места.
Вообще-то, я и не думала выводить настолько сложную теорию, однако согласно киваю: дескать, именно это и пришло мне в голову. И развожу руками:
– То есть любая из этих дорожек может вести к двенадцатичасовому сектору.
Мы кружим по островку и всматриваемся в джунгли. Заросли выглядят до обидного однообразно. Я вспоминаю высокое дерево, в которое ударяет первая молния. Оказывается, его точные двойники торчат на каждом участке. Джоанна предлагает пойти по следам Энорабии и Брута, но их давно сдуло ветром или же смыло волнами. Разобраться, где что, нет никакой возможности.
– Лучше бы я молчала про эти часы, – с горечью вырывается у меня. – Теперь нас лишили и этого преимущества.
– Только на время, – вставляет Бити. – В десять придет волна, и мы снова сориентируемся.
– Да, не могли же они переделать арену, – подхватывает мой напарник.
– Какая разница, – отмахивается Джоанна. – Ты должна была нам сказать, иначе с самого начала никто бы не сдвинулся с места, дурочка.
Забавно. Ее рассудительный, хотя и грубый ответ – единственное, что меня утешает. Да, я обязана была рассказать, чтобы убедить их сменить место лагеря.
– Ну ладно, пошли, пить хочется, – продолжает она. – Никому из вас внутренний голос ничего не подсказывает?
Выбираем тропу наугад и шагаем вперед, не имея понятия о направлении. Приблизившись к зарослям, опасливо вглядываемся: что может нас тут ожидать?
– По-моему, это участок обезьян, – заявляет Пит. – Сейчас они все попрятались. Попробую просверлить какое-нибудь из деревьев.
– Моя очередь, – возражает Финник.
– Ладно, тогда я прикрою, – отзывается мой напарник.
– Это может сделать и Китнисс, – вскидывается Джоанна. – А тебе нужно изготовить новую карту. Старую вода унесла. – И, оторвав с ближайшего дерева крупный широкий лист, протягивает его Питу.
Меня начинает разбирать подозрение. А если они решили нас разделить и прикончить поодиночке? Нет, ерунда. Пока Одэйр будет возиться с трубкой, я легко с ним управлюсь. Да и Пит куда выше Джоанны. Мы с Финником углубляемся в джунгли ярдов на пятнадцать. Отыскав подходящее дерево, он берет нож и принимается за работу.
Стоя рядом, с оружием наготове, я не могу отделаться от тревожного чувства: происходит что-то недоброе, и это связано с Питом. Чтобы понять, в чем дело, прокручиваю в уме наши злоключения с той самой минуты, когда зазвенел гонг. Мой напарник застыл на металлическом диске, и Финник помог ему добраться до суши. Потом оживил его после удара током и остановки сердца. Потом старуха ушла в туман, чтобы Одэйр мог вытащить Пита. Морфлингистка закрыла его собой от нападения обезьяны. Битва с профи заняла считаные секунды, но разве Финник не отклонил копье, предназначавшееся для Пита, зная, что сам получит удар ножом? Теперь даже Джоанна предпочитает, чтобы он рисовал карту, а не совался в опасные джунгли…
Да, никаких сомнений. По причинам, которые мне неведомы, часть победителей сговорилась вытащить Пита, пусть даже ценой своих жизней.
Открытие потрясает меня до глубины души. Во-первых, это моя  работа. А во-вторых, какой смысл? На арене должен остаться только один игрок. Почему же все выбрали моего напарника? Что такого Хеймитч сказал или наобещал, чтобы вдохновить людей жертвовать собой ради Пита?
У меня-то свои причины. Он мой друг, мой единственный способ поквитаться с Капитолием, вывернув наизнанку бесчеловечные Игры. Но если бы не было этой связи, что  заставило бы меня оценить жизнь товарища выше своей? Да, он храбр, однако мы все – победители, а значит, не из трусливых. У него доброе сердце, этого нельзя не заметить, но все же… И тут до меня доходит. Знаю, в чем Пит превосходит любого из нас. Он умеет пользоваться словами. Оба интервью он дал с таким блеском, что на его фоне все остальные поблекли. Может, как раз очевидная доброта помогла ему обратить на свою сторону зрительскую толпу – нет, целую страну – с помощью одной только фразы.
Я вспоминаю, как размышляла о том, что нашему восстанию нужен вождь, одаренный именно этим талантом. А если Хеймитч сумел убедить в этом всех игроков? Сказал, что язык Пита в состоянии принести Капитолию больше вреда, нежели наши мускулы? Не знаю. Для многих трибутов это было бы чересчур. Взять хотя бы Джоанну Мэйсон. Да, но чем еще объясняются всеобщие жертвы, усилия?
– Китнисс, трубка еще у тебя? – возвращает меня к действительности голос Финника.
Разрезав лиану, привязанную к поясу, протягиваю Одэйру трубку.
И тут же слышу крик. Он полон такого ужаса и страдания, что у меня стынет в жилах кровь. Голос не просто знакомый, а… Бросив трубку, забыв, кто я есть и где нахожусь, очертя голову устремляюсь вперед, на звук. Нужно найти ее, нужно спасти. К черту опасности. Разрываю лианы, ломаю ветки. Ничто мне не помешает добежать до нее…
До моей младшей сестры.

24

Где она? Что с ней?
– Прим! – зову я. – Прим!
В ответ раздается еще один жуткий вопль.
Да как же она сюда попала? Почему превратилась в участницу Игр?
– Прим!
Лианы режут лицо и руки, ползучие травы обвиваются вокруг ног, но я все ближе и ближе. Теперь уже очень близко. По коже, обжигая незажившие язвы, струится горячий пот. Я почти задыхаюсь, точно в душном и влажном воздухе больше не осталось кислорода. Не знаю, что такого ужасного, непоправимого нужно было сделать, чтобы вызвать столь протяжный и жалобный крик.
– Прим!
Наконец, проломив стену зарослей, я вылетаю на маленькую опушку. Звук повторяется прямо над головой. Над головой? Запрокинув ее, пытаюсь хоть что-нибудь разглядеть. Неужели сестру подвесили к веткам? Отчаянно всматриваюсь. Ничего.
– Прим? – умоляюще зову я.
Не вижу. А плач звучит, и притом так ясно, что не ошибешься. Наконец мои глаза четко различают источник. На ветке, в десяти футах надо мной, разевает клюв хохлатая черная птичка. И тут я все понимаю.
Это сойка-говорун.
Прислонившись к дереву, схватившись за вдруг заболевший бок, наблюдаю за птицей, которой ни разу не видела – даже не знала о том, что их вид еще существует. Это подлинный переродок, предшественник, отец моей сойки-пересмешницы. Стоит мысленно соединить его образ и обыкновенную сойку, и не останется никаких сомнений. А по виду не скажешь, что это создание капитолийских ученых. Обычная птичка… если не считать криков Прим, вылетающих из ее клюва.
– Замолчи!
Выпускаю стрелу говоруну в горло, а когда он падает на траву, еще и сворачиваю шею – для верности. И отбрасываю мерзкую тварь в джунгли. Лучше подохнуть от голода, чем притронуться к ее мясу.
«Это все не взаправду, – твержу я себе. – Так же, как переродки из прошлого сезона не были мертвыми трибутами. Это просто изуверские фокусы распорядителей».
Одэйр врывается на опушку и видит, как я мхом отчищаю стрелу от крови.
– Китнисс?
– Все хорошо. У меня все в порядке, – говорю я, хотя, разумеется, ничегошеньки не в порядке. – Мне померещился крик сестры, но…
Мои слова обрывает пронзительный визг. Это уже другой голос, не Прим, а совсем незнакомой девушки. Финник меняется в лице – бледнеет как смерть, и зрачки расширяются в ужасе.
– Стой, погоди! – кричу я в пустоту, потому что парня уже и след простыл.
Он умчался на помощь так же бездумно, как я к своей Прим.
– Финник!
Знаю, он не вернется, поэтому спешу вслед за ним.
Это нетрудно, ведь парень оставил за собой заметную утоптанную тропинку. Но проклятая птица верещит в четверти мили от нас, бежать приходится вверх по склону, и к концу погони я выдыхаюсь. Одэйр описывает круги возле огромного дерева. Ствол не меньше четырех футов диаметром, ветки только начинают расти на высоте двадцати футов, а где-то в густой листве притаилась птица и громко кричит женским голосом. Финник тоже вопит, опять и опять:
– Энни! Энни!
Он в таком состоянии, что подходить бесполезно, и я поступаю так, как поступила бы в любом случае. Забираюсь на ближайшее дерево и, выследив говоруна, снимаю его стрелой. Птица падает прямо под ноги Одэйру. Тот поднимает пернатую тушку, туго соображая, что же произошло. Но когда я спускаюсь вниз, то вижу в его глазах отражение безысходной тоски.
– Успокойся, Финник. Это был говорун. Нас разыграли, – произношу я. – Все не взаправду, это не твоя… Энни.
– Да, не Энни. А голос – ее. Говоруны повторяют лишь то, что слышали. Откуда, по-твоему, взялись эти звуки? – спрашивает он.
Смысл его слов до меня доходит не сразу. А потом кровь отливает от щек.
– Финник, ты же не думаешь, что они…
– Именно так я и думаю.
Мне представляется Прим, привязанная к столу в белой комнате; люди в халатах и масках склонились над ней и пытают, добиваясь необходимых звуков. Или пытали. Колени подкашиваются, и я падаю наземь. Одэйр шевелит губами, но мне уже ничего не слышно. Кроме нового крика, раздавшегося где-то слева. И на этот раз голос принадлежит Гейлу.
Финник ловит меня за локоть, не давая бежать.
– Нет. Это не он. – И увлекает за собой вниз по склону, по направлению к пляжу. – Уходим отсюда!
Однако в криках Гейла – столько боли, что я продолжаю вырываться.
– Это не он, Китнисс! Там переродок! – надрывается Финник. – Идем!
Он силой тащит, почти уносит меня прочь, и я наконец начинаю соображать, что парень прав. Это просто еще один говорун. Застрелю его – ничего не изменится. Но ведь это же голос Гейла , и значит, где-то когда-то кто-то заставил его издавать подобные вопли.
Я прекращаю бороться и, как и в случае с ядовитым туманом, бегу от того, с чем нельзя сражаться. От неуязвимой силы, которая причиняет мне боль. Правда, на этот раз кровоточит моя душа, а не тело. Вот оно, оружие четвертого часа. Когда обезьяны прячутся, повинуясь велению стрелок, в игру вступают говоруны. Согласна с Финником: нам осталось только бежать. И Хеймитч уже не пришлет на серебряном парашюте лекарство от ран, нанесенных этими птицами.
Заметив Джоанну и Пита, застывших у края опушки, я испытываю разом и облегчение, и досаду. Почему никто не пришел за нами? Почему даже Пит не явился на помощь? Вот и сейчас он стоит, вскинув руки над головой, ладонями к нам, и вроде бы что-то пытается говорить, хотя ни звука не слышно. Почему…
Стена такая прозрачная, что мы с Финником врезаемся в нее с разбега и отлетаем обратно в джунгли. Мне везет: основная сила удара приходится на плечо, а Одэйр разбивает лицо в кровь. Теперь понятно, почему ни Пит, ни Джоанна, ни даже Бити, который теперь печально водит головой из стороны в сторону, не явились на помощь. Между нами возникла невидимая стена. Это не силовое поле: гладкую и твердую поверхность можно трогать сколько угодно. Однако ни нож Пита, ни топоры Джоанны не оставляют на ней даже мелких зазубрин. Можно даже не обходить весь барьер, и так ясно, что он целиком опоясывает сектор четвертого часа. И что мы в западне, во всяком случае, на время.
Напарник прижимает к барьеру ладонь со своей стороны, а я со своей, как будто могу ощутить его прикосновение через стену. Рот Пита открывается и закрывается. До нас не долетает ни звука – кроме тех, которыми наполнен наш участок. Сначала я пытаюсь читать по губам, но, не в силах сосредоточиться, бросаю эту затею и просто смотрю на его лицо, силясь не растерять остатки разума.
А потом птиц становится больше. Они прилетают одна за одной. Рассаживаются на ближайших деревьях. Разевают клювы. И начинают кошмарный, детально продуманный кем-то концерт. Финник сразу же валится на траву и зажимает ладонями уши так, словно готов раздавить свой собственный череп. Я какое-то время держусь. Даже опустошаю колчан, стреляя по ненавистным птицам. Но стоит упасть одной, как на ветку садится другая. Наконец я тоже сдаюсь и сворачиваюсь калачиком на земле, пытаясь отгородиться от душераздирающих воплей Прим, Гейла, мамы, Мадж, Рори, Вика и даже Пози, беспомощной маленькой Пози…
Знаю: пытка закончилась, потому что чувствую прикосновение рук Пита, которые поднимают меня и уносят из джунглей. И все-таки не разжимаю век, не убираю ладони от ушей. От напряжения мускулы словно окаменели. Пит сажает меня к себе на колени, нежно покачивает, говорит слова утешения. Проходит довольно долгое время, прежде чем я выхожу из оцепенения. И начинаю дрожать.
– Все хорошо, Китнисс, – шепчет напарник.
– Ты их не слышал! – отзываюсь я.
– Я различил голос Прим, еще в самом начале. Только это была не она, а сойка-говорун, – возражает Пит.
– Нет, она. Только не здесь. Птица просто запомнила голос, – вырывается у меня.
– Им хочется, чтобы ты так считала. Помнишь, как в прошлом сезоне я не мог понять, вправду ли у переродка глаза Диадемы? Так вот, это были совсем не ее глаза. И не голос Прим. Разве что капитолийцы взяли запись ее интервью, а потом изменили звук.
– Нет, над ней издевались, – говорю я. – Возможно, даже убили.
– Китнисс, ее не убили. Прим жива. Вспомни: ведь скоро нас останется восемь. А что потом?
– Семерым придется умереть, – в унынии отвечаю я.
– Да нет же, дома. Что происходит, когда в Игре остается восемь финалистов? – Подняв мой подбородок, Пит заставляет меня посмотреть ему прямо в глаза. Добивается пристального внимания. – Ну, что? На последней восьмерке?
Знаю, он искренне хочет помочь, и я задумываюсь.
– На последней восьмерке… У родных и друзей игроков берут интервью.
– Правильно, – хвалит Пит. – У родных и друзей. А как это сделать, если все они умерли?
– Никак, – неуверенно отзываюсь я.
– Вот именно. Поэтому не волнуйся, Прим жива. Она же первая кандидатка на интервью, верно?
Я хочу ему верить. Очень хочу. Просто… эти голоса…
– Сначала Прим. Потом – твоя мама. Кузен. Подруга, – перечисляет Пит. – Китнисс, это была дурная шутка. Страшная. Но по-настоящему пострадать от нее можем только мы с тобой. Мы в Игре, а они – нет.
– Ты сам в это веришь? – спрашиваю я.
– Разумеется, – роняет напарник.
Впрочем, ведь он в состоянии убедить людей в чем угодно. Повернувшись к Одэйру, я замечаю: тот ловит каждое наше слово.
– А ты, Финник?
– Пожалуй. Не знаю, – пожимает плечами тот. – Скажи, Бити, это возможно сделать? Взять чей-то спокойный голос и превратить…
– Ну, конечно, – кивает тот. – Ничего сложного. Такая задачка по зубам даже младшему школьнику.
– Согласна с Питом, – бесстрастно вставляет Джоанна. – Зрители обожают маленькую сестренку Китнисс. Если б ее и в самом деле убили, все дистрикты поднялись бы на восстание. – И вдруг, запрокинув голову, громко кричит: – Представляете, мятежи по всему Панему! Кому такое понравится?
От изумления у меня отвисает челюсть. Никто никогда не произносил таких слов на Голодных играх. Можно не сомневаться, этот фрагмент обязательно вырежут. Но я-то все слышала – и уже не сумею смотреть на девушку прежними глазами. Конечно, медалей за доброту ей не дождаться, а вот за храбрость… Или за безрассудство… А она поднимает несколько ракушек и скрывается в зарослях, бросив только:
– Я за водой.
Когда Джоанна проходит мимо, я безотчетно ловлю ее за руку.
– Не ходи. Эти птицы…
Должно быть, они попрятались. И все равно, не хочу туда никого пускать. Даже ее.
– Ну, мне-то на них наплевать. Я не то, что вы все. У меня не осталось любимых. – Джоанна с досадой выдергивает ладонь и уходит.
А когда возвращается, я принимаю из ее рук воду и молча киваю, зная, как бы ее взбесил мой сочувственный голос.
Пока девушка носит питье и собирает мои стрелы, Бити возится с проводом, а Финник идет купаться. Мне тоже не помешало бы привести себя в порядок, но я еще слишком потрясена, чтобы покинуть объятия Пита.
– Кого же они использовали против Одэйра? – тихо интересуется он.
– Какую-то Энни, – говорю я.
– Энни Кресту, наверное.
– Кто это?
– Мэгз вызвалась добровольцем вместо нее. Энни была победительницей пять лет назад, – поясняет напарник.
Другими словами, в то лето, когда наша семья жестоко страдала от голода, и мне пришлось начать всех кормить.
– Я почти не помню те Игры. Это, случайно, не год большого землетрясения?
– Ага, – подтверждает Пит. – Энни сошла с ума, когда ее напарника обезглавили. Сбежала от всех и долго пряталась. Потом от землетрясения рухнула дамба, и большая часть арены ушла под воду. Энни выжила потому, что лучше всех плавала.
– А потом ей не стало лучше? – уточняю я. – Я имею в виду с головой?
– Трудно сказать. Не помню, чтобы она мелькала во время следующих сезонов. Но, судя по Жатве, девчонке не полегчало.
«Так вот кого любит Финник, – думаю я. – Не вереницу поклонников и поклонниц из Капитолия, а несчастную сумасшедшую девушку с родины».
Грохот пушки заставляет нас всех собраться вместе на пляже. Планолет возникает, по нашим расчетам, в шестичасовом секторе. Челюсти опускаются не один, а пять раз, подбирая растерзанный труп по частям. Кто погиб, угадать невозможно. Что бы ни происходило в секторе номер шесть, я не желаю этого знать.
Пит чертит на древесном листе новую карту, прибавив «Г» вместо «говоруны» на четырехчасовом участке и «тварь» там, где только что собирали расчлененное тело. Теперь нам известно, чем угрожают семь секторов. Выходит, и в нападении соек можно найти светлую сторону: по крайней мере, мы снова представляем себе, в какой части циферблата находимся.
Финник сплетает еще одну миску для воды и рыболовную сеть. Я устраиваю короткое купание и вновь натираюсь мазью. А потом сижу у воды, чищу рыбу, пойманную Одэйром, и наблюдаю за тем, как солнце скрывается за горизонтом. Восходит луна, и арена наполняется таинственным полумраком. Мы уже готовы поужинать сырой рыбой, когда звучит гимн. И появляются лица…
– Кашмира. Блеск. Вайресс. Мэгз. Женщина из Пятого дистрикта. Морфлингистка, отдавшая свою жизнь за Пита. Чума. Трибут из Десятого.
Восемь покойников. Да еще восемь вчерашних. Это две трети участников, а ведь прошло каких-нибудь полтора дня. Своего рода рекорд.
– Что-то быстро редеют наши ряды, – замечает Джоанна. – Кто остался? Мы пятеро, и еще Второй дистрикт?
– Рубака, – прибавляет Пит, не задумываясь: видимо, не забыл совет Хеймитча.
С неба опускается парашют с корзинкой квадратных булочек размером на один укус.
– Это из твоего дистрикта, Бити? – подает голос мой напарник.
– Да, из Третьего, – кивает тот. – Сколько их там?
Финник пересчитывает, пристально вглядываясь в каждую булочку и аккуратно складывая их обратно. Его обращение с хлебом все еще кажется мне подозрительным.
– Ровно две дюжины, да? – уточняет Бити.
– Двадцать четыре, – кивает Одэйр. – Как будем делить?
– Пусть каждый возьмет по три штуки, – предлагает Джоанна, – а те из нас, кто доживет до завтрака, сами как-нибудь разберутся. По жребию, например.
Я отчего-то прыскаю в кулак. Может, из-за того, что она права? Девушка отвечает почти одобрительным взглядом. Или нет, не совсем одобрительным, но слегка довольным.
Подождав, пока десятичасовой участок накроет волна и прилив уляжется, мы возвращаемся на берег и разбиваем лагерь. Теоретически, если держаться подальше от джунглей, теперь можно хоть целые сутки напролет оставаться в безопасности. Из сектора номер одиннадцать доносится режущий ухо стрекот какого-то – скорее всего, смертоносного – насекомого, но пляж вроде пуст. На всякий случай мы стороной обходим подозрительный участок: вдруг эти букашки, или как их там, только и ждут наших неосторожных шагов, чтобы напасть?
Не представляю себе, отчего Джоанна до сих пор не свалилась с ног. С начала Игры ей удалось поспать не более часа. Мы с Питом вызываемся караулить первыми: во-первых, потому что лучше других отдохнули, а во-вторых, нам хочется просто побыть вдвоем. Остальные мгновенно отключаются. Финник спит беспокойно, мечется, то и дело бормочет: «Энни…»
Мы сидим на сыром песке, смотрим в разные стороны. Я прижимаюсь к напарнику правым плечом и бедром. Он наблюдает за джунглями, а мне досталась вода. Хороший расклад, потому что меня все еще преследуют голоса соек-говорунов, к сожалению, неспособные потонуть даже в неблагозвучном назойливом стрекоте. Проходит время, и я опускаю голову на плечо Питу. Чувствую, как его ладонь поглаживает мои волосы.
– Китнисс, – подает голос он. – Нет смысла притворяться, будто нам неизвестны намерения друг друга.
Может, и нет. Но и обсуждать это бесполезно. По крайней мере, нам это ничего не даст. А зрители Капитолия… представляю, как они припадут к экранам, лишь бы не пропустить ни единого слова.
– Я не в курсе, какую сделку вы заключили с Хеймитчем, но ты должна знать: он и мне кое-что обещал. – Ну разумеется. Ментор посулил напарнику спасти мою жизнь, чтобы усыпить его бдительность. – Следовательно, одному из нас он сказал неправду.
А вот это уже привлекает мое внимание. Двойная сделка. Двойная игра. И только Хеймитчу наверняка известно, кто обманут. Я поднимаю голову и смотрю Питу в глаза.
– Для чего ты сейчас это говоришь?
– Чтобы напомнить, насколько разные у нас обстоятельства. Если ты умрешь, мне не будет покоя в Двенадцатом дистрикте. Ты – вся моя жизнь, – заявляет он. – Я уже никогда не нашел бы счастья.
Мне хочется возразить, но Пит прижимает палец к моим губам.
– Ты – другое дело. Не скажу, что придется легко, но есть люди, ради которых тебе стоит жить на свете.
Тут он снимает со своей шеи цепочку с золотым медальоном. Поворачивает его в лунном свете, так чтобы я могла разглядеть пересмешницу. Потом касается большим пальцем потайной кнопки, совершенно не заметной прежде, и диск открывается. Оказывается, он полый внутри. На правой половинке – снимок мамы и Прим. Они радостно над чем-то смеются. Слева – Гейл, и на лице у него искренняя улыбка.
Сейчас ничто не могло бы сломать меня быстрее, нежели эти три портрета. После всего, что я слышала считаные часы назад… Это удар ниже пояса.
– Ты нужна родным, Китнисс, – произносит Пит.
Родные. Мама. Сестра. Мнимый кузен. Замысел Пита слишком легко разгадать. Он хочет, чтобы однажды Гейл и вправду сделался частью моей семьи. Чтобы я победила и вышла за него замуж. Чтобы даже не сомневалась по поводу выбора.
Пит задумал отдать мне… все.
Я жду, когда он заведет речь о ребенке, ради следящих за нами камер, но этого не происходит. Значит, наш разговор не был частью Игры. Пит на самом деле искренне дал мне понять, что  чувствует.
– А я никому не нужен, – говорит он без нотки жалости к самому себе.
Это верно, семья без него проживет. Поскорбит для приличия, так же, как и кучка приятелей, но вполне продержится. Даже Хеймитч смирится с потерей – при помощи дополнительных доз алкоголя. Лишь один человек на свете действительно пострадает от этой невосполнимой утраты. И это я.
– Мне, – возражаю я. – Мне  нужен.
Он с расстроенным видом набирает в грудь воздух. Готовится к долгому спору, а это нехорошо, это плохо, потому что разговоры о Прим и матери еще больше собьют меня с толку. И я закрываю напарнику рот поцелуем.
Ну вот, опять это странное чувство. Так уже было однажды. В прошлом сезоне, в пещере, я целовала Пита, выпрашивая подарки у Хеймитча. Потом это происходило тысячи раз – и во время Игр, и потом. Но только единственный поцелуй затронул что-то в моей душе. Пробудил жажду большего. Правда, из головы тут же побежала кровь, и Пит уложил меня обратно.
На этот раз нам ничто не мешает. Напарник делает еще несколько попыток заговорить – и наконец сдается. Внутри меня разгорается обжигающее чувство; оно разливается из груди по всему телу, по рукам и ногам, до самых кончиков пальцев. Жаркие поцелуи не утоляют – наоборот, распаляют желание. А я-то считала себя знатоком по части жажды и голода. Но здесь нечто слишком новое.
Первый полночный удар электрической молнии в дерево разом приводит нас в чувство. А заодно будит Финника. Тот резко садится с коротким вскриком и запускает пальцы в песок, словно хочет удостовериться, что наконец вернулся к реальности.
– Я больше не усну, – заявляет он. – Сменю кого-нибудь из вас, идите, поспите. – И лишь теперь замечает наши объятия и выражения лиц. – Ну, или оба. Я один справлюсь.
– Это слишком опасно, – не соглашается Пит. – Я не устал. Отдыхай, Китнисс.
Я не возражаю (силы еще понадобятся, чтобы спасать его жизнь) и позволяю напарнику отвести себя к остальным. Застегнув у меня на шее цепочку с медальоном, он опускает ладонь на мой живот.
– Знаешь, из тебя выйдет отличная мать.
Потом целует меня на прощание и уходит к Финнику.
Упоминание о ребенке – это сигнал: пора возвращаться к Игре. Публика и так уже начала гадать, отчего Пит не пускает в ход самый убедительный довод. Да и спонсоров не мешает растрогать.
Однако, растягиваясь на песке, я думаю: вдруг за его словами скрывается нечто большее? Намек на то, что когда-нибудь мы с Гейлом могли бы иметь детей? Если так, это был удар мимо цели. Во-первых, у меня совершенно другие планы…
А во-вторых, если кого-то из нас двоих и можно представить в роли родителя, любому ясно, это буду не я.
Погружаясь в пучину сна, пытаюсь вообразить далекий, еще не существующий мир, где нет места Голодным играм и Капитолию. Мир, похожий на луг из песенки, которую я пела умирающей Руте. Где ребенку Пита ничто бы не угрожало.

25

Проснувшись, я короткое время упиваюсь блаженным чувством, которое как-то связано с Питом. Понимаю, блаженство – не самое подходящее слово для человека в моем положении, ведь, судя по тому, как идут дела, уже сегодня меня ожидает смерть. При самом лучшем раскладе получится уничтожить всех (и саму себя, конечно), чтобы мой напарник стал победителем Квартальной бойни. И все же, ощущение настолько неожиданно и приятно, что я стараюсь подольше его сохранить, но колючий песок, солнечный зной и чесотка возвращают меня к действительности.
Все уже встали и наблюдают, как на пляж опускается очередной парашют. Я присоединяюсь к товарищам. Оказывается, нам снова прислали хлеб. Такие же булочки из Третьего дистрикта, что и прошлым вечером. Двадцать четыре штуки. Итого тридцать три. Каждый берет себе пять, и восемь в запасе. Мы не произносим этого вслух, но после смерти очередного участника их можно будет поделить без остатка. Шутка о том, кому достанутся запасные булочки, при свете дня почему-то не веселит.
Сколько еще продлится наш союз? Никто из нас не ожидал, что число участников уменьшится с такой головокружительной быстротой. А вдруг я ошиблась, вообразив, будто все защищают Пита? Если это простое совпадение, или заговор с целью втереться к нам в доверие, а потом убить, или не знаю что еще? А впрочем, какие могут быть «если»? Я действительно не понимаю, что происходит. Значит, нам с Питом пора уносить ноги.
Опускаюсь рядом с ним на песок, жую хлеб. И почему-то старательно отвожу взгляд. Неужели из-за тех поцелуев? Тоже мне, новость! И потом, Пит мог ничего такого и не почувствовать. Наверное, все дело во времени: его слишком мало осталось. И к тому же сейчас наши цели (что касается выживания и победы в Игре) противоположны друг другу.
После еды я беру напарника за руку и тяну к воде:
– Идем, научу тебя плавать.
Надо увести его подальше от остальных, чтобы потолковать о побеге. Главное, чтобы никто не заподозрил, что мы собрались расторгнуть союз, иначе нас тут же превратят в мишени.
Если бы я учила Пита по-настоящему, то попросила бы отстегнуть пояс, который держит его на воде, а так – какая разница? Показываю основные движения и предлагаю поплавать туда-сюда на мелководье. Поначалу Джоанна косится в нашу сторону, однако в конце концов теряет интерес и ложится вздремнуть. Финник плетет новую сеть, а Бити все возится со своим проводом. Похоже, пора.
Во время мнимого урока я кое-что заметила. Чешуйки на язвочках высохли и начинают отваливаться. Аккуратно тру свою руку песком: кожа становится гладкой и совершенно не чешется.
Подзываю Пита, и мы начинаем чиститься от надоевших струпьев. Тут-то я и выкладываю план побега.
– Слушай, вода пока спокойна. Думаю, нам пора уходить, – выдыхаю я еле слышно, хотя остальные трибуты находятся на приличном расстоянии.
Пит кивает, раздумывая над моим предложением. Прикидывает, как будет лучше для нас.
– Знаешь, что я скажу, – произносит он. – Давай подождем, пока не погибнут Брут с Энорабией. По-моему, Бити решил заманить их в ловушку. А потом, обещаю, мы немедленно убежим.
Не очень убедительный довод. С другой стороны, если удрать прямо сейчас, за нами станут охотиться целых две команды. И это не считая Рубаки, у которого вообще неизвестно что на уме. А ведь придется еще подстраиваться под ритм часов. И подумать о Бити. Раз Джоанна спасла его исключительно ради меня, то не преминет убить, когда мы улизнем. И тут я спохватываюсь: изобретателя все равно не спасти. Победителем станет лишь один из нас, и это должен быть Пит. Любые решения нужно принимать, исходя из его интересов.
– Хорошо, – соглашаюсь я. – Останемся, пока не погибнут профи. Но не дольше. – Поворачиваюсь и машу Одэйру: – Эй, Финник, давай к нам! Мы тут придумали, как тебя снова сделать красавчиком!
И вот уже мы втроем очищаем тела от струпьев и натираем друг другу спину, помогая стать розовыми, как здешнее небо. Потом все равно приходится наложить слой мази: кожа еще чересчур уязвима для солнца, да и в зарослях лишняя маскировка не повредит.
Бити подзывает нас к себе. Оказывается, за эти часы он и в самом деле что-то надумал.
– Думаю, вы согласны, что наша следующая задача – избавиться от Брута и Энорабии, – мягким голосом произносит он. – Вряд ли они отважатся еще раз напасть в открытую, ведь численный перевес на нашей стороне. Можно, наверное, их выследить, но это опасный и утомительный труд.
– По-твоему, они тоже разгадали секрет арены? – вставляю я.
– Если даже и нет, скоро разгадают. Может, не так подробно, как мы. Но должны же они заметить, что здесь любая угроза имеет свои пределы и что эти секторы располагаются по кругу. Тем более нашу последнюю драку прервали распорядители. Для чего? Мы знаем, это была попытка сбить нас с толку, но ведь и профи зададутся таким вопросом. Рано или поздно они смекнут, что арена – это часы, – продолжает Бити. – Поэтому я предлагаю поставить нашу собственную западню.
– Погоди, я схожу за Джоанной, – вмешивается Финник. – Она взбесится, если узнает, что пропустила такой важный разговор.
– Необязательно, – бормочу я, потому что куда уж ей больше беситься?
Но парня не останавливаю. Если вдуматься, мне тоже было бы неприятно угодить в подобное положение.
Когда Финник с Джоанной присоединяются к нам, Бити просит всех отойти чуть подальше и начинает чертить на песке. Сначала – круг, разделенный на двенадцать секторов. Это арена. Выходит не так достоверно, как у Пита, – скорее, как у человека, чей ум занят совершенно другими, куда более сложными заботами.
– Итак, на месте Брута и Энорабии, зная то, что нам уже известно, где бы вы чувствовали себя в наибольшей безопасности? – осведомляется Бити.
В его тоне не слышится ни тени высокомерия. Изобретатель говорит, как хороший учитель, пытающийся изложить урок доступнее. Может быть, роль играет разница в возрасте. Или все дело в том, что этот человек в миллион раз умнее нас всех вместе взятых.
– Там же, где мы сейчас, – отвечает Пит. – На пляже.
– Тогда почему они не на пляже? – интересуется Бити.
– Потому что он занят, – нетерпеливо бросает Джоанна.
– Вот именно. Мы же здесь. Ну так, куда бы вы переместились?
Я размышляю. В джунглях подстерегает смерть, на пляже – соперники.
– Спряталась бы у самого края зарослей. Чтобы сбежать в случае опасности, а заодно – шпионить за нашей командой.
– И добывать еду, – прибавляет Финник. – В джунглях полно растений и животных, но это все – незнакомое, а вот морская пища, судя по нашему виду, вполне съедобна.
Бити улыбается так, словно мы превзошли его ожидания.
– Правильно. Молодцы. Видите? Следующий вопрос: что происходит, когда на часах бьет двенадцать?
– В дерево попадает молния, – отвечаю я.
– Да. И вот мое предложение. Между сегодняшними полуденной и полуночной грозами надо привязать мой провод к тому самому дереву, а потом размотать до самой воды. Когда грянет молния, электричество побежит от проволоки в том числе и по всей поверхности пляжа, еще сырого после десятичасовой волны. В это время любой, кто коснется песка, будет немедленно убит током.
Все долго молчат, обдумывая услышанное. Для меня это все – какая-то сказка, далекая от реальности. Хотя почему? Я ставила тысячи разных ловушек. Это еще одна, только крупнее и сделана с применением научных знаний. Сработает ли? Неужели мы, трибуты, которых растили как рыбаков, шахтеров и дровосеков, что-нибудь в этом понимаем? Что нам известно о покорении небесных сил?
– А проволока и вправду выдержит столько тока? – подает голос Пит. – Уж больно хрупкая с виду, как бы не перегорела.
– Перегорит. Но не раньше чем проведет электричество. Она сработает как запал, только вместо огня будет ток, – поясняет Бити.
– Откуда ты знаешь? – недоверчиво произносит Джоанна.
– Так ведь я же ее создал, – отзывается изобретатель слегка удивленно. – Это даже не провод в обычном смысле. Но и молнии здесь не совсем обычные, не говоря уже о деревьях. Джоанна, ты лучше всех нас разбираешься в этом вопросе. Скажи, разве нормальное дерево не сгорело бы еще в первый день дотла?
– Ну да, – мрачно подтверждает она.
– В общем, не беспокойтесь, проволока все выдержит, – уверяет нас Бити.
– А мы где будем, когда это произойдет? – спрашивает Одэйр.
– Заберемся поглубже в заросли, пересидим грозу в безопасности.
– Может, и профи ее спокойно пересидят, если не станут приближаться к воде, – вставляю я.
– Верно, – кивает Бити.
– Зато рыбы с моллюсками благополучно поджарятся, – указывает Пит.
– А то и похуже, – подхватывает изобретатель. – Боюсь, этот источник еды мы уже потеряем. Но ты же нашла в джунглях что-то съедобное, Китнисс?
– Орешки и крыс, – подтверждаю я. – И потом, есть же спонсоры.
– Ну вот. Значит, это нас не должно тревожить, – подытоживает Бити. – Но так как мы союзники, а дело потребует участия каждого, отважимся ли мы на эту попытку – решать всем.
Мы чувствуем себя, будто младшие школьники. Обсуждать затею с изобретателем – все равно не сумеем, для этого нужны хоть какие-то знания. Мы можем только терзаться смутной тревогой. Посмотрев на обескураженные лица товарищей, я первая подаю голос:
– Почему бы и нет? Если не выйдет, мы не особенно пострадаем. Но это приличный шанс убрать с дороги соперников. Даже если умрут одни рыбы с моллюсками, Брут и Энорабия тоже останутся без морской пищи.
– Я за то, чтобы попытаться, – произносит Пит. – Китнисс права.
Финник косится на Джоанну и поднимает брови. Похоже, он без нее никуда.
– Ладно, – бросает она наконец. – Все лучше, чем гоняться за ними по джунглям. И вряд ли враги разгадают наш замысел, ведь нам и самим ни черта не ясно.
Бити заявляет, что хочет заранее наведаться к Дереву молний. Судя по солнцу, теперь около девяти часов утра. Все равно скоро покидать пляж. Так что мы разбираем свой лагерь, направляемся в грозовой сектор и углубляемся в заросли. Изобретатель еще слишком слаб, чтобы самостоятельно передвигаться; Пит и Финник по очереди несут его на закорках. Я пропускаю Джоанну вперед. Путь предстоит недальний, девчонка не заплутает. А мне будет лучше идти в хвосте: от моих лука и стрел в джунглях больше толка.
Знойный, удушливый воздух давит на грудь. С той минуты, как начались Голодные игры, от него никуда не сбежишь. Я потеряла, наверное, целые ведра пота и, даже наевшись рыбы, жестоко страдаю без соли. Хоть бы Хеймитч уже перестал кормить нас булочками Третьего дистрикта и прислал что-нибудь из Четвертого. Стакан со льдом сейчас тоже бы не повредил. Или бутылка с холодным напитком. Древесный сок – это хорошо, но у него такая же температура, как у соленой воды, у воздуха, у прочих трибутов и у меня. Мы все словно тушимся в одной гигантской миске.
Ближе к цели Финник предлагает пустить вперед меня.
– Китнисс может расслышать силовое поле, – объясняет он Бити и Джоанне.
– Расслышать? – переспрашивает изобретатель.
– Да, восстановленным в Капитолии ухом, – киваю я.
Нашла кого водить за нос. Бити! Вряд ли он позабыл, как указал мне на «трещинку», да и поле, скорее всего, не издает никаких звуков. Однако мужчина почему-то не ставит мою историю под сомнение.
– Ну что же, тогда пусть идет, – соглашается он, остановившись, чтобы вытереть пот с очков. – С электричеством шутки плохи.
Дерево молний нельзя перепутать с другими: оно здесь выше всех. Сорвав гроздь орешков и бросая их перед собой, медленно продвигаюсь к цели. Но когда в пятнадцати ярдах от нас возникает барьер, я замечаю его и без этой предосторожности. Только что взгляд блуждал по зеленым кронам – и вдруг высоко, с правой стороны, различил переливающийся клочок пространства. Бросаю перед собой орешек. Негромкое шипение подтверждает мою догадку.
– От дерева не отходите, – предупреждаю я остальных.
Настало время распределить обязанности. Бити присматривается к дереву, Финник его охраняет, Джоанна добывает нам воду, Пит собирает орехи, я охочусь поблизости. Древесные крысы, похоже, совсем не боятся людей, и я без труда снимаю троих. В десятичасовом секторе грохочет волна; пора возвращаться и свежевать добычу. Вычерчиваю в грязи, в нескольких футах от силового поля, линию, за которую нам нельзя заходить, и мы с Питом принимаемся жарить орешки, а также кусочки крысятины.
Бити по-прежнему копошится у дерева. Трудно сказать, чем он занимается: наверное, производит измерения и все в таком духе. Потом отрывает полоску коры, приближается к нам и швыряет ее в силовое поле. Вспыхнув, кора летит на землю, а через пару минут приобретает первоначальный вид.
– Что ж, это многое объясняет, – бормочет изобретатель.
Мы с Питом переглядываемся, и я закусываю губу, чтобы не рассмеяться. Многое? Объясняет? Кому из нас?
В скором времени из ближайшего, одиннадцатичасового, сектора долетает назойливый стрекот. На этот раз он звучит куда громче. Все напряженно вслушиваются.
– Это не техника, – решительно заявляет Бити.
– Мне кажется, насекомые, – предполагаю я. – Может, жуки.
– Кто-то с клешнями, – прибавляет Одэйр.
Звук нарастает, точно наши тихие разговоры дали понять неведомому, что живая плоть – очень близко. Не знаю, кто там, но руку даю на отсечение: оно за пару секунд обглодает нас до костей.
– Ладно, все равно пора уходить, – произносит Джоанна. – Гроза начнется меньше чем через час.
И мы уходим. Правда, недалеко. К такому же дереву, только растущему на участке кровавых дождей. Присев на корточки, подкрепляемся местной пищей и ждем полуденного сигнала. По просьбе Бити, когда стрекот начинает понемногу стихать, я забираюсь повыше и наблюдаю. Молния ослепляет даже на расстоянии, даже при ярком солнечном свете. Дерево целиком окутывается раскаленным бело-голубым сиянием и выбрасывает в воздух снопы электрических искр. Спустившись, я докладываю Бити обо всем, что увидела. Кажется, мой дилетантский отчет его вполне удовлетворяет.
После этого мы окольным путем возвращаемся на десятичасовой участок пляжа. Гладко вылизанный волной песок сияет от влаги. Бити отпускает всех отдохнуть, а сам берется за дело. Оружие выдумал он, мы в этом ни рожна не смыслим, и у нас появляется такое чувство, словно учительница разрешила пораньше уйти с уроков. Сперва мы по очереди спим под тенистым покровом джунглей, но ближе к вечеру все уже на ногах и взволнованы. Раз уж настало время прощаться с морской пищей, почему бы не устроить пир напоследок? Под руководством Одэйра мы закалываем трезубцами рыб, собираем моллюсков и даже ныряем за устрицами. Этот вид охоты мне нравится больше всего. Не то чтобы я обожала устриц, которых попробовала в Капитолии лишь однажды, да и то с брезгливостью: больно уж склизкие. Но как приятно погружаться на глубину, в какой-то иной, неведомый мир! Вода совершенно прозрачная, косяки красноватых рыб и таинственные морские цветы превосходно смотрятся на фоне песчаного дна.
Джоанна стоит на страже, пока мы с Питом и Финником чистим и раскладываем на листьях добычу. Мой напарник вскрывает очередную раковину и вдруг усмехается.
– Смотрите! – На его ладони блестит безукоризненно круглая жемчужина размером с горошину. – Знаешь, – обращается Пит к Одэйру с самым серьезным видом, – под очень сильным давлением уголь тоже превращается в жемчуг.
– Чушь какая, – презрительно отмахивается тот.
А я прыскаю в кулак. Именно так глупышка Эффи представила нас Капитолию в прошлом году. Угольки, из которых под сильным давлением жизненных обстоятельств получились жемчужины. Красота, порожденная страданием.
Ополоснув находку водой, Пит протягивает ее мне.
– Это тебе.
Я кладу подарок на ладонь и рассматриваю под солнцем радужные переливы на белоснежной поверхности. О да, я оставлю эту жемчужину. Буду хранить ее до скончания нескольких отведенных мне жизнью часов. Последний подарок от Пита. Единственное, что я могу от него принять. Может быть, именно это придаст мне сил перед смертью.
– Спасибо, – благодарю я, сжав ладонь и невозмутимо глядя в глаза человеку, который стал моим главным противником, решив сохранить мою жизнь ценой собственной. И мысленно обещаю себе сорвать его планы.
Пит делается серьезным и пристально смотрит на меня, словно хочет прочесть мои мысли.
– Медальон не подействовал, да? – произносит он, хотя Финник рядом, хотя все  рядом и слышат каждое слово. – Китнисс?
– Подействовал, – отзываюсь я.
– Но не так, как бы мне хотелось, – произносит он, отводя глаза, и до конца ужина смотрит только на устриц.
Когда мы уже собираемся приступить к еде, появляется парашют и приносит приятные дополнения к нашему пиру. Баночку острого красного соуса и новую порцию булочек из Дистрикта номер три. Разумеется, Финник тут как тут, бросается их пересчитывать.
– Снова двадцать четыре.
Всего, значит, тридцать две. Мы берем по пять; в остатке – семь штук. Поровну их уже не поделишь. Это – пища для одного человека.
Солоноватая рыба, мясистые моллюски и даже устрицы превосходны на вкус, когда их как следует сдобришь соусом. Мы набиваем себе животы до того, что не можем проглотить больше ни кусочка, но и после этого остаются объедки. Выбрасываем их обратно в воду: пусть не достанутся после нашего ухода соперникам. Ну а пустые ракушки волна потом смоет с берега.
С этой минуты нам больше нечем заняться, только ждать. Мы с Питом безмолвно сидим у кромки воды, рука в руке. Он уже произнес прошлым вечером речь, которая не заставила меня передумать, а я никогда не соображу, как можно уговорить его. Время подарков и убеждений истекло.
Но у меня на поясе, в парашютике, вместе с лекарством и трубкой завернута морская жемчужина. Надеюсь, мои пожитки потом доставят домой…
И мама с Прим догадаются вернуть ее Питу, прежде чем хоронить мое тело.

26

Звучит гимн, однако на небе не появляется ни одного лица. Зрители, должно быть, уже волнуются: где же кровь? Впрочем, ловушка Бити обещает им столько потехи, что распорядители не удосуживаются строить нам новые козни. Может быть, им самим интересно: сработает или нет?
Около девяти мы покидаем усеянный ракушками лагерь, переходим на двенадцатичасовой участок пляжа и при свете луны начинаем неспешное восхождение к Дереву молний. Утром было гораздо легче: теперь животы набиты до отказа и мучает одышка. И зачем только мне понадобилось запихивать в себя последнюю дюжину устриц?
Бити обращается к Одэйру за помощью, а все остальные стоят на страже. Прежде чем коснуться дерева, изобретатель отматывает несколько ярдов проволоки, просит Финника хорошенько закрепить ее вокруг сломанной ветки и положить на землю. Затем они становятся по разные стороны от ствола и, передавая катушку друг другу, обматывают его проводом. Сначала вроде бы наугад, но постепенно я начинаю различать затейливый узор, мерцающий в лунном свете. Интересно, это как-то повлияет на действие западни или же Бити хочет произвести впечатление на зрителей? Ручаюсь, большинство из них разбирается в электричестве не лучше меня.
Работа как раз окончена, когда мы слышим рокот воды. Я раньше не задумывалась, когда именно происходит обвал. А ведь сначала волна должна вырасти, подняться, потом обрушиться и отхлынуть с берега. Но, судя по небу, сейчас половина одиннадцатого.
И тут Бити полностью посвящает нас в свой план. Мы с Джоанной проворнее всех перемещаемся в зарослях, так что нам предстоит отнести катушку, попутно разматывая провод, разложить его на двенадцатичасовом участке пляжа и погрузить цилиндр с остатками проволоки поглубже в воду. А потом – убежать обратно. Как можно скорее, чтобы успеть в безопасное место.
– Я пойду с ними, прикрою, – немедленно вызывается Пит.
После нашего разговора он менее всего настроен выпускать меня из поля зрения.
– Ты нерасторопен и к тому же понадобишься здесь, – отрезает Бити. – Джоанну прикроет Китнисс. Давай не тратить время на споры. Прости. Девушкам нужно отправляться, – прибавляет он и протягивает катушку Джоанне.
Я тоже не в восторге от этого плана. Как можно защищать Пита на расстоянии? Однако изобретатель прав. Мой напарник, с его-то ногой, ни за что не управится вовремя. Мы с Джоанной действительно самые быстроногие в команде. Похоже, другого выбора нет. И если уж я доверяю кому-нибудь кроме Пита, то одному лишь Бити.
– Все будет хорошо, – заверяю я. – Опустим катушку и сразу вернемся.
– Только не в зону грозы, – напоминает изобретатель. – Бегите к дереву в секторе первого часа. Если поймете, что не успеваете, значит, в следующий. Главное, не возвращайтесь на пляж, пока я не оценю ущерб.
Я обхватываю ладонями лицо Пита.
– Не волнуйся. Увидимся в полночь, – целую его и, не дожидаясь возражений, поворачиваюсь к Джоанне. – Готова?
Та пожимает плечами.
– Конечно. – Вижу, ее точно так же не радует возможность поработать со мной в одной команде. Однако мы все угодили в ловушку Бити. – Ты прикрываешь, я разматываю. Потом поменяемся.
И мы без лишних слов пускаемся в путь, вниз по склону. По дороге почти не беседуем. Одна держит цилиндр, а другая ее охраняет. Примерно на середине дороги мы слышим нарастающий мрачный стрекот. Значит, одиннадцать часов уже пробило.
– Давай поторопимся, – бросает моя спутница. – Хочу подальше убраться от берега до начала грозы: вдруг Долбанутый ошибся в расчетах.
Я вызываюсь нести катушку. Это сложнее, нежели охранять, а мы с Джоанной уже давно не менялись.
– Бери, – отвечает она.
Наши руки еще на цилиндре, когда он как-то странно дергается. Внезапно тонкая золотая проволока словно набрасывается на нас, петлями опутывая запястья. И отсеченный конец падает к нашим ногам.
Ровно секунда требуется нам, чтобы осознать этот неожиданный поворот событий. Мы с Джоанной обмениваемся взглядами, но ни одной из нас уже не нужно ничего говорить. Кто-то в зарослях перерезал провод. И в любую минуту может на нас напасть.
Высвободив ладонь, я выхватываю стрелу – и получаю металлическим цилиндром по голове. Очнувшись, понимаю, что лежу на земле. В левом виске пульсирует страшная боль. Со зрением творится что-то не то: перед глазами все мутится и расплывается, две луны в небе никак не сойдутся в одну. Дышать почти невозможно. Оказывается, Джоанна сидит у меня на груди, придавив коленями мои плечи.
Левое предплечье пронзает ужасная боль. Пытаюсь отдернуться, однако не тут-то было. Девушка втыкает в меня что-то вроде ножа – и еще поворачивает, мучительно вырывая его вместе с мясом. По запястью струится теплая жижа и натекает в полусогнутую ладонь. Джоанна грубо отбрасывает мою руку, окатив половину лица моей же кровью.
– Лежи спокойно! – шипит она.
Затем поднимается, избавляя меня от своей тяжести, и вот я уже лежу в одиночестве.
«Что значит, лежи спокойно? – проносится в голове. – Что происходит?»
Зажмурив глаза, как-то пытаюсь осмыслить свое положение.
Но думаю лишь о том, как Джоанна толкнула Вайресс на пляж. «Лежи спокойно! Когда ж ты угомонишься?» Но ведь не напала же. По крайней мере, с ножом. С другой стороны, я – не Вайресс. Не Тронутая. «Лежи спокойно! Лежи…» – отдается в памяти гулким эхом.
Слышатся чьи-то шаги. Ко мне приближаются двое. Уверенно топают, не таясь.
– Она почти покойница! – Это голос Брута. – Идем, Энорабия!
И оба уходят в ночь.
Это они обо мне? Пытаюсь найти ответ, но сознание то и дело ныряет в сумерки. Это я – почти покойница? И ведь и правда не поспоришь. Мысли с трудом ворочаются. Итак, что мне известно? Джоанна решила напасть. Ударила меня цилиндром по голове. Порезала руку, повредила вены – возможно, неизлечимо. Потом Энорабия с Брутом спугнули ее, помешав разобраться со мной до конца.
Союз расторгнут. Очевидно, Джоанна с Финником сговорились избавиться от нас этим вечером. Так и знала: надо было устроить побег с утра. Не знаю, где сейчас Бити, но я кажусь очень легкой добычей. И Пит…
Пит!  Глаза в ужасе распахиваются. Он ожидает под деревом, ни о чем не подозревая. А если Одэйр уже расправился с ним? «Нет», – шепчу я. Профи перерезали провод недалеко от нас. Финник, Бити и Пит могут и не догадываться о происходящем здесь. Разве что удивятся, почему вдруг провисла проволока. Или отскочила обратно. Ведь это не явный сигнал к убийству, верно? Нет, все дело в Джоанне. Это она решила, что пробил час порвать с нами. Убить меня. Улизнуть от профи. И как можно скорее воссоединиться с Финником.
Не знаю, не знаю. Ясно одно: я должна вернуться за Питом, помочь ему выжить. Собираю остатки воли в кулак – заставляю себя присесть, а затем подняться, держась за ствол дерева. Хорошо, что оно подвернулась под руку, а то джунгли так и пляшут перед глазами. Неожиданно я сгибаюсь пополам и полностью избавляюсь от съеденных морепродуктов. В желудке не остается даже кусочка устрицы. Дрожа в ознобе и обливаясь потом, силюсь понять, в каком же я состоянии.
Поднимаю пострадавшую руку. В лицо брызжет кровь, и мир снова опасно кренится в сторону. Закрываю глаза, прислоняюсь к дереву, выжидаю, пока не утихнет качка. Делаю пару шагов по направлению к соседнему дереву, отрываю мох и, уже не разглядывая след от ножа, плотно бинтую предплечье. Так уже лучше. По крайней мере, не нужно на это смотреть. Осторожно касаюсь раны на голове. Шишка огромная. Внутри явно что-то повреждено; впрочем, висок не очень сырой и я вряд ли умру от потери крови.
Насухо вытерев руки мхом, дрожащей левой ладонью тянусь за луком. Заряжаю стрелу. И приказываю ногам нести меня вверх по склону.
Пит. Я себе клялась… помочь ему выжить. И он не убит, иначе уже прогремела бы пушка. От этой мысли сразу становится легче. Может, Джоанна действует в одиночку, зная, что Финник последует за ней, когда ясно увидит ее намерения. Помню, как он посмотрел на девушку, прежде чем одобрить затею Бити с ловушкой. Между ними давно существует прочная связь, основанная на годах дружбы, а то и… как знать? Иными словами, если Джоанна против меня, значит, Одэйр тоже не заслуживает доверия.
Стоит прийти к этому заключению, как кто-то бросается мне навстречу по склону. Ни Пит, ни Бити так быстро бегать не могут. Отступаю в густые заросли – и едва успеваю скрыться. Темнокожий от мази Финник проносится мимо, прыгая через ползучие спутанные лианы подобно оленю. Вскоре он достигает места, где на меня напали. Наверное, замечает кровь.
– Джоанна! Китнисс! – зовет он.
Я стараюсь двигаться побыстрее, но так, чтобы мир больше не крутился перед глазами. Сердце колотится, в голове – громкий стук. Мерзкие насекомые, видимо, чуют запах крови: стрекот многократно усиливается. Или это гудит у меня в ушах после удара? Пока насекомые не заткнутся, и не поймешь. Да, но когда они замолчат, начнется гроза. Скорее! Нужно добраться до Пита.
Вздрагиваю от грохота пушки. Кто-то умер. В такую ночь, когда все с оружием и в испуге мечутся в зарослях, это может быть кто угодно. Зато теперь каждый будет сначала стрелять, а потом задаваться вопросами. И я велю ногам пуститься бегом.
Что-то хватает меня за лодыжку. Растягиваюсь ничком. Оно обвивает… Остро впивается тонкими волокнами… Сеть! Одна из хитроумных ловушек Одэйра, нарочно оставленная здесь для меня. А скоро и сам он явится с трезубцем в руке. Я дергаюсь, извиваюсь, все больше запутываясь, – и лишь потом различаю при лунном свете, куда попала. В смятении поднимаю руку, обвитую сверкающей золотой нитью. Это не сеть, а провод Бити. С осторожностью поднимаюсь на ноги. Да, меня угораздило налететь на моток проволоки, отскочившей обратно к Дереву молний. Медленно высвобождаюсь из пут и продолжаю восхождение.
Хорошая новость: я на верной дороге, хотя в голове от удара все могло бы перемешаться. Плохая новость: проволока напомнила о приближающейся грозе. Насекомых пока еще слышно… Или они уже затихают?
На бегу я стараюсь держаться неподалеку от провода, растянутого на траве, но не касаться коварных петель. Если стрекот на самом деле становится тише и молния скоро ударит в дерево, ток побежит по проволоке и наверняка убьет любого, кто к ней притронется.
Наконец впереди появляется дерево в золотых узорах. Замедляю шаг. Подойти надо незаметно. Впрочем, тут бы просто на ногах удержаться. Ищу глазами кого-нибудь. Нет. Ни одной души.
– Пит? – приглушенно зову я. – Пит?
В ответ раздается негромкий стон. Поворачиваюсь. На земле – человек.
– Бити! – восклицаю я, опускаясь рядом с ним на колени.
Стон, должно быть, вырвался сам собой. Мужчина лежит без сознания, хотя рана у него лишь одна – глубокий надрез ниже локтя. Наспех затыкаю рану мхом и пытаюсь его растолкать.
– Бити! Бити, что случилось? Кто тебя ранил? Бити!
Наверное, пострадавшего человека нельзя так трясти, но я не знаю, что еще делать. Изобретатель мычит и на миг поднимает ладонь, словно пытается предупредить об опасности.
Тут я замечаю в его кулаке грубо обмотанный проводом нож – по-моему, раньше принадлежавший Питу.
Ошеломленная, сбитая с толку, встаю с проводом в руках. Другой конец прикреплен к дереву. Точно: прежде чем приступить к накручиванию золотых узоров, Бити намотал кусок покороче (добрых двадцать – двадцать пять ярдов) на ветку, которую положил на землю. Тогда я еще подумала, что это очередной электрический фокус, однако изобретатель так ничего и не объяснил.
Прищурившись, пристально всматриваюсь вперед и понимаю: мы находимся в считаных шагах от силового поля. Вон он, утренний пресловутый квадратик – вверху и справа. Что же сделал Бити? Неужели пытался проткнуть барьер ножом, как это случайно получилось у моего напарника? И причем тут электрический провод? Может, это был запасной план – если не выйдет пустить ток в воду, направить энергию молнии на силовое поле? А что дальше? Ничего? Или очень крупные неприятности? Мы все поджаримся? Я так понимаю, поля тоже состоят из энергии. Тот барьер в Тренировочном центре был совершенно невидим, а этот непостижимым образом отражает джунгли. Но я заметила, как он слегка дрогнул под клинком Пита и под ударом моей стрелы. А прямо за ним должен быть реальный мир…
Нет, у меня не гудело в ушах. Все-таки дело в насекомых. Теперь это ясно, потому что все они умолкают, и только ветер шумит в листве. От Бити уже никакого проку. Его не растормошить. И не спасти. Кто-нибудь растолкует мне, что же он собирался делать с этим ножом и проволокой? Моховая повязка насквозь промокла от крови; не стоит себя обманывать ложной надеждой. Голова сильно кружится. Еще немного – и я совсем отключусь. Нужно как-нибудь отлепиться от этого дерева и…
– Китнисс! – Голос доносится издалека.
Что ты делаешь, Пит? Разве еще не понял? За нами идет охота!
– Китнисс!
Как его защитить? Быстро бежать не сумею, стрелять – навряд ли. Остается лишь одно – вызвать огонь на себя.
– Пит! – визжу я. – Пит! Я здесь! Пит!
Вот так. Это их отвлечет. Пусть устремятся ко мне. Подальше от моего напарника и поближе к Дереву молний, а оно и само вскоре превратится в оружие.
– Сюда! Сюда! Пит!
Ну конечно же, он не успеет. Ночью, с его-то ногой…
Сработало. Я слышу, как они приближаются. Двое. Ломятся через джунгли. У меня начинают подкашиваться ноги. Опускаюсь на землю рядом с Бити, переношу вес тела на пятки. Поднимаю и заряжаю лук. Если я уберу эту парочку, переживет ли Пит остальных?
Энорабия с Финником приближаются к Дереву молний. Они не видят меня: я сижу чуть выше по склону, лицо и руки натерты мазью. Прицеливаюсь в шею Энорабии. Если повезет и я попаду, Финник отпрыгнет за дерево – а тут молния. Осталось чуть-чуть. Стрекот уже почти затих. Да, я смогу их убрать. Обоих.
Грохочет пушка.
– Китнисс! – громко взывает Пит.
На этот раз я не отвечаю. Из груди Бити вырываются слабые вздохи. Скоро мы оба умрем. Финник и Энорабия – тоже. А Пит будет жив. Пушка стреляла дважды. Джоанна, Брут, Рубака – двоих из них уже нет. Питу останется убрать одного. Это все, что я могу для него сделать. Один только враг…
Враг. Враг . Слово тянет за собой недавнее воспоминание. И наконец извлекает его наружу. Странное выражение на лице Хеймитча. «Китнисс, когда будешь на арене…»  Нахмуренный лоб, дурные предчувствия. «Что?»  – Мой голос дрожит от обиды, хотя обвинения не прозвучало. «Помни, кто твой враг,  – договаривает Хеймитч. – Вот и все». 
Его прощальный совет. Но разве я нуждаюсь в напоминаниях? Разве не знала всегда? Мой враг – тот, кто терзает голодом, мучает и убивает нас на арене. Кто вскоре разделается со всеми, кого я люблю.
Тут до меня доходит смысл сказанного, и мой лук опускается. Да, мне известно, кто враг. И это не Энорабия.
И наконец я смотрю на клинок Бити совершенно другими глазами. Трясущиеся пальцы снимают проволоку с ножа, наматывают ее на стрелу, прямо над оперением, и закрепляют узлом, изученным во время тренировки.
Я поднимаюсь во весь рост и поворачиваюсь к силовому полю. Заметят? Плевать. Меня волнует одно: куда прицелиться. Куда воткнул бы свой нож Бити, будь он в состоянии? Наконечник стрелы направляется к мерцающему квадратику, к трещинке, к… как там его назвали? Изъяну в стекле. Отпустив тетиву, я вижу, как стрела попадает в цель и исчезает, потянув за собой золотую нить.
От ужаса волосы поднимаются дыбом, и тут по дереву бьет молния.
Белая вспышка бежит по проволоке; на мгновение купол взрывается ослепительным голубым сиянием. Меня отбрасывает на землю – вернее, мое уже бесполезное тело, которое больше не в силах пошевелиться. Расширенными остекленевшими глазами смотрю, как с неба дождем осыпаются легкие клочья материи. Я не могу добежать до Пита. Не могу даже потянуться к жемчужине. Но из последних сил напрягаю глаза, чтобы унести с собой последний прекрасный образ.
Я вижу звезду. А потом начинаются взрывы.

27

Все рушится разом. Из земли бьют фонтаны грязи, корней и обрывков растений. Деревья окутываются пламенем. Даже небо вдруг расцветает яркими всполохами. Его-то зачем забрасывать бомбами? Ах да, это фейерверки. Настоящие взрывы гремят внизу. Должно быть, распорядителям показалось мало уничтожить арену вместе со всеми трибутами. Решили добавить зрелищности нашим кровавым смертям.
Позволят ли хоть кому-нибудь выжить? Будет ли в семьдесят пятом сезоне Голодных игр свой победитель? Может, и нет. Ведь это Квартальная бойня, в конце концов, и… что там прочел президент на карточке?
«…дабы напомнить повстанцам, что даже самые сильные среди них не преодолеют мощь Капитолия…» 
Даже самый сильный среди сильнейших не должен торжествовать. Наверное, в этой Игре никто и не собирался короновать победителя… Или мой бунт развязал распорядителям руки.
Прости меня, Пит. Прости, пожалуйста, что не спасла тебя.
Какое там «не спасла»! Скорее украла последнюю надежду, обрекла на гибель, разрушив силовое поле. Может, играй мы все точно по правилам, его оставили бы в живых.
Планолет появляется надо мной без предупреждения. Была бы сейчас тишина и окажись поблизости пересмешница, я все поняла бы раньше. Джунгли умолкли бы, а потом раздался бы голос птицы, предвещающий появление капитолийского летательного аппарата. Но моим ушам никогда не различить подобных тонкостей в разгар бомбежки.
Челюсти выпадают из планолета и замирают прямо надо мной. Металлические когти сгребают меня в охапку. Хочется закричать, убежать, вырваться на свободу, но я словно заледенела и не могу ничего поделать. Разве что в отчаянии надеяться умереть, прежде чем надо мной склонятся сумеречные фигуры, ожидающие наверху. Не для того же меня забирают, чтобы короновать. Хотят насладиться моей максимально медленной и публичной казнью.
Худшие опасения подтверждаются, когда надо мной первым делом возникает лицо Плутарха Хевенсби, главного распорядителя. В какой беспорядок я превратила его красивые Игры с их аккуратно тикающими часами, с ареной для победителей! Он еще понесет наказание за свою неудачу, возможно, даже поплатится жизнью, однако прежде увидит, как покарают меня . Его рука тянется в мою сторону – чтобы ударить? Нет, гораздо хуже. Большим и указательным пальцем Плутарх закрывает мне веки. Беспомощно погружаюсь в кромешную темноту. Теперь со мной могут сделать все, абсолютно все, а я даже не увижу…
Сердце колотится с такой силой, что кровь начинает хлестать из-под самодельной повязки. Мысли туманятся. Вот бы истечь кровью, пока хирурги не принялись за дело… Беззвучно шепчу «спасибо» Джоанне Мэйсон за добросовестно нанесенную рану – и тут же лишаюсь чувств.
Медленно прихожу в себя. Чувствую, что лежу на мягком столе. В левой руке покалывает; кажется, в нее вставлены трубочки. Меня намерены оживить. Похоже, тихая смерть, да еще не у всех на виду, сама по себе могла бы стать своеобразной победой. Тело почти не слушается. С трудом разлепляю веки и поднимаю голову. Правая рука кое-как шевелится – словно плавник или, вернее, частично одушевленная дубинка. С моторикой очень плохо. Не могу понять, целы ли мои пальцы. Однако мне удается раскачать руку так, чтобы трубочки отвалились. Аппаратура пищит – вызывает кого-то. Я так и не успеваю увидеть кого, потому что теряю сознание.
…И снова выныриваю. Тоненькие трубочки на месте, руки привязаны к столу. Можно только открыть глаза и слегка приподнять голову. Я нахожусь в большой комнате с низкими потолками, наполненной серебристым светом. Вижу два ряда кроватей, обращенных друг к другу. До слуха долетает чье-то дыхание – должно быть, других трибутов. Прямо напротив лежит Бити, подключенный сразу к десятку аппаратов. «Черт, дайте нам умереть спокойно!» – мысленно кричу я. С размаху бьюсь затылком об стол, и перед глазами все гаснет.
Когда я окончательно, по-настоящему прихожу в себя, никаких уз нет и в помине. Поднимаю ладонь: пальцы на месте и послушно шевелятся по моей команде. Привожу свое тело в сидячее положение. Какое-то время сижу на столе, дожидаясь, пока комната перестанет качаться. Левая рука перебинтована, однако трубки свисают с прикроватной консоли.
Я здесь одна, не считая Бити, который по-прежнему лежит напротив, под присмотром армии аппаратов. Где же тогда остальные? Пит, Финник, Энорабия и… и… Джоанна, Рубака или Брут – к началу бомбежки один из них был еще жив. Наверняка распорядители пожелают казнить публично всех, кого смогут. Но куда же делись другие? Переведены из лазарета в тюрьму?
– Пит… – шепчу я.
Мне так хотелось его защитить. И я до сих пор не отказалась от своего намерения. Раз уж не получилось спасти ему жизнь, попробую хотя бы избавить напарника от мучительной смерти, уготовленной капитолийскими палачами. Нужно добраться до него раньше – и убить. Осторожно спускаю ноги со стола. Оглядываюсь, подыскивая оружие. На столике возле кровати Бити лежит прозрачный пакет со стерильными шприцами. Отлично. Наберу воздуха и введу в вену.
На мгновение замираю, раздумывая, не прикончить ли заодно и Бити. Но тогда мониторы начнут пищать, и меня поймают, не дав исполнить задуманное. Мысленно обещаю товарищу вернуться и подарить ему спокойную смерть.
На мне почти нет одежды, кроме тонкой ночной сорочки, так что шприц приходится сунуть под повязку на руке. У двери – ни одного охранника. Видимо, я угодила в бункер, выкопанный на много миль глубже Тренировочного центра, либо в одну из крепостей Капитолия, откуда побег немыслим. И ладно. Я ведь собираюсь не бежать, а только закончить свою работу.
Крадусь по узкому коридору к металлической двери. Та чуть приоткрыта. За ней кто-то есть. Достаю шприц и прижимаюсь к стене. Прислушиваюсь к долетающим до меня голосам.
– В Седьмом, Десятом и Двенадцатом дистриктах нарушены коммуникации. Зато в Одиннадцатом под контролем транспорт. По крайней мере, есть надежда подбросить им немного еды.
По-моему, это Плутарх Хевенсби. Впрочем, я лишь однажды с ним разговаривала. Хриплый голос задает какой-то вопрос.
– Нет, извини. В Четвертый я тебя переправить не могу. Но дал особое распоряжение, чтобы ее вернули при первой возможности. Большего я пообещать не могу, Финник.
Финник? Я судорожно пытаюсь вникнуть в смысл разговора. Точнее, сообразить, почему он происходит между Плутархом Хевенсби и Одэйром. Неужели парень так дорог Капитолию, что ему простили все преступления? А может, он просто не догадывался о намерениях Бити? Финник хрипит еще что-то. Голос у него срывается от безысходности.
– Не глупи. Это худшее, что ты мог бы сделать. Тогда ее точно убьют. А пока ты жив – будут охранять как наживку, – отвечает Хеймитч.
Хеймитч! Я с грохотом распахиваю дверь и нетвердым шагом вхожу. Наш бывший ментор, Плутарх, а также изрядно потрепанный Финник сидят за накрытым столом, однако никто не ест. В изогнутые окна струится дневной свет, вдали можно различить верхушки деревьев. Мы, оказывается, летим.
– Что, солнышко, надоело калечить саму себя? – раздраженно бросает Хеймитч. Но тут же подхватывает меня, сильно покачнувшуюся вперед. Ловит за руку, замечает шприц. – Ага, теперь она борется с Капитолием при помощи уколов! Вот почему тебя никто и не допускает к серьезным планам. – Я недоуменно раскрываю глаза. – Ну-ка, брось!
Хватка на запястье резко усиливается. Наконец ладонь раскрывается, и шприц падает на пол.
Хеймитч усаживает меня в кресло рядом с Финником.
Плутарх ставит передо мной тарелку с похлебкой. Кладет булочку. Сует в руку ложку.
– Поешь. – Его голос звучит куда теплее, чем у Хеймитча.
А тот усаживается напротив.
– Китнисс, я тебе расскажу, что происходит. Только молчи и не задавай вопросов, пока не разрешу. Поняла?
Я тупо киваю. И вот что мне удается узнать.
С первого дня, когда объявили Квартальную бойню, возник тайный заговор с целью вызволить нас с арены. Трибуты из Дистриктов номер три, четыре, шесть, семь, восемь и номер одиннадцать кое-что знали об этом. Хевенсби вот уже несколько лет является членом подпольной группы, готовящейся свергнуть власть Капитолия. Это его стараниями среди оружия оказался провод. Бити поручили пробить отверстие в силовом поле. Посылки с хлебом, который мы получали, несли в себе зашифрованное послание. Номер дистрикта, где его испекли, означал третий день, назначенный для побега. Количество булочек, то есть двадцать четыре, – час. Планолет явился из Дистрикта номер тринадцать. Бонни и Твилл из Восьмого, мои лесные знакомые, не заблуждались по поводу его существования и могущественных возможностей. Сейчас мы кружным путем направляемся именно туда. В большинстве дистриктов Панема полным ходом идет восстание.
Хеймитч умолкает, чтобы дать мне усвоить услышанное. Или чтобы самому перевести дух.
Это ужасно. Снова, как и в Голодных играх, меня превратили в пешку. Сделали частью хитрого замысла, использовали без моего согласия, даже не предупредив. На арене, по крайней мере, мне было известно, что мной играют.
Наши так называемые товарищи оказались чрезвычайно скрытными личностями.
– И вы ничего не сказали. – Мой голос звучит так же сипло, как и у Финника.
– Ни тебе, ни Питу. Это было слишком рискованно, – поясняет Плутарх. – Я и так беспокоился, что ты кому-нибудь проговоришься во время Игры о моей выходке… – Он опять достает золотые часы и обводит циферблат большим пальцем, на миг вызвав к жизни картинку с пересмешницей. – Разумеется, тогда я просто хотел тебе намекнуть на устройство арены. Как будущему ментору. Думал постепенно завоевать доверие. Я и не подозревал, что ты превратишься в трибута.
– Мне до сих пор непонятно, почему нас с Питом не посвятили в замысел, – возмущаюсь я.
– После взрыва силового поля вы стали бы первой мишенью, – отвечает Хеймитч. – В подобных случаях чем меньше знаешь, тем лучше.
– Первой мишенью? Это еще почему?
– По той же причине, почему игроки согласились пожертвовать жизнью ради вашего спасения, – говорит Финник.
– Джоанна пыталась меня убить, – возражаю я.
– Нет, она отключила тебя, чтобы извлечь из руки следящее устройство, – поясняет Хеймитч. – А потом увела подальше Брута и Энорабию.
– Что? – Голова и так трещит по швам, а они еще ходят вокруг да около! – Не понимаю, о чем вы…
– Мы обязаны были тебя спасти, Китнисс, потому что ты – пересмешница, – отвечает Плутарх. – Пока ты жива, живо и дело революции.
Птица, брошка, песня, ягоды, часы, крекер, вспыхнувшее платье. Я – пересмешница.
Уцелевшая вопреки планам Капитолия. Символ восстания.
Еще в лесу, во время встречи с беженками Бонни и Твилл, мне в голову закралось такое подозрение. Но я не представляла себе настоящих масштабов своего влияния. Впрочем, и не должна была представлять. Хеймитч столько глумился над моими планами побега и собственного восстания, даже над слабой надеждой на существование Дистрикта номер тринадцать. Если он, притворяясь насмешливым пропойцей, мог так долго и так убедительно врать на подобные темы, то что еще было бессовестной ложью? Знаю что.
– Пит, – шепчу я с упавшим сердцем.
– О нем заботились ради тебя, – кивает ментор. – Погибни он, ты отказалась бы от любых союзов. Нельзя же было оставить тебя совсем без защиты.
Будничный тон, невозмутимое выражение лица. Хотя нет, лицо слегка посерело.
– Где он? – рассерженно шиплю я.
– Пита забрали в столицу вместе с Джоанной и Энорабией, – произносит Хеймитч.
И смутившись, отводит глаза.
Теоретически оружие у меня отобрали. Однако не стоит недооценивать вред, который могут нанести человеческие ногти, особенно если застать жертву врасплох. Бросившись через стол, я впиваюсь Хеймитчу прямо в лицо и расцарапываю его до крови, зацепив один глаз. Мы оба кричим друг на друга, плюемся бранью и обвинениями. Финник с трудом оттаскивает меня. Знаю, ментор готов разорвать меня на куски, но нельзя, ведь я – пересмешница. Да, пересмешница, которая и сама не желает жить.
Кто-то приходит на помощь Финнику, и вот я опять лежу на столе. Тело обездвижено, запястья крепко прикручены. В ярости снова и снова бью затылком об изголовье. В руку грубо втыкают иглу. Сердце пронзает такая боль, что я прекращаю бороться и только реву, словно умирающий зверь, пока совсем не срываю голос.
Лекарство не усыпляет, а лишь усмиряет. Боль никуда не уходит; она только притупляется, как бы смазывается, и долго – наверное, целую вечность – не выпускает меня из своих когтей. Кто-то меняет трубочки. Со мной говорят успокаивающими, сочувственными голосами, однако слова скользят мимо. Все мои мысли – о Пите. Где-то там он лежит на похожем столе, и кто-то пытается выудить сведения, которых у него никогда не было.
– Китнисс… Китнисс, прости. – Голос Финника, лежащего на соседней кровати, ухитряется проникнуть в мое сознание – вероятно, из-за того, что мы одинаково страдаем. – Я хотел вернуться за ним и Джоанной, но не мог пошевелиться.
Ответа не будет. Благие намерения Одэйра интересуют меня меньше всего.
– Из них двоих Джоанне придется намного хуже. Пит ничего не знает, и они очень скоро в этом удостоверятся. Убивать его тоже нельзя: вдруг получится использовать против тебя…
– В качестве приманки? – подхватываю я, глядя в потолок. – Как Энни – против тебя, да, Финник?
Слышатся приглушенные рыдания, но мне плевать. Эту дурочку, наверное, даже не станут допрашивать. Она ускользнула от окружающих в прошлое, в свои Голодные игры. И, может статься, я скоро ее догоню. Пожалуй, я тоже схожу с ума, просто им не хватает духу сказать об этом в лицо. Да, мой рассудок определенно на грани…
– Как бы я хотел, чтобы она умерла, – произносит Финник. – Она, и другие, и мы тоже. Это лучший выход.
Что тут ответишь? Не мне с ним спорить. Давно ли сама бродила по планолету со шприцем в руке, собираясь прикончить Пита. Неужели я в самом деле искренне желаю ему смерти? Нет, больше всего мне хочется… хочется возвратить его. Но это уже невозможно. Даже если мятежники свергнут правительство Капитолия, президент Сноу наверняка позаботится о том, чтобы напоследок пленнику перерезали горло. Нет. Пита не вызволить, не вернуть. Может, смерть – и впрямь лучший выход.
Да, но поймет ли он  – или продолжит бороться? Сил у него достаточно, да и язык хорошо подвешен. Догадается ли мой бывший напарник, что для него еще есть надежда? А если догадается – воспользуется ли? Он ведь не рассчитывал на такой поворот событий. На деле, Пит уже мысленно готовился к неминуемой гибели. Возможно, узнав, что меня спасли, он еще и обрадуется. Решит, будто выполнил свою миссию.
Ненавижу его. Кажется, даже больше, чем Хеймитча.
Через какое-то время я сдаюсь. Перестаю разговаривать, отвечать на вопросы, отказываюсь от воды и пищи. Пусть колют мне в вены все, что им заблагорассудится, – этого мало, чтобы поддерживать на плаву человека, утратившего волю к жизни. Кстати, любопытная мысль: когда я умру, Пита могут наконец оставить в покое. Хотя бы в качестве безгласого прислужника будущим трибутам Двенадцатого дистрикта. А там, со временем, можно будет подумать и о побеге. Получается, моя смерть еще могла бы его спасти.
Впрочем, неважно. Достаточно и того, чтобы умереть назло . Прежде всего назло Хеймитчу, ведь именно он превратил и меня, и Пита в марионеток. А я-то ему доверяла. Сама отдала в руки то, что было мне дорого… Предатель.
«Вот почему тебя и не допускают к серьезным планам»,  – сказал он.
Верно. Кто же в здравом уме свяжется с девушкой, не способной увидеть разницу между врагом и другом?
Бесконечно подходят люди, чтобы поговорить, но для меня теперь их голоса – точно стрекот насекомых из джунглей. Бессмысленные, отдаленные звуки. Опасные, только если к ним подойти слишком близко. Стоит мне различить хоть слово, как я начинаю стонать и требовать успокоительного, потом уже все безразлично.
И вот однажды, открыв глаза, я вижу перед собой человека, от которого не могу отгородиться. Того, кто не намерен ни заискивать, ни объясняться, ни умолять меня перемениться. Ему одному известно, как я устроена.
– Гейл, – шепчу я.
– Привет, Кискисс. – Он подается вперед и убирает прядку волос, упавшую мне на глаза.
Половину лица у него покрывает свежий ожог, одна рука покоится в перевязи, а под шахтерской робой белеют бинты. Что произошло? Откуда Гейл вообще здесь взялся? Похоже, дома стряслось что-то ужасное.
Не то чтобы я позабыла о Пите – скорее, вспомнила остальных близких мне людей. Стоило бросить взгляд на Гейла, и они ворвались в мою действительность, настойчиво требуя внимания.
– Прим? – выдыхаю я.
– Жива. И твоя мама тоже. Я их вовремя вытащил.
– Значит, они уже не в Двенадцатом дистрикте?
– После Голодных игр появились планолеты. Сыпали зажигательными бомбами. – Гейл запинается. – Ну, ты же помнишь, что случилось с Котлом.
Помню. Я видела пожар. Старый склад был пропитан угольной пылью. Как и весь дистрикт… Представляю себе дождь из зажигательных бомб над Шлаком, и внутри поднимается новая волна ужаса.
– Они уже не в Двенадцатом дистрикте? – повторяю я.
Как будто слова могут защитить от правды.
– Китнисс, – ласково произносит Гейл.
Точно таким же голосом он обращается к раненому животному, прежде чем нанести смертельный удар. Безотчетно прикрываюсь рукой, но собеседник перехватывает и крепко сжимает запястье.
– Не надо, – шепчу я.
Однако Гейл не из тех, кто стал бы хранить от меня секреты.
– Китнисс, Дистрикта номер двенадцать больше нет.

КОНЕЦ ВТОРОЙ КНИГИ

Сойка-пересмешница

Кэпу, Чарли и Изабель 

Часть I
Пепел

1

Я опускаю глаза и вижу, как на мои изношенные туфли тонким слоем ложится пепел. Вот тут стояла кровать, которую делили мы с Прим. Там, напротив, – кухонный стол. Ориентиром мне служит груда черных от сажи кирпичей, в которую превратилась печка. Как бы иначе я разобралась в этом море серости?
От Двенадцатого дистрикта не осталось почти ничего. Месяц назад капитолийские зажигательные бомбы спалили дотла бедные домишки шахтеров в Шлаке, лавки и магазины в центре и даже Дом правосудия. Огня избежала только Деревня победителей. Не знаю почему. Возможно, чтобы тем, кто приедет сюда по делам из Капитолия, было, где остановиться. Репортерам, комиссии по оценке угольных шахт, бригаде миротворцев в поисках возвращающихся беженцев.
Пока приехала лишь я. Ненадолго. Власти Тринадцатого дистрикта не одобряли мою поездку – мол, дорогостоящая и бессмысленная авантюра. Ради моей защиты им пришлось поднять по меньшей мере двенадцать планолетов, которые незримо кружат где-то вверху. Никаких полезных сведений поездка не даст. Но я должна была увидеть все сама. Даже поставила это условием нашего сотрудничества.
В конце концов Плутарх Хевенсби, главный распорядитель Голодных игр и предводитель мятежников в Капитолии, сдался:
– Пусть едет. Лучше потерять день, чем еще месяц. Возможно, так она скорее убедится, что мы на одной стороне.
На одной стороне… Левый висок пронзает боль, я прижимаю к нему ладонь. Сюда ударила меня катушкой проволоки Джоанна Мэйсон. Воспоминания вихрем проносятся в голове, пока я пытаюсь сообразить, где истина, а где ложь. Какая череда событий привела к тому, что я стою теперь посреди развалин своего города? Мысли путаются – сказывается сотрясение мозга после того удара. Из-за лекарств, которыми меня пичкают от физической и душевной боли, я порою вижу то, чего нет. Хотя точно не знаю. Я до сих пор не вполне уверена, что, когда однажды пол моей больничной палаты превратился в ковер из кишащих змей, это и впрямь было галлюцинацией.
Я использую способ, подсказанный одним из врачей: начинаю с простейшего – того, что знаю наверняка, – затем перехожу к более сложному.
Меня зовут Китнисс Эвердин. Мне семнадцать лет. Моя родина – Двенадцатый дистрикт. Я участвовала в Голодных играх. Сбежала. Капитолий меня ненавидит. Пита схватили. Его считают погибшим. Скорее всего, он убит. Возможно, лучше, если убит… 
– Китнисс? Мне спуститься? – слышится в наушниках, которые мне навязали повстанцы. Мой друг Гейл вверху, на планолете. Внимательно наблюдает за мной и в случае чего мигом спустится.
Я осознаю, что сижу на корточках, обхватив голову руками. Должно быть, со стороны кажется, будто я на грани нервного срыва. Так дело не пойдет. Меня только-только понемногу начали отучать от лекарств.
Выпрямляюсь.
– Нет, все в порядке.
В подтверждение отхожу от моего прежнего дома и бреду в центр. Гейл хотел высадиться вместе со мной, но не настаивал, когда я отказалась. Понимает: любая компания мне сегодня в тягость. Даже его. Есть дороги, которые нужно пройти в одиночку.
Лето выдалось сухим и знойным. Редкие дожди не смыли кучи золы. Она вспархивает от моих шагов и тут же оседает. Ветра нет. Я внимательно смотрю под ноги. Здесь раньше была дорога. Высадившись на Луговине, я споткнулась о камень. Только оказалось, что это не камень, а человеческий череп. Он откатился, зияющие глазницы уставились в небо. Я долго не могла отвести взгляд от зубов, гадая, кому они принадлежали, и представляя, как выглядели бы мои.
По привычке стараюсь придерживаться дороги, но она усеяна останками людей, пытавшихся спастись бегством. Некоторые сгорели полностью, другие, избежав огня, задохнулись от дыма. На полуразложившихся трупах кишат мухи. Вас всех убила я. И тебя. И тебя. И тебя…
Потому что так и есть. Моя стрела, разрушившая силовое поле, вызвала огненный шквал возмездия и повергла в хаос весь Панем.
В голове звучат слова президента Сноу, сказанные мне перед туром победителей: «Вы, Огненная Китнисс, бросили искру, способную разгореться в адское пламя, которое уничтожит Панем». Он не преувеличивал. Возможно, он искренне пытался заручиться моей поддержкой, хотя от меня уже ничего не зависело.
Пожар все еще продолжается, машинально отмечаю я. Угольные шахты вдали изрыгают клубы черного дыма. Впрочем, кому какое дело? Почти все жители дистрикта погибли. Оставшиеся восемь процентов укрылись в Тринадцатом дистрикте – бесприютные беженцы, навсегда лишившиеся родины.
Конечно, так думать не следует. Я должна быть благодарна за то, что нас приняли. Больных, израненных, голодных, нищих. Однако мне не дает покоя мысль, что если бы не мятежники Тринадцатого дистрикта, Двенадцатый был бы цел. Это не снимает вины с меня – ее хватит на всех. Но что бы я смогла без них?
Жители Двенадцатого дистрикта вообще ни в чем не виноваты, им просто не повезло, что у них есть я. И все же некоторые выжившие рады, что вырвались оттуда. Прочь от голода и гнета, гибельных шахт, от плети начальника миротворцев Ромулуса Треда. Крыша над головой – уже счастье, ведь до недавнего времени мы и не подозревали о существовании Тринадцатого дистрикта.
Все, кто выжил, целиком обязаны своим спасением Гейлу, хотя сам он этого не признает. Как только Квартальная бойня была сорвана – когда меня вытащили с арены, – в Двенадцатом дистрикте отключили электричество, экраны телевизоров погасли, и в Шлаке настала такая тишина, что люди слышали биение чужих сердец. Никто и не думал ни протестовать, ни ликовать по поводу случившегося на арене, но уже четверть часа спустя небо заполнилось планолетами и градом посыпались бомбы.
Гейл вспомнил про Луговину – одно из немногих мест, свободных от старых деревянных построек, пропитанных угольной пылью. Он направил туда всех, кого смог собрать, включая мою маму и Прим. Люди снесли проволочное ограждение, теперь обесточенное и безопасное, и Гейл увел их в лес, к озеру, которое отец показывал мне в детстве. Они стояли там и смотрели издали, как пламя пожирает весь их мир.
К рассвету бомбардировщики улетели, языки пламени опали, и к озеру подтянулись последние из спасшихся. Мама и Прим развернули пункт первой помощи, лечили раненых целебными травами из леса. У Гейла было два лука со стрелами, охотничий нож, рыболовная сеть и восемь с лишним сотен напуганных и голодных людей. Гейлу помогали все, кто был в состоянии охотиться. Удалось продержаться три дня. А потом неожиданно прилетел планолет из Тринадцатого дистрикта. На новом месте уцелевших разместили в чистых квартирах с белыми стенами, снабдили новой одеждой и кормили три раза в день. К сожалению, жилье подземное, одежда совершенно одинаковая, а еда довольно безвкусная, но для беженцев из Двенадцатого это мелочи. Главное – они живы, они в безопасности, их не бросили на произвол судьбы, а приняли с распростертыми объятиями.
Вначале я никак не могла понять, с чего это нам так радуются, но один человек по имени Далтон открыл мне глаза.
– Вы им нужны. Я им нужен. Мы все. Некоторое время назад у них тут была какая-то эпидемия вроде оспы. Многие умерли, остальные стали бесплодными. Племенной скот – вот кто мы для них.
Несколько лет назад Далтон сбежал из Десятого дистрикта и пешком пришел в Тринадцатый. У себя в Десятом он работал на скотоводческой ферме. Занимался сохранением генетического разнообразия стада при помощи замороженных коровьих эмбрионов. Похоже, он знает, о чем говорит, – детей в Тринадцатом и вправду почти не видно. Ну и что с того? Нас не держат в загоне, дают возможность получить профессию, дети ходят в школу. Подростки старше четырнадцати получили низший армейский чин, их теперь почтительно называют солдатами. Каждому беженцу власти автоматически предоставили гражданство.
Все равно ненавижу их. Хотя теперь я почти всех ненавижу. Больше всего себя.
Дорога под ногами стала тверже, под ковром пепла чувствуется булыжная мостовая. Я на площади. Ее границами служат невысокие насыпи из золы и мусора, в которые превратились магазины. Груда черных обломков на месте Дома правосудия. Иду туда, где стояла пекарня родителей Пита. Я узнаю ее только по оплавленной печи. Родители Пита и оба старших брата погибли в огне. Из тех, кто в Двенадцатом дистрикте считался зажиточными, спаслось не больше десятка. Питу не к кому больше возвращаться. Кроме меня…
Отступив на несколько шагов, я спотыкаюсь и падаю на кусок раскаленного от солнца металла. Что это? Тут я вспоминаю недавние нововведения Треда. Колодки, позорный столб и виселица, на обломках которой я теперь сижу. Черт. Вот угораздило. Перед глазами проносятся картины, мучающие меня и днем и ночью. Пит под пытками – его топят в воде, жгут железом, режут, бьют током, калечат, пытаясь вытащить из него то, о чем он не имеет понятия. Я изо всех сил зажмуриваюсь и пытаюсь дотянуться до него через многие сотни миль, передать ему мои мысли, сказать, что он не один. Но он один. Я ничем не могу ему помочь.
Бежать. Скорее прочь с этого места! Туда, где нет углей и пепла. Я пробегаю мимо того, что было домом мэра, где жила моя подруга Мадж. Ни о ней, ни об ее родственниках ничего не известно. Эвакуировали их в Капитолий благодаря положению отца или оставили огню? Из-под ног поднимаются тучи пепла, я закрываю рот краем рубашки. Мне не хватает воздуха – не столько от того, что я вдыхаю, сколько от сознания, кого я вдыхаю.
Вот и Деревня победителей. Трава здесь тоже выгорела, и земля усыпана серыми хлопьями, но двенадцать домов стоят целы и невредимы. Я вбегаю в тот, где жила в прошлом году, захлопываю дверь и прислоняюсь к ней. Все осталось на своих местах. Чистота и порядок. Тихо до жути. Зачем я вернулась в Двенадцатый? Неужели думала найти здесь какие-то ответы? Ответы на вопросы, от которых не скрыться.
– Что мне делать? – шепотом спрашиваю я у стен. Я правда не знаю.
Приходят люди, разговаривают со мной. Все говорят и говорят. Плутарх Хевенсби. Фульвия Кардью, его деловитая помощница. Всяческие чиновники. Военные. Только Альма Койн, президент Тринадцатого, помалкивает. Наблюдает со стороны. Ей пятьдесят или около того. У нее потрясающие волосы, ни одной выбившейся пряди, даже ни одного секущегося кончика. Идеальные. Глаза – серые, но не как у выходцев из Шлака. Бледно-бледно-серые, такие светлые, будто все живые краски из них выкачали. То, что осталось, напоминает цветом грязный подтаявший снег в конце зимы.
Им нужно, чтобы я взяла на себя роль, которую они для меня придумали. Стала символом революции. Сойкой-пересмешницей. Бросить вызов Капитолию, вдохновить повстанцев – недостаточно. Теперь я должна стать настоящим лидером – лицом, голосом и плотью революции. Указать путь к победе. Я буду не одна. У них тут целая команда. Позаботятся о макияже, подберут одежду, напишут речи, организуют выступления – звучит до жути знакомо, не так ли? Мне останется только сыграть роль. Иногда я их слушаю, иногда только притворяюсь внимательной и разглядываю безупречно уложенные волосы Койн – может, это парик? В конце концов у меня начинает болеть голова, или сосать в желудке, или я чувствую, что начну биться в истерике, если сию же минуту не выберусь на поверхность. Не говоря ни слова, встаю и выхожу.
Вчера, перед тем как за мной закрылась дверь, я услышала слова Койн:
– Говорила же, в первую очередь надо спасти парня.
Это она о Пите. Я с нею согласна. Из Пита получился бы замечательный лидер.
А кого они вытащили вместо него? Меня, не желающую иметь с ними никаких дел. Еще Бити, изобретателя из Третьего. Бити я почти не вижу – едва он смог садиться на постели, его подключили к разработке оружия. Прямо на кровати отвезли в какой-то секретный отдел, и теперь он только иногда показывается в столовой. Он очень умный и рад внести свой вклад в борьбу, но повести за собой не сможет. Потом – Финник Одэйр, секс-символ рыбацкого дистрикта. Это он не дал умереть Питу на арене, когда я ничем не могла ему помочь. Из Финника тоже хотят сделать вождя повстанцев, только сперва нужно добиться, чтобы он не отключался каждые пять минут. Даже когда он в сознании, приходится повторять все по три раза, прежде чем до него дойдет. Врачи говорят, это из-за электрического шока, полученного на арене, но я знаю, что причина гораздо сложнее. Финник не может ни на чем сосредоточиться, потому что постоянно думает об Энни, сумасшедшей девушке из его дистрикта, – что с нею стало. Энни – единственная на земле, кого любит Финник.
В Тринадцатом я оказалась в том числе и по его милости. Но уже почти не держу на него обиды. Он, по крайней мере, понимает, каково мне. Да и трудно злиться на того, кто постоянно плачет.
Осторожно, стараясь не шуметь, обхожу первый этаж. Будто на охоте. Беру пару вещей на память: фотографию родителей в день свадьбы, синюю ленточку для волос, семейный справочник по лекарственным и съедобным растениям. Книга раскрывается на странице с желтыми цветами. Я быстро захлопываю ее. Цветы нарисовал Пит.
Что же мне делать? 
А нужно ли вообще что-то делать? Мои мама, сестра, Гейл с семьею наконец в безопасности. Другие – либо погибли, чего уже не исправить, либо укрылись в Тринадцатом. Есть еще повстанцы в других дистриктах. Конечно, я ненавижу Капитолий не меньше, чем они, вот только принесу ли пользу повстанцам, став Сойкой? Как я могу помочь дистриктам, когда любой мой шаг оборачивается страданиями и гибелью людей? В Одиннадцатом дистрикте расстреляли старика за то, что он насвистывал мелодию Руты. У нас, в Двенадцатом, стало только хуже после того, как я заступилась за Гейла, когда его хотели высечь. Цинну, моего стилиста, перед Играми избили и выволокли без сознания из Стартового комплекса. Осведомители Плутарха считают, что его убили на допросе. Цинна, такой умный, загадочный, великодушный, умер из-за меня. Нет, нельзя об этом думать. Иначе мой хрупкий разум не выдержит и я совершенно потеряю связь с действительностью.
Что делать? 
Став Сойкой-пересмешницей… чего я принесу больше, пользы или вреда? Кто мне ответит? Чьему ответу я поверю? Уж конечно, не той компании из Тринадцатого. Клянусь, я бы сбежала оттуда. Если бы не одно «но». Пит. Знай я наверняка, что он погиб, ушла бы в лес – только меня и видели. Даже не оглянулась бы. Но пока ничего не известно, я связана по рукам и ногам.
Внезапно за спиной слышится какое-то шипение. Я оборачиваюсь. В дверях кухни, хищно изогнув спину, плотно прижав уши к голове, стоит самый уродливый кот в мире.
– Лютик! – вырывается у меня.
Тысячи людей погибли, а он выжил и даже не исхудал. Что же он ел? Мы всегда оставляли приоткрытым окно в кладовке, чтобы он мог приходить и уходить, когда ему захочется. Наверное, ловил полевых мышей. О другой возможности думать не хочется.
Я сажусь на корточки и протягиваю руку:
– Иди ко мне, малыш.
Ага, как же. Он злится. Мы бросили его одного. К тому же в руке у меня ничего нет, а еда – это основное, что до некоторой степени примиряло его с моим существованием. На какое-то время мы с ним, правда, едва не сдружились. Так вышло, что мы оба невзлюбили новый дом и, случалось, в одно и то же время приходили к старому. Теперь это в прошлом. Желтые глаза Лютика недобро сверкают.
– Хочешь к Прим? – спрашиваю я.
Кот пошевелил ушами. «Прим» – единственное слово, кроме собственного имени, которое что-то для него значит. Хрипло мяукнув, он подходит ближе. Я беру его на руки, глажу, потом достаю из шкафа охотничью сумку и без лишних церемоний засовываю в нее кота. По-другому поднять его на планолет не получится, а эта животина слишком много значит для моей сестры.
Ее коза Леди, от которой действительно есть толк, к сожалению, не показалась.
Голос Гейла в наушниках говорит, что пора возвращаться. Однако охотничья сумка напомнила мне еще об одной вещи, которую я хотела взять. Вешаю сумку на спинку стула и взлетаю по ступенькам на второй этаж, в свою спальню. В шкафу висит отцовская охотничья куртка. Я привезла ее перед Бойней из нашего старого дома. Подумала, что куртка будет напоминать матери и Прим обо мне, если я не вернусь, и, может быть, утешит их. Слава богу, иначе она бы тоже превратилась в пепел.
Кожа мягкая и приятная на ощупь. Сколько часов я провела, закутавшись в эту куртку! От воспоминаний на душе становится тепло и спокойно. Неожиданно ладони покрываются потом. Какое-то странное ощущение в затылке. Резко поворачиваюсь. Никого нет. В комнате порядок. Все на своем месте. Тишина. Меня испугал не звук. Тогда что?
Ноздри невольно вздрагивают. Запах. Тяжелый, неестественный. Среди высохших цветов на комоде что-то белое. Осторожно переставляя ноги, подхожу ближе. В вазе, едва видимая в кругу своих увядших сородичей, стоит белая роза – свежая и безупречная до кончиков лепестков, до последнего шелкового листика.
Я немедленно понимаю, от кого она.
От президента Сноу.
Задыхаясь от запаха, пячусь, поворачиваюсь и бегу прочь. Сколько она здесь простояла? Сутки? Час? Прежде чем мне разрешили сюда прилететь, здесь побывали разведчики повстанцев. Искали взрывчатку, жучки, все, что может представлять опасность. На розу они могли не обратить внимания. Всего лишь цветок. Только не для меня.
Внизу хватаю со стула сумку и по пути несколько раз задеваю ею пол, прежде чем вспоминаю, что она не пустая. Стоя на лужайке, отчаянно машу руками планолету. Толкаю локтем бьющегося в сумке Лютика, отчего тот приходит еще в большую ярость. Наконец появляется планолет, и вниз спускается лестница. Становлюсь на ступеньку, и меня, обездвиженную током, поднимают на борт.
Гейл помогает мне сойти с лестницы.
– Все в порядке?
– Да, – отвечаю я, смахивая рукавом пот с лица и едва сдерживая крик: «Он прислал мне розу!» Лучше помалкивать, тем более когда за нами наблюдает Плутарх. Со стороны это будет похоже на бред. Будто я все это себе вообразила (что не исключено) или делаю из мухи слона. И в том и другом случае билет в страну наркотических грез, из которой я едва вырвалась, мне гарантирован. Никто другой не поймет, что такого страшного в цветке, пусть даже от президента Сноу. Потому что никто кроме меня не сидел с ним в кабинете перед туром победителей и не слышал его угроз. Это не просто цветок. Это обещание расплаты.
Белоснежная роза на комоде – послание, адресованное лично мне. О том, что пора платить по счетам. «Я найду тебя. Достану где угодно. Возможно, я уже сейчас вижу тебя», – шепчет она.

2

Может быть, капитолийские планолеты уже мчатся сюда, чтобы развеять нас по ветру? Все время, пока мы летим над Двенадцатым дистриктом, я жду нападения. Ничего не происходит. Через несколько минут я слышу радиообмен между пилотом и Плутархом о том, что воздушное пространство свободно, и немного успокаиваюсь.
Гейл кивком показывает на вопящую охотничью сумку:
– Так вот зачем тебе непременно надо было вернуться.
– Как будто был хоть один шанс его найти.
Сбрасываю на мягкое сиденье сумку – мерзкое существо внутри принимается угрожающе рычать – и сажусь напротив у окна.
– Заткнись.
Гейл садится рядом.
– Жуткое зрелище, да?
– Хуже не придумаешь.
Я смотрю в глаза Гейла и вижу в них отражение собственной скорби. Наши руки находят друг друга, жадно цепляясь за ту часть Двенадцатого дистрикта, которую не смог уничтожить Сноу. До конца полета сидим молча. Впрочем, лететь до Тринадцатого всего минут сорок. Пешком – неделя. Бонни и Твилл, беглянки из Восьмого дистрикта, которых я встретила в лесу прошлой зимой, были не так уж далеки от цели. Похоже, не дошли. Я пыталась навести справки в Тринадцатом, но никто ничего о них не слышал. Умерли в лесу, наверное.
С воздуха вид у Тринадцатого дистрикта ничуть не веселей, чем у нашего. Руины, правда, не дымятся, как показывают из Капитолия по телевизору, но на поверхности почти невозможно разглядеть никаких признаков жизни. Все семьдесят пять лет, прошедших с Темных Времен, когда Тринадцатый был якобы стерт с лица земли в войне с Капитолием, новое строительство велось исключительно под землей. Часть подземных сооружений существовала уже не одну сотню лет – тайные убежища для глав правительства на время войны либо последний приют человечества, если жизнь на поверхности станет невозможна. Но самое главное то, что Тринадцатый был центром по разработке ядерного вооружения для Капитолия. В Темные Времена повстанцы изгнали из своего дистрикта правительственные войска и, нацелив ядерные ракеты на Капитолий, предложили сделку: Капитолий оставляет Тринадцатый дистрикт в покое, а Тринадцатый дистрикт делает вид, будто его больше не существует. Хотя на западе страны Капитолий располагал резервным ядерным арсеналом, применить его без риска ответного удара со стороны Тринадцатого было нельзя. Оставалось принять условия. Капитолий разрушил все, что еще уцелело на поверхности, и перекрыл доступ к дистрикту извне. Возможно, лидеры Капитолия полагали, что, оставшись без поддержки, Тринадцатый постепенно вымрет сам. Несколько раз он и впрямь был на грани гибели, однако благодаря четкому распределению ресурсов, строгой дисциплине и постоянной бдительности ему всегда удавалось выкарабкаться и избежать диверсий Капитолия.
Теперь люди почти все время проводят под землей, лишь иногда, по расписанию, выбираясь на поверхность, чтобы размяться и побыть под солнцем. Расписание – это святое. Утром засовываешь в хитрую штуковину на стене правую руку до локтя и получаешь на ее внутренней стороне ядовито-фиолетовую татуировку: 7.00 – Завтрак. 7.30 – Дежурство по кухне. 8.30 – Образовательный центр, ауд. 17.  И дальше в таком духе. Чернила невозможно ни стереть ни смыть до 22.00, когда по расписанию душ. К тому времени вещество, отвечающее за стойкость чернил, распадается, и весь распорядок утекает в канализацию. Ровно в 22.30 звучит отбой, после чего все, кто не занят в ночную смену, должны быть в постели.
Лежа в госпитале, я обходилась без ежедневного «клеймения». Теперь, переселившись в отсек 307 к маме и сестре, должна жить, как остальные. Как бы то ни было, я не особенно обращаю внимание на эти надписи – за исключением тех, что касаются посещения столовой. В остальное время сижу в нашем отсеке, брожу по Тринадцатому или заваливаюсь спать в каком-нибудь укромном уголке. В заброшенном вентиляционном коробе. За трубами в прачечной. В подсобке образовательного центра. Замечательное место эта подсобка. Никто никогда не зайдет ни за мелом, ни еще за чем. Тут все жутко бережливые, расточительство – чуть ли не уголовное преступление. К счастью, жизнь в Двенадцатом приучила нас быть экономными. Зато Фульвия Кардью как-то раз смяла и выбросила почти не исписанный лист бумаги. Видели бы вы, как на нее все посмотрели, – будто она кого-то убила. Фульвия покраснела как помидор, отчего серебряные розы на ее пухлых щеках стали еще отчетливее. Ходячий символ расточительства. Одно из немногих моих развлечений в Тринадцатом – наблюдать за горсткой отъевшихся капитолийских «бунтарей», как они из кожи вон лезут, чтобы соответствовать.
Не знаю, долго ли наши гостеприимные хозяева намерены мириться с моим полнейшим пренебрежением к пунктуальности и правилам, столь ими любимыми, но пока что меня никто не трогает. Чего ждать от человека, страдающего «психической дезориентацией»? (Такой диагноз значится на пластиковом медицинском браслете у меня на руке.) Впрочем, рано или поздно моим вольным блужданиям придет конец. Да и с Сойкой надо что-то решать.
С посадочной площадки, наматывая лестничные марши, мы с Гейлом спускаемся в отсек 307. Лифт тоже есть, вот только он слишком напоминает тот, который поднимал меня на арену. Мало приятного проводить столько времени под землей, однако сегодня, после той жуткой розы (действительно ли она была?), я впервые чувствую себя тем спокойнее, чем глубже спускаюсь.
У двери с номером 307 я останавливаюсь. Сейчас начнутся расспросы…
– Что мне им говорить о Двенадцатом? – обращаюсь я к Гейлу.
– Вряд ли им нужны подробности. Сами видели, как все горело. Думаю, они больше волнуются за тебя. – Пальцы Гейла касаются моего лица. – И я тоже.
На секунду я прижимаю его ладонь к своей щеке.
– Я справлюсь.
Потом делаю глубокий вдох и открываю дверь. Мать и сестра дома. Сейчас 18.00 – Анализ дня , полчаса отдыха перед ужином. В глазах у них забота. Будто в душу хотят заглянуть. Прежде чем кто-нибудь успевает произнести хоть слово, я открываю сумку, и вместо анализа дня у нас 18.00 – Обожание кота . Прим сидит на полу и со слезами на глазах нянчит этого жуткого котищу, а тот урчит, изредка прерываясь, чтобы шикнуть в мою сторону. Особенно уничижительным взглядом он меня награждает после того, как Прим повязывает ему вокруг шеи синюю ленточку.
Мама прижимает к груди свою свадебную фотографию, потом ставит ее на казенный комод, рядом кладет справочник растений. Я вешаю на стул отцову куртку. На мгновение кажется, будто мы снова дома. Все-таки не зря я смоталась в Двенадцатый.
18.30. Мы идем в столовую на ужин, когда на руке Гейла пищит телебраслет – штуковина, похожая на большие наручные часы, но может принимать текстовые сообщения. Телебраслеты – редкость. Их выдают в качестве поощрения тем, кто особенно значим для дела революции. Гейлу этот статус присвоили за спасение жителей Двенадцатого дистрикта.
– Нас с тобой вызывают в штаб, – говорит он мне.
Я плетусь в нескольких шагах позади Гейла, готовясь к очередной промывке мозгов. Вот и штаб – зал заседаний военсовета, оборудованный по последнему слову техники. Тут и говорящие стены со встроенными компьютерами, и электронные карты, показывающие перемещения войск в различных дистриктах, и гигантский прямоугольный стол с замысловатыми приборными панелями – мне до них лучше не дотрагиваться. Останавливаюсь в дверях, никто не обращает на меня внимания. Все собрались в дальнем конце зала у телевизионного экрана, по которому круглые сутки идут передачи из Капитолия. Я уже думаю, не улизнуть ли потихоньку, как вдруг Плутарх, чья массивная фигура загораживала мне телевизор, поворачивается и энергично машет рукой – скорее сюда! С неохотой подхожу ближе. Что там может быть интересного? Всегда одно и то же: военные сводки, пропаганда, кадры бомбежек Двенадцатого дистрикта. Ясная демонстрация того, что нас всех ждет. На таком фоне появление Цезаря Фликермена, вечного ведущего Голодных игр, с раскрашенной физиономией и в блескучем костюме выглядит почти ободряюще. До тех пор пока камера не отъезжает, чтобы показать гостя программы. Это – Пит.
У меня перехватывает дыхание, и я судорожно, со стоном хватаю ртом воздух, будто в последний момент, когда легкие уже разрываются болью от недостатка кислорода, вынырнула из-под воды. Пробившись к самому телевизору, касаюсь ладонью экрана. Вглядываюсь в глаза Пита, пытаясь уловить в них боль, тень страданий, которым его подвергали. Я ничего не нахожу. Вид у Пита не просто здоровый – цветущий. Гладкая, румяная кожа без единого изъяна, как после полной регенерации. Взгляд, движения – спокойные и уверенные. Ничего общего с тем избитым, окровавленным юношей, что виделся мне в кошмарах.
Цезарь усаживается поудобнее в кресле напротив, долго смотрит на Пита.
– Привет, Пит… С возвращением!
Губы Пита трогает легкая улыбка:
– Готов спорить, Цезарь, ты был уверен, что больше меня не увидишь.
– Признаюсь, ты прав. В тот вечер перед Квартальной бойней… кто бы мог подумать, что мы еще встретимся?
– У меня, по крайней мере, такого и в мыслях не было.
Цезарь слегка подается вперед:
– Думаю, все прекрасно знают, что было у тебя в мыслях. Пожертвовать собой ради Китнисс Эвердин и вашего ребенка.
– Именно так. Просто и ясно. – Пальцы Пита обводят узор на мягкой обивке подлокотника. – Только у других тоже были свои планы.
«Еще как были, – мысленно соглашаюсь я. – Значит, Пит обо всем догадался? Что повстанцы использовали нас как пешки в своей игре. Что меня с самого начала планировали спасти. И наконец, как наш ментор Хеймитч Эбернети предал нас обоих ради цели, которая его якобы совершенно не интересовала».
Пока длится пауза, я замечаю морщинки между бровями Пита. Да, он догадался, или ему рассказали. Однако Капитолий не убил его и даже не наказал. Такого я не решалась представить себе в самых смелых мечтах. Я не могу на него наглядеться. Пит – цел, невредим, здоров телом и духом. Осознание этого растекается по моим жилам подобно морфлингу, который мне колют в госпитале, и боль, мучившая меня вот уже несколько недель, отступает.
– Не мог бы ты рассказать зрителям о последней ночи на арене? – просит Цезарь. – Это позволило бы многое прояснить.
Пит согласно кивает, но с рассказом не торопится.
– Та ночь… Последняя ночь… Что ж, тогда для начала пусть зрители попробуют представить, что испытывает трибут на арене. Ты – букашка под колпаком с раскаленным воздухом. Кругом джунгли… зеленые, живые. Гигантские часы, отсчитывающие, сколько тебе осталось. Тик-так, тик-так. Каждый час – новое испытание, одно кошмарнее другого. Шестнадцать смертей за последние два дня. Некоторые погибли, защищая тебя. Если так пойдет дальше, оставшиеся восемь не доживут до утра. Кроме одного. Победителя. И ты сделаешь все, чтобы им стал другой.
Меня окатывает потом при воспоминании. Рука безвольно соскальзывает с экрана. Питу не нужно кистей и красок, чтобы живописать Игры. Он прекрасно обходится словами.
– Когда ты на арене, остальной мир для тебя не существует, – продолжает он. – Все, что ты любил, стало таким далеким, что его как бы и нет. Розовое небо, монстры в джунглях, трибуты, жаждущие твоей крови, – только это по-настоящему реально и имеет значение. Хочешь ты или нет, тебе придется убивать, потому что на арене у тебя лишь одно желание, и плата за него высока.
– Плата – твоя жизнь, – говорит Цезарь.
– Нет, гораздо выше. Убивать ни в чем не повинных людей… Это… это – отдать все ценное, что в тебе есть.
– Все ценное, что в тебе есть, – негромко повторяет Цезарь.
Студию заполнила тишина, и я чувствую, как она растекается по всему Панему. Целая нация приникла к экранам. Никто прежде не говорил о том, каково это – быть трибутом.
– И ты цепляешься за это желание, как за последнее, что у тебя осталось своего, – продолжает Пит. – В ту последнюю ночь мое желание было спасти Китнисс. Я не знал о повстанцах, но чувствовал – что-то не так. Все чересчур запуталось. Я жалел, что не убежал с ней днем, как она предлагала. Но в тот момент это было невозможно.
– Ты был слишком увлечен идеей Бити – пустить электричество в соленое озеро.
– Слишком увлечен игрой в союзники. Никогда себе не прощу, что позволил им нас разлучить! Тогда-то я ее и потерял.
– Когда ты остался у Дерева молний, а Китнисс с Джоанной Мэйсон понесли катушку проволоки к озеру, – уточняет Цезарь.
– Я не хотел оставаться! – Пит даже покраснел от волнения. – Но если бы я стал спорить с Бити, он бы догадался, что мы решили разорвать союз. А как перерезали провод, там такое началось… Всего и не упомнишь. Я пытался ее найти. Видел, как Брут убил Рубаку. Я сам убил Брута. Китнисс звала меня. Потом молния ударила в дерево, и силовое поле вокруг арены… лопнуло.
– Его взорвала Китнисс, – говорит Цезарь. – Ты видел запись.
– Она сама не понимала, что делает, – огрызается Пит. – Никто из нас не знал планов Бити. Китнисс просто пыталась избавиться от провода.
– Что ж, может быть, – уступает Цезарь. – Но выглядит это подозрительно. Как будто она с самого начала была в сговоре с мятежниками.
Внезапно Пит вскакивает, нависает над Цезарем и впивается пальцами в подлокотники его кресла.
– Подозрительно? А что Джоанна едва ее не убила – это как? Тоже часть заговора? Или, может быть, Китнисс хотела, чтобы ее парализовало током? Или чтобы планолеты разбомбили наш дистрикт? – Пит уже кричит. – Она не знала, Цезарь! Никто ничего не знал. Мы только старались спасти друг другу жизнь!
Цезарь кладет руку на грудь Пита – то ли желая успокоить, то ли пытаясь защититься.
– Ладно, ладно, Пит, я тебе верю.
– Хорошо.
Пит выпрямляется и запускает пальцы в волосы, приводя в беспорядок тщательно уложенные светлые локоны. Смущенно садится в свое кресло.
Какое-то время Цезарь молча изучает Пита.
– А как насчет вашего ментора, Хеймитча Эбернети?
Взгляд Пита становится жестким.
– Понятия не имею, что знал Хеймитч.
– Как думаешь, он замешан в заговоре?
– Хеймитч никогда не говорил на эту тему.
– Что подсказывает тебе сердце? – не унимается Цезарь.
– Что Хеймитчу не следовало доверять. Ничего больше.
Я не видела Хеймитча с тех пор, как расцарапала ему лицо в планолете. По слухам, ему тут нелегко. В Тринадцатом дистрикте производство и потребление опьяняющих напитков строго запрещено. Медицинский спирт в госпитале держат под замком. Волей-неволей приходится быть трезвенником, и даже никакой самодельной бурды не купишь для облегчения страданий. Хеймитча держат в изоляции, пока он не просохнет настолько, чтобы его можно было предъявить публике. Жестоко, но так ему и надо, обманщику. Надеюсь, он сейчас смотрит передачу и видит, что Пит в нем тоже разочаровался.
Цезарь хлопает Пита по плечу:
– Если хочешь, мы можем сейчас закончить.
Пит криво усмехается:
– Что мы еще должны обсудить?
– Ну, вообще-то я собирался спросить, что ты думаешь о разгоревшейся войне, но ты, кажется, слишком взволнован…
– Я отвечу. – Пит делает глубокий вдох и смотрит прямо в камеру. – Я хочу, чтобы все, кто меня сейчас видит, неважно, на чьей вы стороне – Капитолия или повстанцев, задумались на минуту, к чему приведет эта война. Мы едва не вымерли во время предыдущей. Теперь нас меньше. Наше положение еще более шаткое. Так чего же мы хотим? Истребить человечество? В надежде… что на дымящихся руинах нашей цивилизации поселится другой, более разумный вид?
– Я не… не совсем понимаю…
– Нам нельзя воевать друг с другом, Цезарь. Нас и без того слишком мало. Если мы все не сложим оружие – и притом немедля, – человечеству конец.
– То есть ты призываешь к перемирию?
– Да. Я призываю к перемирию, – устало повторяет Пит. – А теперь пусть охрана отведет меня обратно, и я построю еще сотню карточных домиков.
Цезарь поворачивается к камере:
– Что ж, на этом специальный выпуск завершен, мы возвращаемся к нашему обычному вещанию.
Звучит финальная музыка, затем дикторша зачитывает список товаров, нехватка которых ожидается в ближайшее время: свежие фрукты, солнечные батареи, мыло. Я не отрываюсь от экрана, будто меня это страшно интересует, знаю – все ждут моей реакции. А как тут реагировать, когда я сама не понимаю, что чувствую. Пит – жив и здоров! И он защищает меня перед Капитолием. А сам, похоже, с ним сотрудничает, раз призывает к перемирию. Да, конечно, он говорил так, будто осуждает обе стороны, но сейчас, пока преимущества у повстанцев столь незначительны, перемирие может означать только одно – все станет как прежде. Или хуже.
За спиной слышатся обвинения в адрес Пита. «Предатель», «лгун», «враг». Слова мячиками отскакивают от стен. Я не могу возразить и согласиться тоже не могу. Поэтому решаю просто уйти. Едва я достигаю двери, как над общим ропотом возвышается голос Койн:
– Тебя никто не отпускал, солдат Эвердин.
Один из ее людей кладет руку мне на плечо. Вполне безобидное действие, но после арены любое прикосновение я воспринимаю в штыки. Вырываюсь, бегу по коридорам. Сзади слышны звуки борьбы, но я не останавливаюсь. Быстро перебрав в уме свои маленькие укрытия, заскакиваю в подсобку образовательного центра и приваливаюсь к коробке с мелом.
– Ты жив, – шепчу я, прижимая ладони к щекам. Мои губы растянуты в такую широкую улыбку, что она, должно быть, смахивает на гримасу.
Пит – жив. Он предатель. Но для меня это сейчас неважно. Не имеет значения, что он говорит, как говорит и по чьему наущению. Главное, что он вообще способен говорить.
Через некоторое время дверь открывается, и кто-то входит. Ко мне подсаживается Гейл. Из носа у него идет кровь.
– Что случилось? – спрашиваю я.
Он пожимает плечами:
– Преградил дорогу Боггсу.
Вытираю ему нос своим рукавом.
– Полегче!
Я стараюсь сильно не нажимать. Промокаю, а не вытираю.
– Кто это?
– Да ты его знаешь. Правая рука Койн. Это он хотел тебя остановить.
Гейл отстранил мою руку.
– Брось! Так я у тебя совсем кровью истеку.
Действительно, после моих стараний кровь уже не капает, а бежит ручьем. Лучше бы не бралась.
– Ты дрался с Боггсом?
– Нет, просто встал в дверях, когда тот хотел бежать за тобой, вот и получил локтем по носу.
– Тебя, наверное, накажут.
– Уже. – Гейл поднял руку. Я смотрю на нее непонимающим взглядом. – Койн забрала у меня телебраслет.
Закусываю губу, силясь сохранить серьезный вид. Все так глупо.
– Сожалею, что доставила вам неприятности, солдат Гейл Хоторн.
– Не стоит, солдат Китнисс Эвердин, – улыбается Гейл. – Все равно я чувствовал себя придурком с этой штуковиной.
Мы оба смеемся.
– Кажется, я безнадежно упал в их глазах.
Вот что мне нравится в Тринадцатом: здесь я могу видеться с Гейлом. Капитолий нам теперь не указ, и мы снова стали друзьями. Гейла это устраивает – во всяком случае, с поцелуями он ко мне не лезет и разговоров о любви не затевает. Может, из-за того, что я еще толком не оправилась, может, хочет дать мне время разобраться со своими чувствами. Или потому, что это будет подло, пока Пит находится в руках Капитолия. Как бы то ни было, теперь у меня снова есть товарищ, с которым я могу делиться сокровенным.
– Что они за люди? – спрашиваю я.
– Такие же, как мы. Но у них было ядерное оружие, а у нас только пара угольных глыб – вот и вся разница.
– Хочется верить, что Двенадцатый не бросил бы остальных повстанцев на произвол судьбы. Тогда, в Темные Времена.
– Кто знает. Если стоит выбор – уступить или начать ядерную войну. Удивительно, как им вообще удалось выжить.
Может быть, оттого, что пепел родного дистрикта еще не успел осыпаться с моих ботинок, я впервые чувствую к Тринадцатому то, в чем до сих пор ему отказывала, – уважение. Он сумел выжить. Несмотря ни на что. Страшно представить, каково тут было в первые годы. Горстка людей, загнанных в подземелье под сожженным дотла городом. Помощи ждать не от кого. За семьдесят пять лет они многому научились, из граждан превратились в солдат и создали новое автономное общество. Они были бы еще сильнее, если бы их не подкосила оспа. Рождаемость упала, и потребовался приток новой крови. Их можно считать солдафонами, послушными винтиками, сухарями, но они живы. И они бросают вызов Капитолию.
– Не слишком-то они торопились себя проявить, – ворчу я.
– Не все так просто. Нужно было создать базу повстанцев в Капитолии, развернуть подполье во всех дистриктах, – говорит Гейл. – Потом понадобился кто-нибудь, кто привел бы все это в действие. Им была нужна ты.
– Им был нужен Пит, тут они просчитались.
Лицо Гейла мрачнеет.
– Сегодня Пит порядком нам навредил. Большинство повстанцев, конечно, пропустят его призыв мимо ушей, но есть дистрикты, где сопротивление слишком слабое. Хотя идея перемирия явно исходит от президента Сноу, в устах Пита она звучит разумно.
Я боюсь услышать ответ Гейла, но все равно спрашиваю:
– Как думаешь, почему он это сделал?
– Возможно, его пытали. Или просто убедили. Но мне кажется, Пит пошел с ними на сделку, чтобы спасти тебя. Он призывает к перемирию, а Сноу позволяет ему представить дело так, будто ты запутавшаяся беременная девушка и мятежники обманом тебя похитили. Если дистрикты потерпят поражение, у тебя будет шанс на помилование, при условии что ты правильно разыграешь эту карту.
Должно быть, вид у меня не шибко умный, потому что следующую фразу Гейл произносит очень медленно:
– Китнисс… Пит до сих пор пытается спасти тебе жизнь.
Спасти мне жизнь? И тут до меня доходит. Игры все еще продолжаются. Арена позади, но поскольку мы с Питом оба живы, его последнее желание – сохранить мне жизнь – все еще в силе. Он рассчитывает на то, что я буду сидеть тихо, не высовываясь, будто меня держат в плену. Тогда никому не понадобится меня убивать. А Пита? Победа повстанцев обернется для него гибелью. Если верх одержит Капитолий, кто знает? Может быть, нас обоих пощадят – конечно, если я правильно разыграю карту, – и мы до конца жизни будем смотреть Игры…
Перед глазами проносятся жуткие картины: копье, пронзающее насквозь тело Руты; избитый до бесчувствия Гейл у позорного столба; мой дистрикт, опустошенный и заваленный трупами. Ради чего? Ради чего? Кровь закипает у меня в жилах, картины меняются. Я вижу первый акт неповиновения, которому стала свидетелем в Восьмом дистрикте. Победителей, стоящих рука об руку в ночь перед Квартальной бойней. Мою стрелу, выпущенную в силовое поле. Случайно? Как бы не так! Я мечтала вонзить ее в самое сердце врага!
Я вскакиваю и опрокидываю коробку с карандашами, которые раскатываются по всему полу.
– Что такое? – спрашивает Гейл.
– Не будет никакого перемирия. – Я подбираю палочки с темно-серым графитом, сую их обратно в коробку. Получается плохо. – Мы не должны отступать.
– Я знаю. – Гейл сгребает карандаши в ладонь и постукивает по полу, чтобы выровнять.
– И все равно Пит не прав.
Дурацкие деревяшки никак не влезают в коробку, я пытаюсь запихнуть их силой, и некоторые ломаются.
– Знаю. Дай сюда. Ты их так все переломаешь.
Гейл забирает у меня коробку и быстрыми точными движениями укладывает в нее карандаши.
– Пит не знает, во что превратился Двенадцатый. Он не видел своими глазами, как я…
– Китнисс, я не спорю. Если бы я мог нажать на кнопку и убить всех, кто работает на Капитолий, я бы это сделал. Без колебаний. – Гейл засовывает последний карандаш в коробку и закрывает крышку. – Вопрос в том, как поступишь ты.
Внезапно я понимаю, что этот вопрос, мучивший меня столько времени, всегда имеет лишь один ответ. Но только выходка Пита помогла мне его осознать.
Как я поступлю?
Я набираю в грудь воздуха. Поднимаю руки, словно вспомнив черно-белые крылья, которые дал мне Цинна.
– Я стану Сойкой-пересмешницей.

3

В глазах Лютика отражается тусклый свет ночника над дверью. Кот снова на своем посту, под боком у моей сестры, защищает ее от ночных опасностей. Прим прижалась спиной к матери. Втроем они выглядят точь-в-точь как в утро перед той Жатвой, что привела меня на Игры.
У меня отдельная кровать. Во-первых, я еще не совсем поправилась, во-вторых, спать со мной рядом все равно невозможно. Из-за кошмаров я мечусь и толкаюсь.
Проворочавшись без толку несколько часов, я наконец смиряюсь с тем, что в эту ночь мне не заснуть. Спускаю ноги на холодный плиточный пол и под пристальным взглядом Лютика на цыпочках крадусь к комоду.
В среднем ящике лежит моя казенная одежда. Тут все носят одинаковые серые рубахи, заправленные в такие же серые штаны. Под одеждой я храню те немногие вещи, что были при мне, когда меня вытащили с арены. Брошка с сойкой-пересмешницей, талисман Пита, золотой медальон с фотографиями мамы, Прим и Гейла внутри, серебряный парашют с трубочкой, чтобы добывать живицу, и жемчужина, которую Пит подарил мне за несколько часов до того, как я взорвала силовое поле. Тюбик с мазью у меня забрали. Для госпиталя. Лук и стрелы тоже. Оружие выдают только охранникам, остальное хранится в арсенале.
Я шарю по дну ящика и достаю подарок Пита. Потом усаживаюсь по-турецки на кровати. Касаюсь губами гладкой переливчатой поверхности жемчужины. Как ни странно, меня это успокаивает. Словно сам Пит целует меня прохладными губами.
– Китнисс? – шепчет Прим. Она проснулась и смотрит на меня сквозь темноту. – Что случилось?
– Ничего. Просто плохой сон. Спи, – машинально говорю я. Я привыкла не посвящать маму и Прим в свои дела. Для их же безопасности.
Осторожно, чтобы не разбудить маму, Прим выбирается из кровати, забирает Лютика и подсаживается ко мне. Дотрагивается до моей руки, сжимающей жемчужину.
– Ты замерзла.
Она берет в ногах кровати запасное одеяло и накрывает им нас обеих вместе с Лютиком. Тепло Прим и жар пушистого кошачьего тела окутывают меня со всех сторон.
– Расскажи мне. Я умею хранить секреты. Даже от мамы.
Куда делась та девчушка с выбившейся и торчащей сзади, как утиный хвостик, блузкой? Пигалица, что не могла дотянуться до верхней полки буфета и тащила меня посмотреть на глазированные пироги в витрине булочной? Тяготы и заботы быстро сделали ее взрослой. Слишком быстро. Моя сестренка умеет зашивать кровавые раны и понимает, о чем можно рассказывать маме, а о чем нет.
– Завтра утром я соглашусь быть Сойкой, – говорю я.
– Ты сама этого хочешь или тебя вынудили?
Я усмехаюсь.
– Наверное, и то и другое. Нет. Я хочу. Я обязана, если это хоть чем-то поможет мятежникам победить Сноу. – Мои пальцы с силой сжимают жемчужину. – Только вот… Пит. Боюсь, если мы победим, мятежники казнят его как предателя.
Прим задумывается.
– Китнисс, по-моему, ты не понимаешь, как сильно им нужна. Они пойдут тебе на уступки. Ты сможешь защитить Пита, если захочешь.
Пожалуй, я и впрямь важная фигура. Сколько им пришлось потрудиться, чтобы меня спасти! А потом даже доставили меня в Двенадцатый дистрикт.
– Ты хочешь сказать… я могу потребовать, чтобы они предоставили Питу неприкосновенность? Думаешь, они согласятся?
– Я думаю, ты можешь потребовать что угодно, и они никуда не денутся. – Прим морщит лоб. – Только вот… сдержат они свое слово?
Да уж. Сколько всего наврал Хеймитч, чтобы мы с Питом делали то, что ему нужно. Почему бы мятежникам не поступить так же? Устное обещание, данное за закрытыми дверьми, или даже письменный документ недорого стоят. После войны окажется, что никто мне ничего не обещал, а бумаги недействительны. На свидетелей в штабе полагаться нельзя. Они, может, сами смертный приговор и подпишут. Свидетелей должно быть много. Так много, сколько возможно.
– Нужно публичное заявление, – говорю я. Лютик взмахивает хвостом. Видимо, одобряет. – Я потребую, чтобы Койн выступила перед жителями Тринадцатого.
Прим улыбается.
– Отличная идея. Конечно, это не полная гарантия, но так им, по крайней мере, будет труднее пойти на попятную.
Я чувствую облегчение, как всегда, когда решение окончательно принято.
– Пожалуй, надо будить тебя почаще, утенок.
– Я не против, – говорит Прим и чмокает меня в щеку.
– Постарайся теперь заснуть, хорошо?
И я засыпаю.
На следующее утро у меня 7.00 – Завтрак,  потом сразу 7.30 – Штаб . Что ж, тем лучше. К чему затягивать? В столовой провожу рукой перед сенсором – кроме расписания на ней указано что-то вроде индивидуального номера. Двигаю поднос по металлической стойке мимо котлов с едой. Рацион на диво стабильный – миска горячей каши, чашка молока, что-нибудь фруктовое или овощное. Сегодня пюре из репы. Продукты доставляются с собственных подземных ферм Тринадцатого. Сажусь за стол – он общий для нескольких семей беженцев, включая Эвердин и Хоторнов, – и быстро уплетаю еду, мечтая о добавке, которой мне никто не даст. К питанию тут подходят с научной точки зрения. Ты получаешь ровно столько калорий, сколько необходимо, чтобы дотянуть до следующего приема пищи, ни больше, ни меньше. Размер порции зависит от возраста, роста, телосложения, состояния здоровья и доли физического труда в твоем расписании. Нас, беженцев из Двенадцатого, кормят все-таки немного получше, чем местных, чтобы мы поднабрали вес. Видимо, из тех соображений, что тощие солдаты быстрее устают. Что ж, результат налицо. Прошел всего месяц, а мы уже выглядим здоровее, особенно дети.
Рядом ставит свой поднос Гейл. Стараюсь не слишком жалобно смотреть на его пюре. Гейл и так часто со мной делится. Усилием воли отворачиваюсь и аккуратно складываю салфетку, но тут мне в миску шлепается полная ложка репы.
– Прекрати так делать, – ворчу я. Звучит не слишком убедительно, учитывая, что я тут же набрасываюсь на угощение. – Нет, правда. Может быть, это запрещено.
С едой тут очень строго. Если ты, к примеру, что-то не доешь, то выносить это из столовой нельзя. Наверное, поначалу кое-кто пытался делать запасы. Людям вроде меня и Гейла, которые годами добывали пропитание для своих семей, здешние правила не по нутру. Пусть мы раньше частенько голодали, зато, если уж доставали еду, могли распоряжаться ею, как душе угодно. В каком-то смысле Тринадцатый дистрикт контролирует своих обитателей даже больше, чем Капитолий.
– Что они мне сделают? Телебраслет уже забрали, – говорит Гейл.
Я все еще пытаюсь что-то выскрести из миски, и тут меня озаряет:
– А что, если поставить им такое условие, раз они хотят, чтобы я была Сойкой?
– Чтобы мне разрешили кормить тебя репой? – осведомляется Гейл.
– Нет. Разрешили нам охотиться.
Глаза Гейла тут же оживляются, и я продолжаю:
– Конечно, добычу придется отдавать на кухню. Но мы хотя бы…
Заканчивать не требуется, Гейл и так все понимает. Мы могли бы выбраться наружу. Бродить по лесу. Быть самими собой.
– Попробуй, – говорит Гейл. – Сейчас самый подходящий момент. Захочешь луну с неба, из кожи вылезут, но достанут.
Гейл не знает, что еще я собираюсь просить. Боюсь, это так же реально, как луна с неба. Пока раздумываю, сказать ему или нет, звенит колокол. Пора уступать места следующей смене. При мысли о встрече с Койн мне становится не по себе.
– Что у тебя дальше в расписании?
Гейл смотрит на руку.
– История ядерных технологий в образовательном центре. Тебя там, кстати, уже заждались.
– Мне нужно в штаб. Пойдешь со мной?
– Ладно. Если меня оттуда не вышвырнут после вчерашнего.
Мы относим подносы и выходим.
– Думаю, надо включить в условия Лютика, – говорит Гейл. – Сдается мне, бесполезных домашних питомцев тут не жалуют.
– Ничего, подыщут ему работу. Будет каждое утро получать расписание на лапу, – отшучиваюсь я, но мысленно включаю кота в список условий. Ради Прим.
Койн, Плутарх и их подручные уже в сборе. При виде Гейла некоторые поднимают брови, но прогнать его никто не решается. В голове у меня начинает все путаться, поэтому я сразу прошу лист бумаги и карандаш. Моя нечаянная деловитость явно застает присутствующих врасплох, несколько человек озадаченно переглядываются. Вероятно, для меня готовилась какая-нибудь особенно проникновенная лекция. Вместо этого Койн собственноручно подает мне писчие принадлежности, и все молча ждут, пока я усаживаюсь за стол и корябаю свой список.
Лютик. Охота. Прощение Пита. Публичное заявление. 
Ну, все?  Второго шанса, возможно, не будет. Думай. Что еще тебе нужно?  За плечом стоит Гейл. Я чувствую его присутствие. «Гейл », – пишу я. Без него я не справлюсь.
Голова начинает болеть, мысли скачут. Я закрываю глаза и проговариваю про себя:
Меня зовут Китнисс Эвердин. Мне семнадцать лет. Мой дом в Двенадцатом дистрикте. Я участвовала в Голодных играх. Сбежала. Капитолий меня ненавидит. Пит в плену. Он жив. Он предатель, но он жив. Я должна его спасти… 
Список… Я так мало написала. Нужно думать шире, смотреть дальше своего носа. Сейчас я для них имею огромное значение, но так будет не всегда. Попросить что-нибудь еще? Для семьи? Для горстки выживших из моего дистрикта? Я все еще чувствую пепел мертвецов на своей коже. Удар ноги о череп. Запах крови и роз.
Карандаш двигается сам по себе. Открываю глаза и вижу пляшущие буквы. Я УБЬЮ СНОУ. Если его захватят в плен, я хочу, чтоб мне предоставили такое право.
Плутарх вежливо кашляет.
– Ну как, готово?
Поднимаю голову и вижу часы. Я сижу уже двадцать минут! Не у одного Финника проблемы с концентрацией.
– Да, – говорю я. Голос звучит хрипло, и я откашливаюсь. – Да, я согласна. Я буду вашей Сойкой.
Вокруг слышатся вздохи облегчения, взаимные поздравления и похлопывания по плечам. Только Койн все такая же невозмутимая. Будто ничего другого и не ожидала.
– Но у меня несколько условий. – Я разглаживаю листок и начинаю: – Моей семье будет позволено оставить кота.
Даже такая невинная просьба вызывает спор. Капитолийцы не видят тут ничего особенного – в самом деле, почему бы нам не держать домашнее животное? – зато местные сразу находят массу невероятных трудностей. В конце концов нас решают переселить в отсек на верхнем уровне, где есть роскошное окно, на целых восемь дюймов выступающее над поверхностью земли. Лютик сможет выходить, когда захочет, и делать свои дела. Еду будет добывать себе сам. Не вернется до комендантского часа – останется на улице. При малейшей угрозе безопасности его застрелят.
Не так уж плохо. Вряд ли ему много лучше жилось в Двенадцатом, когда там никого не осталось. Только что застрелить было некому. А если сильно отощает, уж требухи я ему как-нибудь раздобуду – конечно, если будет принято мое следующее условие.
– Я хочу охотиться. С Гейлом. В лесу, – говорю я, и в зале повисает тишина.
– Мы не станем далеко уходить. Луки у нас свои. А мясо будем отдавать на кухню, – добавляет Гейл.
Быстро продолжаю, прежде чем кто-то скажет «нет»:
– Я… я тут задыхаюсь… Сижу взаперти, как… Мне бы сразу стало лучше, если бы я… могла охотиться.
Плутарх излагает свои возражения – всевозможные опасности, риск травмы, дополнительные меры защиты, – но Койн его прерывает.
– Нет. Пусть охотятся. Два часа в день за счет учебных занятий. Радиус – четверть мили. С рациями и маячками на ногах. Что еще?
Бросаю взгляд на листок.
– Гейл. Нужно, чтобы он был со мной.
– В каком смысле? Присутствовал на съемках? Снимался вместе с тобой? Выступил в качестве твоего нового возлюбленного?
Вопрос был задан совершенно по-деловому, без тени язвительности, но я чуть не задохнулась от возмущения.
– Что?!
– Думаю, с любовными отношениями пусть все остается, как есть, – говорит Плутарх. – Зрителям может не понравиться, если Китнисс слишком быстро отвернется от Пита. Тем более что она якобы ждет от него ребенка.
– Согласна. На экране Гейл может изображать соратника. Так подойдет?
Я молча таращусь на Койн. Та нетерпеливо повторяет:
– По этому пункту? Все устраивает?
– Мы можем представить его твоим кузеном, – замечает Фульвия.
– Мы не родственники, – произносим мы с Гейлом одновременно.
– Да, но для выступлений так, пожалуй, действительно лучше, – говорит Плутарх. – Чтобы не было лишних вопросов. В остальное время он может быть кем угодно. Еще условия будут?
Разговор совершенно выбил меня из колеи. Послушать их, выходит, будто мы с Гейлом любовники, на Пита мне наплевать, и вообще все было притворством. Мои щеки пылают. Неужели они всерьез считают, будто я в такой ситуации размышляю, кого лучше выставить своим любовником? Да за кого они меня принимают?! От злости мне даже не надо собираться с духом перед самым большим требованием:
– После войны, если мы победим, я хочу, чтобы Пита помиловали.
Мертвая тишина. Я чувствую, как напрягся Гейл. Наверно, надо было сказать ему раньше, но я не знала, как он отреагирует. Потому что речь идет о Пите.
– Он не должен понести никакого наказания, – продолжаю я. Тут мне приходит в голову еще одна мысль: – То же самое касается других трибутов, Джоанны и Энорабии.
По правде говоря, меня меньше всего волнует судьба Энорабии. Злобная стерва из Второго дистрикта никогда мне не нравилась. Однако не упомянуть ее одну кажется неправильным.
– Нет, – твердо произносит Койн.
– Да, – так же твердо отвечаю я. – Они не виноваты, что вы бросили их на арене. Кто знает, что теперь делает с ними Капитолий?
– Их будут судить вместе с другими военными преступниками. Как с ними поступить, решит трибунал.
– Они будут помилованы! – Я вскакиваю со стула. В моем голосе звенит металл: – Вы лично поручитесь за это перед жителями Тринадцатого дистрикта и беженцами из Двенадцатого. В ближайшее время. Сегодня. Запись выступления будет сохранена для будущих поколений. Отвечать за безопасность трибутов будет правительство и вы, президент Койн, иначе ищите себе другую сойку!
Мои слова надолго повисают в воздухе.
– Вот оно! – слышу я, как Фульвия шепчет Плутарху. – В самую точку. Еще костюм, выстрелы на заднем плане, да дыма подпустить…
– Да, то, что надо, – шепчет Плутарх в ответ.
Я бы, наверное, испепелила их взглядом, но понимаю, что мне нельзя выпускать из поля зрения Койн. Особенно сейчас, когда она взвешивает мои требования и пользу, которую я могу принести.
– Ваше решение, президент? – спрашивает Плутарх. – Может быть, объявить амнистию в виду особых обстоятельств. Этот мальчик… он ведь даже не совершеннолетний.
– Хорошо, – наконец говорит Койн. – Но тебе придется очень постараться.
– Я постараюсь, когда вы сделаете заявление, – заверяю я.
– Объявите, что сегодня во время анализа дня состоится общее собрание по вопросам национальной безопасности, – приказывает она. – Я выступлю с заявлением. Есть еще условия, Китнисс?
Листок у меня в руке превратился в измятый комок. Расправляю его на столе и читаю корявые буквы.
– Только одно. Я убью Сноу.
Впервые за все время на губах президентши появляется подобие улыбки.
– Когда дело дойдет до этого, бросим монетку.
Пожалуй, она права. Не у меня одной есть причины убить Сноу. В этом вопросе я могу положиться на Койн, как на саму себя.
– Идет.
Койн бросает взгляд на руку, потом на часы. Президент тоже живет по расписанию.
– Поручаю ее тебе, Плутарх. – Койн со своей командой выходит из зала, где остаются только Плутарх, Фульвия и мы с Гейлом.
– Отлично, отлично. – Плутарх опирается локтями на стол, трет глаза. – Знаете, чего мне не хватает больше всего? Кофе. Было б хоть чем запить эту овсянку да репу! Неужели я хочу слишком многого?
– Мы не ожидали, что здесь все так строго, – говорит Фульвия, массируя Плутарху плечи. – Даже в высших кругах.
– Хотя бы из-под полы продавался, – продолжает Плутарх. – В Двенадцатом и то был черный рынок, верно?
– Да, Котел, – говорит Гейл. – Мы там торговали.
– Ну вот. Хотя вы такие честные и неподкупные. – Плутарх вздыхает. – Ну да ладно, все войны когда-нибудь кончаются. Хорошо, что вы теперь в нашей команде.
Он протягивает руку, и Фульвия подает ему большой альбом в черном кожаном переплете.
– В целом ты уже имеешь представление, чего мы от тебя хотим, Китнисс. Знаю, решение далось тебе нелегко, но у меня, думаю, есть то, что поможет тебе избавиться от сомнений.
Плутарх пододвигает ко мне альбом. Минуту я смотрю на него с подозрением. Затем любопытство берет верх. Я открываю его и вижу на первой странице – саму себя. Стройную, сильную, в черной форме. Только один человек мог создать такую одежду. За кажущейся простотой – истинное мастерство художника. Стремительный контур шлема, изогнутая линия нагрудника, слегка расширенные рукава… Я снова Сойка. Благодаря ему.
– Цинна, – шепчу я.
– Да. Он заставил меня пообещать, что я не покажу его тебе, пока ты сама не примешь решение. Я едва вытерпел, можешь мне поверить. Ну, давай, листай дальше.
Медленно переворачиваю страницы, внимательно рассматривая каждую деталь. Нательная броня с тщательно подогнанными слоями, замаскированное оружие в ботинках и поясном ремне, специальные защитные пластины в области сердца. На последней странице набросок моей броши и подпись Цинны: «Я по-прежнему ставлю на тебя».
– Когда он… – Слова застревают у меня в горле.
– Э-э… точно не припомню. После того как объявили о Квартальной бойне. За пару недель до начала Игр, наверное. Эскизы – это не все. Форма уже готова! И Бити для тебя кое-что смастерил. Внизу, в арсенале. Все, молчу, молчу! Сама увидишь.
– Будешь самой элегантной мятежницей в истории, – улыбается Гейл.
Тут я понимаю, что он тоже знал. И с самого начала хотел, чтобы я согласилась.
– Мы разработали план информационной атаки, – рассказывает Плутарх. – Снять серию агитроликов с твоим участием и показать их всему населению Панема.
– Но как? Все телетрансляции идут через Капитолий, – говорит Гейл.
– Зато у нас есть Бити. Лет десять назад он занимался модернизацией подземной ретрансляционной сети. Считает, должно получиться. Конечно, сначала надо иметь, что показывать. Короче, Китнисс, студия тебя ждет не дождется. – Плутарх поворачивается к своей помощнице: – Фульвия?
– Мы с Плутархом долго думали и решили, что лучше всего начать с внешнего облика лидера повстанцев и уже от него перейти к… внутреннему. Другими словами, мы создаем тебе самый потрясный образ Сойки, какой только может быть, а потом работаем над тем, чтобы твой внутренний настрой ему соответствовал! – бодро докладывает Фульвия.
– Ну, форма-то для нее уже есть, – говорит Гейл.
– Да, но только форма! А боевые шрамы? Кровь? Дух мятежа, наконец? Лидер должен выглядеть устрашающе. Хотя перестараться тоже нельзя, чтобы не отпугнуть зрителей. Во всяком случае, она должна собой что-то представлять! Так, как есть… – подступив, Фульвия берет в ладони мое лицо, – абсолютно не годится.
Я рефлекторно отдергиваю голову, но Фульвия уже отвернулась и собирает со стола свои вещи.
– У нас для тебя еще один маленький сюрприз. Пошли.
Она машет нам рукой, и мы с Гейлом выходим вслед за ней и Плутархом в коридор.
– Вроде бы хочет, как лучше, а ведет себя посвински, – шепчет мне на ухо Гейл.
– Добро пожаловать в Капитолий, – произношу я одними губами.
Слова Фульвии не произвели на меня впечатления. Однако я крепче сжимаю альбом и позволяю себе надеяться на лучшее. Наверное, я приняла правильное решение, если так хотел Цинна.
Мы входим в лифт.
– Минутку. – Плутарх сверяется с записной книжкой. – Отсек три-девять-ноль-восемь.
Он нажимает кнопку с номером 39. Ничего не происходит.
– Надо вставить ключ, – говорит Фульвия.
Плутарх достает из-под рубашки ключ на тоненькой цепочке и вставляет его в отверстие, которое я до сих пор не замечала. Двери закрываются.
– Ну вот.
Лифт едет вниз. Десять этажей, двадцать, тридцать! Все ниже и ниже. Я даже не подозревала, что Тринадцатый дистрикт уходит на такую глубину. Наконец створки разъезжаются, мы ступаем в широкий белый коридор с рядом красных дверей. По сравнению с серыми тонами на верхних этажах это кажется почти роскошью. На каждой двери ясно обозначен номер: 3901, 3902, 3903…
Я оглядываюсь на кабину и вижу, как поверх обычных дверок задвигается еще и металлическая решетка. Пока я смотрела на нее, появился охранник. Одна из дверей в дальнем конце коридора бесшумно покачивается на петлях.
Плутарх, вытянув руку, идет навстречу охраннику, мы следуем за ним. Мне тут как-то не по себе. Решетка, замкнутое пространство глубоко под землей, едкий запах дезинфекции… И еще что-то. Я бросаю взгляд на Гейла и понимаю, что он чувствует то же самое.
– Доброе утро, мы ищем… – начинает Плутарх.
– Вы ошиблись этажом, – резко обрывает его охранник.
– Неужели? – Плутарх снова глядит в блокнот. – У меня записано три-девять-ноль-восемь. Позвоните сами и…
– Сожалею, но я вынужден попросить вас уйти. По поводу ошибок в нумерации обращайтесь в главный офис.
Комната 3908 прямо перед нами. Всего в нескольких шагах. Дверь выглядит немного странно – точнее, все двери. Чего-то не хватает. Точно. Нет ручек. Видимо, двери свободно открываются в обе стороны, как та, из которой вышел охранник.
– Напомните-ка, где он находится? – просит Фульвия.
– Главный офис на седьмом этаже, – говорит охранник и разводит руки в стороны, подгоняя нас обратно к лифту.
Тут из-за двери 3908 доносится звук. Тихий, жалобный. Похож на скулеж зашуганной собаки, которою хотят пнуть ногой, только слишком человеческий и знакомый. Мы с Гейлом встречаемся взглядами. Всего на миг, но для людей, привыкших действовать как единое целое, этого достаточно. В следующую секунду я с шумом роняю альбом Цинны к ногам охранника, а когда тот за ним нагибается, Гейл наклоняется тоже, и оба сталкиваются лбами.
– Ой, простите, – смеется Гейл, хватая охранника за руки, чтобы устоять на ногах, и в то же время слегка оттирая его в сторону.
Это мой шанс. Я проскакиваю мимо отвлекшегося охранника, толкаю дверь с цифрой 3908 и – что это? На полу, полуголые, все в синяках, прикованные к стене сидят… помощники Цинны.
Моя команда подготовки.

4

Дезинфекции в воздухе столько, что хоть топор вешай, но и она не в силах отбить вонь немытых тел, застарелой мочи и гниющих язв. Едва ли я бы узнала своих старых знакомых, если бы не их капитолийские выверты – золотые татуировки на лице Вении, закрученные штопором оранжевые локоны Флавия и вечнозеленый цвет кожи у Октавии. Кожа выглядит дряблой, как сдувшийся шарик.
При виде меня Флавий и Октавия вжимаются в кафельную стену, будто ожидая удара, хотя я им никогда ничего плохого не делала. Злилась – бывало, да и то про себя. Почему же они от меня шарахаются?
Охранник приказывает мне выйти, потом слышится возня. Гейл как-то сумел его задержать. В поисках ответов я подхожу к Вении – она всегда была самой сильной из них. Приседаю на корточки и беру ее холодные как лед руки. Они сжимают мои ладони, словно тиски.
– Что случилось, Вения? – спрашиваю я. – Что вы тут делаете?
– Они увезли нас. Из Капитолия, – хрипло произносит она.
Сзади подходит Плутарх.
– Что здесь происходит?
– Кто вас увез? – допытываюсь я.
– Они, – расплывчато отвечает она. – Ночью, когда ты сбежала.
– Мы подумали, что тебе будет приятнее работать с привычной командой, – говорит Плутарх позади меня. – И Цинна так хотел.
– Цинна хотел этого? – рычу я. Потому что одно знаю точно – Цинна любил свою команду и никогда бы не одобрил такого. – Почему с ними обращаются как с преступниками?
– Честно – не знаю.
Что-то в голосе Плутарха заставляет меня поверить в его искренность, да и бледное лицо Фульвии выглядит убедительно.
Плутарх поворачивается к охраннику, который вместе с Гейлом как раз появился в дверях.
– Мне только сказали, что их держат под стражей. За что они наказаны?
– За кражу еды. Схватили и не хотели отдавать. Пришлось принять меры, – бурчит охранник.
Вения хмурит брови, будто пытается что-то понять.
– Нам ничего не объяснили. Мы очень хотели есть. Взяли всего один ломтик.
Октавия плачет, уткнувшись в свою оборванную тунику, чтобы заглушить всхлипы. Помню, когда я первый раз вернулась живой с арены, Октавия сунула мне под столом булочку. Видела, что я осталась голодной. Я осторожно приближаюсь к ее трясущейся от рыданий фигурке.
– Октавия.
Она вздрагивает от моего прикосновения.
– Все будет хорошо, Октавия. Я тебя отсюда вытащу. Обещаю.
– Ну, знаете, это уж слишком, – возмущается Плутарх.
– И все из-за какого-то куска хлеба? – спрашивает Гейл.
– Это уже не первое нарушение. Их предупреждали. А они все равно украли хлеб. – Охранник на мгновение замолкает, словно поражаясь их тупости. – Сказано же – нельзя брать хлеб!
Октавия все еще не решается открыть лицо, только слегка приподнимает голову. Кандалы на ее запястьях сдвигаются на несколько дюймов, обнаруживая кровоточащие раны.
– Я отведу их к моей матери, – говорю я охраннику. – Снимите цепи.
Мужчина качает головой.
– У меня нет на это полномочий.
– Снимите цепи! Немедленно! – кричу я.
Это выводит охранника из равновесия. Обычные граждане не разговаривают с ним в таком тоне.
– Я не получал приказа об освобождении. У вас нет права…
– У меня есть, – прерывает его Плутарх. – Мы в любом случае собирались их забрать. Они нужны отделу спецбезопасности. Всю ответственность беру на себя.
Охранник уходит, чтобы кому-то позвонить. Возвращается со связкой ключей. Арестанты так долго находились в одном положении, что с трудом могут идти. Нам приходится им помогать. Нога Флавия проваливается в металлическую решетку над круглым отверстием в полу. У меня холодеет в животе, когда понимаю, для чего в комнате понадобился сток, – так проще смывать с белых плиток следы человеческих страданий. Струей из шланга.
В больнице я нахожу маму – единственного человека, кому могу доверить пленников. Она с трудом их узнает – в таком они состоянии, и на ее лице отражается страх. Я ее понимаю. Одно дело каждый день видеть, как измываются над людьми в Двенадцатом, другое – осознать, что и здесь происходит то же самое.
Маму с радостью приняли на работу в больницу, правда, она тут скорее медсестра, чем врач, несмотря на то, что всю жизнь лечила людей. Однако ей никто не мешает провести нашу троицу в смотровую, чтобы самой обследовать. Я жду в коридоре на скамейке. Если их пытали, мама увидит.
Рядом садится Гейл и обнимает меня за плечи.
– Ничего, твоя мама их быстро подлатает.
Я киваю. Интересно, Гейл тоже сейчас вспомнил, как его стегали плетьми в Двенадцатом?
Плутарх и Фульвия садятся на скамейку напротив. Молчат. Если они ничего не знали о наказании, им должно быть неприятно, что президент Койн с ними даже не посоветовалась. Я решаю их подтолкнуть.
– Думаю, это предупреждение всем нам, – говорю я.
– Что? Нет… Что ты имеешь в виду? – спрашивает Фульвия.
– Их наказали, чтобы продемонстрировать свою власть. Не только мне. Вам тоже. Чтобы знали, кто тут хозяин и что будет, если ослушаться. Если у вас были какие-то иллюзии, лучше избавиться от них прямо сейчас. Капитолийское происхождение тут никого не защитит. Скорее наоборот.
– Как можно сравнивать Плутарха, организатора спасения повстанцев, с этими тремя… стилистами! – ледяным тоном возражает Фульвия.
Я пожимаю плечами.
– Как знаешь, Фульвия. Но что будет, если вы окажетесь в стане врагов Койн? Мою подготовительную команду похитили, но у них есть хотя бы надежда когда-нибудь вернуться в Капитолий. Гейл и я сможем жить в лесу. А вы? Куда денетесь вы двое?
– Надеюсь, от нас все-таки больше пользы, чем тебе кажется, – спокойно замечает Плутарх.
– Я понимаю. Трибуты тоже очень полезны для Игр. И с ними даже неплохо обращаются до поры до времени. Только чем все это заканчивается, ты знаешь не хуже меня, Плутарх.
Больше мы ничего не говорим. Сидим молча, пока не приходит моя мама.
– С ними все будет хорошо, – сообщает она. – Тяжелых телесных повреждений нет.
– Вот и отлично, – говорит Плутарх. – Когда они смогут приступить к работе?
– Возможно, уже завтра. Однако не исключена некоторая эмоциональная неустойчивость. После того, что они пережили. Им особенно тяжело, они ведь из Капитолия.
– Как и все мы, – говорит Плутарх.
То ли потому, что моя подготовительная команда выведена из строя, то ли я и сама выгляжу немногим лучше, Плутарх до конца дня освобождает меня от обязанностей Сойки-пересмешницы. Мы с Гейлом отправляемся в столовую. На обед тушеная фасоль с луком, толстый ломоть хлеба и стакан воды. После рассказа Вении хлеб не лезет мне в горло, я перекладываю оставшийся кусок на поднос Гейла. За весь обед мы не перекинулись и парой слов. Когда наши тарелки опустели, Гейл закатывает рукав, чтобы свериться с расписанием.
– У меня сейчас тренировка.
– У меня тоже.
Я показываю Гейлу свою руку и вспоминаю, что вместо тренировки у нас теперь охота.
Мне так не терпится убежать в лес, пусть даже всего на пару часов, что все заботы уходят на второй план. Может быть, под солнцем, среди зеленой листвы я скорее разберусь в своих мыслях. Едва миновав центральные коридоры, мы с Гейлом, будто школьники, бегом несемся к арсеналу. Я тяжело дышу, и у меня кружится голова. Все-таки я еще не совсем оправилась от болезни. Охранники выдают нам наше старое оружие, а также ножи и тряпичный мешок вместо охотничьей сумки. Терпеливо жду, пока мне прикрепляют на щиколотку маячок и рассказывают, как пользоваться рацией. Даже делаю вид, будто слушаю. Единственное, что улавливаю – на ней есть часы, и мы должны вернуться в Тринадцатый в указанное время, иначе нас лишат права на охоту. Это условие я постараюсь выполнить.
Мы поднимаемся наверх, на большой огороженный полигон у кромки леса. Забор что надо, просто так не перелезешь. Футов тридцати в высоту, поверху витки стальной ленты, острой как бритва, и непрерывно гудит – видно, пущен ток. Охрана без слов открывает хорошо смазанные ворота. Мы углубляемся в лес до тех пор, пока забор не исчезает из виду. На небольшой полянке останавливаемся и запрокидываем головы, подставляя лица лучам солнца. Я раскидываю руки в стороны и вращаюсь на одном месте – медленно, чтобы не закружилась голова.
Как и в Двенадцатом, здесь давно не было дождя; многие растения увяли, под ногами хрустит ковер из засохших листьев. Мы разуваемся. Все равно это не обувь, а одно мучение. Из бережливости мне выдали старые ботинки, которые стали малы прежнему хозяину. Не знаю, у кого из нас неправильная походка – у меня или у него, но разношены они как-то не так.
Мы охотимся, как в старые добрые времена – молча. Нам не нужны слова, потому что в лесу мы – одно целое. Мы предугадываем движения друг друга, прикрываем друг другу спину. Сколько же прошло с тех пор, как мы ощущали себя такими свободными? Восемь месяцев? Девять? Конечно, сейчас все немного по-другому. Столько всего произошло… на ногах у нас маячки, и мне приходится часто останавливаться, чтобы отдохнуть. И я все равно счастлива – насколько можно быть счастливой в подобных обстоятельствах.
Зверье и птицы тут совсем непуганые. То мгновение, пока они пытаются понять, кто мы, приносит им смерть. Через полтора часа у нас целая дюжина тушек – кролики, белки, индейки, – так что мы бросаем охоту и решаем провести оставшееся время на берегу пруда. Вода в нем холодная и чистая – должно быть, из подземных источников.
Гейл говорит, что сам выпотрошит дичь, я не возражаю. Кладу на язык пару листиков мяты и с закрытыми глазами прислоняюсь к камню, впитывая звуки леса, позволяя горячему послеполуденному солнцу жарить мою кожу. Я наслаждаюсь покоем, пока его не нарушает голос Гейла.
– Китнисс, а почему ты так беспокоишься о своей подготовительной команде?
Я открываю глаза, старясь понять, не шутит ли он, но Гейл сосредоточенно потрошит зайца.
– А что здесь такого?
– Ну, не знаю. Они только и делали, что разукрашивали тебя перед убийством, разве нет?
– Не все так просто. Я знаю их. Они не злые и не жестокие. Даже не шибко умные. Обидеть их – все равно что обидеть ребенка. Они не понимают… не знают… – Я путаюсь в собственных словах.
– Чего не знают, Китнисс? Что трибутов – вот они как раз дети, в отличие от этой троицы уродов, – заставляют убивать друг друга? Что ты идешь умирать на потеху публике? Это такая большая тайна в Капитолии?
– Нет, конечно. Просто они смотрят на это не так, как мы. Они выросли среди этого и…
– Не могу поверить, ты их действительно защищаешь? – Одним быстрым движением Гейл сдирает шкуру с зайца.
Я чувствую себя уязвленной, потому что на самом деле их защищаю, и понимаю, как нелепо это выглядит.
– Я стала бы защищать любого, с кем так обходятся из-за куска хлеба, – говорю я в попытке найти хоть какое-то логическое объяснение. – Возможно, потому, что слишком хорошо помню, что сделали с тобой из-за индейки!
Вообще-то, Гейл прав. И правда странно, что я так переживаю за свою подготовительную команду. Ненавидеть и желать, чтобы их вздернули на виселице, было бы куда естественней. Но они такие наивные, к тому же помогали Цинне, а он ведь был на моей стороне, верно?
– Спорить не буду, – говорит Гейл, – но, по-моему, Койн ничего не собиралась тебе демонстрировать. Наказала их за нарушение правил, вот и все. Скорее уж думала сделать тебе приятное. – Гейл засовывает кролика в мешок. – Пора двигать обратно, а то опоздаем.
Я игнорирую его протянутую руку и неуверенно поднимаюсь на ноги.
– Пошли.
Всю дорогу по лесу мы молчим, но у ворот мне приходит в голову новая мысль.
– Перед Квартальной бойней Октавия и Флавий так ревели, что даже работать не могли. А Вения едва выговорила «прощай».
– Постараюсь не забыть об этом, когда они будут… работать над тобой.
– Постарайся.
Мы отдаем мясо на кухню Сальной Сэй. Ей нравится в Тринадцатом, хотя, по ее мнению, здешним поварам не достает воображения. Сама-то она даже из мяса дикой собаки с ревенем рагу состряпает, причем вполне съедобное. Тут так не разгуляешься.
После бессонной ночи и охоты я буквально валюсь с ног от усталости. Иду в свой отсек и – оказываюсь среди голых стен. Только тут вспоминаю, что нас переселили из-за Лютика. Поднимаюсь на верхний этаж и нахожу отсек Е. Он точно такой же, как и триста седьмой, только по центру стены в нем небольшое оконце – два фута в ширину и восемь дюймов в высоту. Окно закрывается толстой металлической пластиной. Сейчас пластина поднята, и кота, конечно, нигде не видно. Я растягиваюсь на кровати, и на моем лице играет луч солнца. В следующую секунду – по крайней мере, мне так кажется, – меня будит сестра. 18.00 – Анализ дня .
Прим рассказывает, что после обеда постоянно объявляют о собрании. Должны присутствовать все жители, кроме тех, кто занят на особо важных работах.
Следуя указателям, мы идем в Ассамблею, огромный зал, в котором без труда умещаются несколько тысяч жителей Тринадцатого. Вероятно, тут проводились общие собрания и до эпидемии оспы, когда народу было много больше. Последствия катастрофы видны и по сей день. Прим тайком показывает мне покрытых рубцами людей, детишек с уродствами.
– Им многое пришлось перенести, – говорит она.
Только после сегодняшнего утра я не настроена на жалость.
– Не больше, чем нам в Двенадцатом.
Я вижу свою мать во главе группы способных передвигаться пациентов, одетых в больничные рубашки и халаты. Среди них Финник, все такой же красивый, несмотря на отрешенный вид. В руках у него кусок тонкой веревки, меньше фута в длину, слишком короткий, чтобы сделать удавку. Пока Финник тупо смотрит кругом, пальцы его быстро двигаются, механически завязывая и развязывая многочисленные узлы. Может, так нужно для лечения.
Я подхожу к нему:
– Привет, Финник.
Он не замечает меня, и я легонько толкаю его, чтобы привлечь внимание.
– Финник! Как дела?
– Китнисс, – произносит он, хватая меня за руку. Наверно, рад увидеть знакомое лицо. – Зачем нас здесь собрали?
– Я сказала Койн, что стану Сойкой-пересмешницей. Взамен я потребовала объявить амнистию остальным трибутам. Публично, чтобы было много свидетелей.
– О, отлично. Знаешь, я беспокоюсь за Энни. Она же не понимает. Скажет что-нибудь не то, а ее посчитают предательницей, – говорит Финник.
Энни. Надо же, совсем про нее забыла.
– Не беспокойся, все будет в порядке.
Я пожимаю Финнику руку и направляюсь прямо к трибуне в передней части зала. Койн, просматривающая перед выступлением свои записи, удивленно поднимает брови.
– Я хочу, чтобы вы добавили в список амнистированных Энни Кресту.
Президентша слегка хмурится.
– Кто это?
– Она…
Я задумываюсь. Кто, в самом деле?
– …подруга Финника Одэйра. Из Четвертого дистрикта. Тоже победительница Игр. Ее схватили и отправили в Капитолий, когда взорвалась арена.
– А, та сумасшедшая девочка. Тебе незачем за нее просить. У нас не принято карать слабых.
Я вспоминаю утреннее происшествие. Октавию, прижавшуюся к стене. У нас с Койн разные представления о слабости. Вслух я говорю лишь:
– Правда? Тогда почему бы ее просто не добавить в список?
– Хорошо, – соглашается президент, записывая имя Энни. – Хочешь стоять рядом со мной во время заявления?
Я отрицательно мотаю головой.
– Так я и думала. Тогда иди. Я начинаю.
Я пробираюсь обратно к Финнику.
В Тринадцатом бережливость распространяется даже на слова. Койн призывает публику к вниманию и сообщает, что я согласилась быть Сойкой-пересмешницей при условии, что остальные победители – Пит, Джоанна, Энорабия и Энни – будут помилованы, какие бы преступления против революции они ни совершили. Толпа неодобрительно гудит. Похоже, никто тут не сомневался, что я горю желанием быть Сойкой-пересмешницей, и вдруг условие – помиловать возможных преступников! Я стараюсь не замечать направленных на меня враждебных взглядов.
Несколько секунд президент не вмешивается во всеобщий ропот, затем бодро продолжает. Однако на этот раз ее слова являются для меня полной неожиданностью.
– Выдвигая это беспрецедентное требование, солдат Эвердин со своей стороны обязуется целиком посвятить себя делу революции. Таким образом, всякое отступление от возложенной на нее миссии – словом или делом – будет рассматриваться, как нарушение сделки. В этом случае амнистия будет отменена, и участь четырех победителей определит суд согласно законам Тринадцатого дистрикта. Равно как и судьбу самой Китнисс Эвердин. Спасибо.
Другими словами – один неправильный шаг, и все мы умрем.

5

Еще одна сила, с которой нужно считаться. Еще один серьезный игрок, решивший использовать меня пешкой в своей игре, несмотря на то, что до сих пор это ни разу не приводило к желаемому результату. Распорядители Игр делают из меня звезду – потом не знают, как спасти свою шкуру из-за горстки ядовитых ягод. Президент Сноу пытается погасить мною пламя восстания, но каждый мой шаг распаляет огонь сильнее. Повстанцы вытаскивают меня металлическими щипцами с арены, чтобы я стала их Сойкой, и с удивлением понимают, что я вовсе не желаю отращивать крылья. И вот теперь Койн со своим драгоценным ядерным арсеналом и послушным Тринадцатым дистриктом, действующим как хорошо отлаженный механизм. Ей тоже довелось узнать, что поймать Сойку гораздо легче, нежели выдрессировать. Однако Койн быстрее других поняла, что я действую сама по себе, а потому представляю опасность. Поняла – и объявила об этом во всеуслышание.
Я провожу рукой по толстому слою пены. Хорошенько отмокнуть в ванне – только первый шаг. Подготовительной команде предстоит привести в порядок мои испорченные кислотой волосы, вылечить обожженную солнцем кожу, убрать уродливые шрамы, а уж потом портить, жечь и уродовать заново, но уже в более эстетичном варианте.
– Придайте ей вид «Базис-Ноль», – распорядилась Фульвия сегодня утром, – а дальше посмотрим.
«Базис-Ноль» – это то, как предположительно должен выглядеть хорошо выспавшийся человек, встав утром с постели, – максимальная безупречность в сочетании с естественностью. Ногти идеальной формы, но не отполированы. Волосы на голове мягкие и блестящие, но не уложены в прическу. Все волоски на теле удалены. Кожа гладкая и чистая, но без грамма косметики. Когда я впервые оказалась в Капитолии, Цинна наверняка дал такие же указания. Правда, тогда я была участником Игр. Мне казалось, что хотя бы в роли мятежницы я буду сама собой. Что ж, наверное, у телевизионных мятежников свои собственные стандарты.
Едва я смываю с себя пену, рядом уже стоит Октавия с полотенцем наготове. Без броской одежды, густого макияжа, красок, драгоценностей и всяких побрякушек в волосах она совсем не похожа на ту Октавию, какую я знала в Капитолии. Помню, как-то раз она заявилась с ярко-розовыми локонами, в которые были вплетены разноцветные фонарики в форме мышей. И рассказала, что держит дома мышей как домашних животных. Тогда мне показалось это дикостью – у нас мыши считаются вредителями, если только они не вареные. Наверно, она любила их, потому что они такие маленькие, мягкие и пискливые. Как она сама. Я пытаюсь привыкнуть к этой новой Октавии, пока она меня вытирает. Ее настоящие волосы приятного каштанового оттенка. Лицо – обычное, однако очень милое. Она моложе, чем я думала. Едва ли ей намного больше двадцати. Без длиннющих накладных ногтей пальцы будто обрубленные. У нее дрожат руки. Мне хочется успокоить ее, сказать, что все наладится, но вид разноцветных кровоподтеков, расцветших под ее болезненно-бледной кожей, напоминает мне о моей собственной беспомощности.
Флавий тоже кажется полинявшим без привычной красной помады и яркой одежды. Зато он каким-то образом ухитрился вновь обрести свои оранжевые кудряшки. Кто изменился меньше всех, так это Вения. Ее волосы цвета морской волны, прежде торчавшие во все стороны, теперь гладко прилизаны, у корней пробивается седина. Однако самой яркой чертой внешности Вении всегда были татуировки, а они остались такими же золотистыми и потрясающими.
– Китнисс не причинит нам вреда, – говорит Вения тихо, но твердо, забирая из рук Октавии полотенце. – Она даже не знала, что мы здесь. Теперь все будет хорошо. – Октавия едва заметно кивает, но так и не осмеливается поднять на меня глаза.
Привести мою внешность в состояние «Базис-Ноль» оказывается очень непросто, несмотря на богатейший арсенал препаратов, приборов и инструментов, которые Плутарх предусмотрительно захватил с собой из Капитолия. Ну да моей команде не привыкать. Дело стопорится, когда они доходят до того места на моей руке, откуда Джоанна извлекла датчик слежения. Заштопывая зияющую рану, медики не особенно заботились о красоте, и теперь там бугрится здоровенный неровный шрам со стянутой вокруг кожей. В обычной одежде с длинным рукавом шрам не виден, но в костюме Сойки, который сделал Цинна, рукава оканчиваются чуть выше локтя. Проблема настолько серьезна, что приходится вызвать Фульвию и Плутарха. Могу поклясться, Фульвию едва не вырвало при одном взгляде на шрам. Для помощницы распорядителя Игр она слишком чувствительна. Вероятно, привыкла видеть неприятные вещи только на экране.
– Все и так знают, что у меня есть шрам, – бурчу я.
– Знать и видеть – не одно и то же, – возражает Фульвия. – Он просто отвратительный. Мы с Плутархом подумаем за обедом, что с ним делать.
– Ничего, разберемся, – отмахивается Плутарх. – Может, дадим тебе браслет или что-нибудь в этом роде.
С досадой я одеваюсь, чтобы идти в столовую. Моя команда подготовки сбилась в кучку возле двери.
– Вам принесут еду сюда? – спрашиваю я.
– Нет, – отвечает Вения. – Нам сказали идти в столовую.
Я вздыхаю про себя, представив, как вхожу в столовую с такой компанией. Правда, на меня и так все пялятся, так что большой разницы не будет.
– Идемте. Я покажу вам, где столовая.
Вокруг меня постоянно шушукаются и бросают украдкой взгляды, но реакция при виде моей экзотической троицы – это нечто. Люди буквально раскрыли рты и ахнули; некоторые даже тычут пальцами.
– Просто не обращайте на них внимания, – говорю я своим спутникам.
Опустив глаза и механически переставляя ноги, они движутся вместе с очередью, принимая миски с сероватого цвета рыбой, тушеной окрой и чашки с водой.
Мы садимся за стол рядом с моими земляками из Шлака. Они ведут себя посдержаннее, чем люди из Тринадцатого, – возможно, просто от смущения. Ливи, моя бывшая соседка в Двенадцатом, робко здоровается с ними, а Хейзел, мать Гейла, которая, должно быть, знает об их заточении, кивает на миску с тушеной окрой.
– Не бойтесь. На вкус она лучше, чем на вид.
Лучше всего обстановку разряжает Пози, пятилетняя сестренка Гейла. Она подбегает к Октавии и осторожно дотрагивается до нее пальчиком.
– У тебя зеленая кожа. Ты больная?
– Это такая мода, Пози, – объясняю я. – Как красить губы помадой.
– Чтобы быть красивее, – добавляет Октавия, и я вижу на ее ресницах слезы.
Пози на секунду задумывается, потом серьезно говорит:
– Ты красивая любого цвета.
На губах Октавии появляется робкая улыбка.
– Спасибо.
– Если хотите произвести впечатление на Пози, придется покраситься в ярко-розовый, – говорит Гейл, с шумом ставя свой поднос рядом со мной. – Это ее любимый цвет. – Пози хихикает и бежит обратно к маме. Гейл кивает на миску Флавия: – Лучше ешьте сразу. Остынет – будет вообще как клей.
Все принимаются за еду. На вкус окра более-менее сносная, только очень уж вязкая. Такое впечатление, что каждый кусочек глотаешь по три раза. Гейл, обычно неразговорчивый во время еды, старается поддержать беседу и расспрашивает, как идет работа над моим имиджем. Я-то знаю почему. Мы с ним вчера поссорились, когда он заявил, будто я сама вынудила Койн поставить ответные условия.
– Пойми, Китнисс, – увещевал он, – Койн – главная в этом дистрикте. Она не может допустить, чтобы у людей сложилось впечатление, будто ты ей командуешь.
– Ты хочешь сказать, она не приемлет чужого мнения, даже если оно справедливо, – парировала я.
– Я хочу сказать, что ты поставила ее в дурацкое положение. Ей пришлось заранее объявить амнистию Питу и другим трибутам, не зная, что еще они успеют натворить.
– По-твоему, я должна просто делать, что мне говорят, и бросить остальных трибутов на произвол судьбы? Впрочем, это действительно уже неважно, потому что мы и так их бросили!
С этими словами я захлопнула дверь у него перед носом. За завтраком я села в другом конце стола и не сказала ни слова, когда Плутарх отправил Гейла на тренировку. Знаю, Гейл беспокоится обо мне, но именно сейчас мне очень нужно, чтобы он был на моей стороне, а не на стороне Койн. Неужели это так трудно понять!
После обеда у нас с Гейлом запланирована встреча с Бити в отделе специальной обороны.
– Все еще злишься, – констатирует Гейл, когда мы едем в лифте.
– А ты все еще считаешь себя правым, – отвечаю я.
– Что есть, то есть. И готов повторить то же самое снова. Или ты хочешь, чтобы я соврал?
– Нет. Хочу, чтобы ты как следует подумал и пришел к правильному выводу.
Гейл только смеется в ответ. Я молчу. Бесполезно диктовать Гейлу, что и как ему думать. И если по-честному, это одна из причин, почему я ему доверяю.
Отдел спецбезопасности расположен почти так же глубоко, как тюрьма, в которой мы нашли группу подготовки. Целая сеть помещений заполнена компьютерами, научным оборудованием и испытательными установками.
Мы спрашиваем, как найти Бити, и нам указывают путь через длинный лабиринт коридоров, в конце которого находится огромное окно. Тут я впервые за все время в Тринадцатом дистрикте вижу нечто прекрасное – настоящий луг, воссозданный под землей, с деревьями, цветущими растениями и живыми колибри. Посреди луга в инвалидной коляске неподвижно сидит Бити, наблюдая за ярко-зеленой птичкой, которая, зависнув в воздухе, пьет нектар из большого оранжевого цветка. Внезапно она срывается с места, и, провожая ее глазами, Бити наконец замечает нас. Он машет рукой, чтобы мы заходили.
Воздух внутри неожиданно прохладный и совсем не спертый, как я предполагала. Со всех сторон слышится трепетание маленьких крылышек, и в первый момент мне кажется, будто я в нашем лесу около Двенадцатого дистрикта. Каким чудом могло появиться подобное здесь, на такой глубине?!
Бити все еще очень бледный, но его глаза за неуклюжими очками светятся от радости.
– Разве они не прекрасны? Тринадцатый дистрикт уже много лет занимается изучением их аэродинамики. Они могут летать задом наперед и развивают скорость до шестидесяти миль в час. Хотелось бы мне сделать такие же крылья для тебя, Китнисс!
– Вряд ли я бы сумела с ними управляться, Бити, – смеюсь я.
– Вот она здесь, а вот ее уже нет. Ты можешь подстрелить колибри из лука?
– Никогда не пробовала. Мяса у них ни на зуб.
– Да, конечно. Ты не убиваешь из спортивного интереса. Хотя, уверен, охотиться на них было бы непросто.
– Можно устроить ловушку, – говорит Гейл. Лицо его принимает отсутствующее выражение, как всегда, когда он задумывается над какой-нибудь трудной задачей. – Натянуть сеть с очень мелкими ячейками, оставить только небольшое отверстие – в пару квадратных футов. Внутри приманка – много цветов. Пока колибри будут лакомиться, подойти и закрыть отверстие. Птицы полетят прочь от шума, а там сеть.
– Думаешь, получится? – спрашивает Бити.
– Не знаю. Просто пришло в голову. Они могут оказаться умнее.
– Могут. Но идея хорошая, поскольку основана на природном инстинкте – улетать от опасности. Думай, как твоя жертва… и ты найдешь ее слабое место.
Тут я вспоминаю кое-что из того, о чем вспоминать не хочется. Во время подготовки к Бойне я видела запись – Бити, еще совсем мальчик, соединяет какие-то проводки, и группа детей, охотившихся за ним, умирает от электрического тока. Тела бьются в конвульсиях, лица искажены гримасами. И Бити тоже это видел. Видел всех, кого ему пришлось убить ради победы в тех далеких Голодных играх. Это не его вина. Он просто защищал свою жизнь. Мы все просто защищались…
Внезапно мне хочется поскорее уйти отсюда, прежде чем кому-нибудь придет в голову поставить сеть.
– Бити, Плутарх говорил, у тебя что-то для меня есть.
– Да. Твой новый лук. – Он нажимает кнопку на ручке кресла и выезжает из комнаты. Пока мы петляем по закоулкам отдела обороны, Бити поясняет, что вообще-то он уже понемногу ходит, но только слишком быстро устает, поэтому на кресле ему пока передвигаться проще.
– Как дела у Финника? – спрашивает он.
– Э-э… проблемы с концентрацией внимания, – отвечаю я. Не хочется рассказывать, во что тот на самом деле превратился.
– Проблемы с концентрацией, да? – Бити мрачно улыбается. – Знали б вы, что он пережил за последние несколько лет. Удивительно, как он вообще выжил. Скажи ему, что я делаю для него новый трезубец, ладно? Может, это немного отвлечет его от действительности.
Отвлекаться от действительности Финник сейчас, похоже, прекрасно умеет и без посторонней помощи, но я обещаю, что скажу.
У дверей с табличкой «Специальное вооружение» стоят четверо охранников. Проверив расписания на наших руках, они снимают у нас отпечатки пальцев, сканируют сетчатку глаз, берут анализы ДНК и пропускают через детекторы металла. Бити приходится оставить кресло снаружи, но как только мы проходим через все процедуры, ему предоставляют другое. Происходящее кажется абсурдом: неужто кто-нибудь, выросший в Тринадцатом дистрикте, может представлять для него угрозу, требующую таких серьезных мер? Или же меры предосторожности были введены недавно, в связи с притоком большого числа беженцев?
Затем нас ждет второй этап проверки – как будто моя ДНК могла измениться, пока я шла по коридору – и наконец мы допущены в само хранилище. Признаюсь, у меня просто дух захватывает при виде такого количества оружия. Чего там только нет! Пистолеты и ружья, гранатометы, мины, бронированные автомобили.
– Авиация, конечно, находится не здесь, – говорит Бити.
– Конечно, – соглашаюсь я, как будто это само собой разумеется. Удивительно, что среди всей этой суперсовременной техники может найтись место простому луку и стрелам, но тут мы подходим к стенду с боевым снаряжением для лучников. На тренировках в Капитолии я перепробовала целую кучу оружия, однако все оно не предназначалось для военных действий. Мое внимание привлекает грозного вида лук, так нагруженный разнообразной оптикой и прочими приспособлениями, что я бы и в руках его удержать не смогла, не говоря уже о том, чтобы из него выстрелить.
– Гейл, не хочешь попробовать? – предлагает Бити.
– Серьезно?
– Для боев тебе, разумеется, выдадут огнестрельное оружие, но если ты будешь сниматься с Китнисс в агитроликах, одна из этих штучек будет смотреться очень эффектно. Выбери на свой вкус.
– С удовольствием.
Гейл берет в руки тот самый лук, который я только что разглядывала, поднимает его на уровень плеча и смотрит вокруг через оптический прицел.
– Это уже нечестно, – замечаю я, – не оставлять оленю ни одного шанса.
– Ну, я ведь не собираюсь стрелять из него в оленей.
– Я на минутку, – говорит Бити, набирая код на панели. В стене открывается небольшая дверь. Когда Бити исчезает внутри, стена закрывается снова.
– А в кого собираешься? Для тебя так просто выстрелить в человека? – спрашиваю я.
– Я этого не говорил. – Гейл опускает лук. – Но если бы у меня было оружие, способное остановить то, что творилось в Двенадцатом… оружие, которое спасло бы тебя от арены… я бы пустил его в ход не задумываясь.
– Я тоже, – признаю я просто. Не знаю, как ему объяснить, что значит – убить человека. И что убитые навсегда остаются с тобой.
Бити возвращается с длинной черной коробкой, неуклюже зажатой между подножкой кресла и его плечом. Остановившись, он наклоняет коробку в мою сторону.
– Вот. Это тебе.
Я кладу коробку на пол и открываю защелки. Крышка бесшумно откидывается. Внутри, на бордовом жатом бархате, лежит черный лук.
– О! – вырывается у меня.
Осторожно вытаскиваю лук из футляра. Он великолепен. Прекрасная балансировка, изящная форма, плечи, изгибом напоминающие распростертые в полете крылья… И что-то еще. Или показалось? Я замираю. Нет, он действительно оживает в моих руках. Прижимаю его к щеке и чувствую легкую вибрацию.
– Что это? – спрашиваю я.
– Он здоровается, – широко улыбается Бити. – Услышал твой голос.
– Он узнает меня по голосу?
– Только  тебя. Видишь ли, меня попросили сделать лук, который бы подходил к твоему костюму. Главное – внешний вид, остальное неважно. Я подумал-подумал и решил, что так не годится. Вдруг он тебе когда-нибудь действительно понадобится. Не как модный аксессуар, а как оружие. В итоге я сделал его поскромнее снаружи, зато в том, что касается начинки, дал волю фантазии. Но тебе лучше самой все увидеть. Хотите пострелять?
Еще бы мы не хотели! Стрельбище для нас уже готово. Стрелы Бити не менее удивительные, чем сам лук. Я попадаю ими точно в цель с расстояния сто ярдов. Различные их виды – стрелы-бритвы, зажигательные, подрывные – превращают лук в универсальное оружие. Разновидность стрелы легко определить по цвету древка. Есть даже возможность деактивировать стрелу голосовой командой, хотя не представляю, для чего это может понадобиться. Чтобы отключить специальные функции лука, достаточно произнести «Спокойной ночи». После этого лук переходит в режим сна до тех пор, пока мой голос снова его не разбудит.
Попрощавшись с Бити и Гейлом, я в бодром настроении возвращаюсь к команде подготовки. Терпеливо переношу оставшиеся процедуры, надеваю костюм, который теперь дополнен окровавленной повязкой на шрам – будто бы я только вернулась с поля боя. Вения прикрепляет мне против сердца брошку с сойкой-пересмешницей. Под конец я беру лук и колчан с обычными стрелами – кто мне даст разгуливать со специальными, – и мы все идем в съемочный павильон, где я стою столбом еще, наверное, несколько часов, пока остальные поправляют мне макияж, регулируют свет и степень задымления. Постепенно указания через интерком от невидимых людей в таинственной стеклянной кабинке поступают все реже и реже, а Фульвия и Плутарх все больше просто ходят вокруг и все меньше что-то меняют. Наконец на площадке становится тихо. Минут пять меня молча разглядывают, затем Плутарх говорит:
– Ну вот. То, что надо.
Меня подводят к контрольному монитору и показывают последние несколько минут записи. Женщина на экране кажется выше и внушительнее меня. Лицо перепачкано, но выглядит сексуально. Черные брови решительно изогнуты. От одежды поднимаются струйки дыма – то ли ее только что потушили, то ли она вот-вот загорится. Эту женщину я не знаю.
Финник, который уже нескольких часов бродит вокруг декораций, подходит ко мне сзади и говорит с долей прежнего юмора:
– Зрители захотят либо тебя убить, либо поцеловать, либо быть тобой.
На площадке царит радостное возбуждение – работа сделана на славу. Время идет к ужину, но никто не хочет прерываться. Речами и интервью, в которых я буду делать вид, будто участвую в боях бок о бок с повстанцами, мы займемся завтра. Сегодня нужно записать только один лозунг, одну фразу для короткого агитролика, который покажут Койн.
«Народ Панема, мы боремся, мы не сдаемся, мы отстоим справедливость!» – вот и все. Фразу сообщают мне с таким видом, будто работали над нею не один месяц, а то и год, и теперь жутко ею гордятся. А по-моему, язык сломаешь. И звучит неестественно. Не представляю, чтобы я сказала такое в реальной жизни – разве что для смеха, с капитолийским акцентом. Вроде того, как мы с Гейлом изображаем Эффи Бряк: «И пусть удача всегда будет на вашей стороне!»
Фульвия становится передо мной и, глядя мне в глаза, описывает битву, в которой я только что участвовала. Поле боя усеяно мертвыми телами моих товарищей, и я, чтобы сплотить выживших, кричу этот призыв. Прямо в камеру.
Меня быстро тащат обратно к декорациям, дымовая машина начинает работать. Кто-то кричит: «Внимание!», слышится гудение камер, потом команда: «Мотор!». Я поднимаю над головой лук и со всей яростью, на какую способна, кричу:
– Народ Панема, мы боремся, мы не сдаемся, мы отстоим справедливость!
На съемочной площадке наступает гробовая тишина. Она длится и длится.
Внезапно из динамиков раздается треск, и студию заполняет едкий смех Хеймитча. Когда ему наконец удается совладать с собой, он произносит:
– Вот так, друзья, умирает революция.

6

Услышав вчера голос Хеймитча, я вначале была потрясена, потом разозлилась – оказывается, он полностью пришел в форму и теперь снова контролирует мою жизнь. Я пулей выскочила из студии, а сегодня игнорировала его комментарии из кабины. Хотя понимала, что он прав.
Хеймитч потратил все утро, объясняя остальным, почему у меня не получилось, и убеждая, что так ничего не выйдет. Выше головы не прыгнешь. Я не могу просто стоять посреди студии в костюме и гриме, окруженная облаком искусственного дыма, и призывать дистрикты к борьбе не на жизнь, а на смерть. Удивительно, как я вообще выдержала столько съемок. Впрочем, это заслуга Пита, а не моя. В одиночку я не смогу стать Сойкой-пересмешницей.
Мы собираемся на совещание в штабе. Вокруг громадного стола сидят Койн со своими помощниками, Плутарх, Фульвия, моя подготовительная команда плюс несколько человек из Двенадцатого, помимо Хеймитча и Гейла. Присутствие некоторых, например Ливи и Сальной Сэй, сбивает меня с толку. В последнюю минуту Финник вкатывает на коляске Бити, а за ними входит Далтон, скотовод из Десятого. Видимо, Койн организовала это странное мероприятие специально, чтобы засвидетельствовать мой провал.
Однако с приветствием к собравшимся обращается не она, а Хеймитч, и из его слов я понимаю, что всех пригласил именно он. Впервые нахожусь с Хеймитчем в одном помещении с тех пор, как расцарапала ему лицо. Я нарочно отворачиваюсь в сторону, но вижу его отражение на блестящей контрольной панели у стены. Он сильно похудел, желтоватое лицо осунулось. На мгновение мне становится страшно – вдруг он умрет? Впрочем, я тут же напоминаю себе, что меня это не волнует.
Первым делом Хеймитч показывает пленку, которую мы отсняли. Похоже, под руководством Плутарха и Фульвии я превзошла саму себя – голос срывается, движения нелепые, будто я марионетка, которую дергают за невидимые ниточки.
– Ну вот, – произносит Хеймитч, когда видео заканчивается. – Кто-нибудь из вас считает, что этот ролик поможет нам выиграть войну?
Ответа нет.
– Отлично. Значит, сэкономим время. Тогда давайте все минутку помолчим, и каждый постарается вспомнить один случай, когда Китнисс Эвердин действительно задела вас за живое. Не потому, что вы позавидовали ее прическе, поразились горящему платью или она сносно выстрелила из лука. И не потому, что Питу удалось выставить ее в привлекательном свете. Меня интересуют те случаи, когда она сама пробудила в вас какое-нибудь настоящее чувство.
Наступает долгая тишина, мне уже кажется, что она никогда не закончится, и тут я слышу голос Ливи:
– На Жатве. Когда она вызвалась участвовать в Играх вместо Прим. Она понимала, что идет на верную смерть.
– Хорошо. Отличный пример, – говорит Хеймитч. Берет фиолетовый фломастер и делает помету в блокноте: – Вызвалась добровольцем на Жатве. – Потом оглядывает присутствующих. – Кто следующий?
К моему удивлению, следующим оказывается Боггс, которого я всегда считала перекачанным роботом, бездумно исполняющим приказы Койн.
– Когда она пела песню. Над умирающей девочкой.
У меня в голове всплывает воспоминание – Боггс с маленьким мальчиком на коленях. Кажется, в столовой. Может статься, Боггс все-таки человек.
– Покажите мне того, кто не захлебнулся слезами в тот момент! – говорит Хеймитч, занося в блокнот и этот пункт.
– Я плакала, когда она подмешала снотворное Питу, чтобы добыть ему лекарство, и потом целовала его на прощание! – выпаливает Октавия и прикрывает рот рукой, будто боясь, что ляпнула глупость. Хеймитч только одобрительно кивает.
– Да, да. Усыпила Пита, чтобы спасти ему жизнь. Очень хорошо.
Примеры сыплются один за другим без особой последовательности: когда я взяла Руту в союзники; пожала руку Рубаке после интервью; пыталась нести Мэгз. Снова и снова речь заходит про эпизод с ягодами, который каждый понял по-своему – любовь к Питу, упорство в безнадежной ситуации, протест против бесчеловечности Капитолия.
Хеймитч поднимает руку с блокнотом вверх.
– А теперь вопрос. Что объединяет все эти случаи?
– Китнисс была в них сама собой, – тихо произносит Гейл. – Никто не указывал ей, что делать или говорить.
– Точно! – восклицает Бити. – Она действовала не по сценарию! – Он похлопывает меня по руке. – Выходит, нам нужно просто тебе не мешать?
Все смеются. Даже я не удерживаюсь от улыбки.
– Все это очень занятно, но не слишком полезно, – ворчит Фульвия. – К сожалению, здесь, в Тринадцатом, у нее нет таких возможностей проявить себя. Так что если ты не предлагаешь бросить ее в гущу сражения…
– Как раз это я и предлагаю, – прерывает ее Хеймитч. – Высадить ее на поле боя и включить камеры.
– Но все ведь думают, что она беременна, – напоминает Гейл.
– Намекнем, что она потеряла ребенка из-за электрического шока на арене, – предлагает Плутарх. – Очень печальная история.
Идея Хеймитча вызывает много споров, однако его доводы звучат убедительно. Если я способна проявить себя только в реальных условиях, то так тому и быть.
– Пока она выполняет указания и произносит заученные реплики, результат в лучшем случае будет сносный. Все должно исходить от нее самой. Тогда это берет за душу.
– Даже если мы будем предельно осторожны, мы не сможем обеспечить ей полную безопасность, – возражает Боггс. – Она будет желанной мишенью для каждого…
– Я хочу сражаться, – вмешиваюсь я. – Здесь от меня никакого прока.
– А если тебя убьют? – спрашивает Койн.
– Вы снимите это на пленку и сделаете агитролик, – отвечаю я.
– Ладно, – соглашается Койн. – Но не будем торопиться. Вначале определим наименее опасную ситуацию, подходящую для наших целей. – Койн подходит к светящимся картам, где отображаются передвижения войск в различных дистриктах. – Сегодня после обеда доставьте ее в Восьмой. Утром там была интенсивная бомбардировка, но сейчас, кажется, уже закончилась. Выдайте ей оружие и телохранителей. Съемочная группа – на земле, ты, Хеймитч, на планолете в постоянном радиоконтакте с Китнисс. Посмотрим, что из этого выйдет. Будут еще предложения?
– Умойте ее, – говорит Далтон. Все поворачиваются к нему. – Она молодая девушка, а вы сделали из нее тридцатипятилетнюю женщину. К чему нам эта капитолийская мода?
Койн объявляет собрание закрытым, и Хеймитч спрашивает у нее разрешения поговорить со мной наедине. Все выходят, только Гейл неуверенно останавливается около моего стула.
– Чего ты боишься? – спрашивает его Хеймитч. – Телохранитель нужен скорее мне.
– Все в порядке, – говорю я Гейлу, и он уходит.
В зале слышны лишь гудение приборов и тихий шелест вентиляционной системы. Хеймитч садится напротив меня.
– Нам снова придется работать вместе. Так что давай, выкладывай все, что ты обо мне думаешь.
Я вспоминаю нашу яростную стычку на планолете. Мне хотелось убить Хеймитча. Однако теперь я говорю только:
– Поверить не могу, что ты не спас Пита.
– Знаю.
Меня не отпускает чувство недосказанности. Не только потому, что Хеймитч даже не извинился. Мы были одной командой. Мы дали друг другу обещание беречь Пита. Пьяное, нереальное обещание под покровом ночи, но что это меняет? В глубине души я знаю – виноваты мы оба.
– Теперь ты, – говорю я Хеймитчу.
– Не могу поверить, что ты упустила его из виду в ту ночь.
Я киваю. В том-то и дело.
– Постоянно думаю об этом. Что я могла сделать? Как остаться с ним, не нарушив союза? Я до сих пор не знаю.
– У тебя не было выбора. А если бы мне удалось уговорить Плутарха остаться и спасти Пита, планолет бы рухнул. Мы и так едва успели.
Наконец я смотрю в глаза Хеймитча. Глаза жителя Шлака – серые и глубокие, с темными кругами от бессонных ночей.
– Китнисс, Пит жив. Не надо хоронить его раньше времени.
– Игра еще не окончена. – Я стараюсь произнести это с оптимизмом, но мой голос срывается.
– Да. Игра продолжается. И я по-прежнему твой ментор. – Хеймитч тычет фломастером в мою сторону. – Помни, ты будешь на земле, я – в воздухе. Сверху обзор лучше, поэтому делай то, что я тебе скажу.
– Посмотрим, – отвечаю я.
Возвращаюсь в гримерную и хорошенько мою лицо, глядя, как струи макияжа исчезают в водостоке. Из зеркала на меня смотрит девушка с шелушащейся кожей и усталыми глазами, довольно потрепанная, однако похожая на меня. Срываю с руки повязку, обнажая уродливый шрам от жучка. Вот так. Это тоже я.
Бити помогает мне надеть защитную экипировку, разработанную Цинной. Шлем из эластичных металлических нитей плотно прилегает к голове; в случае надобности его можно сдвинуть назад, как капюшон. Жилет обеспечивает защиту жизненно важных органов. К воротнику прикреплен маленький белый наушник. На пояс Бити цепляет мне маску – на случай газовой атаки.
– Если увидишь, что кто-то упал по неизвестной причине, немедленно надевай, – инструктирует он.
Потом пристегивает колчан, разделенный на три отсека.
– Запомни: справа – зажигательные, слева – подрывные, в центре – обычные. Вряд ли тебе придется стрелять, но, как говорится, береженого Бог бережет.
Приходит Боггс, чтобы проводить меня в отдел авиации. Как раз когда подъезжает лифт, появляется взволнованный Финник.
– Китнисс, они меня не пускают! Я сказал, что здоров, но они даже не дают мне полететь в планолете!
Я смотрю на Финника – голые ноги, торчащие из-под больничного халата, шлепанцы, спутанные волосы, веревка в руке, безумный взгляд – и понимаю, что вступаться за него бесполезно. Да я и сама не уверена, стоит ли его брать.
– Ой, совсем забыла, – говорю я, ударив себя по лбу. – Дурацкое сотрясение. Бити просил передать, чтоб ты зашел к нему в отдел спецвооружения. Он сделал для тебя новый трезубец.
При слове «трезубец» мне кажется, будто я вижу прежнего Финника.
– Правда? И какой он?
– Не знаю. Но если из того же разряда, что мой лук со стрелами, он тебе понравится, – заверяю я. – Только тебе придется немного потренироваться.
– Да, конечно. Я прямо сейчас туда спущусь.
– Э-э… может, лучше сначала надеть штаны?
Финник смотрит вниз, будто впервые замечая свой наряд. Затем сбрасывает с себя больничный халат и остается в нижнем белье.
– Зачем? – Он дурашливо принимает вызывающую позу. – Мой вид тебя возбуждает?
Не могу сдержать смеха – ситуация вдвойне забавная, потому что Боггс буквально не знает, куда девать глаза от смущения, а еще я рада, что Финник ведет себя, как тот парень, которого я встретила на Квартальной бойне.
– Я всего лишь человек, Одэйр, – успеваю сказать я, прежде чем двери лифта закрываются. – Извините, – говорю я Боггсу.
– Не за что. По-моему, ты… здорово справилась, – отвечает он. – Лучше, чем если бы я его арестовал.
– Да уж.
Я украдкой присматриваюсь к нему. Боггсу на вид около сорока пяти, поседевшие волосы коротко стрижены, глаза голубые. Превосходная выправка. За сегодняшний день он уже дважды заставил меня задуматься, что мы могли быть с ним друзьями, а не врагами. Может, стоит дать ему шанс? Жаль, что он так предан Койн…
Раздается серия громких щелчков. Лифт на мгновение останавливается, а потом вдруг едет влево.
– Он двигается и вбок? – удивляюсь я.
– Да. Под Тринадцатым проложена целая сеть шахт, – поясняет он. – Та, в которой мы сейчас, идет над транспортной осью к пятой подъемной платформе. Это в ангаре.
Ангар, тюрьма, спецвооружения… А еще где-то производят еду, вырабатывают энергию, очищают воду и воздух.
– Тринадцатый даже больше, чем я думала.
– В основном это не наша заслуга, – говорит Боггс. – Мы, так сказать, получили это место в наследство. Нужно только следить, чтобы все оставалось в исправности.
Щелчки возобновляются. Мы снова падаем вниз – теперь всего на пару уровней, – и двери открываются посреди ангара.
– Ого, – вырывается у меня при виде бесчисленных рядов всевозможных планолетов. Ну и флотилия… – Их вы тоже унаследовали?
– Некоторые создали сами, другие входили в состав воздушных сил Капитолия. Конечно, с тех пор мы их модернизировали.
В груди снова просыпается ненависть к Тринадцатому.
– Значит, все это у вас было, и вы бросили остальные дистрикты беззащитными перед Капитолием.
– Все не так просто, – возражает Боггс. – До недавнего времени у нас не было возможности воевать. Мы едва выжили. После того как мы свергли и казнили приспешников Капитолия, осталась всего горстка людей, умеющих управлять планолетами. Ударить ядерными ракетами? Могли. И чем бы тогда закончилась наша война с Капитолием? Уцелел бы хоть один живой человек на Земле?
– Пит сказал то же самое. А вы все назвали его предателем.
– Да. Потому что он призывает к прекращению войны. Ты же видишь – ни одна сторона не применяет ядерное оружие. Воюем по старинке. – Боггс показывает на один из небольших планолетов. – Нам туда, солдат Эвердин.
Я поднимаюсь по трапу. Внутри уже расположилась съемочная группа со своим оборудованием и еще несколько человек в серых десантных комбинезонах. Даже Хеймитч одет по-военному, хотя явно не в восторге от плотного форменного воротничка.
Ко мне подбегает Фульвия Кардью и разочарованно вздыхает, увидев мое лицо.
– Вся работа коту под хвост. Я тебя не виню, Китнисс. Что поделаешь, не все рождаются с фотогеничными лицами. Вот как он. – Она хватает Гейла, который разговаривает с Плутархом, и разворачивает его к нам. – Разве не красавец?
Гейл и правда выглядит впечатляюще в военной форме. Однако, учитывая обстоятельства, вопрос лишь смущает нас обоих. Я пытаюсь придумать остроумный ответ, когда Боггс вдруг выдает:
– Нас не так-то легко поразить. Мы только что видели Финника в одних трусах.
Боггс мне определенно нравится.
Звучит предупреждение о взлете; я сажусь рядом с Гейлом, напротив Хеймитча и Плутарха, и пристегиваю ремень безопасности. Планолет скользит по лабиринту туннелей, которые выходят на платформу. Какой-то механизм медленно поднимает ее вверх через все уровни, и внезапно мы оказываемся под открытым небом на огромном поле, окруженном лесом. Планолет отрывается от платформы и уплывает за облака. Теперь, когда волна возбуждения схлынула, я осознаю, что понятия не имею, что меня ждет в Восьмом дистрикте. Мало того, я почти ничего не знаю о ходе войны. Во что нам станет победа. И что будет, если мы победим.
Плутарх пытается меня немного просветить. Во-первых, на данный момент в состоянии войны с Капитолием находятся все дистрикты, кроме Второго, который, несмотря на свое участие в Голодных играх, всегда был в привилегированном положении. Там больше продовольствия и лучше жилищные условия. После Темных Времен и мнимого уничтожения Тринадцатого, Второй дистрикт стал новой военной базой Капитолия, хотя официально фигурировал в качестве поставщика строительного камня, так же, как Тринадцатый в свое время считался производителем графита. Помимо производства оружия, Второй дистрикт занимается подготовкой и даже набором миротворцев.
– То есть… некоторые миротворцы родом из Второго дистрикта? – спрашиваю я. – Я думала, они все из Капитолия.
Плутарх кивает.
– Так вы и должны были думать. Часть их действительно из Капитолия, однако его население просто не в состоянии предоставить такого количества рекрутов. При том, что граждане Капитолия не особо горят желанием обрекать себя на суровую жизнь в дистриктах. Контракт заключается на двадцать лет, семью заводить нельзя. Одни идут на это ради престижа, другие – в качестве альтернативы наказанию. К примеру, вступившим в миротворцы списываются долги. В Капитолии полно людей, которые по уши в долгах, только не все из них годятся для военной службы. Поэтому недостающих рекрутов набирают во Втором дистрикте. Для них это шанс выбраться из нищеты и каменоломен. В детях там с малых лет воспитывают воинский дух. Ну, да ты и сама видела, как они стремятся стать трибутами.
Катон и Мирта. Брут и Энорабия. Я видела их рвение и жажду крови.
– Но все остальные дистрикты на нашей стороне?
– Да. Наша цель – занять один за другим все дистрикты, оставив Второй напоследок, и тем самым лишить Капитолий поставок. Затем, когда он достаточно ослабеет, мы двинемся на него, – объясняет Плутарх. – Это будет задача совсем другого уровня. Однако не будем забегать вперед.
– Если мы победим, кто будет управлять государством? – спрашивает Гейл.
– Все, – отвечает Плутарх. – Мы образуем республику. Жители каждого дистрикта, и Капитолия в том числе, будут выбирать представителей, которые смогут защищать их интересы в централизованном правительстве. Не смотрите так недоверчиво – когда-то эта система работала.
– В книгах, – бурчит Хеймитч.
– В книгах по истории, – уточняет Плутарх. – Если получалось у наших предков, почему не получится у нас?
По правде говоря, наши предки столько дров наломали, что дальше некуда. Посмотрите только, с чем они нас оставили – войны, разоренная планета. Похоже, им было наплевать, как будут жить люди после них. Однако в любом случае республика лучше того, что у нас сейчас.
– А если мы проиграем? – спрашиваю я.
– Если проиграем? – Плутарх иронично улыбается, глядя на облака за иллюминатором. – Ну, тогда Голодные игры в следующем году станут незабываемыми. Да, кстати. – Он достает из бронежилета пузырек, вытряхивает на ладонь несколько фиолетовых капсул и протягивает нам. – Мы назвали их «морник» в твою честь, Китнисс. Нельзя допустить, чтобы кого-то из нас захватили в плен. Обещаю, это совершенно безболезненно.
Я беру капсулу, но не соображу, куда ее деть. Плутарх дотрагивается пальцем до моего левого рукава. Я присматриваюсь и вижу на нем крошечный кармашек как раз по размеру капсулы. Даже если у меня будут связаны руки, я смогу наклонить голову и откусить ее.
Цинна продумал все до мелочей.

7

Планолет опускается на широкую дорогу на окраине Восьмого дистрикта. Тут же открывается люк и выдвигается лестница. Едва последний пассажир спрыгивает на асфальт, судно взмывает в воздух и исчезает. Я остаюсь на попечении охраны в лице Гейла, Боггса и двух других солдат. Съемочная группа состоит из двух десятков капитолийских операторов с тяжелыми переносными камерами, напоминающими панцири диковинных насекомых, режиссера – женщины по имени Крессида с бритой головой, украшенной татуировками в виде виноградных лоз, и ее помощника Мессаллы – стройного молодого человека со множеством серег в ушах. Присмотревшись, замечаю еще одну серьгу с большим серебристым шариком у него в языке.
Боггс уводит нас всех с дороги, ближе к складам, и на площадку садится второй планолет. Он привез ящики с медикаментами и команду из шести врачей в белых халатах. Мы все следуем за Боггсом в проход между двумя мрачными серыми складами. Кое-где на поцарапанных металлических стенах укреплены пожарные лестницы, ведущие на крышу. Миновав склады, мы выходим на широкую улицу и будто оказываемся в другом мире.
Отовсюду несут и везут раненых. На самодельных носилках, на тачках и тележках, перекинув через плечо и просто крепко обхватив руками. Окровавленных, с оторванными конечностями, без сознания. Их сносят в один из складов, над входом в который грубо намалеван красный крест. Мне вспоминается кухня в нашем старом доме, где мама ухаживала за умирающими, только здесь их в десятки, в сотни раз больше. Я ожидала увидеть разрушенные бомбежками здания, а вместо этого оказалась среди искалеченных человеческих тел.
Меня хотят снимать здесь? Я поворачиваюсь к Боггсу.
– Ничего не выйдет, – говорю я. – Здесь у меня ничего не получится.
Должно быть, он замечает панику в моих глазах, потому что останавливается и кладет руки мне на плечи.
– Получится. Пусть они просто тебя увидят. Ты подействуешь на них лучше всякого лекарства.
Тут женщина, принимающая пациентов, видит нас, присматривается и, убедившись, что зрение ее не подводит, широкими шагами направляется в нашу сторону. От нее пахнет металлом и потом, усталые темно-карие глаза опухли, повязку на шее следовало сменить еще дня три назад. Женщина дергает плечом, поправляя автомат на спине, чтобы ремень не врезался в шею. Большим пальцем показывает медикам на склад. Те идут внутрь, не задавая лишних вопросов.
– Командующая Восьмым Пэйлор, – говорит Боггс. – Капитан, это солдат Китнисс Эвердин.
Для капитана она выглядит довольно-таки молодо. Тридцать с хвостиком. Но когда она начинает говорить, голос звучит настолько властно, что не возникает сомнений в ее авторитете. Рядом с ней, в моей начищенной и сияющей новехонькой форме, я чувствую себя неопытным птенцом, только начавшим разбираться в жизни.
– Да, я ее узнала, – говорит Пэйлор. – Значит, ты жива. Мы сомневались.
Мне кажется, или в ее голосе проскальзывают обвинительные нотки?
– Я сама еще не уверена, – отвечаю я.
– Долгий реабилитационный период. – Боггс стучит себя по голове. – Сильное сотрясение, – его голос на секунду понижается, – выкидыш. Но она настояла на приезде, хочет лично увидеть раненых.
– Да, раненых у нас предостаточно.
– Вы размещаете их всех в одном месте? – спрашивает Гейл, хмуро глядя на госпиталь. – Я думаю, это не очень разумно.
Мне тоже так кажется. Любая заразная болезнь распространится здесь как пожар в сухом лесу.
– Думаю, это лучше, чем бросить их умирать одних, – говорит Пэйлор.
– Я не это имел в виду.
– Пока у меня нет других вариантов. Если вы придумаете что-то еще и сумеете убедить Койн, буду только рада. – Пэйлор машет рукой в сторону двери. – Заходи, Сойка. И бери с собой своих друзей.
Я оглядываюсь на диковинную компанию у меня за спиной, набираюсь решимости и следую за Пэйлор. Передняя часть склада отделена тяжелыми брезентовыми шторами. Вповалку лежат трупы. Края штор трутся об их головы, лица закрыты белыми простынями.
– Мы начали рыть общую могилу в нескольких кварталах к западу отсюда, но у меня нет свободных рук, чтобы отнести их туда, – говорит Пэйлор. Находит щель между шторами и раздвигает их шире.
Я хватаюсь за запястье Гейла и шепчу:
– Не отходи от меня.
– Я рядом, – спокойно отвечает он.
Делаю шаг внутрь и получаю мощный удар по обонянию. В первый миг мне хочется зажать нос от ужасающей вони грязного постельного белья, гниющей плоти и рвоты. Люки в металлической крыше открыты, однако свежий воздух не в состоянии пробиться сквозь густую пелену жаркого зловония. Постепенно мои глаза привыкают к тусклому свету, доходящему от узких люков, и я различаю многочисленные ряды раненых. Они лежат на койках, тюфяках и просто на полу. Места слишком мало для всех. Гудение черных мух, стоны страдающих людей, плач их родных сливаются в один адский хор.
В дистриктах нет настоящих больниц. Мы умираем дома, но уж лучше на своей постели, чем здесь. Потом я вспоминаю: почти все, кого я вижу, потеряли дома во время бомбежек.
Пот градом катится по спине, собирается в ладонях. Спасаясь от вони, дышу ртом. Перед глазами мельтешат черные точки, кажется, я сейчас упаду в обморок, но тут ловлю на себе цепкий взгляд Пэйлор – она хочет знать, из какого я теста, не зря ли они на меня рассчитывали. Бросаю руку Гейла и заставляю себя пройти в глубь склада, протискиваясь в узкий проход между двумя рядами коек.
– Китнисс? – раздается хриплый голос откуда-то слева. – Китнисс?
Чья-то рука тянется ко мне из сумрака. Я цепляюсь за нее как за спасительную соломинку. Рука принадлежит молодой женщине с замотанной ногой. Сквозь толстые повязки сочится кровь, на ней кишат мухи. Лицо выражает боль и что-то еще, что-то совсем несовместимое с ее состоянием.
– Это правда ты?
– Да, это я.
Радость. Вот что написано на ее лице. Оно светлеет при звуке моего голоса, и на миг с него исчезает страдание.
– Ты жива! Ты правда жива! Люди говорили, но мы боялись поверить! – взволнованно произносит она.
– Мне крепко досталось. Но сейчас уже лучше. Вы тоже поправитесь.
– Надо сказать брату! – Женщина пытается сесть и кричит кому-то через несколько кроватей. – Эдди! Эдди! Она здесь! Китнисс Эвердин!
Мальчик лет двенадцати поворачивается в нашу сторону. Половину лица скрывает повязка. Край рта открывается в немом восклицании. Я иду к нему и откидываю влажные каштановые пряди с его лба. Ласково бормочу: «Привет». Мальчик не может говорить, но так внимательно смотрит на меня здоровым глазом, будто старается запомнить каждую черточку моего лица.
Мое имя волнами прокатывается по жаркой атмосфере госпиталя.
– Китнисс! Китнисс Эвердин!
Звуки боли и горя сменяются словами надежды. Меня окликают со всех сторон. Я иду дальше, пожимая протянутые ко мне руки, касаюсь тех, кто не может двигаться. Здороваюсь, знакомлюсь, спрашиваю, как дела. Ничего особенного, никаких складных речей и призывов. Но это неважно. Боггс прав. Один лишь взгляд на меня, живую, уже вдохновляет их.
Пальцы жадно хватают меня, желая ощутить мое тело. Один раненый обхватывает ладонями мое лицо, и я мысленно благодарю Далтона за то, что он посоветовал смыть макияж. Как нелепо я бы выглядела среди этих людей в разрисованной капитолийской маске. Шрамы, изъяны, следы усталости – вот что роднит меня с ними.
Многие спрашивают о Пите, несмотря на то интервью. Никто не сомневается, что его заставили. Я стараюсь говорить о нашем будущем с оптимизмом, но все очень расстраиваются, когда упоминаю, что потеряла ребенка. Одна женщина даже плачет. Мне очень хочется рассказать ей правду, однако, выставив Пита лжецом, я не добавлю популярности ни ему, ни себе. Ни общему делу.
Теперь я начинаю понимать, зачем повстанцы потратили столько сил на мое спасение. Что я для них значу. В войне с Капитолием, которая часто казалась мне единоборством, я была не одна. На моей стороне стояли тысячи, десятки тысяч людей из разных дистриктов. Я стала их Сойкой-пересмешницей задолго до того, как сознательно взяла на себя эту роль.
Новое, незнакомое чувство зарождается в моей душе, но полностью я осознаю его, лишь когда, стоя на столе, машу рукой на прощание людям, хрипло скандирующим мое имя. Власть. Я обладаю властью, о которой даже и не подозревала. Сноу знал о ней с тех пор, как я вытащила ягоды. И Плутарх, когда спасал меня с арены, тоже знал. Теперь знает Койн. Настолько хорошо, что вынуждена публично напоминать о своих полномочиях.
Когда мы выходим на улицу, я прислоняюсь к стене склада, чтобы отдышаться. Боггс подает мне фляжку с водой.
– Ты отлично справилась.
Ну да, меня не вырвало, я не упала в обморок и не убежала с криками. По правде говоря, выплыла на волне эмоций, охвативших людей.
– Получился неплохой материал, – говорит Крессида.
Я будто впервые вижу жуков-операторов, обливающихся потом под своими камерами-панцирями. Мессаллу, делающего какие-то пометки в блокноте. Я даже забыла, что меня снимают.
– Да я ничего такого не сделала, – говорю я.
– Ты недооцениваешь свои прошлые заслуги, – возражает Боггс.
Прошлые заслуги? Та череда бедствий, что шлейфом тянется за мной. Колени подкашиваются, и я сползаю вниз по стене.
– Это еще как посмотреть.
– Что ж, до идеала тебе, конечно, далеко, но по нынешним временам сгодишься.
Гейл садится рядом на корточки.
– Поверить не могу, что ты позволяла всем этим людям себя трогать, – качает он головой. – Все ждал, когда же ты бросишься к выходу.
– Заткнись, – смеюсь я.
– Твоя мама будет тобой гордиться, когда увидит репортаж.
– За всеми ужасами, которые здесь творятся, она меня даже не заметит. – Я поворачиваюсь к Боггсу. – И так во всех дистриктах?
– Почти. Мы изо всех сил стараемся помочь, но не всегда это возможно. – На минуту он замолкает, прислушиваясь к словам в наушнике. Я вспоминаю, что до сих пор не слышала голос Хеймитча, и начинаю копаться в своем, проверяя, не сломался ли. – Мы возвращаемся. Срочно, – говорит Боггс, одной рукой помогая мне встать. – Возникли проблемы.
– Какие проблемы? – спрашивает Гейл.
– Бомбардировщики на подходе. – Боггс натягивает мне на голову шлем Цинны. – Живо!
Не понимая, что происходит, бегу вдоль стены склада к посадочной площадке. Я не чувствую опасности. Голубое небо все такое же чистое, люди по-прежнему несут раненых к госпиталю. Никакой тревоги. И тут начинает выть сирена. Считаные секунды спустя над нами возникает клин капитолийских планолетов и начинают сыпаться бомбы. Меня отбрасывает на стену склада. Правую ногу сзади чуть повыше колена обжигает боль. В спину тоже что-то ударило, но бронежилет меня защитил. Боггс прикрывает меня своим телом. Земля под ногами сотрясается от разрывов.
Стоять прижатой к стене, когда вокруг сыплются бомбы, – ощущение не из приятных. Как там отец говорил про легкую добычу? Глушить рыбу в бочке. Мы и есть та самая рыба. А улица – бочка.
– Китнисс! – Я вздрагиваю от голоса Хеймитча в ухе.
– Что? Да. Что? Я здесь! – кричу я.
– Слушай меня. Пока они бомбят, мы приземлиться не можем. Главное, чтобы они не заметили тебя.
– А они еще не знают, что я тут? Удивительно. Обычно причиной всех бед бываю я.
– Разведка считает – нет. Атака была спланирована заранее.
Следом подключается Плутарх, его голос звучит спокойно, но властно – голос главного распорядителя Игр, привыкшего командовать в любых обстоятельствах.
– Через три здания от вас синий склад. Внутри, с северной стороны, убежище. Сможете туда добраться?
– Постараемся, – говорит Боггс.
Плутарха, должно быть, слышали все, потому что телохранители и съемочная группа сразу поднимаются с земли. Я машинально ищу глазами Гейла. Он тоже на ногах. Кажется, его не задело.
– У вас около сорока пяти секунд до следующей атаки, – предупреждает Плутарх.
У меня вырывается стон, когда переношу вес на правую ногу, но я не останавливаюсь. Нет времени осматривать рану. Может быть, даже лучше, что я ее не вижу. К счастью, обувь на мне тоже Циннина. Подошвы рифленые и хорошо пружинят. В тех разношенных ботинках, что мне выдали в Тринадцатом, я бы далеко не убежала. Боггс идет впереди, я следом. Никто не думает меня обгонять, наоборот, все прикрывают меня со спины и по бокам. Секунды утекают как вода, и я заставляю себя перейти на бег. Второй серый склад позади, мы бежим вдоль грязно-коричневой стены третьего. Впереди уже виднеется выцветший синий фасад. Там убежище. Вот и угол, осталось только перебежать проход между зданиями, но тут начинается новая атака. Инстинктивно бросаюсь на землю в проход и откатываюсь к синей стене. Теперь своим телом меня прикрывает Гейл. На этот раз бомбежка длится дольше, зато взрывы гремят не так близко к нам.
Я поворачиваюсь на бок и встречаюсь глазами с Гейлом. На мгновение весь мир отступает на второй план, я вижу только разгоряченное лицо Гейла с пульсирующей на виске жилкой и приоткрытым ртом, которым он жадно втягивает воздух.
– Жива? – спрашивает он. Его слова почти тонут в грохоте.
– Да. Кажется, меня не заметили. За нами не охотятся.
– Нет, у них другая цель.
– Но тут ведь больше ничего…
И тут мы понимаем.
– Госпиталь! – кричит Гейл, вскакивая. – Их цель – госпиталь!
– Это не ваше дело, – жестко отрезает Плутарх. – Бегом в убежище!
– Но там же раненые! – говорю я.
– Китнисс! – В голосе Хеймитча звучит угроза, я уже знаю, что будет дальше. – Даже не думай…
Я выдергиваю наушник, оставляя его болтаться на проводе. Теперь, когда меня ничто не отвлекает, я слышу другой звук. На крыше коричневого склада строчит пулемет. Кто-то отстреливается. Прежде чем меня успевают остановить, бегу к лестнице и карабкаюсь вверх. Если я что и умею делать как следует, так это лазать.
– Не останавливайся! – слышу снизу голос Гейла. Затем удар ботинком в чье-то лицо. Если это лицо Боггса, Гейлу не поздоровится. Я уже у края крыши и перебираюсь с лестницы на смоляное покрытие. Разворачиваюсь, чтобы помочь Гейлу, мы оба бежим к пулеметным гнездам на противоположной стороне. Каждый пулемет обслуживают несколько повстанцев. Мы бросаемся в гнездо с двумя солдатами и пригибаемся к барьеру.
– Боггс знает, что вы здесь? – За пулеметом справа от нас стоит Пэйлор.
– Конечно, – отвечаю я чистую правду.
Пэйлор смеется.
– Ну да, еще бы он не знал. Умеете стрелять из таких? – Она хлопает по стволу оружия.
– Я – да. Научился в Тринадцатом, – говорит Гейл. – Но предпочитаю свое оружие.
– У нас есть луки. – Я поднимаю свой, и тут понимаю, насколько несерьезно он выглядит. – Это он только с виду такой безобидный.
– Надеюсь, что так. Ладно. Ожидается еще три волны. Им приходится отключать маскировку перед тем, как сбросить бомбы. Это наш шанс. Только не высовывайтесь из-за барьера.
Я готовлюсь стрелять с колена.
– Начнем с зажигательных, – предлагает Гейл.
Я киваю и достаю стрелу из правого колчана. Если мы не попадем в цель, стрелы куда-нибудь да упадут, и скорее всего на склады через дорогу. Лучше уж пожар, чем взрыв.
Внезапно я их вижу. Семь небольших бомбардировщиков летят клином кварталах в двух от нас.
– Гуси! – кричу я Гейлу.
Он поймет, что я имею в виду. На осенней охоте у нас с ним выработалась особая система, чтобы не стрелять обоим в одну и ту же птицу. Я беру на себя дальнее ответвление косяка, Гейл – ближнее, а в переднюю птицу стреляем по очереди. Сейчас времени на обсуждение нет. Оцениваю скорость и делаю выстрел. Попадаю в крыло одного из планолетов, ближе к фюзеляжу, и его охватывает огнем. Гейл промахивается. Огонь вспыхивает на крыше пустого склада напротив. Гейл тихо чертыхается.
Планолет, который я подстрелила, выбивается из строя, но продолжает сбрасывать бомбы. По крайней мере, он не исчезает из виду – так же, как и другой, в который попали из пулемета. Должно быть, повреждены маскировочные щиты.
– Отличный выстрел, – говорит Гейл.
– Я не в него целилась, – бормочу я.
Планолет, который я держала на прицеле, успел улететь вперед.
– Они быстрее, чем кажется.
– Приготовиться! – кричит Пэйлор.
Следующая группа планолетов уже на подходе.
– Зажигательные не годятся, – говорит Гейл. Я киваю, и мы оба берем стрелы со взрывающимися наконечниками. Склады, кажется, все равно заброшенные.
Пока планолеты подлетают, принимаю еще одно решение.
– Я встаю! – кричу я Гейлу и поднимаюсь на ноги. В таком положении у меня максимальная точность. Целюсь в точку впереди планолета и с первого выстрела пробиваю днище переднего. Гейл попадает в хвост следующего. Тот переворачивается в воздухе и с серией взрывов падает посреди улицы.
Неожиданно маскировку снимает третья группа. На сей раз Гейл точно поражает передний планолет, я подбиваю крыло второго, и тот, закружившись, врезается в летящий за ним. Оба падают на крышу склада через дорогу от госпиталя. Четвертый планолет прошивает пулеметная очередь.
– Вот так-то, – говорит Пэйлор.
Языки пламени и черный дым, поднимающийся от обломков, закрывают обзор.
– Они попали в госпиталь?
– Скорее всего, – отвечает она мрачно.
По пути к лестнице на другом конце крыши с удивлением вижу, как из-за вентиляционного короба показываются Мессалла и один из «жуков» операторов. Я думала, они остались внизу.
– Кажется, они начинают мне нравиться, – говорит Гейл.
Внизу стоят один телохранитель, Крессида и второй «жук». Я ожидаю головомойки, но Крессида только указывает мне рукой в сторону госпиталя и кричит:
– Мне плевать, Плутарх! Просто дай нам еще пять минут!
Не спрашивая ни у кого разрешения, я выбегаю из прохода на улицу.
– О нет, – шепчу я, едва вижу госпиталь. Вернее – то, что от него осталось.
Я двигаюсь мимо раненых, мимо горящих остовов планолетов, не сводя глаз с того ужаса, который впереди. Люди кричат, дико мечутся не в силах помочь. Бомбы обрушились на крышу госпиталя и подожгли его, заперев раненых в ловушке. Группа спасателей пытается расчистить вход. Однако я знаю, что они там увидят. Если обломки и огонь кого-то пощадили, то дым сделал свое дело.
Сзади подходит Гейл. То, что он не кидается на помощь, только подтверждает мои подозрения. Шахтеры не опускают руки, пока есть хоть какая-то надежда.
– Пойдем, Китнисс. Хеймитч сказал, сейчас за нами пришлют планолет.
Я не могу пошевелиться.
– Зачем они это сделали? Зачем нападать на людей, которые и так умирают?
– Чтобы запугать остальных, – говорит Гейл. – Им не нужны раненые. Во всяком случае, не нужны Сноу. Это лишняя обуза. Если Капитолий победит, что они будут делать с толпами покалеченных рабов?
Сколько раз в лесу Гейл заводил свои тирады против Капитолия, а я их почти не слушала. Удивлялась, зачем разбираться в мотивах – какая разница, почему наши враги поступают так, а не иначе. Теперь понятно, что задуматься стоило. Когда Гейл спрашивал, стоит ли собирать всех раненых в одно место, он думал не об эпидемиях, а об этом. Потому что он знает, с кем мы имеем дело.
Я медленно поворачиваюсь спиной к госпиталю и вижу в двух шагах от себя Крессиду с «жуками» по бокам. Ни следа волнения на лице. Вот у кого железная выдержка!
– Китнисс, – говорит она, – по приказу президента Сноу бомбежка транслировалась в прямом эфире. Затем он заявил, что это его предупреждение мятежникам. Что ты об этом думаешь? Может быть, ты тоже скажешь что-нибудь повстанцам?
– Да, – шепчу я.
На одной из камер мигает красный огонек. Меня снимают.
– Да, – повторяю я увереннее. Все – Гейл, Крессида, «жуки» – отступают дальше, предоставляя «сцену» мне одной. Мой взгляд фокусируется на красной лампочке. – Я хочу сказать восставшим, что я жива. Что я здесь, в Восьмом дистрикте, где Капитолий только что разбомбил госпиталь, полный безоружных мужчин, женщин и детей. Все они погибли. – Потрясение, испытанное мной, перерастает в гнев. – Люди! Если вы хотя бы на мгновение поверили, что Капитолий будет относиться к нам по-человечески, если вы надеетесь на прекращение войны, вы обманываете самих себя. Потому что вы знаете, кто они, вы видите их дела. – Я машинально развожу руки в стороны, словно показывая весь ужас, творящийся вокруг меня. – Вот как они поступают! Они должны за это заплатить!
Движимая яростью, я приближаюсь к камере.
– Президент Сноу предупреждает нас? Я тоже хочу его предупредить. Вы можете убивать нас, бомбить, сжигать наши дистрикты, но посмотрите на это. – Одна из камер следует за моим жестом, указывающим на горящие планолеты на крыше склада. Сквозь языки пламени четко просматривается капитолийский герб. – Огонь разгорается! – Я перехожу на крик, чтобы Сноу точно не пропустил ни слова. – Сгорим мы – вы сгорите вместе с нами!
Мои последние слова повисают в воздухе. Мне кажется, будто время остановилось, и я парю над землей в облаке жара, исходящего не от пылающих вокруг обломков, а от меня самой.
– Снято! – голос Крессиды возвращает меня к реальности, остужая мой пыл. Она кивает в знак одобрения.
– То, что надо!

8

Появляется Боггс и крепко берет меня за руку, хотя я и не думаю убегать. Бросаю последний взгляд на госпиталь – как раз в тот миг, когда остов здания обрушивается, – и силы меня оставляют. Всех этих людей – сотен раненых, их родственников, врачей из Тринадцатого – больше нет. Поворачиваюсь к Боггсу и вижу кровоподтек на его лице от ботинка Гейла. Я не специалист, однако нос у него определенно сломан. Впрочем, в голосе Боггса звучит скорее усталость, нежели злость.
– Все на посадочную полосу!
Я послушно делаю шаг вперед и морщусь от ужасной боли под правым коленом. Теперь, когда действие адреналина прошло, тело разваливается на части. Я изранена, окровавлена, и у меня такое чувство, будто в голове сидит кто-то и лупит молотком по левому виску. Взглянув на мое лицо, Боггс подхватывает меня на руки и бежит к взлетной полосе. На полпути меня начинает тошнить. Кажется, у Боггса вырывается вздох, хотя не уверена, потому что он совсем запыхался.
Небольшой планолет, не похожий на тот, который доставил нас сюда, уже стоит на взлетной полосе. Как только все поднимаются на борт, мы взлетаем. На сей раз нет ни удобных сидений, ни иллюминаторов. Очевидно, это грузовое судно. Боггс оказывает первую помощь раненым. Хочется снять испачканный рвотой бронежилет, но тут слишком холодно. Я устраиваюсь на полу, положив голову на колени Гейлу. Последнее, что помню, – Боггс накрывает меня мешками.
Просыпаюсь я только на своей старой кровати в больнице. Мне тепло, раны перевязаны. Рядом мама.
– Как ты себя чувствуешь?
– Будто побитая. Но терпимо, – говорю я.
– Нам никто даже не сказал, пока ты не улетела.
Я чувствую укол стыда. Нельзя забывать о таких вещах, после того как твоя семья дважды провожала тебя на Голодные игры.
– Прости. Мы не ожидали нападения. Предполагалось, что я только навещу пострадавших, – объясняю я. – В следующий раз заставлю их вначале договориться с тобой.
– Китнисс, со мной уже давно никто ни о чем не договаривается.
Она права. Никто. Даже я. С тех пор, как умер мой папа. К чему притворяться?
– Ну, я попрошу, чтобы они хотя бы… предупреждали тебя.
На тумбочке лежит осколок, вынутый из моей ноги. Врачей больше волнует моя голова, я ведь еще от прошлого сотрясения не совсем оправилась. Впрочем, в глазах у меня не двоится, ничего такого, и мысли не путаются. Я проспала вечер и всю ночь, и теперь ужасно хочу есть. Завтрак мне приносят совсем скудный – несколько кусочков хлеба, размоченных в теплом молоке.
Потом меня вызывают в штаб на утреннее совещание. Я собираюсь встать, но меня, оказывается, хотят отвезти туда прямо на больничной койке. Говорю, что прекрасно дойду сама, однако никто даже слушать не хочет. Наконец мы сходимся на кресле-каталке. Я ведь правда совсем в порядке. Ну, не считая головы, ноги, пары ушибов и небольшой тошноты после завтрака… Нет, пожалуй, хорошо, что я поеду в каталке.
Пока меня катят в штаб, на душе становится беспокойно. Вчера мы с Гейлом прямо нарушили приказ, и Боггс может подтвердить это своим сломанным носом. Конечно, нас накажут, но насколько сурово? Аннулирует ли Койн наше соглашение об амнистии победителям? Не лишила ли я Пита той ничтожной защиты, которую могла ему дать?
В штабе я застаю только Крессиду, Мессаллу и «жуков».
– А вот и наша маленькая звезда! – восклицает Мессалла, и все они так искренне улыбаются, что я не могу не улыбнуться в ответ.
Они здорово удивили меня вчера. Не послушались Плутарха. Ради репортажа полезли за мною в самое пекло. Они не просто выполняют свою работу, они ее любят. Как Цинна.
В голову приходит странная мысль, что, окажись мы вместе на арене, я выбрала бы их в союзники. Крессиду, Мессаллу и… и…
– Хватит мне уже называть вас «жуками», – говорю я вдруг операторам.
Потом объясняю, что не знаю, как их зовут, а они сами в костюмах и с аппаратурой напоминают насекомых. Кажется, такое сравнение их ничуть не обижает. Даже без камер они очень похожи друг на друга. Одинаковые песочные волосы, рыжие бороды и голубые глаза. Один, с обгрызенными ногтями, представляется Кастором и говорит, что другого зовут Поллукс. Он его брат. Поллукс только молча кивает. Сперва я думаю, это он от скромности или просто не очень разговорчивый, однако положение его губ и видимое усилие, с которым он сглатывает, мне знакомы. Я еще до объяснения Кастора понимаю, что Поллукс безгласый. Ему отрезали язык, он никогда больше не будет говорить. А я больше не буду удивляться их готовности рисковать жизнью ради свержения Капитолия.
Зал постепенно наполняется, я настраиваю себя и на менее радушные встречи. Однако недовольными выглядят только Хеймитч, для которого это обычное состояние, и Фульвия Кардью, явившаяся с кислой миной. Лицо Боггса от верхней губы до лба закрыто маской телесного цвета – я была права насчет сломанного носа, – поэтому о его мимике судить трудно. Койн с Гейлом входят в зал вместе, болтая как старые приятели.
– Завел новых друзей? – спрашиваю я, когда Гейл опускается на стул рядом с моей каталкой.
Гейл еще раз бросает взгляд на президента, затем поворачивается ко мне.
– Ну, должен же кто-то из нас налаживать контакты. – Он нежно касается моего виска. – Как себя чувствуешь?
Должно быть, на завтрак в столовой давали тушеную тыкву с чесноком. Чем больше народу собирается, тем сильнее запах. Желудок у меня сжимается, а освещение вдруг кажется слишком ярким.
– Слегка покачивает, – отвечаю я. – А ты?
– В порядке. Вытащили пару осколков. Ничего страшного.
Койн просит внимания.
– Наша информационная атака официально началась. Для тех из вас, кто пропустил вчерашнюю вечернюю передачу и семнадцать повторов, которые с тех пор Бити удалось передать в эфир, мы прокрутим ролик прямо сейчас.
Прокрутят ролик? Выходит, они не только успели просмотреть отснятый материал, но и смонтировали из него ролик и даже уже несколько раз показали? При мысли, что сейчас я увижу себя на экране, мои ладони покрываются потом. Как я выгляжу? Что, если такая же скованная и никчемная, какой была в студии, и они просто отчаялись добиться от меня чего-нибудь получше?
Из стола выдвигаются несколько дисплеев, свет тускнеет. В зале наступает тишина.
Несколько секунд экран остается черным. Затем в его центре вспыхивает маленькая искорка. Она становится все ярче и ярче, постепенно увеличивается в размере, поглощая окружающую черноту, пока наконец весь экран не взрывается пламенем, настолько мощным и реальным, что я как будто чувствую исходящий от него жар. На фоне огня возникает моя брошь с сойкой-пересмешницей, переливающаяся красным золотом, и тут же раздается низкий, звучный голос, который преследует меня в кошмарах.
– Огненная Китнисс Эвердин, – вещает Клавдий Темплсмит, официальный комментатор Голодных игр. – Она все еще пылает.
Внезапно вместо броши на экране появляюсь я сама на фоне настоящего огня и дыма в Восьмом дистрикте.
– Я хочу сказать восставшим, что я жива. Что я здесь, в Восьмом дистрикте, где Капитолий только что разбомбил госпиталь, полный безоружных мужчин, женщин и детей. Все они погибли.
На экране рушащийся госпиталь, отчаяние очевидцев, в то время как мой голос за кадром продолжает:
– Люди! Если вы хотя бы на мгновение поверили, что Капитолий будет относиться к нам по-человечески, если вы надеетесь на прекращение войны, вы обманываете самих себя. Потому что вы знаете, кто они, вы видите их дела.
Камера снова возвращается ко мне, когда я развожу руками, показывая на разрушения вокруг.
– Вот как они поступают! Они должны за это заплатить!
Далее следует фантастическая нарезка фрагментов битвы. Первые бомбы, мы бежим, нас сбивает взрывной волной, крупный план моего ранения (ого, сколько кровищи!), карабкание на крышу, пулеметные гнезда… Наконец несколько самых впечатляющих выстрелов повстанцев, Гейла и моих. Больше всего моих. Падающие планолеты. Резкая смена кадра. Я иду прямо на камеру.
– Президент Сноу предупреждает нас? Я тоже хочу его предупредить. Вы можете убивать нас, бомбить, сжигать наши дистрикты, но посмотрите на это!
Камера показывает охваченные огнем планолеты на крыше склада. Герб Капитолия на крыле тает, превращаясь в мое лицо.
– Огонь разгорается! – кричу я президенту. – Сгорим мы – вы сгорите вместе с нами!
Языки пламени снова заполняют собой весь экран. Поверх них появляются толстые черные буквы, из которых слагается фраза:
СГОРИМ МЫ – ВЫ СГОРИТЕ ВМЕСТЕ С НАМИ!
Слова воспламеняются, изображение на экране выгорает до полной черноты.
Мгновение в зале царит тишина, затем раздаются аплодисменты, а следом за ними просьбы показать ролик еще раз. Койн милостиво нажимает кнопку воспроизведения. На повторе, зная, чего ожидать, я представляю, будто смотрю свой старенький телевизор дома в Шлаке. Манифест против Капитолия. Такого еще никогда не показывали по телевизору. По крайней мере, на моей памяти.
К тому моменту, когда финальный кадр выгорает во второй раз, у меня появляется множество вопросов:
– Это видели во всем Панеме? И в Капитолии?
– В Капитолии – нет, – говорит Плутарх. – Мы пока не можем проникнуть в их систему, но Бити над этим работает. Зато во всех дистриктах видели. Даже во Втором, который в настоящий момент для нас, пожалуй, важнее Капитолия.
– А Клавдий Темплсмит тоже с нами? – спрашиваю я.
Вопрос очень веселит Плутарха.
– Только его голос. Но как удачно вписался! Нам даже подправлять ничего не пришлось. Клавдий действительно произнес эту фразу еще на первых твоих Играх. – Плутарх шлепает ладонью по столу. – А теперь давайте еще раз поаплодируем Крессиде, ее потрясающей команде и, конечно, нашей звезде экрана!
Я тоже хлопаю, пока не понимаю, что я и есть та самая звезда экрана и, наверное, нескромно аплодировать самой себе. Впрочем, все равно никто на это не обращает внимания. Случайно я замечаю, как вымученно улыбается Фульвия. Ей трудно смириться с тем, что идея Хеймитча в сочетании с мастерством Крессиды принесла такой успех, а ее собственный студийный подход оказался провальным.
В конце концов Койн это ликование, похоже, надоедает.
– Что ж, аплодисменты заслуженные. Результат превзошел наши ожидания. Однако у меня вызывает опасения тот риск, на который вы пошли ради успеха операции. Да, налет явился для вас неожиданностью. Тем не менее, учитывая обстоятельства, считаю, нам следует обсудить целесообразность решения отправить Китнисс в реальный бой.
Решения? Отправить меня в бой? Выходит, Койн не знает, как я нагло проигнорировала приказы, вытащила наушник и сбежала от телохранителей? Что еще они от нее скрывают?
– Решение далось нам нелегко, – говорит Плутарх, морща лоб. – Но все сошлись на том, что мы ничего не добьемся, если при первом выстреле будем запирать ее в бункере.
– Ты тоже с этим согласна? – спрашивает президент.
Гейл пинает меня под столом, и только тогда я понимаю, что она обращается ко мне.
– Я? Да, целиком и полностью. Приятно было, для разнообразия сделать что-то самой.
– Хорошо, – говорит Койн. – Однако я призываю подходить к подобным акциям с большей осторожностью. Тем более теперь, когда Капитолию известно, на что она способна.
Слышится гул одобрения.
Нас с Гейлом никто не выдал. Ни Плутарх, на приказы которого мы наплевали. Ни Боггс со своим сломанным носом. Ни «жуки», которых мы затащили за собой в пекло. Ни Хеймитч – впрочем… Хеймитч одаряет меня убийственной улыбкой и медоточивым голосом цедит:
– Ну, разумеется, мы ведь не хотим потерять нашу маленькую птичку, едва она начала петь.
Я отмечаю про себя, что, пожалуй, не стоит оставаться с Хеймитчем наедине. Уж он-то мне не простил этого дурацкого наушника.
– Что вы еще планируете? – интересуется президент.
Плутарх кивает Крессиде, которая заглядывает в свои записи на планшете.
– У нас есть отличный материал с Китнисс в госпитале Восьмого. Можно сделать еще один агитролик под девизом «Вы знаете, кто они, вы видите их дела». Основная тема – как Китнисс общается с пациентами, особенно с детьми, потом бомбардировка госпиталя и его руины. Мессалла уже монтирует. Потом – ролик о Сойке. Самые удачные выстрелы Китнисс, смонтированные с эпизодами восстаний и кадрами войны. Мы назовем его «Огонь разгорается». И еще одной гениальной идеей с нами поделилась Фульвия.
От удивления Фульвия на секунду даже забывает кисло кривить губы, но быстро приходит в себя.
– Не знаю, насколько моя идея гениальна, но я подумала, почему бы нам не снять серию роликов под названием «Мы помним». Каждый ролик посвятить одному из погибших трибутов. Маленькой Руте из Одиннадцатого, старушке Мэгз из Четвертого… Это было бы своего рода персональное обращение к каждому конкретному дистрикту.
– Наша дань памяти вашим трибутам, так сказать, – говорит Плутарх.
– Это потрясающе, Фульвия, – искренне восклицаю я. – Лучший способ напомнить людям, за что они сражаются.
– Это должно сработать, – соглашается она. – А ведущим мог бы стать Финник. Конечно, если ролики будут пользоваться популярностью.
– По моему мнению, чем больше таких роликов мы снимем, тем лучше, – говорит Койн. – Вы можете приступить к работе уже сегодня?
– Конечно, – отвечает Фульвия, явно повеселевшая от такой поддержки ее идеи.
Ну вот, конфликт в творческом коллективе улажен. Крессида похвалила Фульвию за ее и впрямь замечательную идею и теперь без помех сможет заниматься собственным проектом с Сойкой-пересмешницей. Зато Плутарха, похоже, похвалы не интересуют. Ему главное, чтобы информационная атака работала. Я напоминаю себе, что Плутарх – распорядитель Игр, а не фигура в игре. Он сам по себе. Его значимость определяется не отдельными удачами, а конечным результатом. Если мы выиграем войну, тогда Плутарх выйдет на сцену. И будет вознагражден.
Президент отправляет всех заниматься делом, и Гейл везет меня обратно в госпиталь. Мы смеемся над тем, как все нас выгораживали. Гейл говорит, им просто стыдно признаться, что они за нами не уследили. Я великодушно предполагаю, что они сами не прочь повторить подобную вылазку, ведь у нас только-только стало что-то получаться. Возможно, мы оба правы. Потом Гейл уходит к Бити в спецвооружение, и я засыпаю.
Кажется, всего минуту назад сомкнула глаза, но, открыв их, я вздрагиваю от неожиданности. Рядом сидит Хеймитч. Ждет. Возможно, уже давно, если верить часам. Хочу кого-нибудь позвать, однако понимаю, что разговора все равно не избежать.
Хеймитч наклоняется и болтает у меня чем-то перед носом. Я не могу разглядеть, но догадываюсь, что это.
– Твой наушник, – говорит Хеймитч, бросая его на простыню. – Даю тебе еще один шанс. Если опять его вытащишь, будешь носить вот это.
Он показывает какой-то металлический обруч, который я про себя нарекаю оковами для головы.
– Альтернативное аудиоустройство. Надевается на голову и защелкивается под подбородком. Единственный ключ будет у меня. А если ты исхитришься снять и его, – Хеймитч кидает обруч на кровать и достает из кармана маленький серебряный чип, – я попрошу имплантировать тебе в ухо вот это. Тогда я смогу разговаривать с тобой двадцать четыре часа в сутки.
Хеймитч круглосуточно в моей голове. Это уже слишком.
– Я больше не буду вытаскивать наушник, – бормочу я.
– Что? Не слышу.
– Я больше не буду вытаскивать наушник! – повторяю я так громко, что наверно бужу половину госпиталя.
– Уверена? Лично меня устроит любой из трех вариантов.
– Уверена, – отвечаю я.
Зажимаю наушник в руке, а свободной швыряю обруч Хеймитчу в лицо. Он ловко его ловит. Явно был наготове.
– Что еще? – спрашиваю я.
Хеймитч поднимается.
– Я съел твой обед, пока ждал.
На тумбочке стоит поднос с пустой миской.
– Я на тебя пожалуюсь, – бурчу я в подушку.
– Конечно, солнышко.
Он знает, что я не доносчица.
Пытаюсь снова заснуть, но я слишком возбуждена. В голове вспыхивают картины вчерашнего дня. Бомбардировка, горящие планолеты, лица раненых, которых больше нет. Смерть подступает со всех сторон. Мое воспаленное воображение возвращает меня в гущу боя. Вот передо мной взрывается бомба. Вот я в планолете с отвалившимся крылом падаю в никуда. Вот лежу беспомощная на койке, и на меня обрушивается крыша госпиталя. Все это я видела собственными глазами или на пленке. Все это вызвала я сама – одним выстрелом из лука. Этот кошмар навсегда останется со мной.
Во время ужина Финник приходит ко мне со своим подносом, чтобы вместе посмотреть новый ролик. Вообще-то его определили в отсек на том же этаже, где раньше жила я, но у него так часто случаются рецидивы, что практически он живет в госпитале. Сегодня показывают ролик «Вы знаете, кто они. Вы видите их дела», смонтированный Мессаллой. Репортаж из Восьмого сопровождается студийными комментариями Гейла, Боггса и Крессиды. Мне тяжело видеть свое посещение госпиталя, зная, что произойдет дальше. Когда на крышу начинают сыпаться бомбы, я зарываюсь лицом в подушку и снова смотрю на экран только в конце, после гибели раненых.
По крайней мере, Финник не аплодирует и не радуется.
– Люди должны знать, что происходит, – говорит он просто.
– Давай выключим, Финник, пока они не дали повтор, – прошу я.
Но как только рука Финника тянется к пульту, кричу:
– Подожди!
Капитолий включился со специальным выпуском. На экране знакомое лицо. Да, это Цезарь Фликермен. Нетрудно догадаться, кто будет его гостем.
Изменения, произошедшие с Питом, повергают меня в шок. Здоровый парень с ясными глазами, которого я видела несколько дней назад, похудел по крайней мере на пятнадцать фунтов. Руки нервно дрожат, под глазами мешки. Его явно готовили к интервью, но ни элегантная одежда, ни грим не могут скрыть боли, которую он чувствует при каждом движении. Он искалечен и физически и морально.
Как же это случилось? Я совсем недавно его видела! Всего четыре – нет, пять – да, пять дней назад. Когда он успел так измениться? Что они с ним делали? И тут до меня доходит. Я прокручиваю в голове то первое интервью с Цезарем. Можно ли понять, когда оно происходило? Нет, никак. Его могли снять через день или два после того, как я взорвала арену, а потом они делали с Питом, что хотели.
– О, Пит… – шепчу я.
После нескольких дежурных фраз Цезарь спрашивает Пита, что тот думает о слухах, будто я снимаюсь в агитационных роликах для дистриктов.
– Они ее используют, – говорит Пит. – Чтобы подстегнуть повстанцев. Скорее всего, она не понимает, что происходит на самом деле. Что поставлено на карту.
– Может быть, ты хочешь ей что-нибудь сказать? – спрашивает Цезарь.
– Да, хочу. – Пит смотрит в камеру, прямо мне в глаза. – Не будь дурой, Китнисс. Думай своей головой. Тебя хотят превратить в оружие, которое уничтожит человечество. Используй свое влияние, чтобы остановить войну. Пока все не зашло слишком далеко. Спроси себя, доверяешь ли ты людям, которые рядом с тобой? Знаешь ли ты, что происходит на самом деле? И если нет, – узнай.
Черный экран. Герб Панема. Передача закончилась.
Финник выключает телевизор. Через минуту сюда заявится целая куча народа, чтобы разрушить то впечатление, которое оказали на меня слова Пита и его состояние. Я должна буду с ними соглашаться. Однако, по правде говоря, я не доверяю ни повстанцам, ни Плутарху, ни Койн. Я не уверена, что они говорят мне правду. И не смогу притворяться.
Шаги уже приближаются.
Финник крепко берет меня за плечи.
– Мы этого не видели.
– Что? – спрашиваю я.
– Мы не видели Пита. Только ролик о Восьмом. Потом сразу выключили телевизор, потому что ты расстроилась. Идет?
Я киваю.
– Доедай свой ужин.
Прежде чем входят Плутарх и Фульвия, я успеваю немного прийти в себя. С аппетитом ем капусту с хлебом. Финник восхищается тем, как смотрелся Гейл на экране. Мы поздравляем вошедших с удачным роликом и невзначай упоминаем, что сразу после него выключили телевизор. На их лицах появляется облегчение. Поверили.
Никто не упоминает о Пите.

9

После того как меня несколько раз будят кошмары, я больше не пытаюсь заснуть. Просто лежу в кровати и притворяюсь спящей, когда кто-нибудь заглядывает в палату. Утром меня выписывают. Советуют беречь себя и поменьше волноваться. Крессида просит записать несколько реплик для нового агитролика. За обедом я напрасно жду, что кто-нибудь заговорит о вчерашнем интервью Пита. Но ведь кто-то должен был его видеть, кроме нас с Финником!
После обеда у меня тренировка. Гейла отправили к Бити – работать над каким-то оружием, поэтому мне разрешают взять с собой в лес Финника. Некоторое время мы просто гуляем, потом прячем наши маячки под кустом и отходим подальше обсудить ситуацию.
– Я ни единого слова не слышал о Пите. А при тебе никто о нем не говорил? – интересуется Финник.
Я мотаю головой. После паузы он спрашивает:
– Даже Гейл?
У меня еще остается крошечная надежда, что Гейл действительно ничего не знает.
– Может, он просто ждет подходящего момента, чтобы поговорить с тобой?
– Может быть.
Мы сидим молча так долго, что прямо на нас выходит олень. Я убиваю его из лука, а Финник оттаскивает тушу к забору.
На ужин сегодня овощи, тушенные с олениной. После еды Гейл провожает меня до отсека Е. Расспрашиваю его о новостях, но он снова ничего не говорит о Пите.
Как только мама с сестрой засыпают, вытаскиваю из комода жемчужину и, зажав ее в руке, вторую ночь подряд прокручиваю в голове слова Пита. «Спроси себя, доверяешь ли ты людям, которые рядом с тобой? Знаешь ли ты, что происходит на самом деле? И если нет, – узнай».
Узнай. Что? У кого? И как Пит сам может знать что-нибудь кроме того, что ему говорят в Капитолии? Это всего-навсего их агитролик. Пропаганда. А если это просто уловки Капитолия, почему Плутарх мне ничего не сказал? Почему все молчат?
Однако истинная причина моей тревоги – Пит. Что они с ним сделали? И что делают прямо сейчас? Конечно, Сноу не поверил, что мы с Питом ничего не знали о восстании. Теперь, когда я стала Пересмешницей, его подозрения укрепились. А Пит может лишь гадать о планах повстанцев или сочинять небылицы для своих мучителей. Однако, как только ложь раскроется, его жестоко накажут. Каким покинутым он, должно быть, себя чувствует. В своем первом интервью Пит пытался защитить меня – как от Капитолия, так и от повстанцев, а я лишь навлекла на него еще большие беды.
Утром просовываю руку в стену и мутным взглядом разглядываю свое расписание. Сразу после завтрака съемки. В столовой быстро глотаю горячую кашу с молоком, тертую свеклу и тут замечаю на запястье Гейла телебраслет.
– Когда тебе его вернули, солдат Хоторн? – спрашиваю.
– Вчера. Решили, раз мы с тобой в одной команде, дополнительное средство связи не помешает.
А мне вот никто не предлагал телебраслет. Интересно, дадут, если попрошу?
– Ну, должен же кто-то из нас налаживать контакты, – говорю с ноткой ехидства.
– Что ты хочешь сказать?
– Ничего. Просто повторяю твои слова. И совершенно согласна – ты для этой роли подходишь больше. Надеюсь только, мы еще не потеряли контакт друг с другом.
Наши взгляды встречаются, и тут я осознаю, насколько зла на Гейла. Что я ни секунды не верила, будто он не видел ролика с Питом. Я чувствую себя преданной.
Гейл очень хорошо меня знает; разумеется, он уловил мое настроение и догадался о его причине.
– Китнисс… – начинает он. Уже в самом голосе слышится признание вины.
Я хватаю свой поднос, иду к транспортеру и с грохотом сваливаю на него посуду. Гейл догоняет меня в коридоре и хватает за руку.
– Почему ты ничего не сказала?
– Я? – Выдергиваю руку. – Почему ты ничего не сказал, Гейл? А я, между прочим, спрашивала тебя, что нового!
– Я виноват. Прости. Я не знал, что делать. Хотел сказать тебе, но все боялись, что ты расстроишься.
– Да, они правы. Я расстроилась. А еще больше расстроилась, потому что ты врешь мне. Ты заодно с Койн. – Тут телебраслет у него на руке начинает пищать. – А вот и она. Давай беги. Тебе есть, что ей рассказать.
На мгновение на его лице отражается боль. Затем ее сменяет холодная ярость. Гейл разворачивается и уходит. Возможно, я была слишком язвительна, не дала ему объясниться. Возможно, все просто пытаются меня защитить. Плевать. Я устала от людей, которые врут мне ради моей пользы. На самом деле они пекутся о своей пользе. Соврем Китнисс о восстании, а то она натворит глупостей. Пошлем ее на арену, ни о чем не предупредив, – так будет проще вытащить ее оттуда. Не скажем ей о передаче с Питом, чтобы не расстраивать. Иначе она не сможет сниматься.
Мне действительно тяжело. Очень тяжело. Не знаю, как выдержу целый день перед камерой. Но я уже перед дверью в студию. Делать нечего, вхожу внутрь. Сегодня, говорят мне, мы полетим в Двенадцатый дистрикт. Крессида хочет взять интервью у меня с Гейлом о нашем разрушенном городе.
– Если, конечно, вы оба к этому готовы, – говорит Крессида, внимательно глядя мне в лицо.
– На меня можете рассчитывать.
Стою молча и неподвижно, будто манекен, пока подготовительная команда меня одевает, делает прическу и накладывает макияж. Неброский, только чтобы скрыть круги под глазами от бессонных ночей.
Боггс провожает меня до ангара, но мы не разговариваем, только поздоровались. Я рада, что не приходится оправдываться за мое поведение в Восьмом, тем более что маска у Боггса на лице выглядит жутковато.
В последний момент вспоминаю, что надо предупредить маму. Заверяю ее, что волноваться не о чем. В планолете мне отводят место у стола, за которым уже сидят Плутарх, Гейл и Крессида. На столе разложена карта. Плутарх с гордостью демонстрирует мне расположение войск до и после показа агитроликов. Повстанцы, которые в некоторых дистриктах едва удерживали оборону, вновь начали активно атаковать и полностью взяли в свои руки Третий и Одиннадцатый дистрикты – последний особенно важен, в нем производится большая часть продуктов питания для Панема.
– Ситуация обнадеживает. Даже очень, – говорит Плутарх. – Сегодня Фульвия должна закончить первый ролик из серии «Мы помним». Мы сможем прицельно воздействовать на отдельные дистрикты. Финник просто великолепен.
– Прямо за душу берет, – добавляет Крессида. – Многих трибутов он знал лично.
– В том-то все и дело, – говорит Плутарх. – Идет от самого сердца. Вы все молодцы. Койн очень довольна.
Значит, Гейл ничего им не рассказал. Что я видела выступление Пита и злюсь из-за их вранья. Но теперь мне этого мало, чтобы простить Гейла. Впрочем, все равно. Он тоже не хочет со мной разговаривать.
Только когда мы приземляемся на Луговине, я замечаю, что с нами нет Хеймитча. На мой вопрос Плутарх качает головой и говорит:
– Сказал, что не вынесет этого.
– Хеймитч? Не вынесет? Скорее уж, просто захотел устроить себе выходной, – предполагаю я.
– Кажется, буквально он сказал: «Без бутылки я этого не вынесу», – уточняет Плутарх.
Я закатываю глаза. Меня уже давно тошнит от причуд моего ментора, его слабости к алкоголю и от того, что он может, а чего не может вынести. Однако уже через пять минут пребывания в Двенадцатом, сама начинаю жалеть, что у меня нет с собой бутылки. Казалось бы, я уже смирилась с гибелью Двенадцатого – столько о ней слышала, видела разрушения с воздуха и даже ходила по пеплу. Так почему же эта рана до сих пор так болит? Может, раньше я была еще слишком далека от своего мира, чтобы до конца осознать его потерю? Или выражение на лице Гейла, когда тот впервые ступает на пепелище, заставляет меня по-новому прочувствовать весь ужас?
Крессида решает начать с моего старого дома. Я спрашиваю, что мне делать.
– Что хочешь, – отвечает она.
Я стою посреди своей кухни и не хочу абсолютно ничего. На меня нахлынуло слишком много воспоминаний. Поднимаю голову и смотрю на небо – крыша не уцелела.
Спустя какое-то время Крессида говорит:
– Отлично, Китнисс. Идем дальше.
Гейл так легко не отделывается. Несколько минут Крессида просто снимает, но как только он вытаскивает из пепла погнутую кочергу – единственное, что осталось от прежней жизни, – начинаются вопросы. О семье, о работе, о жизни в Шлаке. Крессида заставляет его вернуться в ночь бомбежки и воспроизвести все события. Мы следуем за Гейлом через Луговину и дальше в лес, к озеру. Я плетусь позади съемочной группы и телохранителей. Кажется, их присутствие оскверняет любимый мной лес. Мое сокровенное место, мое убежище, уже поруганное ненавистью Капитолия. Даже когда обуглившиеся тела вблизи забора остаются позади, мы все еще натыкаемся на разлагающиеся останки. Неужели это нужно снимать для всех?
К тому времени, как мы добираемся до озера, Гейл едва может говорить. Все мы обливаемся потом, особенно Кастор и Поллукс в своих панцирях, и Крессида объявляет перерыв. Я зачерпываю руками воду из озера, мечтая окунуться в него с головой и вынырнуть голой и никем не видимой. Брожу у берега, потом возвращаюсь к бетонному домику и, став в дверях, вижу, как Гейл прислоняет найденную им гнутую кочергу к стене у очага. На секунду представляю себе, что когда-нибудь сюда забредет одинокий путник и наткнется на это небольшое пристанище с кучкой дров, очагом и кочергой. Вот удивится, откуда все это тут взялось. Гейл поворачивается и встречается со мной взглядом. Я знаю, он думает сейчас о нашей последней встрече здесь. Когда мы спорили, бежать нам или остаться. Если бы мы сбежали, был бы Двенадцатый дистрикт по-прежнему цел? Думаю, да. Но и Капитолий по-прежнему властвовал бы в Панеме.
Все разбирают бутерброды с сыром и, устроившись в тени деревьев, начинают есть. Я специально сажусь с краю, рядом с Поллуксом, чтобы избежать разговоров. Хотя и так почти никто не разговаривает. В тишине птицы снова садятся на деревья. Я толкаю локтем Поллукса и показываю ему маленькую черную птичку с хохолком. Она перепрыгивает на другую ветку, на мгновение открывая белые пятнышки под крыльями. Поллукс указывает на мою брошь и вопросительно поднимает брови. Я киваю – да, это сойка-пересмешница. Поднимаю вверх палец, как бы говоря: «Подожди, сейчас кое-что увидишь», и изображаю птичий свист. Сойка-пересмешница склоняет головку набок и отвечает мне. Тут к моему удивлению Поллукс тоже насвистывает несколько нот, и птичка сразу же их повторяет. Лицо Поллукса озаряется восторгом, и он снова и снова обменивается с птицей мелодичным пересвистом. Думаю, это его первая беседа за долгие годы. Музыка привлекает соек-пересмешниц, как цветы пчел, и вскоре в ветвях над нашими головами собираются с полдюжины птиц. Поллукс хлопает меня по плечу и веточкой выводит на земле одно слово. СПОЙ.
При других обстоятельствах я бы не стала, но отказать Поллуксу не могу. Вдобавок сойки-пересмешницы поют совсем иначе, чем свистят, и мне хочется, чтобы он это услышал. Бессознательно у меня вырываются четыре ноты Руты, которыми она сообщала о конце рабочего дня в Одиннадцатом. Которые стали музыкальным фоном к ее убийству. Но птицы этого не знают. Они подхватывают простую мелодию и сладкозвучно перебрасываются ею друг с другом. Точь-в-точь как на Голодных играх, когда выскочившие из-за деревьев переродки загнали нас на Рог изобилия, а потом не спеша превращали Катона в кровавое месиво… – Хочешь услышать, как они поют настоящую песню? – предлагаю я вдруг. Хоть чем-нибудь заглушить воспоминания. Быстро встаю и опираюсь рукой о шершавый ствол клена, на котором устроились птицы. Я не пела «Дерево висельника» уже лет десять, потому что эта песня запрещена, но помню каждое слово. Начинаю негромко, как мой отец:

В полночь, в полночь приходи
К дубу у реки,
Где вздернули парня, убившего троих.
Странные вещи случаются порой,
Не грусти, мы в полночь встретимся с тобой?

Сойки-пересмешницы притихли, услышав новую мелодию.

В полночь, в полночь приходи
К дубу у реки,
Где мертвец своей милой кричал: «Беги!»
Странные вещи случаются порой,
Не грусти, мы в полночь встретимся с тобой?

Птицы внимательно слушают. Еще один куплет, и они запомнят мотив – он простой и повторяется четыре раза почти без изменений.

В полночь, в полночь приходи
К дубу у реки.
Видишь, как свободу получают бедняки?
Странные вещи случаются порой,
Не грусти, мы в полночь встретимся с тобой?

В кронах – тишина. Только шелест листьев на ветру, не слышно ни одной птицы – ни соек-пересмешниц, ни других. Пит прав. Когда я пою, они умолкают и слушают. Так же, как слушали отца.

В полночь, в полночь приходи
К дубу у реки
И надень на шею ожерелье из пеньки.
Странные вещи случаются порой,
Не грусти, мы в полночь встретимся с тобой?

Птицы ждут продолжения, но его нет. Последний куплет. В тишине вспоминаю, как однажды мы с отцом возвратились из леса. Я сидела на полу с Прим, которая едва только научилась ходить, пела «Дерево висельника» и плела нам ожерелья из пеньки, как в песне. Настоящего смысла я, конечно, не понимала, просто мне понравился мотив, и слова нетрудные. Да я тогда что угодно могла запомнить, лишь бы это пелось. Вдруг мама выхватила у меня веревочные ожерелья и заругалась на папу. Мы с Прим начали плакать, потому что мама никогда раньше не ругалась. Я выбежала из дома и спряталась. У меня был только один тайник – на Луговине под кустом жимолости, поэтому отец быстро меня нашел. Он успокоил меня, сказал, что все хорошо, только нам лучше не петь эту песню. Мама запретила. С этого момента каждое слово навсегда впечаталось в мою память.
Эту песню мы с отцом больше никогда не пели. Даже не заикались о ней. После его смерти она мне часто приходила на ум. Тогда я уже начинала понимать смысл слов. Начало будто бы совсем обычное – парень уговаривает девушку тайком встретиться в полночь. Правда, он выбирает странное место для свидания – под деревом, на котором повесили убийцу. Возлюбленная убийцы, наверное, была его сообщницей, или ее просто хотели наказать заодно с ним, потому что повешенный кричит ей, чтоб она бежала. Странно, конечно, что труп разговаривает, но по-настоящему не по себе становится, когда доходишь до третьего куплета. Оказывается, песня поется от лица мертвого убийцы. Он все еще висит на том дереве. И хотя просил любимую бежать, уговаривает ее прийти к нему на свидание. От слов «видишь, как свободу получают бедняки?» прямо мурашки по телу. Может быть, он зовет ее к себе – умереть и стать свободной. В последней строфе становится ясно, что именно этого он и хочет. Чтобы его возлюбленная висела рядом с ним. Набросив ожерелье из пеньки на шею.
Раньше я считала этого убийцу таким мерзким типом, что хуже некуда. Теперь, с двумя поездками на Голодные игры за плечами, я стараюсь никого не судить, не зная всех подробностей. Возможно, его возлюбленная тоже была приговорена к смерти, и он хочет ее утешить. Или, может быть, жизнь там, где он ее оставил, еще хуже смерти. Разве я сама не хотела убить Пита, чтобы спасти его от Капитолия? Неужели у меня не было другого выхода? Наверное, был, но тогда мне не пришло в голову ничего лучшего.
Очевидно, мама решила, что семилетней девочке рано думать о таких вещах. Особенно если она начинает плести веревочные ожерелья. Конечно, о казнях мы знали не только из песен. Множество людей в Двенадцатом кончили жизнь на виселице. Мама боялась, как бы мне не взбрело в голову спеть такое перед всем классом на уроке пения. Да и сейчас бы ей не понравилось. Хорошо хоть этого никто… Нет, подождите-ка… Я поворачиваюсь и вижу в руках Кастора включенную камеру. Все смотрят на меня. По щекам Поллукса бегут слезы. Очевидно, моя сумасшедшая песенка пробудила в нем какие-то страшные воспоминания. Только этого мне не хватало. Со вздохом приваливаюсь к стволу. И тут сойки-пересмешницы начинают свой вариант «Дерева». С их голосами получается очень красиво. Сознавая, что меня снимают, я стою неподвижно, пока не слышу голос Крессиды: «Снято!»
Ко мне со смехом подходит Плутарх.
– Где ты этого набралась? Мы бы и нарочно такого не придумали! – Он обнимает меня и звонко чмокает в макушку. – Ты просто клад!
– Я пела не для камер.
– Тогда нам повезло, что они были включены. Ну-ка, все, поднимайтесь, возвращаемся в город!
На обратном пути, проходя мимо валуна, мы с Гейлом как по команде поворачиваем головы в одном направлении, будто пара гончих, почуявших след. Крессида это замечает и спрашивает, что там. Не глядя друг на друга, признаемся – место, где мы раньше встречались перед охотой. Крессида хочет посмотреть, хотя мы уверяем, что ничего особенного там нет.
Ничего особенного, всего лишь место, где я была по-настоящему счастлива.
Наш скалистый уступ над долиной. Может быть, не такой зеленый, как раньше, но кусты ежевики усыпаны ягодами. Отсюда мы шли охотиться, рыбачить, ставить силки. Здесь мы облегчали сердце и наполняли охотничьи сумки. Тут начинался мир, благодаря которому мы не умерли с голоду и не сошли с ума. И мы оба были друг для друга ключами от этого мира.
Нет теперь ни Двенадцатого дистрикта, откуда убегать, нет миротворцев, чтоб их дурачить, нет голодных ртов, чтобы кормить. Капитолий лишил меня всего, и я вот-вот потеряю Гейла. Узы взаимной потребности друг в друге, связывавшие нас эти годы, начали истончаться. Свет между нами угас, остались только темные тени. Как же вышло, что мы сегодня, стоя перед руинами Двенадцатого, настолько обозлены, что даже разговаривать не хотим?
Он ведь меня практически обманул! Пусть даже для моей пользы. Правда, он извинился. Думаю, искренне. А я не приняла извинений. Оскорбила его. Что с нами происходит? Почему мы постоянно ссоримся? Все так запутано, но отчего-то мне кажется, будто источник проблемы – во мне. Неужели я действительно хочу оттолкнуть его от себя?
Срываю с куста ежевику, осторожно перекатываю ее между большим и указательным пальцами, потом вдруг разворачиваюсь и бросаю Гейлу.
– И пусть удача…
Я бросила ягоду достаточно высоко, чтобы у него было время решить – принять ее или нет. Гейл смотрит на меня, а не на ягоду, но в последний миг открывает рот и ловит ее. Жует, глотает и после долгой паузы заканчивает:
– …всегда будет на вашей стороне.
Все-таки он это сказал.
Крессида просит нас сесть в укромном местечке между выступами скал, где можно поместиться, только прижавшись плечом к плечу, и заводит разговор об охоте. Как мы первый раз попали в лес, как встретились друг с другом, что больше всего запомнилось. Постепенно мы оттаиваем, даже смеемся, вспоминая наши приключения с пчелами, дикими собаками и скунсами. Потом Крессида спрашивает, помогли ли нам наши охотничьи навыки во время бомбардировки в Восьмом, и я замолкаю.
Гейл лишь говорит:
– Давно пора было пустить их в дело.
Пока мы добираемся до городской площади, день сменяется вечером. Я веду Крессиду к развалинам пекарни и прошу снять меня на их фоне. Гляжу в объектив, не чувствуя уже ничего, кроме усталости и опустошения.
– Пит, посмотри на свой дом. Со времени бомбардировки о твоей семье ничего не было слышно. Двенадцатого больше нет. Ты призываешь сложить оружие? – Я окидываю взглядом пепелище. – Тут нет никого, кто бы мог тебя услышать.
У искореженного куска металла, который был виселицей, Крессида спрашивает, пытали ли нас когда-нибудь. В ответ Гейл задирает рубашку и поворачивается спиной к камере. Я смотрю на рубцы и снова слышу свист хлыста, вижу окровавленное тело, подвешенное за запястья.
– Не могу больше, – признаюсь я. – Встретимся в Деревне победителей. Хочу взять кое-что для… мамы.
Не помню, как я туда шла, как открывала дверь, осознаю себя уже сидя на полу напротив кухонных шкафчиков в нашем доме в Деревне победителей. Аккуратно ставлю в коробку керамические и стеклянные баночки, прокладывая между ними чистые бинты, чтобы не разбились. Связываю в пучки высушенные травы.
Вдруг вспоминаю про розу на комоде. Существовала ли она на самом деле? И если да, то стоит ли по-прежнему там? С трудом перебарываю желание пойти и проверить. Если она там, то снова напугает меня. Лучше поторопиться.
Опустошив шкафы, поворачиваюсь и вижу на кухне Гейла. Иногда он появляется так бесшумно, что даже жутко. Гейл стоит, упершись руками в стол. Я ставлю между нами коробку.
– Помнишь? – спрашивает он. – Тут ты меня поцеловала.
Значит, лошадиной дозы морфлинга, полученной после порки, оказалось недостаточно, чтобы вытравить это из его сознания.
– Я думала, ты не вспомнишь.
– Мне пришлось бы умереть, чтобы забыть. А может, и тогда б не забыл. Может, я как тот парень из «Дерева висельника», что вечно ждет ответа.
У Гейла, которого я ни разу в жизни не видела плачущим, в глазах слезы. Прежде чем они успевают скатиться, подаюсь вперед и прижимаюсь губами к его губам. Жар. Пепел. Страдание. Необычный вкус для нежного поцелуя. Гейл прерывает его первым и криво ухмыляется.
– Я знал, что ты меня поцелуешь.
– Это еще почему? – спрашиваю. Ведь минуту назад я сама этого не знала.
– Потому что мне больно. Только в этом случае я могу рассчитывать на твое внимание. – Гейл поднимает коробку. – Не переживай, Китнисс. Это пройдет.
Он выходит, не дожидаясь ответа.
Я слишком устала, чтобы раздумывать о его упреке. Во время короткого перелета обратно в Тринадцатый я сижу, свернувшись калачиком на своем кресле, стараясь не слушать Плутарха, разглагольствующего на свою излюбленную тему – старинная военная техника, утраченная человечеством. Высоко летающие самолеты, военные спутники, клеточные дезинтеграторы, управляемые снаряды, биологическое оружие. Все в свое время было либо снято с производства по моральным соображениям, либо пришло в негодность из-за атмосферных воздействий и недостатка ресурсов. В голосе главного распорядителя Игр слышится сожаление. Еще бы. Такие были славные игрушки, а приходится довольствоваться планолетами, ракетами «земля – земля» да обычными пулеметами.
Сбросив с себя костюм сойки-пересмешницы, отправляюсь прямиком в постель, даже не поужинав. И все равно утром Прим приходится меня расталкивать. После завтрака решаю наплевать на расписание и вздремнуть в подсобке. Когда я выбираюсь из своего укромного местечка между коробками с мелом и карандашами, уже опять время ужина. Получаю в столовой большую порцию горохового супа, быстренько с нею расправляюсь и иду в отсек Е, однако тут меня перехватывает Боггс.
– В штабе собрание, – говорит он. – Текущее расписание отменяется.
– Есть отменяется, – соглашаюсь я.
– Да ты вообще смотрела на него сегодня? – досадливо спрашивает он.
– Кто его знает? У меня же психическая дезориентация. – Я поднимаю руку, чтобы показать браслет с диагнозом, и вижу, что он пропал. – Ну вот. Даже не помню, когда мне сняли браслет. А зачем я понадобилась в штабе? Что-то случилось?
– Кажется, Крессида хочет показать тебе агитролики из Двенадцатого. Хотя ты их и так увидишь, когда будет эфир.
– Вот это бы мне в расписании не помешало. Просмотр роликов, – говорю я.
Боггс бросает на меня взгляд, но ничего не говорит.
В Штабе полно народу, есть только одно свободное место между Финником и Плутархом. Для меня. Мониторы уже выдвинуты и включены. Идет обычная программа из Капитолия.
– Что это? Мы не будем смотреть ролики из Двенадцатого?
– Э, нет, – отвечает Плутарх. – То есть возможно. Я не знаю точно, что включит Бити.
– Бити вроде бы нашел способ организовать трансляцию по всей стране, – поясняет Финник. – Показать наши ролики и в Капитолии. Он сейчас в отделе спецобороны как раз этим занимается. Сегодня вечером прямой эфир из Капитолия. Будет выступать Сноу. Вот начинается.
Играет гимн. На экране появляется герб Капитолия. В следующую секунду я смотрю прямо в змеиные глаза президента Сноу, приветствующего народ. Сноу стоит за трибуной, будто за баррикадой, но белая роза в лацкане видна преотлично. Тут камера отъезжает назад, и сбоку в кадре на фоне карты Панема появляется Пит. Он сидит на высоком стуле, поставив ноги на перекладину. Стопа его протеза выстукивает странный рваный ритм. На верхней губе и на лбу сквозь грим выступили капельки пота. Но больше всего меня пугает взгляд – яростный и в то же время рассеянный.
– Ему хуже, – шепчу я.
Финник сжимает мою руку.
Пит мрачным тоном начинает говорить про необходимость сложить оружие, указывая на урон, нанесенный инфраструктуре многих дистриктов. Попутно на карте показывают картины разрушений. Прорванная плотина в Седьмом. Сошедший с рельсов поезд; из цистерн выливаются ядовитые отходы. Пожар на зернохранилище, обваливающаяся крыша. Во всем этом Пит винит мятежников.
И вдруг – бац! – в телевизоре появляюсь я. Стою посреди развалин пекарни.
Плутарх вскакивает со стула:
– У него получилось! Бити прорвался!
Все кричат и смеются, будто с ума посходили, и тут на экране снова возникает Пит. Растерянный. Он тоже видел меня на мониторе. Только пытается продолжить – что-то о бомбардировке водоочистной станции, – как включается ролик с Финником, рассказывающим о Руте. Начинается настоящая битва за эфир – Бити против специалистов из Капитолия. Однако они явно застигнуты врасплох, а Бити, ожидая сопротивления, заготовил целый арсенал пяти-десятисекундных сюжетов. На наших глазах официальная трансляция разваливается под градом отрывков из наших агитроликов.
Плутарх вне себя от восторга, все дружно болеют за Бити, только Финник рядом со мной сидит неподвижно как статуя и молчит. Я встречаюсь взглядом с Хеймитчем и вижу в его глазах отражение своего собственного ужаса. С каждым восторженным возгласом у Пита все меньше шансов остаться в живых.
Динамики трещат, и на экранах появляется герб Капитолия. Секунд через двадцать мы снова видим Сноу и Пита. В студии суматоха. Из аппаратной слышны яростные крики. Сноу, подойдя ближе к камере, заявляет, будто мятежники пытаются сорвать трансляцию, чтобы люди не узнали об их преступлениях, однако истина и справедливость восторжествуют. Как только будет наведен порядок, программу покажут в полном объеме. Затем Сноу обращается к Питу – не хочет ли тот что-нибудь сказать Китнисс ввиду сегодняшней выходки бунтовщиков.
При упоминании моего имени лицо Пита становится напряженным.
– Китнисс… подумай, к чему это приведет. Что останется в конце? Никто не может быть в безопасности. Ни в Капитолии, ни в дистриктах. А вы… в Тринадцатом… – Пит судорожно втягивает воздух, будто задыхается; глаза его кажутся безумными, – не доживете до завтрашнего утра!
За кадром слышится приказ Сноу:
– Выключай!
Бити еще больше усугубляет хаос, включая с интервалом в три секунды мою фотографию перед госпиталем. Однако в промежутках мы видим то, что происходит в настоящий момент в студии. Пит пытается еще что-то сказать. Затем камера падает; виден лишь кафельный пол. Топот сапог. Звук удара, слившийся с криком Пита.
И его кровь на белой плитке.

Часть II
Атака

10

Крик рождается где-то глубоко внутри, поднимается все выше и выше и наконец застревает у меня в горле. Будто безгласая, я молча задыхаюсь от боли. Да и сумей я совладать со своими судорожно сомкнутыми связками, услышит ли меня кто-нибудь? В зале стоит невообразимый шум. Вопросы, предположения. Все пытаются расшифровать слова Пита. «А вы… в Тринадцатом… не доживете до завтрашнего утра!» Лишь судьба самого вестника, чья кровь только что была на экране, никого не интересует.
– Заткнитесь все! – раздается властный голос. Все взгляды обращаются к Хеймитчу. – Что тут непонятного! Мальчик предупредил о нападении. На нас. На Тринадцатый.
– Откуда он знает?
– Почему мы должны ему верить?
– С чего ты взял?
Хеймитч раздраженно рычит:
– Пока мы тут болтаем, его избивают. Какие еще доказательства вам нужны? Китнисс, скажи ты им!
– Хеймитч прав, – встряхнув головой, выдавливаю я наконец. – Не знаю, откуда Пит получил эту информацию, и правдива ли она. Но он в нее верит. И его… – Я не могу выговорить, что делает с ним Сноу.
– Вы его не знаете, – говорит Хеймитч Койн. – В отличие от нас. Созывайте своих людей.
Президент выглядит невозмутимой, только слегка озадаченной. Задумчиво постукивает пальцем по контрольной панели.
– Мы, разумеется, не исключали такого варианта развития событий, – говорит она ровным тоном, обращаясь к Хеймитчу. – Несмотря на то, что прямая атака на Тринадцатый, очевидно, только повредит Капитолию. Ядерные ракеты вызовут непредсказуемое радиационное заражение. Даже обычной бомбардировки достаточно, чтобы ощутимо повредить нашу военную базу, которую, как мы знаем, Капитолий стремится захватить. Кроме того, враг должен принимать в расчет возможность ответного удара. Хотя вполне вероятно, что, учитывая наш альянс с повстанцами, все это рассматривается как приемлемый риск.
– Вы так думаете? – интересуется Хеймитч таким тоном, что иронии могут не заметить только в Тринадцатом.
– Да. В любом случае, мы давно не проводили учения пятого уровня, – говорит Койн. – Объявляю воздушную тревогу.
Она быстро пробегает пальцами по кнопкам на пульте, приводя свое решение в действие. Едва она поднимает голову, все начинается.
С тех пор как я в Тринадцатом, среднеуровневые учения здесь проводились дважды. Первый раз я почти ничего не помню, так как лежала в госпитале, а пациентов тревога не касалась. Видимо, было решено, что трудности нашей транспортировки перевешивают пользу от учебы. Я только смутно слышала механический голос, приказывающий людям собраться в желтых зонах. Потом еще были учения второго уровня – действия во время профилактических мероприятий, таких как карантин до проведения анализов на наличие вируса гриппа. Нам просто было велено вернуться в свои отсеки. Все время, пока пищали динамики, я сидела за трубой в прачечной и глядела на паука, плетущего свои сети. Однако к тому, что происходит сейчас, я оказалась не готова. Барабанные перепонки едва не лопаются от душераздирающего воя сирен. Уж их-то точно не проигнорируешь. Кажется, звук специально предназначен, чтобы повергать людей в панику. Но только не жителей Тринадцатого дистрикта.
Боггс ведет меня и Финника из Штаба в коридор, потом на широкую лестницу. Ручейки людей сливаются в могучий поток, равномерно текущий вниз. Никто не кричит и не пытается протолкнуться вперед. Даже дети не капризничают. Мы спускаемся, пролет за пролетом, молча, потому что за воем сирены не слышно собственного голоса. Я ищу глазами маму и Прим, но обзор загораживают люди, идущие рядом. Они обе сегодня работают в госпитале, так что тревогу не пропустят.
У меня закладывает уши, тяжелеют веки. Мы уже на глубине угольной шахты. Единственный плюс в том, что чем глубже мы спускаемся под землю, тем меньше слышны сирены. Будто они для того и созданы, чтобы физически прогнать нас с верхних этажей. Наверное, так оно и есть. Постепенно то одна, то другая группа отделяется от общего потока и скрывается за отмеченными значками дверьми, однако Боггс ведет меня глубже и глубже до самого основания лестницы у входа в огромную пещеру. Я иду прямиком туда, но он меня останавливает – нужно провести рукой с расписанием перед сканером. Очевидно, информация стекается на компьютер, чтобы никто не потерялся.
Трудно понять, образовалась ли эта пещера естественным путем или была создана людьми. Где-то стены полностью каменные, в других местах укреплены железобетонными конструкциями. Лежанки высечены прямо в каменных стенах. Есть кухня, санузлы, медпункт. Все, что нужно для длительного пребывания.
На стенах через равные промежутки наклеены белые таблички с буквами и цифрами.
Пока Боггс объясняет, что нам с Финником надо пройти в зоны, обозначенные, как наши жилые отсеки – в моем случае буквой «Е», – подходит Плутарх.
– А, вот вы где.
Последние события ничуть не испортили ему настроение. Он прямо-таки светится от счастья. До Пита и бомбардировки Тринадцатого ему нет дела. Лес рубят – щепки летят.
– Китнисс, я понимаю, тебе сейчас нелегко из-за неприятностей у Пита, однако не забывай – на тебя все смотрят.
– Что?
Поверить не могу, что он так отозвался о положении Пита. Неприятности.
– Другие люди в убежище станут брать пример с тебя. Если ты будешь спокойной и смелой, они постараются быть такими же. Запаникуешь, – это сразу перекинется на других.
Я только молча смотрю на него.
– Огонь разгорается, так сказать, – добавляет он для туго соображающих.
– Может мне представить, будто я перед камерой?
– Да! То, что нужно. На публике человек всегда становится храбрее. Посмотри хотя бы, как мужественно держался Пит!
Я едва удерживаюсь, чтобы не влепить ему пощечину.
– Ну, мне пора к Койн, пока не заперли двери. Держись! – говорит он и уходит.
Я направляюсь к большой букве «Е» на стене. Наш сектор представляет собой очерченный линиями квадрат каменного пола размером двенадцать на двенадцать футов. Есть две лежанки – кому-то из нас придется спать на полу – и квадратная яма для хранения вещей. На стене под прозрачным пластиком висит лист белой бумаги с надписью: «ПРАВИЛА ПОЛЬЗОВАНИЯ УБЕЖИЩЕМ». Я вглядываюсь в черные строки, но слов не вижу – перед глазами все еще капли крови на белом кафеле. Кажется, я никогда не смогу стереть их из памяти. Постепенно строки разделяются на слова и буквы.
Первый раздел озаглавлен «По прибытии».
1. Убедитесь, что все жители вашего отсека на месте. 
Мамы и Прим еще нет, но я-то пришла в числе первых. Они, наверное, занимаются транспортировкой больных.
2. Получите на складе по одному вещевому мешку на каждого жителя вашего отсека. Застелите постели. Сдайте вещмешки. 
Осматриваюсь в поисках склада. Им оказывается глубокое помещение, отгороженное прилавком. Уже образовалась очередь, пока небольшая. Я подхожу, называю свой отсек и прошу три мешка. Сверившись со списком, мужчина достает мешки с полки и бросает на прилавок. Я надеваю один на спину, два других беру в руки. Когда я поворачиваюсь, вижу, что собралась уже целая толпа.
– Простите, – говорю я, протискиваясь между людей. Случайность? Или они вправду берут с меня пример, как говорит Плутарх?
Вернувшись в наш сектор, открываю один из пакетов. Тонкий матрас, постельное белье, два комплекта серой одежды, зубная щетка, расческа и фонарик. В других мешках то же самое, только, кроме серой одежды, есть еще белые халаты. Это, очевидно, для моей матери и Прим, на случай если им потребуется выполнять медицинские обязанности. Я заправляю кровати, раскладываю вещи и возвращаю вещмешки. Осталось прочитать последнее правило.
3. Ждите дальнейших указаний. 
Сажусь на пол, скрестив ноги. Жду. В помещение непрерывным потоком текут люди, занимают места, получают вещмешки. Скоро убежище заполнится до отказа. Может, мама и Прим остались в другом месте, вместе с пациентами? Нет, вряд ли. Они ведь были в списке. Я уже начинаю волноваться, когда наконец показывается мама. Мой взгляд скользит по незнакомым лицам за ее спиной.
– Где Прим? – спрашиваю я.
– Ее тут нет? Она должна была идти из больницы прямо сюда. Ушла на десять минут раньше меня. Куда же она подевалась?
Зажмуриваю глаза, чтобы мысленно проследить ее путь, будто на охоте. Вот она слышит рев сирены, бросается помогать пациентам. Кивает, когда ее отправляют в убежище, потом вдруг задерживается на лестнице. Обеспокоенная. Но чем?
Я открываю глаза.
– Кот! Она вернулась за котом!
– О нет! – восклицает мама. Мы обе знаем, что я права. Мы проталкиваемся через поток людей, пытаясь выбраться из бункера. Солдаты по обеим сторонам от входа вращают металлические колеса, и толстые створки дверей медленно съезжаются. Почему-то я уверена, что, как только вход будут загерметизирован, ничто в мире не заставит солдат его открыть. Возможно, это даже не в их власти. Без разбора расталкиваю людей и кричу, чтобы подождали. Расстояние между створками неумолимо сокращается до ярда, потом до фута; остается только пара дюймов, когда я просовываю в щель руку.
– Откройте! Выпустите меня!
Солдаты в растерянности немного поворачивают колеса в обратном направлении. Недостаточно, чтобы я могла пролезть, но, по крайней мере, пальцы останутся целы. Я пользуюсь шансом и просовываю в отверстие плечо.
– Прим! – ору я наверх. Мать уговаривает охранников, а я пытаюсь протиснуться дальше. – Прим!
Наконец я ее слышу. Едва уловимый звук шагов по лестнице.
– Мы идем! – доносится голос сестры.
– Не закрывайте! – Это голос Гейла.
– Они идут! – говорю я охранникам, и они приоткрывают двери еще чуть-чуть. Я стою между створками, боясь, что иначе их закроют. Вот и Прим, ее щеки раскраснелись от бега, на руках она держит Лютика. Затаскиваю ее внутрь, следом бочком протискивается обвешенный вещами Гейл. Створки смыкаются с громким категорическим лязгом.
– О чем ты только думала? – Я со злостью встряхиваю Прим за плечи, потом обнимаю, сдавливая между нами Лютика.
– Я не могла его бросить, Китнисс, – оправдывается Прим. – Во второй раз. Ты бы видела, как он бегал по комнате и орал. Он вернулся, чтобы защищать нас.
– Ладно, ладно. – Я делаю несколько вдохов, чтобы успокоиться, размыкаю объятия и поднимаю Лютика за шкирку. – Надо было утопить тебя, пока была возможность.
Кот прижимает уши к голове и вытягивает лапу. Прежде чем он успевает зашипеть, я сама шиплю на него. Его это, похоже, сбивает с толку. Шипение кот всегда считал своим личным способом выразить презрение. В отместку он испускает такое жалобное «мяу», что сестра сразу же встает на его защиту.
– Ну же, Китнисс, не надо его дразнить, – говорит она, забирая кота обратно на руки. – Он и так весь испереживался.
Надо же, я задела нежные чувства твари. Как тут удержаться от соблазна? Но Прим искренне переживает за него. Поэтому я только представляю себе, как хорошо бы смотрелись перчатки из шкурки Лютика – уже много раз это помогало мне мириться с его существованием.
– Ладно, прости. Мы там, под большой буквой «E». Лучше подыщи ему местечко, пока он совсем не свихнулся. – Прим убегает, и я остаюсь один на один с Гейлом. В руках он держит коробку с медикаментами из нашей кухни в Двенадцатом. Места нашего последнего разговора, поцелуя, размолвки… или как это еще назвать. На плече у него моя охотничья сумка.
– Если Пит прав, все это, скорей всего, погибло бы, – говорит он.
Пит. Кровь, будто капли дождя на окне. Будто грязные брызги на ботинках.
– Спасибо за… все. – Я забираю наши вещи. – Как ты оказался в нашем отсеке?
– Просто зашел проверить, – отвечает он. – Если понадоблюсь, мы в сорок седьмом.
Практически все разошлись по своим секторам, и теперь, когда я иду к нашему новому жилищу, на меня смотрят по меньшей мере пятьсот человек. Стараюсь держаться как можно спокойнее, чтобы загладить свой яростный прорыв сквозь толпу. Как будто этим кого-то проведешь. Хорошенький пример! А ну и пусть. Все и так считают меня сумасшедшей. Какой-то мужчина встречается со мной взглядом и сердито потирает локоть. Видно, я сбила его с ног. Мне хочется и на него зашипеть.
Прим усадила Лютика на нижнюю лежанку и накрыла одеялом. Только морда выглядывает. Это его любимая позиция во время грозы. Раскаты грома – единственное, чего Лютик боится по-настоящему. Мама аккуратно кладет свою коробку в квадратное хранилище. Я сажусь на корточки, прислонившись к стене, и смотрю, что Гейл положил мне в сумку. Справочник по растениям, охотничья куртка, свадебная фотография родителей плюс мои личные вещи из комода. Брошь сойки-пересмешницы сейчас на костюме Цинны, но остаются еще золотой медальон и серебряный парашют с трубкой для живицы и жемчужиной Пита. Я завязываю жемчужину в уголок парашюта и засовываю на самое дно сумки, будто в этой жемчужине сама жизнь Пита и никто не сможет ничего ему сделать, пока я ее охраняю.
Слабые отзвуки сирен резко обрываются. Из динамиков звучит голос Койн, которая благодарит нас за образцовую эвакуацию. Койн подчеркивает, что это не учебная тревога. Пит Мелларк, победитель из Двенадцатого дистрикта, выступая по телевидению, предупредил о возможном нападении на Тринадцатый сегодня ночью.
И тут падает первая бомба. Удар, потом взрыв, отдающийся во внутренностях, пробирающий до мозга костей и корней зубов. Нам крышка.  Я поднимаю глаза к потолку, ожидая увидеть огромные трещины, каменные глыбы, рушащиеся на нас, но по бункеру проходит лишь легкая дрожь. Свет гаснет. В темноте я сразу теряю ориентацию. Невнятные звуки – вскрики, неровное дыхание, плач грудных детей, обрывок истерического смеха – кружат вокруг меня в напряженном воздухе. Затем раздается гул генератора, и помещение наполняется тусклым неровным светом, так непохожим на обычное резкое освещение Тринадцатого. Почти как у нас дома, в Двенадцатом дистрикте, когда мы проводили зимние вечера при свечах и бликах огня из печи.
В сумраке протягиваю руку к Прим и, ухватившись за ее ногу, усаживаюсь рядом с ней. Сестра тихо воркует над Лютиком:
– Все хорошо, малыш, все хорошо. Тут с нами ничего не случится.
Мама обнимает нас, я кладу голову ей на плечо и позволяю себе вновь почувствовать себя маленькой.
– В Восьмом взрывы были другие, – говорю я.
– Наверное, это бункерная бомба, – говорит Прим все таким же спокойным голосом, чтобы кот не волновался. – Нам рассказывали про них на ознакомительном курсе для новых граждан. Такие бомбы проникают глубоко в землю и только потом взрываются. Ведь бомбить Тринадцатый на поверхности не имеет смысла.
– Ядерные? – спрашиваю я, чувствуя, как по телу пробегает холодок.
– Не обязательно. В некоторых просто много взрывчатых веществ. Но… наверно, и такие, и такие бывают.
Толстые металлические двери убежища едва различимы в темноте. Выдержат ли они ядерный удар? Если даже они совершенно не пропускают радиацию, что маловероятно, сможем ли мы когда-нибудь выйти отсюда? От мысли, что остаток жизни придется провести в этом каменном склепе, меня охватывает ужас. Хочется бежать сломя голову к двери и кричать, чтобы меня выпустили. Но это бессмысленно. Конечно, никто меня не выпустит, а вот паника начнется.
– Мы так глубоко под землей. Наверняка нам ничего не грозит, – бесцветным голосом говорит мама. Может быть, она тоже думает о моем отце, разорванном на куски в глубине шахты? – Но мы были на волосок от гибели. Слава богу, у Пита оказалась возможность предупредить нас.
Возможность. Легко сказать. Сколько всего потребовалось для этой возможности. Узнать, найти удобный случай, набраться смелости, в конце концов. И что-то еще, чего я не могу понять. Пит, казалось, боролся с самим собой. Почему? За словом в карман он не полезет. Быть может, это связано с пытками? Или с чем-то хуже? Вроде безумия?
Голос Койн, возможно чуть более мрачный, чем обычно, заливает бункер. Громкость звука меняется вместе с яркостью освещения.
– Как мы видим, информация Пита Мелларка соответствует действительности, за что мы ему очень благодарны. Датчики показывают, что первая бомба была очень мощной, но не ядерной. Ожидается продолжение атаки. Пока длится бомбардировка, граждане должны оставаться на выделенных им местах, если нет других предписаний.
К маме подходит солдат и говорит, что она нужна в медпункте. Ей не хочется оставлять нас, хотя это всего в тридцати ярдах.
– С нами все будет порядке. Правда, – успокаиваю я ее. – С таким-то защитником. – Я киваю на Лютика. Он шипит на меня, но так робко, что мы все смеемся. Даже мне становится его жалко.
– Почему ты тоже не ложишься с ним? – спрашиваю я Прим, когда мама уходит.
– Знаю, это глупо… но я боюсь, что лежанка на нас обрушится.
Если обрушатся каменные лежанки, то обрушится и весь бункер, думаю я, но боюсь, такой довод прозвучит не слишком утешительно. Поэтому я освобождаю куб-хранилище и устраиваю там постель для Лютика. Потом кладу матрац перед хранилищем, и мы с сестрой усаживаемся на нем.
Нам разрешают пользоваться ванными комнатами, заходя туда небольшими группами. Только чтобы умыться и почистить зубы. Включать душ сегодня еще нельзя. Мы с Прим сворачиваемся на матраце, укрывшись двумя одеялами. От стен тянет промозглой сыростью. Лютик с несчастным видом, несмотря на заботы Прим, лежит на дне куба и дышит мне в лицо кошачьим духом.
Условия неважнецкие, но я рада возможности побыть с сестрой. Мне постоянно не хватает времени. С тех пор, как мы прибыли в Тринадцатый, я почти не уделяла ей внимания. Говоря откровенно, с первых Голодных игр. Я не забочусь о ней, как следовало бы старшей сестре. В конце концов, это Гейл проверял наш отсек, а не я. Мне многое нужно наверстать.
Внезапно я осознаю, что даже ни разу не поинтересовалась, как она восприняла переезд, как ей тут живется.
– Тебе нравится в Тринадцатом? – спрашиваю я.
– Сейчас? – уточняет она. Мы обе смеемся. – Иногда я очень скучаю по дому. А потом вспоминаю, что его больше нет и скучать не о чем. Здесь мне спокойнее. Нам не приходится волноваться за тебя. То есть мы, конечно, волнуемся, но не так, как раньше. – Она замолкает, и на ее губах появляется робкая улыбка. – Кажется, меня собираются учить на врача.
Для меня это новость.
– Еще бы не собирались! Они будут полными дураками, если упустят такой шанс.
– За мной наблюдали, когда я помогала в госпитале. Я уже хожу на курсы медсестер. Многое я знаю от мамы, но мне еще учиться и учиться.
– Здорово, – отвечаю я.
Прим будет доктором. В Двенадцатом дистрикте она об этом и не мечтала. Темнота внутри меня немного отступает, будто кто-то зажег спичку. Вот будущее, ради которого стоит воевать.
– А как у тебя дела, Китнисс? – Прим кончиком пальца легонько гладит Лютика между глаз. – Только не говори, что все в порядке.
Это уж точно. Все не в порядке. Скорее в полной его противоположности, как ее ни назови.
Я рассказываю Прим о Пите. О том, как раз от раза ему становится хуже, и что в этот самый момент его, быть может, убивают.
Лютику придется немного поскучать – теперь все внимание Прим обращено на меня. Она прижимает меня к себе, пальцами зачесывает мне волосы за уши. Я замолкаю, потому что у меня больше нет слов. Только сверлящая боль в груди. Возможно, у меня даже сердечный приступ, но это кажется такой мелочью, что не стоит и упоминания.
– Китнисс, я думаю, президент Сноу не убьет Пита, – говорит Прим. Конечно. Она хочет меня утешить. Однако следующие ее слова звучат неожиданно. – Иначе у него не останется никого, кто тебе дорог. Он больше не сможет причинить тебе боль.
Тут мне на ум приходит та девушка, Джоанна Мэйсон, участвовавшая в последних Играх. Соперница по несчастью. Помню, как я не давала ей идти в джунгли, где сойки-говоруны подражали крикам твоих близких, подвергаемых пыткам. Она только отмахнулась: «Ну, мне-то на них наплевать. Я не то, что вы все. У меня не осталось любимых».
Наверное, Прим права. Пит нужен Сноу живым. Особенно теперь, когда Сойка-пересмешница подняла столько шума. Он уже убил Цинну. Разрушил мой дом. Моя семья, Гейл и даже Хеймитч не в его власти. Пит – все, что у него осталось.
– Что они с ним сделают? – спрашиваю я.
Прим говорит так, будто ей по меньшей мере тысяча лет:
– Все, что потребуется, чтобы сломить тебя.

11

Что может сломить меня? 
Этот вопрос не дает мне покоя следующие три дня, пока мы ждем освобождения из нашей несокрушимой тюрьмы. Что разобьет меня на миллион осколков так, чтобы я никогда больше не подняла голову, стала никчемной развалиной? Я никому не говорю об этих размышлениях, которые мучают меня наяву и преследуют ночью в кошмарах.
За это время падают еще четыре бункерные бомбы, очень мощные. Разрушений много, но они не критические. Между атаками проходит по многу часов, однако стоит только подумать – вот, закончилось, как все внутри тебя содрогается от нового взрыва. Капитолий не дает высунуть носа из-под земли. Хочет ослабить дистрикт. Завалить жителей работой по его восстановлению. Уничтожить? Нет. Койн была права. Зачем разрушать то, чем хочешь завладеть? Ну а в ближайшей перспективе их цель – задушить информационную войну, как можно дольше не допустить моих выступлений по телевидению Панема.
Нам почти ничего не сообщают о том, что происходит во внешнем мире. Телевизионные экраны никогда не загораются, мы слышим лишь сообщения Койн о типе бомб. Без сомнения, война продолжается, но о положении на фронтах мы можем только гадать.
Главный принцип нашей жизни в убежище – строгая согласованность. Все по графику – еда, сон, физические упражнения, личная гигиена. Даже отведено время для совместного общения. Наш сектор быстро приобретает популярность у детей и взрослых благодаря Лютику. Он – звезда вечернего шоу «Сумасшедший кот», идея которого случайно родилась во время отключения электричества несколько лет назад. Водишь по полу лучом фонарика, а Лютик за ним гоняется. Я получаю от его глупого вида злорадное удовольствие. Правда, все остальные почему-то уверены, что он умница и милашка. Мне даже выдали дополнительный комплект аккумуляторов, которые здесь большая ценность. Обитателям Тринадцатого здорово не хватает развлечений.
Ответ на мучающий меня вопрос приходит на третий вечер. Внезапно я понимаю, что шоу «Сумасшедший кот» прекрасно иллюстрирует мое положение. Лютик – это я сама. Пит, которого я стремлюсь спасти, – луч света. Пока Лютик думает, что у него есть шанс ухватить лапами неуловимый луч, он злится и распаляется все больше (совсем как я, с тех пор как покинула арену, оставив там Пита). Когда свет внезапно гаснет, Лютик какое-то время выглядит безутешным и растерянным, потом успокаивается и находит себе другое занятие (вот что произойдет, если Пит умрет). Но что по-настоящему сводит Лютика с ума – это когда я не выключаю фонарик, а направляю луч света высоко на стену – туда, куда даже коту ни за что не влезть и не допрыгнуть. Он мечется туда-сюда вдоль стены, вопит и не обращает ни на что внимания. Так продолжается до тех пор, пока я не выключу фонарик (именно это и проделывает сейчас со мной Сноу, только я не знаю, во что выльется его игра).
Может быть, Сноу достаточно того, что я это осознаю. Когда я считала, что Пита мучают, добиваясь от него информации о повстанцах, это было плохо. Но понимать, что его подвергают пыткам из-за меня, – невыносимо. Я чувствую, что в самом деле ломаюсь под тяжестью этого открытия.
После «Сумасшедшего кота» – отбой. Электричество есть не всегда; иногда лампы горят на полную мощность, а другой раз приходится щуриться, чтобы разглядеть в полумраке лицо соседа. Ночью верхний свет только слегка тлеет, но в каждом секторе дополнительно включают ночники.
Прим, убедившаяся, что стены от бомбежек не рушатся, свернулась вместе с Лютиком на нижней полке. Мама устраивается на верхней. Меня к себе не берут, потому что я мечусь во сне. Я стелю себе на полу.
Хотя сейчас я как раз не мечусь. Мои мышцы напряжены. Приходится прилагать усилия, чтобы держать себя в руках. Снова та боль в сердце. Я представляю, как во все стороны от сердца разбегаются крошечные трещины по всему телу. По туловищу, по рукам и ногам, по лицу – я вся покрыта сетью трещинок. Одна хорошая встряска от бункерной бомбы, и я рассыплюсь на причудливые, острые как бритва осколки.
Когда большинство людей, поворочавшись, засыпает, я осторожно выбираюсь из-под одеяла и на цыпочках иду искать Финника. Почему-то мне кажется, что он меня поймет. Финник сидит под ночником в своем секторе и вяжет узлы на веревке. Даже не пытается заснуть. Шепотом говорю ему о своей догадке и понимаю: тактика Сноу не новость для Финника. Она его и сломала.
– Именно это они делают с тобой и Энни, да?
– Во всяком случае, ее схватили не ради важной информации о повстанцах. Они знают, что я не стал бы рисковать и рассказывать ей что-то. Для ее же блага.
– О, Финник, прости меня.
– Нет, это я должен просить прощения. За то, что не предупредил тебя.
В памяти всплывает картина – я, обезумевшая от ярости и горя, привязана к кровати. Финник старается меня утешить: «Они скоро поймут, что он ничего не знает. Но они не убьют его, а будут использовать против тебя».
– Ты меня предупреждал. На планолете. Только я думала, они будут использовать его как приманку. Чтобы заманить меня в Капитолий.
– Мне не стоило говорить и этого. Все равно уже ничего нельзя было исправить. Раз уж я не предупредил тебя перед Квартальной бойней, нужно было молчать и потом. – Финник дергает веревку, и сложный узел легко распутывается. – Просто сначала я все не так понял. После первых Игр я был уверен, что любовная история – притворство. Мы все ждали, что ты будешь и дальше притворяться. Только когда Пит чуть не погиб от силового поля, я… – Финник замолкает.
Вспоминаю арену. Как я рыдала, пока Финник пытался вернуть Пита к жизни. Озадаченный вид Финника. И то, как он списал все на мою мнимую беременность.
– Что ты?
– Я понял, что ошибся в тебе. Ты действительно его любишь. Хотя я не знаю, кто он для тебя. Возможно, ты сама этого не знаешь. Но только слепой мог не заметить, как он тебе дорог.
Только слепой? Перед туром победителей Сноу хотел, чтобы я развеяла сомнения в моей любви к Питу. «Убеди меня ». Похоже, там, под жарким розовым небом, когда жизнь Пита висела на волоске, мне это удалось. И тем самым я дала Сноу оружие, которое меня раздавит.
Я долго молчу, глядя, как расцветают и разглаживаются узлы на веревке Финника, потом спрашиваю:
– Как ты это выносишь?
Финник смотрит на меня с удивлением.
– А разве я выношу, Китнисс? Нет. Я не могу этого вынести. Каждое утро я выползаю из кошмаров и вижу, что реальность ничем не лучше. – Что-то в моем лице заставляет его замолчать. – Лучше не поддаваться слабости. Шагнуть в пропасть гораздо легче, чем из нее выкарабкаться.
Кому, как не ему, знать. Я глубоко перевожу дух, пытаясь взять себя в руки.
– Постарайся отвлечься от неприятных мыслей, – советует Финник. – Завтра мы первым делом раздобудем тебе веревку, а пока можешь взять мою.
Остаток ночи я сижу на матрасе и, как одержимая, вяжу узлы. Результаты я демонстрирую Лютику. Если какой-то узел кажется ему особенно подозрительным, он кидается на него и кусает несколько раз, чтобы наверняка обезвредить.
К утру пальцы у меня стерты, но я держусь.
После двадцати четырех часов затишья Койн наконец позволяет нам покинуть бункер. Прежнее жилье разрушено. Все получают точные указания о расположении новых отсеков. Мы собираем вещи, сдаем постельные принадлежности и послушно становимся в колонну у двери.
На полпути к выходу появляется Боггс, вытаскивает меня из очереди и подает знак Гейлу и Финнику, чтобы те шли следом. Люди нас пропускают. Некоторые даже улыбаются – похоже, шоу «Сумасшедший кот» снискало мне популярность.
Вот и выход. Потом вверх по лестнице, коридор, лифт, двигающийся в разные стороны и, наконец, отдел спецобороны. По пути никаких разрушений не видно, однако мы по-прежнему находимся очень глубоко под землей.
Боггс вводит нас в помещение, один в один похожее на штаб. За столом сидят Койн, Плутарх, Хеймитч, Крессида и еще несколько человек. Все выглядят крайне уставшими. Кто-то притащил кофе, хотя, очевидно, он тут считается неприкосновенным запасом. Плутарх держит чашку обеими руками, будто ее в любой момент могут отнять.
Президент сразу переходит к делу:
– Вам четверым срочно необходимо переодеться и подняться на поверхность. Через два часа у нас должен быть ролик, демонстрирующий, что, несмотря на ущерб, нанесенный бомбардировками, наши военные силы и боевой дух по-прежнему крепки. И самое главное, что Сойка цела и невредима. Есть вопросы?
– Можно нам тоже кофе? – спрашивает Финник.
Нам подают дымящиеся чашки. Блестящая черная жидкость вызывает у меня отвращение – я никогда не была в восторге от этой бурды. Надеюсь, она хотя бы поможет мне не свалиться с ног. Финник подливает мне сливок и тянется к сахарнице.
– Хочешь сахару? – предлагает он прежним игривым голосом.
Совсем как тогда, при нашей первой встрече. Мы стояли в окружении лошадей и колесниц, разодетые и разукрашенные на потеху толпе, – еще не союзники. Воспоминание вызывает у меня улыбку.
– На вот, так вкуснее, – добавляет он уже нормальным тоном, бросая мне в чашку три куска сахара.
Уходя, замечаю недовольный взгляд Гейла, направленный на меня и Финника. Что на этот раз? Неужели он в самом деле думает, будто между нами что-то есть? Может быть, он видел, как я прошлой ночью ходила к Финнику? Я как раз шла мимо Хоторнов. Гейла задело, что его компании я предпочла Финника. Впрочем, сейчас мне не до этого. Жутко горят натертые веревкой пальцы, глаза слипаются, съемочная группа ждет невесть чего. И Пит в руках Сноу… Пусть Гейл думает все, что ему заблагорассудится.
В новой гримерной подготовительная команда засовывает меня в костюм Сойки-пересмешницы, приводит в порядок волосы и наносит легкий макияж быстрее, чем успевает остыть мой кофе. Десять минут спустя вся группа сетью запутанных коридоров и переходов пробирается к выходу на поверхность. На ходу допиваю кофе. Оказывается, сливки и сахар значительно улучшили его вкус. Опрокидываю в рот гущу, осевшую на дне чашки, и чувствую, как по жилам разливается приятное тепло.
Вот и последняя лестница. Боггс дергает рычаг люка. В шахту врывается свежий воздух. Я вдыхаю его полной грудью и впервые позволяю себе признаться, как опостылел мне бункер. Мы выходим в лес, я поднимаю руки и касаюсь листьев. Некоторые уже начинают желтеть.
– Какой сегодня день? – спрашиваю я, не обращаясь ни к кому конкретно.
Боггс говорит, что на следующей неделе начнется сентябрь.
Сентябрь. Значит, Сноу держит Пита в своих когтях уже пять или даже шесть недель. Я разглядываю лист у себя на ладони и замечаю, что она дрожит. Ничего не могу с этим поделать. Видимо, виноват кофе. Я слишком часто дышу, хотя идем мы не быстро. Надо успокоиться.
Становятся заметны последствия взрывов. Мы приближаемся к первой воронке, тридцати ярдов в ширину и такой глубокой, что не видно дна. Боггс говорит, что если бы на верхних десяти уровнях остались люди, они, скорее всего, погибли бы. Мы огибаем воронку и двигаемся дальше.
– Их восстановят? – спрашивает Гейл.
– В ближайшее время нет. Тут не было ничего существенного. Только несколько резервных генераторов и птицефабрика. Нужно только засыпать воронку.
Деревья заканчиваются, и мы входим на огороженную территорию. Вокруг воронок груды развалин, старые и несколько свежих. Только малая часть Тринадцатого существовала на поверхности. Несколько постов охраны, учебный полигон плюс часть верхнего этажа одного из подземных зданий – где и находилось окно Лютика, – выступала примерно на фут над поверхностью и была покрыта еще несколькими футами стали. Но такая защита не могла выдержать маломальски серьезного нападения.
– Сколько времени мы выиграли благодаря предупреждению Пита? – интересуется Хеймитч.
– Около десяти минут. Потом ракеты были бы обнаружены нашими системами безопасности, – говорит Боггс.
– Но это ведь помогло, правда? – спрашиваю я.
Я не вынесу, если он скажет «нет».
– Безусловно. Мы успели завершить эвакуацию населения. В таких случаях счет идет на секунды. Кому-то эти десять минут спасли жизнь.
Прим, подумала я. И Гейлу. Они пришли в бункер всего за пару минут до того, как упала первая ракета. Их спас Пит. Еще две строки в список долгов, по которым я никогда не расплачусь.
Крессиде приходит идея снять меня на фоне развалин Дома правосудия – довольно остроумно, учитывая, что Капитолий столько лет использовал его в качестве декорации для своих фальшивых репортажей. Теперь в десяти шагах от Дома правосудия зияет свежая воронка.
По пути к осыпавшемуся парадному входу Гейл вдруг показывает что-то впереди, и все останавливаются. Сначала я не понимаю, в чем дело, затем вижу рассыпанные по земле свежие розовые и красные розы.
– Не трогайте их! – кричу я. – Это для меня.
В нос ударяет приторно-сладкий запах, и сердце едва не выпрыгивает из груди. Значит, мне не почудилось. Роза на комоде была реальной. А вот и еще одна весточка от Сноу. Розовые и красные красавицы на длинных стеблях. Такие же украшали студию на нашем с Питом интервью после победы. Цветы для влюбленных.
Я сбивчиво объясняю все это остальным. Цветы, кажется, не ядовитые, только аромат генетически усилен. Ровно две дюжины роз. Уже слегка увядших. Видимо, их сбросили сразу после последней бомбы. Люди в защитных костюмах собирают розы в тачку и увозят. Но я уверена, ничего сверхъестественного в них не найдут. У Сноу свои методы. Вроде избиения Цинны, пока я стою в прозрачном цилиндре. Цель та же – вывести меня из равновесия.
Что ж, нужно, как в тот раз, собрать волю в кулак и не сдаваться. Однако пока Крессида расставляет операторов, мое беспокойство только нарастает. Я измотана, нервы натянуты как струна, все мысли только о Пите. Зря я пила кофе. Меньше всего я сейчас нуждаюсь в возбуждающем. Меня и так всю трясет, никак не могу восстановить дыхание. После бункера дневной свет режет глаза, и приходится щуриться. По щекам бежит пот, хотя на улице не жарко.
– Что именно от меня требуется? – спрашиваю я.
– Всего пара слов. Люди должны видеть, что ты жива и готова бороться дальше, – отвечает Крессида.
– Хорошо.
Я становлюсь напротив камер и смотрю на красный огонек. Смотрю… Смотрю…
– Простите. Ничего не приходит в голову.
Крессида подходит ко мне.
– Ты себя хорошо чувствуешь?
Я киваю.
Она достает из кармана платок и вытирает мне лицо.
– Может, воспользуемся проверенным способом? Вопрос – ответ?
– Да. Так будет лучше.
Я скрещиваю руки на груди, чтобы скрыть дрожь. Бросаю взгляд на Финника. Он поднимает вверх руки с оттопыренными большими пальцами. Только сам при этом заметно дрожит.
Крессида возвращается на свое место.
– Китнисс, Тринадцатый дистрикт только что пережил ракетно-бомбовый удар Капитолия. Расскажи нам, что ты при этом испытывала?
– Мы находились очень глубоко под землей, и никакой реальной опасности не было. Тринадцатый живет и здравствует, и я вместе… – Мой голос срывается.
– Попробуй последнюю фразу еще раз, – предлагает Крессида. – Тринадцатый дистрикт живет и здравствует, и я – вместе с ним.
Я делаю глубокий вдох, с силой опуская диафрагму.
– Тринадцатый живет и… – Нет, все не так.
Могу поклясться, вокруг еще стоит запах роз.
– Китнисс, давай только эту фразу, и на сегодня все. Обещаю, – говорит Крессида. – Тринадцатый живет и здравствует, и я вместе с ним.
Я встряхиваю руками, чтобы расслабиться. Упираю кулаки в бедра, потом опускаю руки по швам. Рот то и дело наполняется слюной, к горлу подступает тошнота. Сглотнув, открываю рот, чтобы произнести наконец эту чушь, убежать в лес и… и тут я начинаю рыдать.
Какая из меня Пересмешница. Не могу произнести даже одно это предложение. Ведь за каждое мое слово расплачиваться придется Питу. Его будут пытать. Не до смерти, нет – это было бы слишком милосердно. Сноу позаботится, чтобы его жизнь стала хуже смерти.
– Выключай! – слышу я тихий голос Крессиды.
– Что это с ней? – бормочет Плутарх.
– Она поняла, для чего Сноу нужен Пит, – отвечает Финник.
Вокруг раздается что-то вроде коллективного вздоха сожаления. Потому что теперь я знаю и не смогу быть Сойкой. Я вообще ни на что не годна.
Несколько пар рук обнимают меня, но я не хочу ничьих утешений. Ничьих, кроме… Хеймитча. Потому что Хеймитч тоже любит Пита. Я тянусь к нему, бормоча что-то отдаленно напоминающее его имя; он подходит, обнимает меня и похлопывает по спине.
– Ну-ну, не надо. Все уладится, солнышко.
Он усаживает меня на обломок мраморного столба и кладет мне руку на плечи.
– Я больше не могу, – говорю я сквозь рыдания.
– Знаю.
– Я только и думаю, что он сделает с Питом за то, что я Сойка-пересмешница!
– Знаю, знаю. – Хеймитч крепче стискивает мои плечи.
– Ты его видел? Как странно он себя вел? Что с ним сделали? – Задыхаясь от слез, я выдавливаю еще только: – Это я во всем виновата!
Затем я окончательно впадаю в истерику, в руку мне вонзается игла, и мир исчезает.
Видимо, мне вкололи что-то очень сильнодействующее, потому что просыпаюсь я только на следующий день. Это не похоже на пробуждение от мирного сна. Кажется, будто я вынырнула из царства тьмы, где бродила в одиночку среди призраков. Хеймитч – с восковой кожей, с красными от усталости глазами – сидит на стуле возле моей кровати. Я вспоминаю о Пите и снова начинаю дрожать.
Хеймитч сжимает мое плечо.
– Все в порядке. Мы попробуем его вытащить.
– Что?
Наверно, я ослышалась. Какой-то бред.
– Плутарх направляет в Капитолий спасательную группу. У него там свои люди. И он считает, что мы сможем вызволить Пита живым.
– Почему мы не сделали этого раньше?
– Слишком многое стоит на кону. Но все согласились, что другого выхода нет. Как тогда на арене – мы сделали все возможное, чтобы спасти тебя. Нам нельзя сейчас терять Сойку-пересмешницу. А ты не сможешь исполнять ее роль, пока Сноу отыгрывается на Пите. – Хеймитч протягивает мне чашку с водой. – На, выпей.
Я медленно сажусь и делаю глоток.
– Что значит – слишком многое на кону?
Хеймитч пожимает плечами.
– Наши агенты засветятся. Могут погибнуть люди. Впрочем, они и так гибнут каждый день. К тому же мы спасаем не одного Пита, но и Энни для Финника.
– Где он?
– За ширмой, отсыпается после укола. У него тоже крышу сорвало, когда тебя вырубили.
Я улыбаюсь, чувствуя себя уже не такой слабой.
– Да, съемки вышли еще те. Вы вдвоем слетаете с катушек, Боггс мчится организовывать операцию по спасению Пита. Остается только крутить повторы.
– Если за дело взялся Боггс, это уже хорошо, – говорю я.
– Да, он парень что надо. В команду брали добровольцев, но он притворился, будто не заметил мою руку, – рассказывает Хеймитч. – Видишь? Он уже продемонстрировал благоразумие.
Что-то не так. Хеймитч слишком старательно пытается меня ободрить. Это совсем не в его духе.
– Ну и кто же еще вызвался добровольцем?
– Кажется, всего их семеро, – уклончиво отвечает он.
Я чувствую холод под ложечкой от нехорошего предчувствия.
– Кто еще?
Наконец Хеймитч перестает ломать комедию.
– Ты знаешь кто, Китнисс. Ты знаешь, кто вызвался первым.
Конечно, я знаю.
Гейл.

12

Сегодня я могу потерять их обоих. 
Пытаюсь представить себе мир, в котором не будут больше звучать голоса Гейла и Пита. Их неподвижные руки. Потухшие глаза. Я стою над мертвыми телами, смотрю на них в последний раз и выхожу из комнаты, где они лежат. Но когда я открываю дверь и ступаю наружу, там оказывается только бесконечная пустота. Бледно-серое ничто – вот что ждет меня впереди.
– Хочешь, я попрошу, чтобы тебя усыпили, пока все не закончится? – спрашивает Хеймитч.
Он не шутит. Этот человек всю свою взрослую жизнь не расставался с бутылкой, пытаясь заглушить боль, причиненную ему Капитолием. Наверняка у него, шестнадцатилетнего мальчишки, участника второй Квартальной бойни, были люди, которые его ждали, – родители, друзья, возможно, любимая девушка. Где они теперь? Что сделал с ними Сноу? Как вышло, что, пока мы с Питом не навязались ему на голову, он был совсем один на всем свете?
– Нет, – говорю я. – Я полечу в Капитолий. Я хочу участвовать в спасательной операции.
– Они уже улетели.
– Когда? Их можно догнать. Я могу…
Что? Что я могу?
Хеймитч качает головой.
– Тебя не пустят. Это очень опасно. Была мысль послать тебя в другой дистрикт, чтобы отвлечь внимание Капитолия во время операции. Но решили, что ты слишком слаба.
– Пожалуйста, Хеймитч! – умоляю я. – Я должна что-то сделать. Не могу же я просто сидеть сложа руки и ждать, пока их убьют. Чем-то же я могу помочь!
– Ладно. Я поговорю с Плутархом. А ты лежи, не вставай.
Легко сказать – лежи. Шаги Хеймитча еще отдаются эхом в коридоре, когда я проскальзываю через щель в ширме к Финнику. Он лежит на животе, вцепившись пальцами в наволочку. Жестоко вырывать его из призрачного, спокойного мира грез в реальность, но оставаться наедине с собой для меня невыносимо. Наверное, я трусиха и эгоистка.
Я расталкиваю Финника и объясняю ему ситуацию. Удивительным образом его первоначальная тревога быстро проходит.
– Как ты не понимаешь, Китнисс? Наконец-то все решится. Пан или пропал. К концу дня они либо будут с нами… либо погибнут. Это… больше, чем мы могли надеяться!
Что ж, во всем можно найти светлую сторону. Однако я тоже немного успокаиваюсь. По крайней мере, есть надежда, что наши мучения закончатся.
Ширма резко отодвигается, и появляется Хеймитч. Говорит, что, если мы оклемались, у него есть для нас работенка. Все еще нужен репортаж о том, как Тринадцатый пережил бомбежку.
– Справимся за пару часов, и тогда Бити сможет передать ее в эфир как раз во время проведения операции. Может быть, это отвлечет внимание Капитолия.
– Отвлекающий маневр, – соглашается Финник. – Вроде дымовой завесы.
– Желательно что-нибудь по-настоящему захватывающее, чтобы даже президент Сноу не смог оторваться. Есть идеи? – спрашивает Хеймитч.
Осознание, что я реально могу чем-то помочь, заставляет меня сосредоточиться. Быстро глотаю завтрак, привожу себя в порядок и лихорадочно думаю, что мне говорить. Президенту Сноу наверняка интересно, какой эффект на меня произвели его розы и забрызганный кровью пол. Он хочет видеть меня сломленной – значит, я должна быть сильной. Однако боюсь, парой дерзких фраз его не проведешь. К тому же нам важно выиграть время, а кричать и махать кулаками перед камерой долго не будешь. Нужно о чем-то рассказывать.
Не знаю, что из этого выйдет, но, когда все собираются на поверхности, я прошу Крессиду поспрашивать меня о Пите. Сажусь на поваленную мраморную колонну, где в прошлый раз у меня произошел срыв. Сейчас на камере загорится красный огонек, и Крессида задаст вопрос:
– Как ты познакомилась с Питом?
И я наконец делаю то, чего добивался от меня Хеймитч с самого первого интервью. Откровенничаю.
– Мне было одиннадцать лет, и я умирала от голода, – начинаю я и рассказываю все о том ужасном дне, когда, стоя под дождем, пыталась продать детскую одежду. Как мать Пита прогнала меня от дверей булочной, и как он ценой побоев отдал мне хлеб, спасший нам жизнь.
– Мы даже ни разу не разговаривали друг с другом. Пока не оказались в поезде по пути на Игры.
– Но он уже тогда был в тебя влюблен.
– Похоже на то. – Я позволяю себе слегка улыбнуться.
– Как ты переживаешь разлуку с ним?
– Тяжело. Сноу может его убить в любой момент. Особенно после того, как Пит предупредил Тринадцатый о бомбежке. Ужасно жить с этой мыслью. Но теперь, когда я знаю, как с ним обращаются, у меня не остается сомнений. Я сделаю все, чтобы уничтожить Капитолий. Мои руки развязаны.
Я поднимаю глаза и смотрю, как высоко в небе парит сокол.
– Президент Сноу однажды признался мне, что Капитолий уязвим. В то время я не поняла, что он имеет в виду. Мой разум был затуманен страхом. Теперь я не боюсь. Власть Капитолия хрупка, потому что он во всем зависит от дистриктов. Сам он не способен обеспечить себя ни едой, ни энергией, ни даже миротворцами, чтобы держать нас в узде. Стоит нам объявить независимость, Капитолий рухнет. Президент Сноу, сегодня я объявляю свою независимость.
Получилось если не потрясающе, то весьма неплохо. Все хвалят мой рассказ о хлебе. Однако именно мое обращение к президенту Сноу наталкивает Плутарха на какую-то мысль. Он торопливо подзывает к себе Финника и Хеймитча, и они недолго, но живо о чем-то спорят, причем вид у Хеймитча недовольный. Кажется, побеждает Плутарх – лицо Финника бледнеет. Тем не менее он согласно кивает.
– Ты не обязан этого делать, – говорит ему Хеймитч, когда тот заступает на мое место перед камерой.
– Обязан. Если это поможет ей. – Финник сжимает в кулаке веревку. – Я готов.
Я гадаю, о чем пойдет речь. Про Энни? О бесчинствах в Четвертом дистрикте? Однако Финник Одэйр начинает совершенно неожиданно:
– Президент Сноу… продавал меня… мое тело. – Его голос звучит глухо и отрешенно. – И не только меня. Если победитель был привлекательным, президент дарил его кому-нибудь или выставлял на продажу за огромную цену. Отказаться было невозможно – иначе убивали кого-нибудь из твоих близких. Поэтому все соглашались.
Это все объясняет. Вот откуда эта вереница поклонников и поклонниц из Капитолия. Никакие они не поклонники. Обычные негодяи вроде Крея, нашего бывшего главы миротворцев, который покупал отчаявшихся девушек, чтобы использовать и выбросить, просто потому, что он мог себе это позволить. Мне хочется прервать запись и попросить у Финника прощения за то, что так плохо о нем думала. Но мы должны сделать свою работу, и я чувствую, что у Финника это получится гораздо лучше, чем у меня.
– Я был не единственным, но самым популярным, – продолжает он. – И, наверное, самым беззащитным, потому что были беззащитны люди, которых я любил. Чтобы успокоить совесть, мои покровители давали мне деньги и украшения. Впрочем, они делились со мной еще кое-чем, более ценным.
Секретами, думаю я про себя. Финник уже говорил мне, что любовницы часто выбалтывали ему разные тайны.
– Секретами, – говорит Финник, повторяя мои мысли. – Не выключайте телевизор, президент Сноу, потому что многие из этих секретов касаются вас. Однако давайте начнем с других.
Финник рассказывает о таких подробностях, что не остается сомнений в его правдивости. Экзотические сексуальные пристрастия, измены, безмерная алчность, политические интриги. Тайны, нашептанные во хмелю под покровом ночи, на влажных подушках. Перед Финником не стеснялись. Кто он? Раб из покоренного дистрикта, которого можно купить и продать. Смазливый, но неопасный. Кто ему поверит? И кто вообще станет его слушать? А ведь секреты так и просятся с языка. Особенно такие пикантные.
Я не знаю людей, про которых говорит Финник, однако все они, похоже, заметные фигуры в Капитолии, и, судя по разговорам моей группы подготовки, любой их грешок привлекает пристальное внимание. Если люди способны часами обсуждать неудачную прическу, то какой же интерес вызовут обвинения в инцесте, предательствах, шантаже и поджогах? А впереди еще президент…
– Ну а теперь перейдем к нашему славному президенту Кориолану Сноу, – говорит Финник. – Он был так молод, когда пришел к власти. И так умен, что смог удержать ее. Интересно, как ему это удалось? Одно слово. Одно только слово, и все станет на свои места. Яд.
Финник прослеживает политическую карьеру Сноу, про которую я до сих пор ничего не знала, подробно останавливаясь на загадочных смертях его противников и, хуже того, ставших неудобными союзников. Одни падали замертво во время застолий, другие медленно угасали в течение нескольких месяцев. Списывалось все на испорченных моллюсков, неуловимые вирусы или вовремя не выявленную патологию аорты. Сноу сам пил из отравленной чаши, чтобы отвести подозрение. Противоядия иногда срабатывали не в полной мере. Говорят, поэтому он всегда носит в лацкане надушенные розы. Чтобы отбить запах крови от незаживающих язв во рту. И так далее и тому подобное… Говорят, у Сноу есть список, и никто не знает, кто будет следующим.
Яд. Оружие змеи.
Поскольку мое мнение о Капитолии и его достопочтенном президенте и так было хуже некуда, не могу сказать, что слова Финника особенно меня потрясли. Однако на капитолийских мятежников они производят куда большее впечатление – даже у Плутарха не раз вытягивается лицо – очевидно, от удивления, как такая пикантная подробность прошла мимо него. Когда Финник замолкает, никому не приходит в голову выключить камеры, пока он сам не произносит: «Снято».
Телевизионщики убегают редактировать материал, а Плутарх отводит Финника в сторону, видимо, выведать, что еще ему известно. Я остаюсь среди руин наедине Хеймитчем. Возможно, участь Финника ждала и меня. Почему нет? Сноу мог бы выручить немалые деньги за Огненную Китнисс.
– С тобой было то же самое? – спрашиваю я Хеймитча.
– Нет. Мать, младший брат, моя девушка – через две недели после Игр их никого не было в живых. Из-за того фокуса с силовым полем. Сноу уже никого не мог использовать.
– Странно, что он тебя не убил.
– Это как раз понятно. Я стал примером. Для молодых Финников, Джоанн и Кашмир. Чтобы все видели, что бывает с неудобными победителями. Но как бы то ни было, Сноу знал, что прижать меня ему нечем.
– Пока не появились мы с Питом, – говорю я тихо.
Хеймитч молчит.
Теперь остается только ждать. Мы с Финником сидим в отделе спецобороны. Пытаемся чем-нибудь заполнить медленно тянущиеся минуты. Вяжем узлы, размазываем еду по тарелкам, лупим по мишеням в тире. Из боязни обнаружения связь со спасательным отрядом не поддерживается. Ровно в 15.00 мы входим в помещение, сплошь уставленное мониторами и компьютерами, и в безмолвном напряжении наблюдаем, как Бити со своей командой пытается захватить телеэфир. От обычной суетливости Бити нет и следа; я еще никогда не видела его таким сосредоточенным. Большую часть моего интервью вырезали, оставили минимум, чтобы показать, что я все еще жива и готова к борьбе. Гвоздь программы – мерзость и похоть Капитолия в изложении Финника. Не знаю, улучшил ли Бити свое оборудование, или его коллеги из Капитолия сами засмотрелись, но наша трансляция прерывается гораздо реже. Целых шестьдесят минут подряд лицо Финника с переменным успехом соперничает с капитолийскими дневными новостями и попытками выключить и то и другое. Финальную часть про Сноу техгруппа повстанцев умудряется передать почти без потерь.
– Шабаш! – Бити вскидывает руки от пульта, предоставляя эфир Капитолию. Вытирает пот со лба. – Либо они уже выбрались оттуда, либо их нет в живых. – Он поворачивается на стуле к нам. – Однако план что надо. Плутарх вам рассказал?
Конечно, нет. Бити ведет нас в другую комнату и показывает на схеме, каким образом спасательный отряд при поддержке внутренних агентов попытается – точнее уже попытался – освободить победителей из подземной тюрьмы. Среди прочего в вентиляционную систему подается усыпляющий газ, потом где-то отключается электричество, и в нескольких милях от тюрьмы в правительственном здании взрывается бомба. Плюс наше вторжение в эфир. Бити доволен, что мы запутались в плане, – значит, нашим врагам тоже будет трудно за всем уследить.
– Как с твоей электрической ловушкой на арене? – спрашиваю я.
– Точно. А ведь славно сработала!
Ну… это как посмотреть, думаю я про себя.
Мы с Финником хотим прорваться в штаб – первые новости от спасательной команды поступят, конечно, туда, – но нас не пускают, говоря, что там идет обсуждение важных военных вопросов. Однако из отдела спецобороны мы уходить отказываемся. Сидим на подземном лугу с колибри.
Вяжем узлы. Молчим. Вяжем. Тик-так. Не думать о Гейле. Не думать о Пите. Вязать узлы. Мы отказываемся от ужина. Пальцы стерты до крови. В конце концов Финник не выдерживает и сгибается, как тогда на арене, когда нас атаковали сойки-говоруны. Я совершенствуюсь в завязывании петли. В голове крутятся слова из «Дерева висельника». Гейл и Пит. Пит и Гейл.
– Ты сразу полюбил Энни? – спрашиваю я.
– Нет. – Он долго молчит, потом добавляет: – Она завладела моим сердцем постепенно.
Я пытаюсь заглянуть в свое сердце, но в данный момент им, похоже, владеет один Сноу.
Наверное, уже за полночь, и наступил следующий день, когда Хеймитч вдруг открывает дверь.
– Вернулись. Нас ждут в госпитале.
С моих губ готов сорваться поток вопросов, однако Хеймитч отрезает:
– Это все, что я знаю.
Мне хочется бежать, но Финник ведет себя странно, будто потерял способность двигаться. Я беру его за руку и веду, как маленького ребенка. Через отдел спецобороны, к лифту, потом в больничное крыло. Там настоящий кавардак. Слышны распоряжения врачей, по коридорам везут раненых.
Мы едва не сталкиваемся с каталкой, на которой без сознания лежит девушка с бритой головой. Ее тело покрыто кровоподтеками и гнойниками. Джоанна Мэйсон. Она на самом деле знала секреты повстанцев. По крайней мере, один из них. И поплатилась за это.
В одной комнате я вижу Гейла, раздетого до пояса, по его лицу течет пот, в то время как врач извлекает щипцами что-то у него из-под лопатки. Ранен, но жив. Я окликаю его и хочу подойти ближе. Медсестра выталкивает меня и закрывает дверь.
– Финник! – раздается не то вопль, не то радостный возглас. Красивая, разве что слегка чумазая девушка с темными спутанными волосами и сине-зелеными глазами бежит нам навстречу в одной простыне. – Финник!
Внезапно кажется, будто во всем мире есть только эти двое, летящие сквозь пространство навстречу друг другу. Они обнимаются, теряют равновесие, ударяются о стену, и остаются там, слившись в одно целое. Неразделимое.
Я чувствую, что завидую им. Точнее не им самим, а какой-то определенности. Никто не усомнится в их любви.
К нам с Хеймитчем подходит Боггс, усталый, но невредимый.
– Мы вытащили их всех. Кроме Энорабии. Но она из Второго, ее, возможно, и не арестовывали. Пит там, в конце коридора. Скоро очухается от газа. Тебе лучше быть с ним рядом.
Пит.
Целый и невредимый – может, не совсем невредимый, но он жив, и он здесь. Далеко от Сноу. В безопасности. Со мной. Через минуту я прикоснусь к нему. Увижу его улыбку. Услышу его смех.
Хеймитч улыбается мне.
– Ну что, пойдем.
У меня кружится голова. Что я ему скажу? Да какая разница, что скажу? Пит все равно будет счастлив. Все равно покроет меня поцелуями. Будут ли они такими же, как тогда на арене, поцелуи, о которых я не смела вспоминать до этого момента.
Пит уже проснулся, он с растерянным видом сидит на кровати, вокруг хлопочут трое врачей – успокаивают его, светят фонариком в глаза, проверяют пульс. Жаль, что я не успела к его пробуждению и он не меня увидел первой. Но вот он поворачивается в мою сторону, и на его лице отражается удивление и какое-то другое, более сильное чувство, которое я не могу разгадать. Нежность? Страсть? Да. Пит отталкивает от себя врачей, вскакивает на ноги и бежит ко мне. Я лечу ему навстречу, раскрывая руки для объятий. Он протягивает ко мне ладони, хочет коснуться моего лица.
Я открываю рот, чтобы произнести его имя, и тут пальцы Пита впиваются мне в шею.

13

Холодный воротник натирает шею, и мне еще труднее сдерживать дрожь. По крайней мере, меня освободили из гудящей и тикающей тесной камеры, где я лежала, неуверенная, что смогу дышать, слушая бестелесный голос, приказывающий мне не двигаться. Даже теперь, когда я знаю, что довольно легко отделалась, мне кажется, будто в комнате не хватает воздуха.
Опасения врачей не подтвердились. Спинной мозг цел, дыхательные пути, вены и артерии тоже. Синяки, хрипота, боль в горле и покашливание не в счет. Все будет хорошо. Сойка-пересмешница не потеряет голос. Кто бы еще определил, не потеряю ли я рассудок? Мне пока нельзя разговаривать. Я даже не могу поблагодарить Боггса, когда он приходит меня проведать. Боггс осматривает мою шею и говорит, что солдаты на тренировках по рукопашному бою получают травмы и похуже.
Это Боггс одним ударом вырубил Пита, прежде чем тот успел меня изувечить. Хеймитч, конечно, сделал бы то же самое, если бы совершенно не растерялся. Застать врасплох одновременно и меня и Хеймитча – не просто. Нас ослепила радость. Окажись я с Питом наедине, он бы меня убил. Потому что его свели с ума.
Нет, одергиваю я себя, Пит не сумасшедший. Он «охморенный». Я слышала это слово в разговоре Плутарха и Хеймитча, когда меня везли мимо них по коридору. «Охморенный». Что бы это значило?
Прим (она прибежала, как только услышала о нападении и с тех пор не отходит ни на шаг) укрывает меня еще одним одеялом.
– Скоро этот ошейник снимут, Китнисс. Тогда тебе будет теплее.
Маме, которая ассистировала в сложной операции, еще ничего не сообщили. Прим берет мою руку, сжатую в кулак, и массирует ее, пока пальцы не расслабляются и в них не начинает циркулировать кровь. Потом берется за второй кулак, но тут появляются врачи, освобождают мою шею от жесткого воротника и делают укол для снятия боли и отечности. Как велено, держу голову неподвижно, чтобы не усугубить травму.
Плутарх, Хеймитч и Бити ждут в коридоре. Не знаю, сообщили ли они Гейлу. Видимо, нет, раз он не пришел. Плутарх выпроваживает врачей и пытается заодно выставить Прим, но та говорит:
– Нет. Если вы меня прогоните, я пойду прямо в хирургию и расскажу обо всем маме. Вряд ли она станет церемониться с распорядителем Игр, особенно когда он так плохо заботится о Китнисс.
Плутарх выглядит оскорбленным. Хеймитч только усмехается.
– На твоем месте, Плутарх, я бы не рисковал.
Прим остается.
– Что ж, Китнисс, – начинает Плутарх, – состояние Пита стало шоком для всех нас, хотя мы уже видели ухудшение в последних двух интервью. Пита избивали, и это до некоторой степени объясняло его психическую неустойчивость. Теперь ясно, что побоями дело не ограничивалось. Капитолий подверг Пита довольно необычному приему воздействия на сознание, известному как «охмор». Верно, Бити?
– К сожалению, я не знаком со всеми деталями, Китнисс, – говорит Бити. – Капитолий тщательно скрывает этот метод, но я полагаю, последствия бывают разными. «Охмор» – старинное слово, означает «обморок» или «припадок беспамятства». Насколько мы знаем, это похоже на формирование условного рефлекса страха с использованием яда ос-убийц, а он как раз вызывает помутнение рассудка. Ну да о действии яда ты знаешь лучше всех нас, тебе ведь досталось от ос на первых Играх.
Паника. Галлюцинации. Кошмарные видения гибели твоих близких. Особенность яда ос-убийц – он точно находит, где именно в твоем мозге гнездится страх.
– Уверен, ты не забыла то чувство ужаса. Вдобавок спутанность сознания, так? Невозможность отличить реальность от галлюцинаций? Большинство выживших после укусов рассказывают о таких же симптомах.
Да. Встреча с Питом. Даже когда в голове уже прояснилось, я не была уверена, действительно ли он спас меня от Катона, или мне это привиделось.
– Хуже всего, что воспоминания можно подменить. – Бити постукивает себя по лбу. – Вывести из подсознания, модифицировать и вернуть в память искаженными. Предположим, я заставляю тебя что-то вспомнить – просто говорю о каком-то событии или показываю видеозапись – и в это время ввожу тебе дозу яда ос-убийц. Не так, чтобы ты совсем отключилась, но достаточно, чтобы вызвать страх и сомнение. Мозг сам свяжет их с тем событием и поместит все в долговременную память.
Я чувствую подступающую дурноту. Прим задает вопрос, который крутится у меня на языке:
– Они сделали это с Питом? Исказили его воспоминания о Китнисс?
Бити кивает:
– Настолько, что он видит в ней врага. И хочет ее убить. Во всяком случае, на данный момент это самое правдоподобное объяснение.
Я закрываю лицо руками. Не верю, что это происходит на самом деле. Такого просто не может быть. Заставить Пита забыть его любовь ко мне… кто на такое способен?
– Но… это можно как-то исправить? – снова спрашивает Прим.
– Мм… у нас слишком мало информации, – говорит Плутарх. – Честно говоря, вообще нет. Если когда-либо и предпринимались попытки реабилитации от охмора, у нас нет доступа к таким сведениям.
– Но вы попытаетесь? – настаивает Прим. – Нельзя же запереть его в камере с мягкими стенами, как сумасшедшего?
– Конечно, попытаемся, Прим, – говорит Бити. – Только ничего гарантировать мы не можем. Победить страх труднее всего. Как раз его мы запоминаем особенно крепко – из чувства самосохранения.
– К тому же нам пока неизвестно, были ли подменены какие-то другие воспоминания помимо тех, что связаны с Китнисс, – говорит Плутарх. – Мы созовем консилиум из психиатров и военных медиков. Лично я настроен оптимистично и надеюсь на полное излечение.
– Неужели? – язвительно спрашивает Прим. – А что думаешь ты, Хеймитч?
Я слегка раздвигаю ладони, чтобы видеть выражение его лица. Оно усталое и удрученное.
– Думаю, Питу станет лучше. Но… вряд ли он когда-нибудь будет прежним.
Я снова крепко сжимаю руки, отгораживаясь ото всех.
– По крайней мере, он жив, – говорит Плутарх, будто теряя терпение. – Сегодня вечером Сноу в прямом эфире казнил подготовительную команду Пита вместе со стилистом. Мы понятия не имеем, что стало с Эффи Бряк. Пит пострадал, но он здесь. С нами. И это большой прогресс по сравнению с тем, что было двенадцать часов назад. Давайте не будем об этом забывать, ладно?
Попытка Плутарха ободрить меня, походя упомянув об очередных четырех, если не пяти убийствах, приводит к обратному результату. Порция. Команда подготовки Пита. Эффи. К горлу подступает комок, оно судорожно сжимается, и я начинаю задыхаться. Врачам не остается ничего другого, как снова вколоть мне снотворное.
Когда его действие проходит, лежу и думаю, смогу ли когда-нибудь спать нормально, без лекарств. Я даже рада, что несколько дней мне нельзя говорить, потому что не хочу ничего говорить. И делать тоже. С виду я образцовая пациентка – мою заторможенность принимают за самообладание и готовность следовать указаниям врачей. Слез больше нет. Вообще ничего больше нет – только лицо Сноу и мой беззвучный шепот в голове: «Я убью тебя».
Мама и Прим по очереди навещают меня, уговаривают проглотить немного мягкого пюре или каши. Время от времени кто-нибудь приходит с новостями о Пите. В его крови и тканях было много осиного яда, но постепенно он выводится. С Питом общаются только люди из Тринадцатого, никого из знакомых к нему не допускают, чтобы не пробудить опасные воспоминания. Группа экспертов часами трудится над стратегией его лечения.
Гейл ранен в плечо и не должен вставать с кровати. Однако на третью ночь, как только мне сделали уколы и приглушили свет, он проскальзывает в мою палату. Молча склонившись надо мной, легкими, как крылья бабочки, пальцами проводит по синякам на моей шее и, поцеловав в лоб, исчезает.
На следующее утро меня выпускают с рекомендацией не делать резких движений и поменьше говорить. Расписания мне не ставят, и я бесцельно слоняюсь по коридору, пока Прим не освобождается от дежурства в госпитале. Она отводит меня в наше новое жилище – отсек 2212. Такой же, как предыдущий, но без окна.
Лютику теперь выдают дневной рацион, а под раковиной в ванной стоит ящик с песком. Когда Прим поправляет мне постель, кот вспрыгивает на подушку, соперничая со мной за ее внимание. Прим берет его на руки, но продолжает смотреть на меня.
– Китнисс, я знаю, как ты переживаешь из-за Пита. Но не забывай – Сноу обрабатывал его много недель, а здесь он только несколько дней. Возможно, прежний Пит, который тебя любит, все еще есть где-то внутри и хочет вырваться к тебе. Не отчаивайся раньше времени.
Я любуюсь своей маленькой сестренкой. Она унаследовала все лучшие качества, какими только может похвастать наша семья: исцеляющие руки матери, рассудительность отца, мой боевой дух. Но в ней есть и что-то еще, что-то свое. Способность разглядеть в хаосе жизни, в мельтешении случайных деталей самое важное и существенное. Может быть, она права? И Пит снова ко мне вернется?
– Мне пора в госпиталь, – говорит Прим, усаживая Лютика на кровать рядом со мной. – А вы составите друг другу компанию, ладно?
Лютик соскакивает с кровати и бежит за Прим, громко жалуясь, когда дверь закрывается перед его носом. Компания мы друг для друга, прямо скажем, паршивая. Примерно через полминуты я понимаю, что не могу дольше находиться в этой подземной камере, и оставляю Лютика одного. Заблудившись несколько раз, в конце концов добираюсь до отдела спецобороны. Каждый встречный пялится на мою посиневшую шею, так что мне становится не по себе, и я натягиваю воротник почти до самых ушей.
В одной из лабораторий нахожу Бити и Гейла – должно быть, его тоже выписали сегодня утром. Оба склонились над чертежом и целиком поглощены какими-то вычислениями. На столе, полу, стульях разложены варианты того же чертежа. Другие чертежи приколоты к стенам и заполняют экраны нескольких мониторов. В схематичных линиях одного из них я узнаю ловушку Гейла.
– Что это? – спрашиваю я сиплым голосом.
– А, Китнисс, ты нас застукала, – радостно говорит Бити.
– А что? Это какой-то секрет?
Я знала, что Гейл постоянно торчит внизу у Бити, но думала, они возятся с луками и всяким оружием.
– Вообще-то нет. Просто я чувствую себя виноватым, что так надолго украл у тебя Гейла.
По правде говоря, беспокоиться об отсутствии Гейла мне было особенно некогда, учитывая, что большую часть времени я находилась в прострации и лежала в госпитале. Да и наши отношения оставляют желать лучшего. Однако Бити об этом знать незачем. Пусть думает, что он передо мной в долгу.
– Надеюсь, вы провели время с пользой.
– Идем. Сама увидишь. – Бити подзывает меня к монитору.
Вот оно что. Они используют принципы, лежащие в основе ловушек Гейла, чтобы создать оружие против людей. Главным образом мины. Дело тут не столько в технических хитростях, сколько в психологии. Устроить ловушку на пути к жизненно-важным ресурсам. Воде, пище. Напугать жертву, чтобы она сама побежала навстречу своей гибели. Поставить под угрозу молодняк, чтобы привлечь истинную добычу – родителей. Заманить в якобы безопасное место, где на самом деле ждет смерть. Постепенно Гейл с Бити отошли от чисто охотничьих приемов и сосредотачивались на человеческих побуждениях. Таких, как сострадание. Взрывается мина. Люди спешат на помощь раненым. И тут срабатывает вторая, более мощная, убивая всех вокруг.
– По-моему, вы переходите все границы, – говорю я. – Получается, нет никаких правил? Никаких запретов, чего ни в коем случае нельзя делать с другими людьми?
Оба смотрят на меня – Бити с сомнением, Гейл враждебно.
– Правила есть. Мы с Бити следуем тем, которые использовал президент Сноу, когда промывал мозги Питу, – говорит Гейл.
Жестоко, но в точку. Я молча иду к двери. Чувствую, что если останусь тут еще на минуту, то просто взорвусь от ярости. Я еще не успеваю покинуть отдел спецобороны, когда в коридоре меня перехватывает Хеймитч.
– Скорее. Нас ждут в госпитале.
– Зачем?
– Появилась идея насчет Пита. Пустить к нему самого безобидного человека из Двенадцатого, кого Пит точно не испугается. С кем у него есть общие детские воспоминания, никак не связанные с тобой. Сейчас они ищут таких людей.
Задачка не из легких. Все друзья детства Пита скорее всего жили в центре, а оттуда мало кто уцелел. Но едва мы входим в палату, где собираются врачи, лечащие Пита, как я вижу ее – Делли Картрайт. Сидит и болтает с Плутархом.
– Китнисс! – кричит она, одаривая меня такой улыбкой, будто я ее самая лучшая подруга. Она всем так улыбается.
– Привет, Делли.
Ее младший брат, я слышала, выжил. А вот родителям, у которых был обувной магазин в центре, не повезло. В унылой грязно-серой одежде, принятой в Тринадцатом, и с простой косой вместо локонов Делли выглядит старше своих лет. Кажется, она немного похудела. Делли была одной из немногих детей в Двенадцатом дистрикте, которые могли похвастать парой фунтов лишнего веса. Местная диета, стресс, потеря родителей сыграли свою роль.
– Как дела? – спрашиваю я.
– О, столько всего переменилось. – Ее глаза наполняются слезами. – Но люди здесь очень добрые, правда?
Делли действительно так думает. Она искренне любит людей. Не только горстку друзей и знакомых, а всех вообще.
– Они стараются, чтобы мы чувствовали себя не хуже, чем дома, – говорю я. Полагаю, это про них можно сказать, не погрешив против истины. – Тебя выбрали для встречи с Питом?
– Вроде бы да. Бедный Пит. И ты тоже. Я никогда не сумею понять Капитолий.
– Наверное, лучше его не понимать.
– Делли очень давно знакома с Питом, – говорит Плутарх.
– Да. – Лицо Делли светлеет. – Мы вместе играли в детстве. Я говорила всем, что он мой брат.
– Что думаешь ты? – спрашивает меня Хеймитч. – Делли может как-то напомнить Питу о тебе?
– Ну, мы все учились в одном классе. Но почти не пересекались друг с другом, – говорю я.
– Китнисс была самой потрясающей девчонкой. Я даже не мечтала, что она обратит на меня внимание, – говорит Делли. – Она охотилась, ходила в Котел и все такое. Все ею восхищались.
Мы с Хеймитчем оба вглядываемся в лицо Делли. Это что, шутка? По ее словам выходит, у меня почти не было друзей, потому что я всех отпугивала своей исключительностью. Неправда. У меня не было друзей, потому что я не умею дружить. Просто Делли смотрит на меня сквозь розовые очки.
– Делли всегда думает о людях лучше, чем они есть, – говорю я. – Вряд ли у Пита могут быть связаны с ней какие-то плохие воспоминания. Нет, постойте. В Капитолии. Когда я солгала, что не знаю безгласую девушку. Пит выручил меня. Сказал, будто она похожа на Делли.
– Да, помню, – подтверждает Хеймитч. – Хотя не знаю… Это ведь было неправдой. И Делли там близко не было. Не думаю, что такая ерунда может перечеркнуть детские воспоминания.
– Особенно если они связаны с таким приятным человеком, как Делли, – говорит Плутарх. – Надо рискнуть.
Плутарх, Хеймитч и я идем в комнату рядом с палатой Пита. Там уже толпится десяток экспертов, вооруженных ручками и блокнотами. Стекло, прозрачное только с одной стороны, и микрофоны позволяют нам незаметно наблюдать за Питом. Он пристегнут к кровати. Не вырывается, однако его руки постоянно нервно двигаются. Выражение лица более осмысленное, чем когда он пытался задушить меня, но оно чужое.
При виде открывающейся двери его глаза расширяются, будто от ужаса, затем взгляд становится растерянным. Делли идет вначале робко, затем, приблизившись к Питу, улыбается совершенно непринужденно.
– Пит, это я, Делли. Помнишь меня?
– Делли? – Кажется, атмосфера немного разрядилась. – Делли. Ты?
– Да! – с облегчением произносит она. – Как ты себя чувствуешь?
– Ужасно. Где мы? Что произошло?
– Самый ответственный момент, – волнуется Хеймитч.
– Я приказал ей ни словом не упоминать ни о Китнисс, ни о Капитолии, – говорит Плутарх. – Посмотрим, какая будет реакция на воспоминания о доме.
– Ну… мы в Тринадцатом дистрикте. Теперь живем здесь, – говорит Делли.
– То же самое мне говорили те люди. Но я ничего не понимаю. Почему мы не дома?
Делли закусывает губу.
– Там… стало опасно. Я тоже очень скучаю по дому. Только что вспоминала, как мы с тобой рисовали мелом на мостовой. У тебя здорово получалось. Помнишь, как ты на каждом камне нарисовал зверюшек?
– Да. Поросят, кошек, всех, каких знал… Ты что-то сказала… про опасность?
Я вижу, как на лбу Делли выступил пот.
– Да… там нельзя было оставаться.
– Держись, девочка, – шепчет Хеймитч.
– Не бойся, тебе здесь понравится. Все очень добры к нам. Всегда есть еда, и чистая одежда, и в школе гораздо интереснее.
– Где мои родители? Почему они не приходят? – спрашивает Пит.
– Они не могут. – Делли уже едва не плачет. – Многим не удалось улететь. Нам надо строить новую жизнь. Хороший пекарь нигде не пропадет. Помнишь, как твой отец разрешал нам лепить фигурки из теста?
– Там был пожар, – внезапно произносит Пит.
– Да, – шепчет Делли.
– Двенадцатый сгорел дотла! Из-за нее! – яростно кричит Пит, дергая за ремни. – Из-за Китнисс!
– Нет, Пит. Она не виновата.
– Это она тебе сказала? – шипит он на Делли.
– Выведите ее, – приказывает Плутарх.
Дверь немедленно открывается, и Делли начинает пятиться назад.
– Она не говорила. Я сама…
– Она лжет! – обрывает ее Пит. – Не верь ни одному ее слову! Она – переродок. Капитолий создал ее, чтобы уничтожить нас всех, кто еще жив!
– Нет, Пит. Она не…
– Не верь ей, Делли, – в исступлении кричит Пит. – Я поверил, и она чуть не убила меня. Она убила моих друзей. Мою семью. Даже не подходи к ней! Она переродок!
В дверной проем просовывается рука, вытаскивает Делли наружу, и дверь закрывается.
Пит продолжает орать:
– Она переродок! Мерзкий переродок!
Пит не просто ненавидит меня, он даже не верит, что я человек. Когда он меня душил, было не так больно.
Эксперты строчат как сумасшедшие, фиксируя каждое слово. Хеймитч и Плутарх берут меня под руки и выводят из комнаты. Прислоняют к стене в коридоре. Здесь тихо. Но я знаю, что за дверью и за стеклом Пит продолжает кричать.
Прим ошибалась. Ничего уже не поправить.
– Я не могу здесь больше оставаться, – произношу я, едва ворочая языком, как пьяная. – Если вы хотите, чтобы я была Пересмешницей, отправьте меня куда-нибудь еще.
– Куда же? – спрашивает Хеймитч.
– В Капитолий, – непроизвольно вырывается у меня. Я точно знаю, что мне там предстоит сделать.
– Сейчас не могу, – говорит Плутарх. – Пока не освобождены все дистрикты. Но могу обрадовать – бои закончились почти везде, кроме Второго. Это будет орешек потверже.
Верно. Сначала дистрикты, потом Капитолий. А потом я убью Сноу.
– Хорошо, – говорю я. – Пошлите меня во Второй.

14

Второй дистрикт, как и следовало ожидать, отличается большей площадью, поскольку состоит из множества горных деревушек. Первоначально в каждой из них была своя шахта или каменоломня, где и трудились местные жители. Теперь же в деревнях по большей части места дислокации и тренировочные базы миротворцев. На первый взгляд кажется, что разбить их не составит труда – ведь на стороне мятежников воздушные силы Тринадцатого. Но есть одна загвоздка: в самом центре дистрикта находится практически неприступная гора – средоточие военной мощи Капитолия.
С тех пор как я передала местным изможденным и отчаявшимся повстанцам то, как Плутарх высказался об их дистрикте, гору мы называем не иначе как Орешком. Военная база на Орешке появилась сразу после Темных Времен, когда капитолийцы потеряли Тринадцатый дистрикт и отчаянно нуждался в новой подземной крепости. У них, правда, сохранилось кое-что в окрестностях самого Капитолия – ядерные ракеты, авиация, пехота, – тем не менее значительная часть их военных сил осталась на территории врага. Конечно, нечего было и думать, чтобы построить копию Тринадцатого, который создавался веками. И тут им пришла мысль использовать заброшенные штольни в соседнем Втором дистрикте. С воздуха Орешек кажется обычной горой, зато внутри находятся огромные пещеры, образовавшиеся, когда из горы высекали каменные плиты, которые затем поднимали на поверхность и везли по скользким узким дорогам к далеким стройкам. Сохранилась даже железная дорога, доставлявшая шахтеров от горы в столицу Второго дистрикта. Рельсы ведут прямо к площади перед Домом правосудия, где мы с Питом стояли во время тура победителей, стараясь не смотреть в глаза скорбящим родственникам Катона и Мирты.
Место, конечно, не идеальное, поскольку в горах часто случаются оползни, селевые потоки и сходы лавин, однако преимущества перевешивали недостатки. Продвигаясь в глубь горы, шахтеры оставляли опорные стойки и каменные перегородки, чтобы штольни не обвалились. Капитолий укрепил их и начал превращать гору в военную базу с вычислительными центрами, залами заседаний, казармами, оружейными складами, ангарами для планолетов и ракетными пусковыми установками. Снаружи гора осталась почти такой, как прежде. Непроходимые дебри, полные диких животных. Природная защита от врагов.
По сравнению с прочими дистриктами, во Втором люди жили в достатке. Даже по их телосложению видно, что они с детства нормально питались и имели все необходимое. Некоторые шли в шахтеры или рабочими в каменоломни. Другие обучались для работы в Орешке или поступали в миротворцы. С малых лет детей тренировали и учили драться. Голодные игры открывали путь к богатству и славе. Неудивительно, что капитолийскую пропаганду здесь проглатывали куда легче, чем в остальных дистриктах. Даже перенимали капитолийские обычаи. И все же в конечном счете они оставались такими же рабами. Если миротворцы и работники Орешка предпочитали об этом не задумываться, то каменотесы помнили всегда, и именно они составили костяк Сопротивления.
За две недели, которые я провела здесь, положение не изменилось. Дальние деревни в руках мятежников, город разделился на два лагеря, а Орешек стоит все такой же неприступный. Входы укреплены, сердце базы надежно скрыто в глубине горы. И пока это так, Второй дистрикт принадлежит Капитолию.
Я стараюсь помочь чем могу. Навещаю раненых. Снимаюсь в агитроликах. Меня не допускают в места сражений, но приглашают на собрания военного совета, чего никогда не делали в Тринадцатом. Вообще здесь лучше. Больше свободы, никаких дурацких расписаний на руке. Не нужно сидеть под землей, как крот. Я живу в деревнях повстанцев или в пещерах. Ради безопасности меня часто переселяют. Мне разрешили охотиться при условии, что я буду не одна и не стану уходить далеко. Чистый горный воздух творит чудеса. Я чувствую, как ко мне возвращаются силы и из головы выветриваются остатки тумана. Но чем светлее становится разум, тем яснее я осознаю то, что сотворили с Питом.
Сноу украл его у меня, искалечил до неузнаваемости и выбросил. Боггс, поехавший во Второй вместе со мной, говорит, что спасательная операция прошла подозрительно легко. Скорее всего, Пита намеривались так или иначе доставить мне. Может быть, высадили бы в каком-нибудь из мятежных дистриктов, а то и в самом Тринадцатом. Обвязанного ленточками и с надписью: «Для Китнисс». Запрограммированного убить меня.
Только теперь я способна оценить настоящего Пита. Его доброту, надежность и теплоту, за которой кроется истинный огонь сердца. Кто в целом мире, кроме Прим, мамы и Гейла, любит меня просто так, ни за что? Теперь, вероятно, никто. Иногда, оставшись одна, я достаю из кармана жемчужину и вспоминаю мальчика с хлебом, его сильные руки, защищавшие меня в поезде от кошмаров, наши поцелуи на арене. Ищу название тому, что потеряла. Только какой в этом смысл? Все кончено. Пит меня покинул. Что бы ни было между нами – этого больше нет. Клянусь, я убью Сноу.
Лечение Пита в Тринадцатом продолжается. Плутарх держит меня в курсе, хотя я его об этом не прошу. Бодрым голосом кричит в трубку что-нибудь вроде: «Отличные новости, Китнисс! Мы почти убедили его, что ты не переродок!» или «Сегодня он самостоятельно ел пудинг!»
Потом звонит Хеймитч и говорит, что Питу нисколько не лучше. Единственный лучик надежды приходит от моей сестры.
– У Прим идея, – рассказывает Хеймитч. – «Охмор» наоборот. Вызвать у Пита какое-нибудь воспоминание о тебе и в это время вколоть ему успокоительное, например морфлинг. Мы попробовали пока только с одним воспоминанием. Показали Питу видеозапись, где вы с ним в пещере и ты рассказываешь, как добыла козу для Прим.
– Есть улучшения?
– Ну, если полное ошеломление лучше неконтролируемого страха, то да, – говорит Хеймитч. – Хотя я в этом не уверен. Он молчал нескольких часов. Будто впал в ступор. А когда очнулся, единственное, о чем спросил, – где теперь коза.
– Само собой.
– Как дела у вас? – спрашивает Хеймитч.
– Никаких сдвигов.
– Мы пришлем вам спецгруппу, чтобы разобраться с горой. Бити и еще несколько человек. Ну, знаешь, всяких технарей-умников.
Я не удивляюсь, увидев среди технарей Гейла. Так и думала, что Бити возьмет его с собой. Не то чтобы Гейл шибко разбирается в технических премудростях, зато по части всяких хитростей ему равных нет. Глядишь, и заманит гору в одну из своих ловушек.
Гейл с самого начала предлагал полететь со мной во Второй, но я не хотела отрывать его от работы с Бити. Сказала, что в Тринадцатом он нужнее. Не стала добавлять, что в его присутствии мне будет еще труднее вспоминать о Пите.
Мы встречаемся вечером того же дня, когда прилетает спецгруппа. Я сижу на бревне у околицы деревни, в которой сейчас живу, и ощипываю гуся. Еще десяток птиц лежит у моих ног. Тут пролетает много стай, и охотиться легко. Гейл молча садится рядом и начинает мне помогать. Мы почти заканчиваем, когда он спрашивает:
– А нам хоть что-нибудь достанется?
– Угу. Большая часть идет на кухню, а парочку надо отдать тем, у кого буду ночевать. В качестве благодарности.
– Неужто им недостаточно чести, что ты спишь в их доме?
– Увы, нет. Прошел слух, будто Пересмешницы опасны для здоровья.
Мы ненадолго замолкаем. Потом Гейл говорит:
– Вчера я видел Пита. Через стекло.
– И что?
– Мне пришла в голову эгоистическая мысль.
– Что тебе больше не придется к нему ревновать?
Я чересчур резко дергаю рукой, и вокруг разлетается облачко перьев.
– Нет. Наоборот. – Гейл выбирает перья из моих волос. – Я подумал… что теперь у меня нет шансов. Никакие мои страдания не сравнятся с его. – Гейл крутит перышко между большим и указательным пальцами. – Если он не поправится, мне ничего не светит. Ты никогда не сможешь отпустить его. Со мной ты всегда будешь чувствовать себя виноватой.
– Когда целовала Пита, я тоже чувствовала себя виноватой, – признаюсь я. – Из-за тебя.
Гейл смотрит мне прямо в глаза.
– Если это правда, я, возможно, сумел бы смириться со всем остальным.
– Это правда. Как и то, что ты сказал о Пите.
Гейл испускает вздох отчаяния. Однако, когда мы относим птиц на кухню и уходим в лес за хворостом, я снова оказываюсь в его объятиях. Губы Гейла нежно касаются синяков на моей шее, подбираясь все ближе к моим губам. И тогда во мне что-то происходит. Мои чувства к Питу остаются прежними, но я внутренне смиряюсь с тем, что он больше никогда ко мне не вернется. Или я к нему не вернусь. Я останусь во Втором, пока мы его не завоюем, потом пойду в Капитолий и убью Сноу, а после… не все ли равно. Пит будет ненавидеть меня до самой смерти. Я закрываю глаза и целую Гейла, будто желая наверстать все те поцелуи, в которых ему отказывала. Потому что ничто больше не имеет значения, и потому что я так отчаянно одинока.
Прикосновение Гейла, жар и вкус его губ напоминают мне, что по крайней мере мое тело живо, и это приятное чувство. Я освобождаюсь от всех мыслей и в счастливом забытьи позволяю ощущениям завладеть моим телом. Когда Гейл слегка отстраняется, прижимаюсь к нему, но чувствую у себя под подбородком его руку.
– Китнисс.
Раскрыв глаза, не сразу понимаю, где я. Это не наш лес, не наши горы, не наша тропинка. Рука машинально тянется к шраму на левом виске – будто виновато давнее сотрясение.
– Поцелуй меня, – просит Гейл.
Я стою в растерянности, не двигаясь; он наклоняется ко мне и касается моих губ своими. Потом внимательно смотрит мне в лицо.
– Что с тобой творится?
– Не знаю, – шепчу я в ответ.
– Тогда это все равно что целовать пьяную. Так не считается, – говорит он, неловко смеясь. Поднимает вязанку хвороста и сует мне в руки. Это приводит меня в чувство.
– Откуда ты знаешь? – спрашиваю я, в основном чтобы скрыть смущение. – Ты целовался с пьяными девушками?
Думаю, в Двенадцатом Гейл мог напропалую целоваться с девушками. Во всяком случае, желающих было предостаточно. Раньше я никогда об этом не задумывалась.
Он качает головой.
– Нет. Но могу себе представить.
– Так ты никогда раньше не целовался? – допытываюсь я.
– Этого я не говорил. Когда мы познакомились, тебе было только двенадцать. И вдобавок ты меня жутко доставала. У меня была другая жизнь, помимо охоты с тобой, – говорит Гейл, собирая ветки.
Теперь мне становится действительно любопытно.
– С кем ты целовался? И где?
– Всех не упомнишь. В школьном дворе, за кучей шлака, да мало ли где.
Я закатываю глаза.
– И когда же я удостоилась твоего особого внимания? Когда меня увезли в Капитолий?
– Нет. Примерно за полгода до этого. Сразу после Нового года. Мы были в Котле, ели похлебку у Сальной Сэй. Дарий стал тебя поддразнивать. Не продашь ли ты ему за поцелуй кролика. И я понял… что мне это не нравится.
Я помню тот день. Жуткий холод, к четырем часам уже стемнело. Мы охотились, однако снегопад заставил нас вернуться в город. В Котле полно народу, все хотят погреться. Суп на костях дикой собаки, которую мы подстрелили неделей раньше, вышел не ахти, но все-таки был горячий, а мне жутко хотелось поесть и согреться. Я сижу по-турецки на прилавке Сэй. Дарий, прислонясь к столбу, щекочет мне щеку концом моей же косички, и я время от времени бью его по руке. Он объясняет мне, почему его поцелуй стоит целого кролика, а то и двух. Ведь всем известно, что рыжие мужчины самые страстные. Мы с Сальной Сэй смеемся над его дурашливой настойчивостью, а он показывает мне женщин в Котле, которые якобы заплатили куда больше, чтобы насладиться его губами.
– Видишь? Вон та в зеленом шарфе? Иди спроси ее, если тебе нужны доказательства.
Кажется, это было тысячу лет назад, в другой вселенной.
– Дарий просто шутил, – говорю я.
– Скорее всего. Хотя если бы и не шутил, ты догадалась бы об этом последней. Взять хотя бы Пита. Или меня. Или даже Финника. Я уже боялся, что он положил на тебя глаз, но, к счастью, привезли Энни.
– Ты плохо знаешь Финника, если так думал.
Гейл пожимает плечами.
– Я знаю, что он был в отчаянии. Отчаявшиеся люди часто совершают безрассудные поступки.
Камешек в мой огород?
На следующий день с самого утра технари устраивают совещание. Меня тоже пригласили, хотя не знаю, чем я могу помочь. Обхожу стол стороной и усаживаюсь на широкий подоконник. Из окна открывается вид на гору.
Командующая Вторым дистриктом, женщина средних лет по имени Лайм, устраивает нам виртуальную экскурсию по Орешку, показывая внутреннее пространство и фортификационные сооружения, подробно рассказывает о неудачных попытках взять гору штурмом.
Я уже несколько раз сталкивалась с Лайм и всякий раз не могла отделаться от чувства, что где-то уже ее видела. Внешность у нее довольно запоминающаяся – шесть футов рост, развитые мускулы… Но тут на экране появляется Лайм во главе отряда, пробирающегося к главному входу Орешка, и все становится на свои места – Лайм еще одна победительница. Трибут Второго дистрикта, участвовавшая в Голодных играх два десятилетия назад. Когда мы готовились к Квартальной бойне, Эффи среди прочего присылала нам видеозапись с ней. Наверняка Лайм показывали и в обзорах Игр, но, по-видимому, она старалась не выделяться. Почему-то сразу вспоминаются рассказы Хеймитча и Финника, и возникает мысль: а что сделал Капитолий с ней?
После выступления Лайм технари засыпают ее вопросами. Час за часом, прервавшись только на обед, пытаются разработать реальный план захвата Орешка. Бити полагает, что сможет взломать часть компьютерной системы, также обсуждается, как можно использовать горстку наших агентов, находящихся там, но никаких по-настоящему новых идей ни у кого нет. Разговор то и дело возвращается к тому, что иного выхода, кроме штурма, нет. Я вижу, как растет раздражение Лайм. Штурмовать гору пытались уже не раз и разными способами, но все без толку, только напрасно теряли солдат. Наконец она не выдерживает:
– Следующий, кто предложит штурм, будет сам им руководить. Так что пусть вначале крепко подумает, насколько гениален его план!
Гейлу надоело торчать на одном месте за столом, и теперь он то расхаживает взад-вперед по залу, то вскакивает ко мне на подоконник. Он сразу принял сторону Лайм, что атаковать входы не получится, и выпал из обсуждения. Последний час он сидит, сосредоточенно нахмурив брови, и не отрываясь смотрит на гору. В тишине, последовавшей за ультиматумом Лайм, он наконец произносит:
– А зачем нам вообще захватывать Орешек? Разве не достаточно вывести его из строя?
– Возможно, это шаг в верном направлении, – говорит Бити. – Что у тебя на уме?
– Представим, что Орешек – это логово диких собак, – продолжает Гейл. – Кому придет в голову туда лезть? Значит, остаются два выхода – либо замуровать собак внутри или спугнуть их, чтобы они выскочили наружу.
– Мы пытались подорвать входы, – говорит Лайм. – Стены слишком толстые, ничто их не берет.
– Я имел в виду другое, – возражает Гейл. – Что, если нам использовать саму гору?
Бити встает и присоединяется к Гейлу у окна. Напряженно смотрит сквозь плохо подходящие очки.
– Ну, понял? Посмотри на склоны.
– Лавины… – шепчет Бити. – Это будет непросто. Нужно точно рассчитать места и последовательность взрывов. Потом уже ничего не исправишь.
– Нам не нужно ничего исправлять, если мы откажемся от захвата Орешка и просто его обезвредим.
– То есть ты предлагаешь вызвать сход лавин и заблокировать выходы? – спрашивает Лайм.
– Именно, – отвечает Гейл. – Замуровать врага внутри, отрезать от внешнего мира. Не дать выбраться на планолетах.
Пока все обсуждают план, Боггс с хмурым видом листает чертежи внутренних помещений Орешка.
– Мы рискуем убить всех, кто будет внутри. Посмотри, какая там вентиляция. Если это вообще можно назвать вентиляцией. Никакого сравнения с Тринадцатым. Воздух поступает исключительно через отверстия в горных склонах. Перекрой их – и все внутри задохнутся.
– Они могут выбраться на площадь по железнодорожному туннелю, – говорит Бити.
– Не смогут, если мы его взорвем, – резким тоном возражает Гейл.
Только теперь я понимаю, что замыслил Гейл. Не силок, чтобы поймать добычу живьем. Смертельный капкан.

15

Некоторое время все молча переваривают предложение Гейла. На лицах отражаются самые разные эмоции: радость, страх, оторопь, восхищение.
– Большинство рабочих – жители Второго, – безучастно замечает Бити.
– И что? – отзывается Гейл. – Мы никогда не сможем им полностью доверять.
– По крайней мере, им нужно дать возможность сдаться, – говорит Лайм.
– Когда бомбили Двенадцатый, нам такой возможности не предоставили, но у вас-то с Капитолием более теплые отношения.
У Лайм выражение лица такое, будто она сейчас застрелит Гейла или как минимум хорошенько ему врежет. Пожалуй, она бы с ним справилась, при ее подготовке. Однако гнев Лайм только больше распаляет Гейла.
– Мы видели, как заживо горят дети, и ничего не могли сделать!
Воспоминания пронзают мой мозг, и мне на минуту приходится закрыть глаза. Гейл умеет убеждать. Теперь я тоже хочу, чтобы все в той горе погибли. Я открываю рот, чтобы сказать это и… не могу. Я всего лишь девчонка из Двенадцатого дистрикта. Не президент Сноу. Я не умею обрекать на смерть с такой легкостью, как он.
– Гейл. – Я беру его за руку и стараюсь говорить спокойно. – Орешек ведь заброшенные копи. Вспомни аварии на угольных шахтах.
Без сомнения, этих слов достаточно, чтобы любой, кто вырос в Двенадцатом дистрикте, крепко задумался.
– Я очень хорошо помню. Эти люди в Орешке умрут не так быстро, как наши отцы. Успеют осознать, что умирают, а не сразу разлетятся на куски? Это всех волнует?
Раньше, когда мы детьми охотились в лесу, Гейл, случалось, говорил что-то и похуже. Но тогда это были просто слова. Сейчас у них есть шанс обратиться в поступки, которые уже не исправить.
– Ты даже не знаешь, как рабочие из Второго попали в Орешек, – продолжаю я. – Возможно, их заставили. Держат там против воли. И среди них наши разведчики. Ты готов убить и их?
– Да, я готов пожертвовать несколькими, чтобы спасти многих. Будь я сам разведчиком, сказал бы: «Чего же вы ждете! Спускайте лавины!»
Это правда. Гейл способен пожертвовать собой ради дела. Пожалуй, мы все поступили бы так же, если бы перед нами встал такой выбор. Но какое у нас право решать за других? Это бессердечно по отношению к ним и тем, кто их любит.
– Ты сказал, есть два варианта, – напоминает Боггс. – Либо запереть внутри, либо выкурить наружу. Я предлагаю устроить обвал, но железнодорожный туннель оставить свободным. Люди смогут выбраться на площадь, где их будем ждать мы.
– Хорошо вооруженные, я надеюсь, – говорит Гейл. – У них-то оружия хватает.
– С оружием, – соглашается Боггс. – Мы возьмем их в плен.
– Нужно сообщить о нашем плане в Тринадцатый, – говорит Бити. – Что скажет президент Койн?..
– Прикажет заблокировать туннель, – с убежденностью говорит Гейл.
– Да, скорее всего, – соглашается Бити. – Но знаешь, Гейл, в одном Пит был прав. Когда говорил, что мы можем сами себя уничтожить. Я тут прикинул… посчитал убитых, раненых и… В общем, думаю этот вопрос заслуживает особого обсуждения.
К обсуждению приглашают только избранных. Нас с Гейлом отпускают. Я беру его с собой на охоту – в надежде, что он немного выпустит пар и поостынет, но он почти все время молчит. Наверное, злится, что я выступила против него.
План утвержден. Вечером я облачаюсь в костюм Сойки-пересмешницы, вешаю лук на плечо и вставляю в ухо наушник, связывающий меня с Хеймитчем в Тринадцатом дистрикте, – на случай, если представится возможность для агитролика.
Мы стоим на крыше Дома правосудия, откуда наша цель видна как на ладони.
Вначале на наши планолеты не обращают внимания – в прошлом они доставляли обитателям Орешка не больше беспокойства, чем мухи, жужжащие вокруг горшка с медом. Только после того, как бомбы дважды падают на самую вершину горы, нас принимают всерьез. Однако к тому времени, когда зенитные установки Капитолия открывают огонь, уже слишком поздно.
Успех превосходит все ожидания. Бити был прав – когда лавины приходят в движение, их уже не остановить. Горные склоны здесь сами по себе нестабильны, от взрывов же они становятся текучими. Мы – маленькие и ничтожные – затаив дыхание наблюдаем, как волны камней с грохотом несутся вниз, заваливая выходы штолен тоннами горной породы, превращая Орешек в могилу.
Я представляю себе кромешный ад, царящий внутри. Вой сирен. Свет мигает, потом гаснет. От пыли нечем дышать. Люди кричат и мечутся в поисках выхода. Но его нет – все штольни, стартовые шахты ракет, вентиляционные отверстия забиты землей и породой. Болтаются электрические провода, вспыхивают пожары. Груды камней превращают знакомые места в непроходимые лабиринты.
– Китнисс! – раздается в наушнике голос Хеймитча. Я пытаюсь ответить и обнаруживаю, что обе мои руки плотно прижаты ко рту. – Китнисс!
В день, когда погиб мой отец, сирены сработали во время школьного обеда. Никто не ждал разрешения уйти с уроков. Это подразумевалось само собой. Авария на шахте важнее любых предписаний. Я побежала в класс Прим. До сих пор помню ее, маленькую для своих семи лет, очень бледную. Сидела и ждала меня, чинно сложив руки на парте. Я обещала, что приду за ней, если завоют сирены. Она вскочила, схватила меня за рукав пальто, и мы влились в поток людей, текущий к главному входу на рудники. Мы нашли маму. Она стояла, вцепившись руками в ленту, натянутую вокруг места аварии. Мне следовало уже тогда понять, что с мамой творится неладное. Потому что это она должна была нас искать, а не наоборот.
Клети поднимались, извергали на божий свет покрытых копотью шахтеров и, скрипя тросами, снова уносились вниз. Каждый раз в толпе раздавались радостные крики, родственники подныривали под веревку, торопясь встретить своих мужей, жен, детей, родителей, братьев и сестер. Мы стояли на ледяном ветру, под затянутым тучами небом, с которого сыпался легкий снег. Клети двигались все медленнее и выпускали все меньше людей. Я встала на колени, зарылась руками в шлак, словно хотела вытащить отца из-под земли. Не знаю, можно ли чувствовать себя более беспомощной. Раненые. Трупы. Ожидание длиною в ночь. Незнакомые люди набрасывают нам одеяла на плечи. Суют в руки кружку с чем-то горячим. Я не могу пить. И наконец, под утро – скорбное выражение на лице начальника шахты, которое могло означать лишь одно.
Что мы натворили! 
– Китнисс! Ты меня слышишь? – Хеймитч, должно быть, уже мысленно примеряет мне на голову железный обруч с наушниками.
Я опускаю руки.
– Да.
– Скорее в укрытие. Капитолий вот-вот может нанести ответный удар.
– Хорошо.
Все, кроме солдат у пулеметов, спускаются вниз. Идя по лестнице, провожу пальцем по безупречно белой мраморной стене. Холодной, прекрасной. Даже в Капитолии я не видела ничего, что могло бы сравниться с великолепием этого старого здания. Мрамор впитывает тепло моих рук, оставаясь таким же холодным и неподатливым. Камень всегда побеждает человека.
Я сижу, прислонившись к гигантской колонне в вестибюле. Через открытые двери видны мраморные ступени, ведущие к площади. Там мы с Питом принимали поздравления с победой в Играх. Измотанные туром, не сумевшие утихомирить дистрикты, с образами Мирты и Катона перед глазами и особенно страшной медленной смерти Катона в когтях переродков.
Рядом садится Боггс, в тени его кожа кажется бледной.
– Мы не стали минировать туннель. Возможно, кто-нибудь из них сможет выкарабкаться.
– Как только они покажутся, мы их расстреляем? – спрашиваю я.
– Только если нас вынудят.
– Мы могли бы послать туда поезда. Помочь вывозить раненых.
– Нет. Решено предоставить туннель им самим. Чтобы все колеи оставались свободными. К тому же нам нужно время, чтобы стянуть на площадь остальные войска.
Всего несколько часов назад площадь была нейтральной территорией, линией фронта между повстанцами и миротворцами. После того как Койн одобрила план Гейла, повстанцы предприняли ожесточенную атаку и оттеснили войска Капитолия на несколько кварталов, чтобы в случае успеха операции железнодорожная станция была в наших руках. И вот операция удалась. Орешек пал. Снова строчит пулемет. Очевидно, миротворцы пытаются прорваться на помощь товарищам.
– Ты замерзла, – говорит Боггс. – Пойду поищу одеяло.
Он уходит прежде, чем я успеваю возразить. Я не хочу укрываться. Пусть мрамор дальше высасывает тепло из моего тела.
– Китнисс, – говорит Хеймитч мне в ухо.
– Слушаю.
– Есть интересная новость о Пите. Я подумал, ты захочешь узнать.
Интересная не значит хорошая. Ему не лучше. Но мне ничего не остается, кроме как выслушать Хеймитча.
– Мы прокрутили ему ролик, где ты поешь «Дерево висельника». Ролик еще не был в эфире, поэтому Капитолий не мог его использовать, когда обрабатывал Пита. Пит сказал, что узнал песню.
У меня замирает сердце. Потом я понимаю, что это просто путаница у него в голове. Из-за яда ос-убийц.
– Он не мог ее узнать, Хеймитч. Я никогда не пела эту песню при нем.
– Не ты. Твой отец. Когда приезжал в пекарню. Питу было лет шесть или семь, но он хорошо запомнил этот случай, потому что хотел проверить, правду ли говорят, будто птицы умолкают, когда поет твой отец. Оказалось, правду.
Шесть или семь лет. Видимо, до того, как мама запретила нам эту песню. Может быть, я как раз разучивала ее.
– А я там была?
– Вряд ли. Во всяком случае, про тебя Пит не говорил. Но это первое воспоминание, связанное с тобой, которое не спровоцировало у него нервный срыв! Уже что-то.
Мой отец. Сегодня он во всем. Гибнет в шахте. Успокаивает спутанное сознание Пита… А вот промелькнул во взгляде Боггса, заботливо накидывающего одеяло мне на плечи. Мне так его не хватает!
Стрельба на улице усиливается. Гейл с отрядом повстанцев спешит на подмогу. Я не прошусь с ними. Дело даже не в том, что это бесполезно. Я не чувствую решимости, огня в крови. Если бы тут был Пит – прежний Пит, – он бы сумел объяснить, почему это неправильно – стрелять друг в друга, пока другие люди, неважно какие, пытаются спастись из недр горы. Или на меня слишком повлияли воспоминания? Разве мы не на войне? Чем этот способ уничтожения врагов хуже других?
Приходит ночь. Площадь залита светом огромных прожекторов. Все фонари на станции горят на полную мощность. Узкое, длинное строение со стеклянным фасадом просвечивается насквозь, и даже я со своего места увижу, если прибудет поезд или из туннеля выйдет хотя бы один человек. Проходят часы, и никто не появляется. С каждой минутой надежды, что в Орешке кто-то выжил, становится все меньше. Уже далеко за полночь, появляется Крессида и цепляет мне на одежду микрофон.
– Зачем это? – спрашиваю я.
– Знаю, тебе это не понравится, но нам нужно, чтобы ты выступила с речью, – объясняет голос Хеймитча в наушнике.
– С речью? – переспрашиваю я, мгновенно ощущая дурноту.
– Я все продиктую, строчку за строчкой, – успокаивает Хеймитч. – Тебе нужно будет только повторять. Видишь, Орешек не подает признаков жизни. Победа за нами, но миротворцы еще оказывают сопротивление. Мы подумали, если ты выйдешь на ступени Дома правосудия и выложишь все, как есть, – что Орешек уничтожен и с Капитолием во Втором дистрикте покончено, – то, возможно, остатки их войск сдадутся.
Вглядываюсь в темноту за краем площади.
– Я даже не могу разглядеть эти войска.
– Вот потому тебе нужен микрофон. Твой голос будет транслироваться по системе аварийного оповещения, а изображение – на экраны.
Да, на площади установлено несколько огромных экранов. Я видела их во время тура победителей. Возможно, из этого бы что-то получилось, будь я подходящей кандидатурой для таких экспериментов. Но я не подхожу. Мне уже пытались диктовать для агитроликов, и что толку?
– Ты могла бы спасти жизнь многим людям, – говорит Хеймитч.
– Хорошо. Я постараюсь.
Странное чувство – стою в свете прожекторов наверху лестницы, при полном параде, а вокруг – никого. Будто я собираюсь выступать для луны.
– Давай сделаем это по-быстрому, – говорит Хеймитч. – Место слишком открытое.
Телевизионщики подают знак – все готово. Я говорю Хеймитчу, что можно начинать, включаю микрофон и внимательно слушаю первую строчку речи. Едва я начинаю говорить, на одном из огромных экранов загорается мое изображение.
– Жители Второго дистрикта! Я, Китнисс Эвердин, обращаюсь к вам со ступеней Дома правосудия, где…
Визжа тормозами, на станцию по соседним путям одновременно влетают два поезда. Двери раскрываются, и наружу, в облаке дыма, привезенного из Орешка, высыпают люди. Они явно готовились к любым неожиданностям, потому что большинство сразу падают на землю, и лампы внутри вокзала мигом гаснут под градом пуль. Да, они прибыли вооруженными, как предсказывал Гейл, но среди них много раненых. В наступившей тишине слышны их стоны.
Кто-то выключает освещение на лестнице, оставляя меня под защитой темноты. Внутри вокзала вспыхивает пламя – очевидно, загорелся один из поездов – в окнах клубится черный дым. Не имея другого выбора, люди выбегают на площадь, задыхаясь, но воинственно размахивая оружием. Мой взгляд скользит по крышам зданий, окружающих площадь. На каждой из них сидят пулеметчики. Лунный свет блестит на смазанных стволах.
Со стороны вокзала, шатаясь, идет молодой парень, прижимая одной рукой окровавленный кусок ткани к щеке, другой волоча ружье. Когда он спотыкается и падает лицом вниз, я вижу, что рубашка у него сзади прогорела и спина обожжена. Для меня он просто пострадавший в пожаре на шахте. Ноги сами несут меня вниз по лестнице.
– Стойте! – кричу я. – Не стреляйте! – Слова, усиленные громкоговорителями, эхом разносятся над площадью и за ее пределами. – Не стреляйте!
Я приближаюсь к парню, наклоняюсь, чтобы помочь, и тут он поднимается на колени и направляет ружье мне в голову. Я инстинктивно отступаю на несколько шагов и поднимаю лук над головой, показывая, что не хочу причинить ему вреда. Теперь, когда он обеими руками держит ружье, я вижу рваную рану на его щеке. От него пахнет гарью. В глазах – ужас и боль.
– Замри, – шепчет мне в ухо Хеймитч.
Я следую его приказу, и внезапно осознаю, что эту сцену сейчас видит весь Второй дистрикт, а может, и весь Панем. Сойка-пересмешница во власти человека, которому нечего терять.
– Ты считаешь, что имеешь право жить? – с трудом разбираю я его слова. – Отвечай!
Весь остальной мир отступает на задний план. Есть только я и этот несчастный с безумными глазами, требующий ответа. Конечно, найдется тысяча причин и доказательств моего права на жизнь. Однако с моих губ срываются только два коротких слова:
– Не знаю.
Сейчас он спустит курок. Однако парень явно сбит с толку. Такого ответа он не ожидал. Я сама не ожидала от себя такого. Благородный порыв, погнавший меня через площадь, сменяется отчаянием, когда я осознаю, что сказанное мной – абсолютная правда.
– Не знаю. В этом вся проблема, верно? – Я опускаю лук. – Мы взорвали вашу гору. Вы сожгли дотла мой дистрикт. У нас есть все причины убивать друг друга. Давай же. Доставь удовольствие хозяевам. Я устала убивать для Капитолия его рабов.
Я бросаю лук на землю и отталкиваю его носком ботинка. Лук скользит по мостовой и останавливается у колен парня.
– Я не раб.
– Зато я – раб, – говорю я. – Поэтому я убила Катона… а он убил Цепа… а Цеп – Мирту… а она пыталась убить меня. Одно тянет за собой другое, а кто в итоге побеждает? Не мы. Не дистрикты. Всегда Капитолий. Я устала быть пешкой в его Играх.
Пит. Он понимал все это еще до того, как мы ступили на арену. Надеюсь, он видит меня сейчас и вспомнит ту ночь на крыше Тренировочного центра. Может быть, он простит меня, когда я умру.
– Продолжай говорить, – настаивает Хеймитч. – Расскажи про обвал.
– Когда я увидела, как рушится гора, то подумала – все повторяется. Они снова заставили меня убивать вас – жителей дистриктов. Почему? Между Двенадцатым и Вторым никогда не было вражды, кроме той, что навязал нам Капитолий.
Парень растерянно хлопает глазами.
Я опускаюсь перед ним на колени, мой голос звучит глухо и взволнованно.
– А почему вы сражаетесь с повстанцами? С Лайм, которая была вашим победителем? С людьми, которые были вашими соседями, может быть, даже родственниками?
– Не знаю, – отвечает парень. Ружье все еще направлено на меня.
Я встаю и медленно поворачиваюсь, обращаясь к повстанцам на крышах.
– А вы, там наверху? Я родом из шахтерского города. С каких пор шахтеры обрекают на смерть других шахтеров, а потом добивают тех, кто сумел выбраться из-под обломков?
– Кто враг? – шепчет Хеймитч.
– Эти люди, – я показываю на израненные тела на площади, – не враги вам. – Разворачиваюсь в сторону вокзала. – Повстанцы – не враги вам! У всех один враг – Капитолий! Сейчас у нас есть шанс положить конец его власти, но это можно сделать только всем вместе!
Камеры снимают меня крупным планом, когда я протягиваю руки к парню, к раненым, к людям во всем Панеме.
– Жители дистриктов, я призываю вас к единению! Вместе мы победим!
Мои слова повисают в воздухе. Я смотрю на экран в надежде увидеть, как некая волна примирения пробегает между всеми нами.
Вместо этого я вижу, как в меня стреляют.

16

«Всегда».
Я слышу голос Пита, одно это тихое слово, и иду его искать. В этом мире, окрашенном в фиалковые тона, нет четких линий и острых углов, но вдоволь укромных мест, где можно спрятаться. Я шагаю сквозь пушистые облака, бреду по едва различимым тропинкам. Запах корицы и укропа. Чувствую на щеке ладонь Пита, пытаюсь удержать ее, но она ускользает из моих пальцев, как туман.
Постепенно вокруг прорисовываются стены стерильной палаты, и я вспоминаю…
Мама дает мне чай с успокоительным сиропом. Я ушибла пятку, когда спрыгивала с ветки над электрическим забором, чтобы попасть обратно в Двенадцатый. Пит укладывает меня в кровать, и я прошу его остаться со мной. Он что-то шепчет, но я уже не слышу. Однако какая-то часть моего мозга уловила одно-единственное слово и теперь в наркотическом сне, будто в насмешку, выпустила снова.
«Всегда».
Морфлинг притупляет все чувства, поэтому вместо укола боли я ощущаю лишь пустоту. Сухие колючки там, где раньше цвели цветы. К сожалению, в моей крови недостаточно наркотика, чтобы заглушить боль в левом боку. Куда попала пуля. Я ощупываю толстую повязку, обхватывающую мои ребра, и думаю, почему я еще здесь.
Курок спустил не он. Не тот парень, стоявший на коленях посреди площади. Кто-то другой. Я не почувствовала, как в меня вошла пуля. Ощущения больше напоминали удар кувалдой. Дальше ничего не помню, только выстрелы.
Я пытаюсь сесть на кровати, но у меня получается только застонать.
Белая занавеска, отделяющая мою кровать от соседней, отодвигается, и надо мной появляется лицо Джоанны Мэйсон. Первая моя реакция – испуг, потому что она напала на меня на арене. Приходится напомнить себе, что она спасала мне жизнь. Таков был план мятежников. Правда, это еще не значит, что она меня не презирает. Может, это было притворством, для Капитолия?
– Я жива, – говорю я сипло.
– Да ну.
Джоанна плюхается на мою кровать, и мою грудь пронзает боль. Увидев мою гримасу, Джоанна только улыбается. Что ж, видимо, объятий и поцелуев не будет.
– Все еще побаливает?
Ловким движением она вытаскивает иглу от капельницы с морфлингом из моей вены и вставляет в катетер на своей руке.
– Мне урезали дозу. Боятся, как бы я не стала вроде тех чудиков из Шестого. Вот приходится одалживаться у тебя. Ты ведь не против?
Против? Как я могу быть против, зная, что Сноу едва не замучил ее до смерти? У меня нет права быть против, и ей это известно.
Джоанна с довольным видом переводит дух, когда морфлинг попадает ей в кровь.
– Пожалуй, они там, в Шестом, были не так уж глупы. Ширнутся и ну себя разрисовывать. Чем не жизнь? По крайней мере, они были счастливее, чем остальные.
За те недели, что меня не было в Тринадцатом, Джоанна набрала немного веса. На бритой голове появился мягкий пушок, и шрамы уже не так заметны. Но видно, ей еще приходится туго, раз она подключается к моей капельнице.
– Ко мне каждый день приходит этот их доктор по мозгам. Типа помогает мне прийти в себя. Как будто тип, всю жизнь проторчавший в этой кроличьей норе, может меня починить. Полный идиот. Все твердит, что я в полной безопасности. Двадцать раз на дню.
Я улыбаюсь. Действительно, глупо говорить такое, особенно тому, кто победил в Играх. Словно кто-то может быть в безопасности, где бы то ни было.
– Как ты, Сойка? Чувствовала себя когда-нибудь в полной безопасности?
– Еще бы! Пока меня не подстрелили.
– Да брось. Пуля тебя даже не коснулась. Скажи спасибо Цинне.
Я вспоминаю про защитную броню в моем костюме. Но почему тогда так больно?
– Сломаны ребра?
– Тоже нет. Сильный ушиб – это есть. От удара у тебя порвалась селезенка. Пришлось удалить. – Джоанна небрежно взмахивает рукой. – Не переживай, без нее можно обойтись. Была б нужна, тебе б пришили чужую, верно? Спасать твою жизнь – главная задача всех и каждого!
– Поэтому ты меня ненавидишь? – спрашиваю я. – Ты мне завидуешь?
– Отчасти. Но зависть не главное. Просто я тебя не перевариваю. Эта слащавая любовь, речи в защиту слабых и обездоленных. И самое противное – ты ведь даже не притворяешься, все на полном серьезе. Можешь считать это личным оскорблением.
– Это тебе надо было стать Пересмешницей. Ты уж за словом в карман не полезешь.
– Что верно, то верно. Только меня никто терпеть не может.
– Однако они тебе доверились. Чтобы меня вытащить, – напоминаю я. – И они тебя боятся.
– Здесь – возможно. Зато в Капитолии боятся тебя.
В дверях появляется Гейл, Джоанна сразу вытаскивает иглу и снова подключает меня к капельнице.
– Твой кузен меня не боится, – заговорщически сообщает Джоанна. Спрыгивает с моей постели и, подходя к двери, слегка задевает ногу Гейла своим бедром. – Правда, красавчик?
В коридоре слышен ее смех.
Глядя на Гейла, сердито хмурюсь.
– Ой, боюсь, боюсь, – тихо говорит он.
Я начинаю смеяться, но тут же морщусь от боли.
– Осторожнее. – Он гладит меня по лицу; боль утихает. – Может, хватит уже попадать в передряги?
– Я стараюсь. Но кому-то пришло в голову взорвать гору.
Гейл наклоняется ближе, глядя мне в лицо.
– Ты считаешь меня жестоким.
– Я знаю, ты не такой. И все равно это как-то неправильно.
– Китнисс, какая в сущности разница – взорвать врага в шахте или подбить в небе стрелой Бити? Результат – один и тот же.
– Не знаю. В Восьмом мы защищались. Они атаковали госпиталь.
– Да, и те планолеты были из Второго дистрикта. Уничтожив их, мы предотвратили другие бомбардировки.
– Если так рассуждать… можно найти оправдание чему угодно, любому убийству. Детей на Голодные игры тоже посылали, чтобы предотвратить бунт дистриктов.
– Не вижу связи.
– Зато я вижу. Наверное, для этого нужно там побывать.
– Отлично. У нас здорово получается ругаться друг с другом. Может, это и к лучшему. Между прочим, Второй дистрикт теперь наш.
– Правда?
На миг во мне вспыхивает ликование. Затем я вспоминаю о людях на площади.
– Что было после того, как в меня выстрелили?
– Ничего особенного. Работники Орешка кинулись на капитолийских солдат. Повстанцы просто сидели в сторонке и наблюдали. Вся страна сидела и наблюдала.
– Это у нас получается лучше всего.
Казалось бы, после потери важного органа мне должны были дать отлежаться несколько недель в постели, но врачи почему-то настаивают, чтобы я как можно скорее встала на ноги и начала двигаться. В первые дни внутри меня все разрывается от боли даже под морфлингом; со временем становится лучше. Только ребра еще, видимо, долго будут болеть. Я злюсь на Джоанну, что она отбирает у меня морфлинг, однако по-прежнему не могу ей отказать.
По Панему гуляют слухи о моей смерти, и ко мне в палату присылают съемочную группу. Я демонстрирую швы и кровоподтеки, поздравляю дистрикты с успешным объединением и предупреждаю Капитолий, что скоро мы доберемся до него.
Для моего быстрейшего выздоровления каждый день мне позволяют небольшие прогулки на поверхности. Как-то раз Плутарх присоединяется ко мне, чтобы поделиться последними новостями. Теперь, когда Второй дистрикт стал нашим союзником, повстанцы устроили небольшую передышку от войны. Перегруппировать силы, обеспечить пути снабжения, оказать помощь раненым, сформировать войска. Подобно Тринадцатому в Темные Времена, Капитолий полностью отрезан от внешнего мира и угрожает нам ядерным оружием. Однако в отличие от Тринадцатого Капитолий не в состоянии перестроиться на автономное существование.
– Какое-то время они еще протянут, – говорит Плутарх. – Безусловно, у них есть неприкосновенный запас. Но самое существенное различие между Тринадцатым и Капитолием – люди. Жители Тринадцатого привыкли к тяготам и лишениям, а в Капитолии не знают ничего, кроме «panem et circenses».
– Что это?
Я разобрала только слово «Панем».
– Есть такое древнее выражение. Сказано тысячи лет назад на латыни – был такой язык – о городе под названием Рим, – объясняет Плутарх. – «Panem et circenses» переводится как «хлеба и зрелищ». Автор хотел сказать, что люди Рима думают только о развлечениях и о том, как набить брюхо, ради этого забыли о своих политических обязанностях. И, как следствие, потеряли власть.
Что ж, похоже на Капитолий. Изобилие еды. И ни с чем не сравнимое развлечение – Голодные игры.
– Для этого и нужны дистрикты. Снабжать Капитолий хлебом и зрелищами.
– Да. И до тех пор, пока Капитолий их получал, он полностью контролировал свою маленькую империю. Сейчас он не может дать людям ничего – во всяком случае, дает гораздо меньше, чем они привыкли. Зато у нас еда есть, и за зрелищами дело не станет. Я как раз организую одно развлекательное мероприятие. Думаю, успех ему обеспечен. Все любят свадьбы.
Я замираю, будто громом пораженная, не веря своим ушам. Плутарх собирается инсценировать нашу с Питом свадьбу?! С моего возвращения я так и не решилась больше подойти к тому одностороннему стеклу, только попросила Хеймитча держать меня в курсе. Он мало что мне рассказывает. Чем дальше, тем меньше шансов. И теперь они хотят ради развлекательной программы устроить нам свадьбу?
Плутарх спешит меня успокоить.
– Нет-нет, Китнисс. Не твоя свадьба. Финник и Энни женятся. От тебя требуется только прийти и сделать вид, будто ты страшно за них рада.
– На этот раз мне не придется «делать вид», Плутарх.
Следующие несколько дней проходят в суматохе и радостном возбуждении. Разница между Капитолием и Тринадцатым проявляет себя и тут. Когда Койн говорит «свадьба», она имеет в виду, что двое людей подписывают листок бумаги и получают новое жилье. В понимании Плутарха свадьба – сотни разодетых в пух и прах гостей и пир на три дня. Забавно смотреть, как они пререкаются из-за каждой мелочи. Плутарх сражается за каждого гостя, каждую музыкальную ноту.
– Какой смысл снимать развлекательную программу, когда нет никакого веселья! – кричит он в отчаянии, после того как Койн поочередно накладывает вето на праздничный ужин, развлечения и алкоголь.
Главный распорядитель Игр не привык к экономии. Кое-как они приходят к компромиссу. Даже скромное празднество вызывает ажиотаж в Тринадцатом, где, кажется, совсем не знают, что такое праздники. Когда объявляется набор детей из Четвертого дистрикта для исполнения брачной песни, приходят чуть ли не все. Нет отбоя и от добровольцев, желающих помочь с декорациями. В столовой люди воодушевленно обсуждают предстоящее событие.
Это нечто большее, чем просто свадьба. Мы все так изголодались по чему-нибудь хорошему, что непременно хотим в этом участвовать. Плутарх чуть с ума не сходит, не зная, где раздобыть платье для невесты, и я вызываюсь отвезти Энни в мой дом в Двенадцатом, где осталось несколько вечерних платьев, сшитых для меня Цинной. Те, что я надевала во время тура победителей. Поначалу я осторожничаю с Энни. Мне известно о ней только то, что Финник ее любит, а все остальные считают чокнутой. Пока мы летим в планолете, я понимаю, что она не столько чокнутая, сколько рассеянная. То смеется невпопад, то замолкает посреди фразы. Зеленые глаза сосредоточенно смотрят в какую-нибудь точку так, что невольно пытаешься разглядеть, что же она там видит. Иногда Энни ни с того ни с сего зажимает уши руками, будто от неприятного звука. Конечно, она странная, но Финник ее любит, и мне этого достаточно.
Нам разрешили взять с собой мою группу подготовки – насчет моды и стиля пусть решают они. Едва я открываю шкаф, воцаряется тишина – настолько сильно там ощущается дух Цинны. Октавия падает на колени, прижимает к щеке край платья и заливается слезами.
– Как давно я не видела ничего прекрасного.
Койн считает свадьбу излишне дорогой, Плутарх слишком блеклой. Триста избранных гостей из Тринадцатого и множество беженцев одеты в повседневную одежду. Украшения для зала – из осенних листьев, музыка – детский хор в сопровождении единственного скрипача, которому удалось выбраться из Двенадцатого со своим инструментом. По капитолийским меркам – более чем скромно. Но все это неважно, потому что сами виновники торжества выглядят потрясающе. И дело не в нарядах, какими бы красивыми они ни были, – на Энни зеленое шелковое платье, которое я надевала в Пятом, на Финнике перешитый костюм Пита. Кто может равнодушно смотреть на сияющие лица влюбленных, которые еще недавно даже не мечтали об этом дне?
Церемонией руководит Далтон, скотовод из Десятого, потому что свадебные обычаи в Десятом и Четвертом дистриктах похожи. Но есть и особенности, свойственные только Четвертому. Сеть из длинных стеблей травы, которой накрывают пару во время клятвы. Соленая вода, которой жених с невестой смачивают друг другу губы. И старинная свадебная песня, в которой супружество сравнивается с путешествием по морю.
Нет, мне не приходится притворяться, что я счастлива за них.
После скрепляющего союз поцелуя, поздравлений и тостов (гости пьют яблочный сидр), скрипач проводит смычком по струнам, и все, кто родом из Двенадцатого, как по команде поворачивают головы. Может, мы и были самым маленьким и бедным дистриктом Панема, но танцевать мы умеем. Официально сейчас в программе ничего нет, но Плутарх, руководящий съемками в операторской, должен быть доволен. Сальная Сэй хватает Гейла за руку и тащит в центр зала, где они становятся друг против друга. Другие спешат присоединиться к ним, образуя два длинных ряда. И танцы начинаются.
Я стою в стороне, прихлопывая в такт музыке, как вдруг чья-то тощая рука хватает меня за локоть.
– Ты не хочешь показать Сноу, как танцуешь? – сердито спрашивает меня Джоанна.
Она права. Что может выразить победу ярче, чем счастливая Пересмешница, кружащаяся под музыку? Я нахожу в толпе Прим. За долгие зимние вечера мы с ней стали отличными партнерами. Включаемся в общий танец. Бок порядком болит, но это ничто по сравнению с удовольствием от того, что Сноу увидит меня отплясывающей вместе с моей младшей сестрой.
Танец преображает нас. Мы объясняем шаги гостям из Тринадцатого. Тянем танцевать жениха с невестой. Беремся за руки и образуем огромный хоровод, где каждый показывает, на что способны его ноги. Никогда еще эти стены не видели столько радости, веселья и дурачеств. Это могло бы продолжаться всю ночь, если бы не еще один пункт программы. Плутарх запланировал его в качестве сюрприза.
Четыре человека вкатывают в зал огромный свадебный торт. Гости расступаются, освобождая дорогу этому чуду, этому умопомрачительному произведению искусства. Целое сине-зеленое море, украшенное белыми барашками волн, с рыбами и парусными лодками, тюленями и морскими анемонами. Я пробираюсь сквозь толпу, спеша убедиться в том, что поняла с первого взгляда, – всю эту красоту создал Пит. Это так же очевидно, как то, что вышивка на платье Энни сделана руками Цинны.
Казалось бы, мелочь, но как много она значит! Хеймитч рассказывал мне далеко не все. Тот парень, которого я видела в последний раз, заходящийся в истошном крике, пытающийся порвать ремни, никогда бы не смог сотворить такое. Сосредоточиться, усмирить трясущиеся руки, придумать нечто столь совершенное. Будто предчувствуя мою реакцию, рядом со мной оказывается Хеймитч.
– Хочешь поговорить? – предлагает он.
В коридоре, где на нас не смотрят объективы камер, я спрашиваю:
– Что с ним происходит?
Хеймитч качает головой:
– Я не знаю. Никто не знает. Иногда он ведет себя вполне разумно, а потом вдруг ни с того ни с сего опять срывается. Торт – тоже своего рода терапия. Пит трудился несколько дней. И тогда казалось, что он снова стал прежним.
– Значит, ему теперь разрешают ходить где угодно? – спрашиваю я. От этой мысли мне становится не по себе.
– Нет. Он работал под строгим присмотром. Его все еще запирают в палате. Но я разговаривал с ним.
– Наедине? И у него не начался приступ?
– Нет. Он, правда, очень злился на меня, но по вполне разумным причинам. За то, что я не рассказал ему о заговоре повстанцев и все такое. – Хеймитч замолкает, будто что-то решая. – Он говорит, что хотел бы увидеться с тобой.
Я в паруснике из глазури посреди бушующего сине-зеленого моря. Палуба уходит у меня из-под ног. Упираюсь ладонями в стену, чтобы не упасть. Это нечестно. Я списала Пита со счетов, пока была во Втором. Все, что я хотела, – отправиться в Капитолий, убить Сноу и погибнуть самой. Ранение – лишь временная отсрочка. Я не должна была услышать этих слов: «Он говорит, что хотел бы увидеться с тобой». Но теперь, когда я их услышала, пути к отступлению нет.
В полночь я стою перед дверью его камеры. Больничной палаты. Нам пришлось ждать, пока Плутарх закончит съемку свадьбы, которой остался доволен, несмотря на недостаток того, что он называет гламуром.
– Нам повезло, что Капитолий все эти годы практически игнорировал Двенадцатый. Вы не утратили способность действовать стихийно. Как в тот раз, когда Пит объявил, что влюблен в тебя, или твоя выходка с ягодами. Вот это я называю качественным шоу.
Жаль, что нельзя встретиться с Питом наедине. За односторонним стеклом уже собрались врачи с планшетами и ручками наготове. Когда Хеймитч подает мне сигнал, я медленно открываю дверь.
Голубые глаза мгновенно впиваются в меня пристальным взглядом. Каждая рука Пита пристегнута тремя ремнями, в вену воткнута игла с трубкой – если он потеряет над собой контроль, ему впрыснут транквилизатор. Пит не пытается освободиться, только настороженно наблюдает за мной, будто сомневается – человек я или переродок. Я останавливаюсь в ярде от его кровати. Не зная, куда деть руки, скрещиваю их на груди:
– Привет.
– Привет, – отвечает он.
Да, это его голос, почти его, только в нем появились какие-то незнакомые нотки. Нотки подозрения и упрека.
– Хеймитч сказал, ты хочешь поговорить со мной.
– Хотя бы посмотреть для начала.
Такое чувство, будто он так и ждет, что я на его глазах превращусь в оборотня с пеной у рта. Мне становится не по себе от его взгляда, и я начинаю украдкой посматривать в сторону комнаты с наблюдателями, надеясь на какие-нибудь указания от Хеймитча, но наушник молчит.
– А ты не такая уж высокая. И не особо красивая.
Я знаю, он прошел через все муки ада, и все же это замечание меня задевает.
– Ну, раньше ты тоже выглядел получше.
Совет Хеймитча не лезть в бутылку заглушается смехом Пита.
– А уж какая деликатная! Сказать такое, после всего, что я пережил!
– Мы все много чего пережили. А деликатностью из нас двоих всегда отличался ты.
Я говорю все не то. Зачем я начинаю с ним пререкаться. Его пытали! Ему охморили мозги. Что же это со мной? Внезапно, я понимаю, что хочу накричать на него – сама не знаю почему. Пожалуй, мне лучше уйти.
– Слушай, я неважно себя чувствую. Давай загляну к тебе завтра, идет?
Я уже подхожу к двери, когда он произносит:
– Китнисс, я помню про хлеб.
Хлеб. Единственное, что связывало нас до Голодных игр.
– Тебе показали запись, где я рассказываю об этом?
– Нет. А есть такая запись? Странно, что капитолийцы ее не использовали.
– Мы сняли ее в тот день, когда тебя спасли, – поясняю я.
Боль сжимает мне ребра точно тиски. Зря я все-таки танцевала.
– Что ты помнишь?
– Тебя, – тихо произносит Пит. – Как ты копалась в наших мусорных баках под дождем. Как я нарочно подпалил хлеб. Мама меня ударила и сказала, чтоб я вынес хлеб свинье, но вместо этого я отдал его тебе.
– Да. Все так и было, – говорю я. – На следующий день, после школы, я хотела поблагодарить тебя. Но не знала как.
– После уроков на школьном дворе я пытался поймать твой взгляд. Но ты отвернулась. А потом… кажется, сорвала одуванчик.
Я киваю. Пит помнит. Я никогда никому об этом не рассказывала.
– Должно быть, я очень тебя любил.
– Да, – мой голос срывается, и я притворяюсь, будто кашляю.
– А ты любила меня?
Я опускаю глаза в кафельный пол.
– Весь Панем так говорит. Все это знают, потому Сноу и пытал тебя. Чтобы доставить боль мне.
– Это не ответ, – произносит он. – Когда я смотрю записи, не знаю, что и думать. Тогда, на первых Играх, все выглядело так, будто ты хотела прикончить меня с помощью ос-убийц.
– Я хотела убить вас всех. Вы загнали меня на дерево.
– Потом эти поцелуи… С твоей стороны они смотрятся не очень-то искренними. Тебе нравилось целоваться со мной?
– Иногда, – признаюсь я. – Ты знаешь, что за нами сейчас наблюдают?
– Знаю. А с Гейлом?
Во мне опять закипает злость. Терапия терапией, но я не собираюсь обсуждать это перед посторонними.
– Тоже неплохо, – резко бросаю я.
– И нас это устраивало? Что ты целуешься с обоими?
– Нет. Вас это не устраивало. Только я у вас и не спрашивалась.
Пит испускает презрительный смешок.
– Ты, я смотрю, порядочная стерва!
Хеймитч не останавливает меня, когда я выскакиваю из палаты. Бегу по коридору. По лабиринту отсеков. Забиваюсь в угол прачечной за теплую трубу. Проходит немало времени, прежде чем я понимаю, что именно меня так задело, а когда понимаю, стыжусь признаться. Еще недавно я принимала как должное, что Пит меня обожает. Теперь с этим покончено. Наконец он видит меня такой, какая я есть. Грубая. Недоверчивая. Эгоистичная. Смертельно опасная.
И я ненавижу его за это.

17

«Это подло!» – вот первая мысль, полоснувшая меня после рассказа Хеймитча. Выбегаю из палаты, лечу вниз по лестнице в штаб и врываюсь прямо на военный совет.
– Что значит, я не лечу в Капитолий? Я должна! Я – Пересмешница! – кричу я.
Койн едва поднимает взгляд от экрана.
– Вот именно. И твоя основная цель как Сойки-пересмешницы – объединить дистрикты в борьбе против Капитолия – достигнута. Не волнуйся, если все пройдет хорошо, мы пригласим тебя на церемонию капитуляции.
Капитуляции?!
– Мне не нужна церемония! Я хочу драться. И я вам нужна – кто из вас стреляет лучше меня?!
Не люблю хвастаться, но сейчас случай особый.
– Вы ведь берете Гейла!
– Гейл ежедневно участвовал в тренировках, если только не был занят другими обязанностями. Мы уверены, что можем на него положиться, – говорит Койн. – А сколько занятий посетила ты?
Ни одного. Вот сколько.
– Я охотилась… и тренировалась с Бити в отделе спецвооружения.
– Это не то же самое, Китнисс, – говорит Боггс. – Мы знаем, что ты ловкая, и смелая, и отлично стреляешь. Но в бою нам нужны солдаты. Ты понятия не имеешь об исполнении приказов. К тому же ты сейчас не в лучшей форме.
– В Восьмом вас это не заботило. Да и во Втором, если на то пошло, – парирую я.
– В обоих случаях твое участие официально не было предусмотрено, – говорит Плутарх, буравя меня взглядом, чтоб я не сболтнула лишнего.
Он прав. Ни сбивать планолеты в Восьмом, ни выбегать к раненым во Втором мне определенно никто не приказывал. Это получилось стихийно.
– Причем оба раза ты была ранена, – добавляет Боггс.
Внезапно я вижу себя его глазами. Семнадцатилетняя малявка. Взъерошенная. Недисциплинированная. Не оправившаяся до конца. Не солдат, а наказание.
– Но мне нужно быть там, – упрямо настаиваю я.
– Почему? – интересуется Койн.
Почему? Потому что я жажду отомстить Сноу. Потому что мне невыносима мысль находиться в Тринадцатом вместе с теперешним Питом, пока Гейл сражается на поле боя. Я не могу сказать Койн об этом, но у меня есть вдоволь других причин.
– Из-за Двенадцатого. Они уничтожили мой дистрикт.
Президент на секунду задумывается. Смотрит на меня оценивающим взглядом.
– Хорошо. У тебя есть три недели. Этого мало, но ты можешь хотя бы начать тренироваться. Если комиссия сочтет тебя годной, возможно, мы пересмотрим наше решение.
Точка. Это большее, на что я могу надеяться. Что ж, сама виновата. Из расписания выбирала только то, что мне по вкусу. Беготня с автоматом по полю меня не привлекала. Теперь вот расплачиваюсь.
Джоанна в госпитале рвет и мечет. Ее тоже не берут. Я говорю ей, что решила Койн.
– Может, тебе тоже разрешат тренироваться.
– Ладно. Я буду ходить на тренировки. Но я полечу в чертов Капитолий, даже если мне придется захватить планолет и убить экипаж.
– Думаю, на занятиях тебе лучше про это не распространяться, – говорю я. – Но я рада, что будет кому меня подбросить.
Джоанна ухмыляется. Похоже, наши отношения начинают налаживаться. Не уверена, что нас можно назвать подругами, но слово «союзники», пожалуй, сгодится. Это хорошо. Союзник мне скоро понадобится.
На следующее утро, когда мы в 7.30 являемся на тренировку, действительность дает мне пощечину. Нас определяют в отряд новичков, четырнадцати-пятнадцатилетних подростков. Это кажется несколько оскорбительным, пока не становится ясно, что и до них нам далеко. Гейл и остальные бойцы, выбранные для отправки в Капитолий, тренируются по ускоренной программе. После растяжки (больно!) часа два выполняем силовые упражнения (очень больно!), потом на очереди бег на пять миль (боль дикая!). Сколько ни обзывает меня Джоанна дохляком, неженкой и всякими другими словами, я выдерживаю только одну милю.
– Ребра, – объясняю я инструктору, суровой женщине средних лет, к которой нам следует обращаться «солдат Йорк». – Все еще болят.
– Ясно дело: так они еще месяц болеть будут.
Я качаю головой.
– У меня нет месяца.
Она окидывает меня взглядом.
– Врачи не предлагали тебе никакого лечения?
– А оно есть? – спрашиваю я. – Мне сказали, само заживет.
– Они всегда так говорят. Но они могут ускорить процесс, если я попрошу. Предупреждаю – будет несладко.
– Пожалуйста. Я должна попасть в Капитолий.
Солдат Йорк молча делает пометку в блокноте и сразу отсылает меня обратно в госпиталь.
– После обеда я вернусь, – обещаю, помедлив. Мне больше не хочется пропускать тренировки.
Инструктор поджимает губы.
Двадцать четыре укола в грудную клетку. Лежу распластанная на кровати, скрипя зубами, чтобы не просить капельницу с морфлингом. Еще утром она на всякий случай стояла у кровати. В последнее время я ею не пользовалась, но держала ради Джоанны. Сегодня мне сделали анализ на следы наркотика в крови – лекарство имеет в сочетании с морфлингом опасные побочные эффекты. Врачи не скрывали, что пару дней придется туго, но меня это не остановило.
Ночка в нашей палате – врагу не пожелаешь. О сне не может быть и речи. Мне кажется, я прямо-таки чувствую запах горелого мяса от своей груди. Джоанна страдает от ломки. Сначала, когда я извиняюсь, что больше не смогу снабжать ее морфлингом, она машет рукой – рано или поздно это должно было случиться. К трем ночи осыпает меня самой изощренной бранью, какая есть в Седьмом дистрикте. На рассвете поднимается и вытаскивает меня из постели, чтобы идти на тренировку.
– Кажется, я не смогу, – признаюсь я.
– Сможешь. Мы победители, или ты забыла? Мы выживаем вопреки всему! – рычит Джоанна, а сама вся зеленая и дрожит как осиновый лист.
Я одеваюсь.
Нам нужно быть победителями, чтобы пережить это утро. Когда мы видим, что снаружи льет как из ведра, мне кажется, Джоанна сейчас грохнется в обморок. Лицо ее становится пепельным, и она будто перестает дышать.
– Всего лишь вода. Это не смертельно, – говорю я.
Она сжимает зубы и выходит на размытое поле. Дождь не прекращается ни на минуту, пока мы разминаемся, делаем упражнения, потом шлепаем по беговой дорожке. Я снова останавливаюсь через милю и борюсь с искушением сорвать рубашку, чтобы холодный дождь остудил горящие ребра. Давясь, запихиваю в себя полевой паек – пропитанную водой рыбу и тушеную свеклу. Джоанна съедает половину, затем ее тошнит.
После обеда нас учат собирать и разбирать автоматы. У меня получается, у Джоанны слишком дрожат руки. Я ей помогаю, когда Йорк отворачивается. Потом, несмотря на непрекращающийся дождь, меня ждет приятный сюрприз – мы идем на стрельбище. Наконец что-то, что я хорошо умею. Автомат, конечно, не то же самое, что лук, но к концу дня у меня лучший результат в группе.
Едва мы возвращаемся в госпиталь, Джоанна говорит:
– Мне это уже осточертело. Жить в госпитале. Все смотрят на нас как на пациентов.
Для меня это не проблема: я могу переехать в отсек к своей семье. У Джоанны своего жилья нет. Однако, когда она просит выписку, врачи не соглашаются, чтобы она жила одна, даже если ежедневно будет встречаться с психологом. Думаю, они раскумекали насчет морфлинга.
– Она будет не одна. Я стану жить с ней, – заявляю я.
Некоторые возражают, но Хеймитч становится на нашу сторону, и к вечеру мы получаем отсек напротив Прим и мамы, которая соглашается приглядывать за нами.
После того как я принимаю душ, а Джоанна обтирается мокрым полотенцем, она осматривает комнату. Увидев в ящике комода мои скудные пожитки, быстро его закрывает.
– Прости.
В ящике Джоанны только казенная одежда. Вообще, у нее нет ничего, что бы она могла назвать своим.
– Все в порядке. Можешь посмотреть, если хочешь.
Джоанна открывает мой медальон, разглядывает фотографии Гейла, Прим и моей матери. Вытаскивает из серебряного парашюта трубку для живицы. Надевает ее себе на мизинец.
– От одного вида хочется пить.
Потом она натыкается на жемчужину, которую мне подарил Пит.
– Это та самая?..
– Да, – говорю я. – Уцелела как-то.
Не хочется говорить о Пите. Одно из преимуществ тренировок – мне о нем некогда думать.
– Хеймитч говорит, он поправляется, – говорит Джоанна.
– Может быть. Но он изменился.
– Ты тоже. И я. И Финник, и Хеймитч, и Бити. Не говоря уже об Энни Кресте. Арена нас всех порядком искалечила – тебе не кажется? Или ты до сих пор чувствуешь себя той девочкой, которая вызвалась добровольцем вместо сестры?
– Нет, не чувствую.
– В одном мой мозговед прав. Пути назад нет. Нужно жить дальше.
Джоанна аккуратно складывает все обратно в ящик и забирается на кровать напротив моей. Тут же гасят свет.
– Не боишься, что я тебя прикончу во сне?
– А ты? – спрашиваю я в ответ.
Мы смеемся, хотя обе настолько выжаты, что будет чудом, если мы сможем назавтра подняться.
Но мы поднимаемся. Каждое утро. Снова и снова. К концу недели мои ребра как новые, а Джоанна собирает автомат без посторонней помощи.
Солдат Йорк одобрительно кивает.
– Отлично потрудились, солдаты.
– В Играх и то легче победить, – бурчит Джоанна, стоит нам отойти, но по лицу видно, что она довольна.
В столовую, где меня ждет Гейл, мы входим, можно сказать, в отличном настроении. Огромная порция рагу из говядины также способствует поднятию духа.
– Сегодня утром прибыла первая партия продовольствия, – рассказывает Сальная Сэй. – Из Десятого дистрикта. Настоящая говядина. Не то что ваши собаки.
– Что-то не припомню, чтобы ты ими брезговала, – парирует Гейл.
Мы подсаживаемся за стол к Делли, Энни и Финнику. После женитьбы Финника будто подменили. Прежний томный сердцеед, виденный мной в Капитолии, загадочный союзник на арене, сломленный горем парень, помогший не сломаться мне, превратился в человека, излучающего радость. Ненавязчивый юмор и легкий характер – вот в чем его истинное обаяние. Финник ни на секунду не отпускает руку возлюбленной – ни когда они идут, ни когда едят. Энни словно окутана облаком счастья. Бывают мгновения, когда что-то вторгается в ее разум и точно отгораживает от нас, но два слова из уст Финника тотчас возвращают ее обратно.
Делли, которую я знала с детства, но никогда особенно не принимала в расчет, выросла в моих глазах. Она слышала, что Пит сказал мне в ночь после свадьбы, но не разболтала. Хеймитч говорит, она мой лучший защитник перед Питом, когда тот снова начинает кричать про меня гадости. Пит верит Делли больше, чем остальным, потому что ее он знает. Я благодарна Делли, пусть она даже и преувеличивает мои достоинства. Честно говоря, немного приукрашивания мне не повредит.
Я умираю с голоду, а рагу такое аппетитное – говядина, картошка, репа и лук в густой подливе. Приходится сдерживать себя, чтобы не проглотить все разом. В столовой царит радостное оживление. Как благотворно действует на людей просто хорошая еда! Насколько она делает их добрее, веселее и жизнерадостнее. Лучше любого лекарства. Чтобы продлить удовольствие, макаю хлеб в подливу и понемногу его откусываю. Прислушиваюсь к разговору. Финник рассказывает забавную историю о морской черепашке, стащившей его шляпу. Я смеюсь, прежде чем осознаю, что здесь – он . Через стол от меня, рядом с Джоанной. Смотрит в мою сторону. Хлеб застревает у меня в горле, и я начинаю кашлять.
– Пит! – восклицает Делли. – Как хорошо, что ты пришел… и здоров.
За спиной Пита двое огромных охранников. Он неловко держит поднос кончиками пальцев, потому что его запястья соединены короткой цепочкой.
– А что это за миленькие браслетики? – интересуется Джоанна.
– Мне еще не доверяют, – говорит Пит. – Я даже не могу присесть здесь без вашего разрешения. – Он машет головой на охранников.
– Конечно, пусть садится. – Джоанна хлопает по свободному стулу рядом с собой. – Мы же старые друзья.
Охранники кивают, и Пит садится.
– В Капитолии у нас с ним были соседние камеры. Он хорошо знает мои крики, а я его.
Энни, сидящая с другой стороны от Джоанны, зажимает уши руками и принимает отрешенный вид. Финник обнимает ее, бросая сердитый взгляд на Джоанну.
– А что такого? – удивляется Джоанна. – Врач говорит, я должна прямо высказывать, что думаю. Это нужно для лечения.
Веселье разом испарилось. Финник что-то шепчет Энни, пока та наконец не убирает руки от ушей. Потом следует длительное молчание – все притворяются, будто заняты едой.
– Энни, – непринужденным тоном говорит Делли, – а ты знаешь, что ваш свадебный торт украшал Пит? В Двенадцатом у его родителей была пекарня, и он всегда все глазировал.
Энни с опаской смотрит мимо Джоанны на Пита.
– Спасибо, Пит. Очень красивый торт.
– Пожалуйста, Энни. – В голосе Пита звучат прежние ласковые нотки, которые, я думала, исчезли навсегда. Пусть они относятся не ко мне, но все же.
– Если мы еще хотим выбраться на прогулку, нам лучше поторопиться, – предупреждает Финник. Складывает оба подноса вместе, чтобы нести в одной руке, другой крепко держит Энни. – Приятно было повидаться, Пит.
– Будь с ней поласковее, Финник. А то возьму да и отобью ее у тебя.
Сошло бы за шутку, если бы не этот ледяной тон. Совсем неуместный. Выражающий недоверие Финнику, подразумевающий, будто он, Пит, не прочь приударить за Энни, будто Энни может бросить Финника, будто меня и вовсе не существует.
– Смотри, Пит, а то пожалею, что откачал тебя тогда, – беспечно говорит Финник и, бросив на меня обеспокоенный взгляд, уводит Энни.
– Он спас тебе жизнь, Пит, – укоризненно произносит Делли. – И не раз.
– Ради нее. – Пит коротко кивает в мою сторону. – Ради восстания. Не ради меня самого. Я ему ничем не обязан.
Не следовало бы попадаться на удочку, но я не удерживаюсь:
– Может, и так. Но Мэг больше нет, а ты жив. Или, по-твоему, это ничего не значит?
– Много чего должно что-то значить, Китнисс, но почему-то не значит. У меня есть парочка воспоминаний, в которых я не могу разобраться, хотя не думаю, что Капитолий в них вмешивался. Те ночи в поезде, например.
Снова намеки. Будто в поезде произошло больше, чем на самом деле. Будто то, что было на самом деле – ночи, когда я сумела остаться в здравом уме лишь благодаря тому, что меня обнимали его руки, – больше ничего не значит. Будто я все время только притворялась, чтобы использовать его.
Пит показывает ложкой на меня с Гейлом.
– А вы как – уже официальная пара? Или они все талдычат про несчастных влюбленных?
– Все талдычат, – говорит Джоанна.
Пит судорожно сжимает и разжимает пальцы. Ему так сильно хочется вцепиться мне в шею? Чувствую, как напрягся Гейл рядом со мной. Еще только драки не хватало. Но Гейл просто говорит:
– Никогда бы не поверил, если бы не видел своими глазами.
– Ты о чем? – интересуется Пит.
– О тебе.
– Нельзя ли поточнее? Что со мной не так?
– Что тебя превратили в злобного переродка, – выпаливает Джоанна.
Гейл допивает молоко.
– Ты все?
Я поднимаюсь, и мы относим наши подносы. У дверей меня останавливает старик – я до сих пор сжимаю в руке хлеб с подливой. Что-то в моем лице, видно, смягчает блюстителя порядка, к тому же я не пыталась спрятать еду, – он разрешает мне запихнуть хлеб в рот и идти дальше.
– Такого я не ожидал, – произносит Гейл, когда мы почти доходим до моего отсека.
– Я же говорила, он меня ненавидит.
– Все дело в том, как  он тебя ненавидит. Мне это… очень знакомо. Раньше я тоже испытывал нечто подобное, – признается Гейл. – Когда я видел по телевизору, как ты его целуешь. Только я понимал, что не вполне справедлив к тебе. А он этого не понимает.
– Может быть, он просто видит меня такой, какая я на самом деле… – Мы останавливаемся у моей двери. – Мне надо поспать.
Гейл ловит меня за руку:
– Ты правда так думаешь?
Я пожимаю плечами.
– Китнисс, поверь мне, как своему самому старому другу. Он не видит, какая ты на самом деле.
Гейл целует меня в щеку и уходит.
Я сижу на кровати с учебником по военной тактике, но в голову ничего не лезет. Отвлекают мысли о Пите. О ночах в поезде. Минут через двадцать приходит Джоанна и плюхается ко мне на кровать.
– Ты пропустила самое интересное. Делли накинулась на Пита из-за того, как он себя с тобой вел. У нее такой писклявый голосок. Будто кто-то вилкой в мышь тычет. Вся столовая глазела.
– А что Пит?
– Стал разговаривать с самим собой – будто два разных человека спорят. Охранникам пришлось его увести. А я под шумок слопала его мясо. Кажется, никто не заметил.
Джоанна поглаживает раздувшийся живот. Под ногтями у нее грязь. Интересно, в Седьмом когда-либо моются?
Часа два мы опрашиваем друг друга по военным терминам. Потом я ненадолго заскакиваю к маме и Прим. Возвратившись и приняв душ, ложусь в кровать.
– Джоанна, ты правда слышала, как он кричал? – спрашиваю я, глядя в темноту.
– Так было задумано, – отвечает она. – Как с сойками-говорунами на арене. Только все по-настоящему и гораздо дольше часа. Тик-так.
– Тик-так, – шепчу я в ответ.
Розы. Переродки. Трибуты. Дельфины из глазури. Друзья. Сойки-пересмешницы. Стилисты. Я сама. Сегодня в моих снах все кричат.

18

С остервенением бросаюсь в пучину тренировок. Физическая подготовка, строевая, огневая, лекции по тактике – вот все, чем я живу и дышу. Меня и еще нескольких солдат выделяют в особую группу. Это дает мне надежду – возможно, я все-таки попаду в Капитолий.
То, чем мы занимаемся, все называют просто «Кварталом», но на моей татуировке значатся буквы У. У. Б. – сокращенно от «учебный уличный бой». В центре Тринадцатого построена модель капитолийского квартала. Инструктор делит нас на отряды по восемь человек и ставит различные задачи – занять определенную позицию, уничтожить объект, обыскать дом. Все как в настоящем бою. Если что-то может пойти наперекосяк – именно так и происходит. Один неверный шаг – и ты «подрываешься» на фугасе, на крыше появляется снайпер, и у тебя заклинивает ружье. Плач ребенка приводит в засаду. Командир – здесь это всего лишь голос программы – убит из миномета, и нам нужно обходиться без приказов. Конечно, ты понимаешь, что это понарошку, и погибнуть здесь нельзя. Когда срабатывает фугас, ты слышишь звук взрыва, и должен притвориться мертвым. Но много и вполне реального – вражеские солдаты в форме миротворцев, дымовые бомбы. Нас даже газом травят. Только мы с Джоанной успеваем вовремя надеть маски. Остальные из нашего отряда на десять минут засыпают. Газ якобы безвреден, но вдохнув его всего пару раз, я зарабатываю себе головную боль на весь оставшийся день.
Крессида со своей командой снимают нас с Джоанной на стрельбище. Гейла и Финника тоже. Это для новой серии агитроликов – о том, как повстанцы готовятся к захвату Капитолия. В целом все идет неплохо.
Затем на утренних тренировках стал появляться Пит. Без наручников, но все еще с парой охранников, не отходящих от него ни на шаг. После обеда я вижу, как он тренируется с группой начинающих на другой стороне поля. О чем они думают? Если у Пита из-за перепалки с Делли ум за разум заходит, как можно подпускать его к оружию?
Когда я говорю об этом Плутарху, он уверяет меня, что это только для съемок. Весь Панем видел свадьбу Энни и то, как ловко Джоанна стреляет по мишеням, но зрителей интересует Пит. Нужно показать, что он сражается на стороне повстанцев, а не на стороне Сноу. А если бы еще снять нас вдвоем… не обязательно целующимися, хотя бы просто счастливыми…
Я тут же поворачиваюсь и ухожу. Этого уж точно не случится.
В редкие свободные минуты я с волнением наблюдаю за приготовлениями к операции. Как грузят технику и провизию, формируют дивизии. Мобилизованных бойцов легко отличить по короткой стрижке. Все обсуждают первую часть операции – захват железнодорожных туннелей, ведущих к Капитолию.
За несколько дней до отбытия первой партии войск, Йорк неожиданно сообщает нам с Джоанной, что рекомендовала допустить нас к экзамену, и начинается он прямо сейчас. Экзамен состоит их четырех частей: полоса препятствий, письменный тест по тактике, огневая подготовка плюс имитация боевой ситуации в Квартале. Первые три я прохожу с налета, одно за другим, – даже разволноваться не успеваю. Однако перед уличным боем возникает заминка – какой-то технический сбой. Группа обменивается информацией. Говорят, Квартал каждый проходит в одиночку. Никто не знает, что тебя там ждет. Один парень слышал, будто испытания подбирают нарочно с учетом твоих слабых мест.
Слабые места? Эту дверь я боюсь даже приоткрывать. Однако я отхожу в сторонку и пытаюсь разобраться, в чем же мои слабости. Размер получившегося списка удручает. Недостаточная физическая сила, минимум тренировок. Да и мой особый статус Сойки-пересмешницы вряд ли преимущество, когда речь идет о создании сплоченной группы. Есть много способов выбить почву у меня из-под ног.
Вызывают Джоанну. Я ободряюще ей киваю. Жаль, что я не первая. Так только больше времени на пустые предположения. Когда меня наконец вызывают, я не имею ни малейшего понятия, какую тактику выбрать. К счастью, едва я оказываюсь в Квартале, тренировки дают о себе знать. Я имею дело с засадой. Мне нужно пробиться к условленному месту встречи нашего отряда. Я медленно продвигаюсь по улице, убивая миротворцев. Двоих на крыше слева, еще одного в дверном проеме прямо по курсу. Главное – не зевать. Я ожидала чего-нибудь потруднее. Не нравится мне это. Слишком гладко все идет. Не упускаю ли я самого важного? До цели остается каких-то два здания, когда обстановка начинает накаляться. Из-за угла выскакивают сразу шесть миротворцев. Силы явно неравные. Однако тут я кое-что замечаю. В канаве валяется бочка с бензином. Вот! В этом суть задания. Понять, что нужно взорвать бочку. Только я собираюсь это сделать, как командир, от которого до сих пор не было толку, ни с того ни с сего приказывает мне лечь на землю. Все мои инстинкты кричат против этого. Осталось только спустить курок, и миротворцы взлетят на воздух. И тут я вдруг осознаю, какое у меня самое слабое место с точки зрения военных. С той первой минуты на арене, когда я побежала за оранжевым рюкзаком, до огневого боя в Восьмом и заканчивая моей сумасбродной выходкой во Втором. Я не умею подчиняться приказам.
Я падаю на землю с таким проворством и такой силой, что буду, наверное, неделю выковыривать камешки из подбородка. Бочку с бензином взрывает кто-то другой. С миротворцами покончено, и я дохожу до условленного места. На другой стороне Квартала меня ждет солдат. Поздравив, ставит мне на руку печать с номером отделения – 451 – и отсылает в штаб. Пьяная от радости, я несусь по коридорам, скользя на поворотах, потом скачу через ступеньки, потому что лифт слишком медленный, врываюсь в зал – и только тут осознаю всю странность ситуации. Зачем я понадобилась в штабе? По идее, мне сейчас должны состригать волосы. Люди, сидящие вокруг стола, отнюдь не новоиспеченные солдаты. Скорее те, кто отдает приказы. При виде меня Боггс улыбается:
– Дай-ка посмотреть.
Неуверенно показываю ему руку со штампом.
– Ты зачислена в мое отделение. Снайперское. Присоединяйся. – Боггс кивает на группу солдат, выстроившуюся у стены. Гейл. Финник. И еще пять человек, которых я не знаю. Мое отделение. Меня не только приняли, но моим командиром будет Боггс! И друзья со мной! Хочется прыгать от радости, но я заставляю себя идти четким военным шагом.
Похоже, к нам относятся по-особому, раз вызвали в штаб, и Сойка-пересмешница тут решительно ни при чем. Склонившись над какой-то широкой панелью в центре стола, Плутарх рассказывает о том, с чем мы столкнемся в Капитолии. Мне как раз приходит мысль, что доклад никуда не годится, потому что, даже встав на цыпочки, на панели невозможно ничего разглядеть, как вдруг Плутарх нажимает кнопку и в воздухе появляется голографическое изображение капитолийской улицы.
– Вот, к примеру, территория вокруг одной казармы миротворцев. Не самая значимая из целей, однако посмотрите, – Плутарх набирает на клавиатуре код, и на голограмме вспыхивают разноцветные огоньки, мигающие с разной частотой. – Каждый огонек обозначает так называемую капсулу. Капсулы – разнообразные препятствия, которые могут быть чем угодно: от мины до стаи переродков. Но что бы это ни было, цель – либо захватить вас, либо убить. Некоторые капсулы существуют с Темных Времен, другие устроены позже. Признаюсь, я сам создал немало из них. Эта программа, которую прихватил один из нас, когда мы бежали, наша самая свежая информация. В Капитолии не знают, что она у нас есть. Тем не менее за последние несколько месяцев, вероятно, были введены в строй новые ловушки. Это надо иметь в виду.
Я не осознаю, как мои ноги несут меня к столу, пока не останавливаюсь в нескольких дюймах от голограммы. Рука тянется к быстро мигающему зеленому огоньку.
Кто-то подходит сзади, я чувствую его напряжение. Финник, конечно. Только победитель способен сразу разглядеть то, что вижу я. Арена. Напичканная капсулами, которыми управляют распорядители Игр. Пальцы Финника касаются ровного красного сияния над одной из дверей в голограмме.
– Леди и джентльмены… – Голос Финника тих, зато мой разносится по всему залу:
– …семьдесят шестые Голодные игры объявляются открытыми!
Я смеюсь. Торопливо. Прежде чем кто-то успеет понять, что скрывается за этими словами. Прежде чем взметнутся брови, посыплются возражения, одно сопоставят с другим и мне запретят даже думать о Капитолии. Кому нужен на войне обозленный, сумасбродный победитель с кучей психологических проблем?
– Стоило ли тратить время на все эти тренировки, Плутарх? – спрашиваю я.
– Мы и без того два лучших бойца, какие у вас есть, – нахально прибавляет Финник.
– Этот факт от меня не укрылся, – отвечает Плутарх и нетерпеливо машет рукой. – Вернитесь в строй, солдат Одэйр и солдат Эвердин. Мне нужно закончить доклад.
Мы встаем обратно на свои места, не обращая внимания на вопросительные взгляды остальных. Я делаю вид, будто слушаю очень внимательно – иногда киваю, перемещаюсь, чтобы лучше было видно, – а сама только и думаю, как бы скорее убежать в лес, чтобы прокричаться. Или выругаться. Или расплакаться. А может, все вместе и сразу.
Если это была проверка, мы с Финником ее выдержали. Наконец Плутарх заканчивает, в заседании объявляется перерыв. Я здорово пугаюсь, когда меня подзывают, чтобы сообщить какой-то особый приказ. Оказывается, мне просто не нужно делать военную стрижку. Сойка-пересмешница должна быть похожа на огненную девушку с арены. Для камер. Я пожимаю плечами – дескать, мне все равно, – и меня отпускают.
В коридоре нас с Финником притягивает друг к другу.
– Что я скажу Энни? – волнуется он.
– Ничего, – отвечаю я. – Я своей маме и сестре ничего не скажу.
Мало того что мы едем практически на еще одну арену с кучей ловушек? Не стоит пугать еще и наших любимых.
– Если она увидит эту голограмму…
– Не увидит. Наверняка, она засекречена. Военная тайна. К тому же мы все-таки будем не на Играх. Никто не обязан погибать. Мы просто слишком близко принимаем это к сердцу, потому что… ну, ты сам знаешь почему. Ты ведь не передумал, а?
– Нет, конечно. Я хочу уничтожить Сноу не меньше, чем ты.
– На сей раз все будет иначе, – твердо говорю я, стараясь убедить и себя тоже. Внезапно я осознаю всю прелесть ситуации. – На сей раз Сноу тоже будет игроком.
К нам подходит Хеймитч. Он не был на собрании, но лицо у него озабоченное.
– Джоанну опять забрали в госпиталь.
Я думала, с Джоанной все в порядке, просто ее зачислили не в снайперы. Она потрясающе метает топор, но стреляет так себе.
– Что с ней? Она ранена?
– Знаешь, там, в Квартале, экзаменаторы стараются обратить против солдат их собственные слабости. В общем, они и затопили улицу.
Все равно ничего не понимаю. Джоанна умеет плавать. Я помню, как она плавала на Квартальной бойне. Не так, как Финник, конечно, но до Финника нам всем далеко.
– И что?
– В Капитолии ее пытали. Обливали водой, потом били током, – поясняет Хеймитч. – В Квартале у нее случилось что-то вроде дежавю. Она запаниковала, не могла понять, где находится. Сейчас ее опять накачали лекарствами.
Мы с Финником стоим и молчим, будто язык проглотили. Вот почему Джоанна никогда не моется. И почему боялась тогда выйти под дождь, – будто это не дождь был, а серная кислота. А я все списала на ломку.
– Вы бы сходили к ней, – предлагает Хеймитч. – Кроме вас у нее никого нет.
Это еще хуже. Не знаю, какие отношения у Джоанны с Финником, но я-то ее едва знаю. Ни семьи. Ни друзей. Даже ни одной вещицы из Седьмого, чтобы положить в казенный комод рядом с казенной одеждой. Ничего.
– Пойду сообщу Плутарху, – продолжает Хеймитч. – Ему это не понравится. Он хотел, чтобы перед камерами в Капитолии было как можно больше победителей. Считает, это привлечет зрителей.
– А вы с Бити едете? – спрашиваю я.
– Как можно больше молодых и красивых победителей, – уточняет Хеймитч. – Так что нет. Мы останемся здесь.
Финник сразу направляется в госпиталь к Джоанне, а я еще несколько минут жду в коридоре Боггса. Теперь он мой командир, и увольнение я должна, очевидно, просить у него. Узнав, что я хочу сделать, Боггс выписывает мне пропуск, чтобы я во время анализа дня могла пойти в лес – при условии, что буду в поле зрения охранников. Быстро бегу в свою комнату. Вначале собираюсь использовать парашют, но с ним связано слишком много неприятных воспоминаний. Вместо этого иду через коридор в комнату мамы и Прим и беру один из белых ватных бинтов, что привезла из Двенадцатого. Квадратный. Крепкий. То, что нужно.
В лесу я нахожу сосну и нарываю горсть ароматных иголок. Кладу их на бинт и крепко завязываю концы прочным стеблем. Получается шарик размером с яблоко.
У двери палаты я останавливаюсь и пару секунд смотрю на Джоанну. Вся ее свирепость напускная. Сейчас она просто хрупкая девушка, вопреки снотворному изо всех сил старающаяся не закрывать широко посаженные глаза. Страшась снов. Я подхожу к ней и протягиваю узелок.
– Что это? – хрипло спрашивает она. Влажные волосы торчат надо лбом будто шипы.
– Это тебе. Сувенир. Чтоб было что положить в ящик. Понюхай его.
Джоанна осторожно подносит узелок к носу.
– Пахнет домом. – В ее глазах стоят слезы.
– Я так и задумывала. Ты же из Седьмого… Помнишь, когда мы встретились первый раз, ты была деревом. Недолго, правда.
Она вдруг крепко хватает меня за запястье.
– Ты должна убить его, Китнисс.
– Насчет этого можешь не беспокоиться. – Я борюсь с желанием выдернуть руку.
– Поклянись. Чем-нибудь, что тебе дорого.
– Клянусь. Своей жизнью.
– Жизнью твоей семьи, – настаивает Джоанна, все еще не отпуская мою руку.
– Клянусь жизнью моей семьи.
Видимо, со стороны моя забота о собственном выживании выглядит не слишком убедительно.
Джоанна отпускает меня, и я потираю запястье.
– Зачем еще, ты думаешь, я непременно хочу туда попасть, дурочка?
Она слабо улыбается моим словам.
– Просто мне надо было это услышать.
И, прижав к носу узелок с сосновыми иглами, закрывает глаза.
Оставшиеся дни пролетают незаметно. Утром короткая разминка, потом до вечера тренировка на стрельбище. В основном с винтовками и автоматами, но один час в день отдан работе со специальным оружием. Тогда я могу попрактиковаться с моим луком Сойки-пересмешницы, а Гейл со своей навороченной махиной. Трезубец, который Бити разработал для Финника, также имеет множество удивительных функций. Самое потрясающее, что он сам возвращается в руку, стоит Финнику нажать кнопку на своем браслете.
Иногда мы стреляем по чучелам в виде миротворцев, чтобы узнать слабые места в их экипировке. Изъяны в броне. Каждое точное попадание вознаграждается фонтаном фальшивой крови. Наши чучела покрыты ею сверху донизу.
Меткость у нас всех убийственная, что обнадеживает. Кроме меня с Финником и Гейлом, в отделении пять солдат из Тринадцатого. Джексон, заместительница Боггса, женщина средних лет, с виду кажется вялой, но попадает в мишени, которые остальные из нас без оптического прицела даже разглядеть не могут. Говорит, это из-за дальнозоркости. Потом еще две сестры лет двадцати с небольшим по фамилии Лиг – мы называем их Лиг Первая и Лиг Вторая, чтобы не путаться. Сначала я их вообще не различала, потом заметила в глазах Лиг Первой странные желтые пятнышки. И наконец Митчелл и Хоумс, совсем взрослые мужчины, оба неразговорчивые, зато с пятидесяти ярдов убьют муху, севшую тебе на ботинок. Однако судя по всему, остальные отделения от нас не отстают, и я не понимаю, почему именно наше считается особым. До тех пор, пока однажды утром не является Плутарх.
– Отделение 451, вам поручается специальная миссия, – начинает он.
Я закусываю губу в безумной надежде, что эта миссия – убить Сноу.
– У нас вдоволь стрелковых отделений, зато не хватает телевизионных. Поэтому мы специально отобрали вас восьмерых в так называемый «звездный отряд», который станет лицом нашего наступления.
Вот тебе и на. По отделению прокатывается волна разочарования, которое сменяется злостью.
– Вы хотите сказать – мы не будем участвовать в реальных боях? – резким тоном спрашивает Гейл.
– Вы будете участвовать в реальных сражениях, только, возможно, не всегда на передовой. Если в войне такого рода вообще есть передовая.
– Мы не хотим. – Гул голосов поддерживает Финника, но я молчу. – Мы будем сражаться.
– Вы будете делать то, что полезно для дела, – говорит Плутарх. – Решено, что сейчас вы больше всего полезны на экране телевизора. Посмотрите, какой эффект произвела Китнисс. Полностью перевернула ситуацию. И заметьте – она единственная из вас не жалуется. Потому что понимает силу экрана.
Вообще-то, Китнисс не жалуется потому, что собирается расстаться со «звездным отрядом» при первой возможности, только для этого ей вначале нужно добраться до Капитолия. Хотя, если совсем не жаловаться, это тоже может показаться подозрительным.
– Мы ведь не только притворяться будем, да? – спрашиваю я. – Не зря же мы столько тренировались.
– Не беспокойся. У вас будет достаточно реальных мишеней. Главное – не подставляйтесь сами. Мне некогда искать вам замену. Теперь отправляйтесь в Капитолий и сделайте отличное шоу.
Утром в день отправки я прощаюсь с семьей. Я не стала им говорить про капсулы и насколько это все напоминает арену. Достаточно того, что я ухожу на войну. Мама долго держит меня в объятиях. Ее щека мокрая от слез, как в тот раз, когда я отправлялась на Игры.
– Не волнуйся. Все будет в порядке. Я даже не настоящий солдат. Просто одна из марионеток Плутарха, – убеждаю я ее.
Прим провожает меня до дверей госпиталя.
– Как ты себя чувствуешь?
– Лучше, чем прошлый раз, – отвечаю я. – Теперь я знаю, что Сноу ничего тебе не сделает.
– Когда мы увидимся опять, он уже никому ничего не сможет сделать, – уверенно заявляет Прим и обвивает руками мою шею. – Будь осторожна.
Я думаю, не попрощаться ли с Питом, но прихожу к выводу, что от этого нам обоим будет только хуже. В карман мундира я кладу жемчужину. Подарок мальчика с хлебом.
Планолет доставляет нас в Двенадцатый. Именно там повстанцы развернули сборный пункт. На сей раз никаких роскошных поездов – обычный товарняк, до предела набитый солдатами в темно-серой форме. Спать приходится, положив голову на рюкзак. Через два дня пути мы высаживаемся в одном из горных туннелей, ведущих в Капитолий, и еще шесть часов идем пешком, стараясь ступать по светящейся зеленой линии, которой отмечен безопасный путь.
Нас размещают в военном лагере повстанцев, тянущемся на десять кварталов вглубь от вокзала, на который мы с Питом приезжали в Капитолий перед Играми. Всюду снуют солдаты. Нам выделяют место, чтобы разбить палатки.
Повстанцы отбили этот район больше недели назад, потеряв при этом сотни жизней. Миротворцы отступили и заняли позиции ближе к центру города. Нас разделяют пустые улицы. Манящие и смертельно опасные. Сплошь утыканные ловушками. Мы не сможем наступать раньше, чем их обезвредим.
Митчелл спрашивает о бомбардировках – на такой открытой местности чувствуешь себя неуютно. Боггс отвечает, что это не проблема. Большая часть капитолийских воздушных сил уничтожена во Втором. Если у Капитолия и осталась какая-то авиация, он не станет ею рисковать. Возможно, чтобы у Сноу и его приспешников была возможность смыться в президентский бункер, когда запахнет жареным. Мы так же не используем авиацию. С тех пор как противовоздушная оборона Капитолия уничтожила несколько наших планолетов, остальным было приказано возвращаться на базу. Война будет происходить на улицах и, надеюсь, не потребует много жертв и разрушений. Повстанцам нужен Капитолий – точно так же, как Капитолию был нужен Тринадцатый.
Спустя три дня большая часть отделения 451 готова дезертировать от скуки. Крессида со своей командой снимает, как мы стреляем. Говорят, это часть плана по дезинформации противника. Если повстанцы станут уничтожать капсулы одну за другой, Капитолий в два счета поймет, что у нас есть голограмма. Поэтому мы стреляем по всякой ерунде, чтобы отвести подозрение. В основном по разноцветной стеклянной плитке на фасадах зданий. Подозреваю, потом кадры монтируют так, будто мы уничтожаем важные объекты. Время от времени требуются добровольцы для реальных боевых заданий. Всякий раз вверх взмывают все восемь рук, но Гейла, Финника и меня никогда не выбирают.
– Ты сам виноват, – говорю я Гейлу. – Чересчур фотогеничный.
Если бы взглядом можно было убить…
Похоже, лидеры сами толком не знают, что делать с нашей троицей, особенно со мной. Костюм Сойки-пересмешницы я привезла с собой, однако пока меня снимают только в форме. Иногда просят пострелять из лука. Похоже, они не готовы совсем отказаться от Сойки-пересмешницы, но хотят низвести ее роль до рядового пехотинца. Лично меня это нисколько не волнует. Скорее забавляет. Представляю, какие споры сейчас ведутся в Тринадцатом.
Вслух я, как и все, вовсю возмущаюсь тем, что нам не дают настоящего дела, а втайне готовлюсь к осуществлению своего плана. У каждого из нас есть бумажная карта Капитолия. Территория города образует почти идеальный квадрат. Линии делят карту на квадраты поменьше, каждый из которых отмечен буквами и цифрами. Я тщательно изучаю карту, стараясь запомнить каждый перекресток и проулок, но это детская забава по сравнению с возможностями командиров. У каждого из них есть портативное устройство, так называемый голограф, которое воспроизводит такую же голограмму, как мы видели в штабе. Любой сектор можно увеличить и посмотреть, какие там есть ловушки. Голограф работает автономно – ни отправлять, ни получать информацию он не может. По сути это просто улучшенная карта, однако настоящий подарок по сравнению с моей бумажной версией.
Голограф активируется голосом командира, но, когда включен, реагирует также на голоса его подчиненных. Если Боггс, к примеру, будет убит или тяжело ранен, его прибором сможет воспользоваться кто-то другой. Стоит кому-нибудь в отделении три раза подряд повторить слово «морник», голограф взрывается, уничтожая все в радиусе пяти ярдов. Мера предосторожности на случай попадания в плен. Само собой разумеется, каждый из нас пойдет на это без колебаний.
Следовательно, мне необходимо украсть у Боггса активированный голограф и смыться прежде, чем тот заметит. Хотя думаю, легче украсть у него зубы изо рта.
На четвертый день, утром, солдат Лиг Вторая нарывается на неправильно маркированную капсулу. Вместо тучи мошек-переродков, к которым мы были готовы, капсула выстреливает металлическими дротиками. Один из них попадает Лиг в голову. Она умирает, прежде чем прибегают врачи. Плутарх обещает скорую замену.
Следующим вечером прибывает новый член нашего отделения. Без наручников. Без охраны. На плече болтается автомат. Все ошарашены и не верят своим глазам, но на руке Пита стоит свежий штамп. Номер 451. Боггс забирает у него оружие и уходит к телефону.
– Бесполезно, – говорит нам Пит. – Президент лично направила меня сюда. Она считает, это прибавит агитроликам остроты.
Пожалуй, что прибавит. Однако это значит кое-что еще. Койн считает, что от меня мертвой будет больше пользы, чем от живой.

Часть III
Покушение

19

Никогда раньше не видела, чтобы Боггс злился. Ни когда игнорировала его приказы, ни когда меня стошнило на него, ни даже когда Гейл сломал ему нос. Однако после телефонного разговора с Койн – Боггс в ярости. Первым делом он приказывает солдату Джексон, своей заместительнице, приставить к Питу круглосуточную охрану из двух человек. Затем приглашает меня прогуляться. Мы долго идем между палаток, пока наш лагерь не остается далеко позади.
– Так или иначе, он все равно меня убьет, – говорю я. – Тем более здесь. Где столько всего напоминает ему о плохом.
– Я буду смотреть за ним в оба, – обещает мне Боггс.
– Почему Койн хочет моей смерти?
– Она это отрицает.
– Но мы же понимаем, что это так. Должны же у вас быть какие-то предположения.
Прежде чем ответить, Боггс смотрит на меня долгим внимательным взглядом.
– Я скажу, что знаю. Ты не нравишься Койн. С самого начала. Она хотела спасти с арены Пита, но никто ее не поддержал. После того как ты вынудила ее объявить амнистию другим победителям, стало еще хуже. И даже с этим она могла бы смириться, учитывая, как хорошо ты справилась со своей задачей.
– В чем же тогда дело?
– Война скоро закончится. И тогда будут назначены выборы, – говорит Боггс.
Я закатываю глаза.
– Боггс, кому придет в голову, что я стану новым президентом?
– Никому, – соглашается Боггс. – Но ты поддержишь одного из кандидатов. Кого? Президента Койн? Или кого-то другого?
– Не знаю. Никогда об этом не думала.
– Если ты задумываешься и не сразу отвечаешь «Койн», – ты представляешь угрозу. Ты – лицо освободительной войны. Ни у кого нет столько влияния, как у тебя, – поясняет Боггс. – И ты никогда особенно не скрывала своего отношения к Койн.
– Она убьет меня, чтобы закрыть мне рот. – Еще не договорив, я понимаю, что это правда.
– Ты больше не нужна ей в качестве символа. Слышала, как она сказала? Твоя главная цель – объединение дистриктов – выполнена. Агитролики теперь сгодятся и без твоего участия. Ты можешь подстегнуть повстанцев еще только одним способом.
– Умереть, – тихо говорю я.
– Да. Стать мучеником революции, во имя которого они будут сражаться. Но пока я за тобой приглядываю, этого не произойдет, солдат Эвердин. Я хочу, чтобы ты прожила долгую жизнь.
– Почему? – спрашиваю я. Очевидно, что это не принесет Боггсу ничего, кроме неприятностей. – Вы мне ничем не обязаны.
– Потому что ты это заслужила. А теперь возвращайся в отделение.
Я должна быть признательна Боггсу, но чувствую только расстройство. Как я теперь смогу украсть у него голограф и дезертировать? Обмануть доверие того, кто уже однажды спас мне жизнь?
Увидев, как виновник моей неразрешимой задачи преспокойно ставит палатку, я прихожу в бешенство.
– Когда моя очередь караулить? – спрашиваю у Джексон.
Она смотрит на меня с сомнением или, может быть, просто щурится, чтобы лучше видеть мое лицо.
– Я не ставила тебя в график.
– Почему?
– Не уверена, что ты сможешь выстрелить в Пита, если понадобится.
– Я буду стрелять не в Пита, – отвечаю я громко и четко, чтобы слышали все. – Пита больше нет. Джоанна права. Я пристрелю капитолийского переродка.
Слова легко слетают с языка. Мне хочется сказать о нем что-нибудь гадкое после всех унижений, которые я перенесла с тех пор, как он вернулся.
– Что ж, это замечание также не в твою пользу, – говорит Джексон.
– Включите ее в график, – слышу я Боггса у себя за спиной.
Джексон качает головой, но делает пометку в блокноте.
– С полуночи до четырех. В паре со мной.
Раздается сигнал к ужину, и мы с Гейлом становимся в очередь перед полевой кухней.
– Хочешь, чтобы я его убил? – без обиняков спрашивает он.
– Тогда нас точно отошлют обратно, – говорю я. Несмотря на мою ярость, жестокость Гейла меня пугает. – Я сумею с ним справиться.
– В смысле, пока не смоешься отсюда? С картой и голографом, если сумеешь раздобыть?
Значит, мои приготовления не ускользнули от Гейла. Надеюсь, для остальных они были не столь очевидны. Все-таки Гейл знает меня лучше всех.
– Ты же не сбежишь без меня, верно? – спрашивает Гейл.
Именно так я и собиралась поступить. Однако иметь с собой давнего напарника, который в случае чего прикроет тебе спину, кажется, не такая уж плохая идея.
– Как твой товарищ по оружию настоятельно рекомендую тебе оставаться со своим отделением. Но заставить я тебя не могу, верно?
Гейл усмехается.
– Это точно. Если, конечно, не хочешь, чтобы я поставил на уши всю армию.
Получив еду, отделение 451 вместе со съемочной группой усаживается в круг ужинать. Я чувствую некоторую натянутость и сначала думаю, что причина в Пите, однако к концу ужина замечаю все больше недружелюбных взглядов, направленных в мою сторону. Удивительно быстрая перемена. Когда Пит появился, всех волновало лишь то, насколько он опасен. Прежде всего, для меня. Но лишь звонок Хеймитча открывает мне глаза.
– Чего ты добиваешься? – напускается он на меня. – Хочешь его спровоцировать?
– Чепуха. Я хочу только, чтобы он оставил меня в покое!
– Он не может оставить тебя в покое! После того, что с ним сделали в Капитолии, – говорит Хеймитч. – Возможно, Койн послала его к вам, чтобы он тебя убил, но Пит этого не знает. Он не осознает, что с ним произошло. Ты не можешь винить его…
– Я и не виню!
– Нет, ты винишь! Ты снова и снова наказываешь его за то, что ему неподвластно. Да, ты должна быть с ним настороже. День и ночь не выпускать из рук оружия. Но попробуй представить себя на его месте. Что, если бы Капитолий взял тебя в плен, охморил, а потом прислал убить Пита? Думаешь, он вел бы себя так же, как ты сейчас?
Я молчу. Нет. Ни в коем случае Пит не стал бы себя так вести. Он любой ценой пытался бы вернуть меня прежнюю. Не поставил бы на мне крест, не бросил, не стал бы меня оскорблять.
– Ты и я, мы обещали друг другу спасти его. Помнишь? – спрашивает Хеймитч и, не дождавшись моего ответа, добавляет: – Вспомни и спасай.
Затем отключает связь.
Осенняя прохлада сменяется ледяным холодом. Почти все влезают на ночь в спальные мешки. Некоторые спят под открытым небом, у печи в центре лагеря, другие забираются в палатки. Лиг Первая, держащаяся днем, теперь дает волю слезам. Сквозь брезент слышны ее приглушенные рыдания.
Я лежу в палатке и раздумываю над словами Хеймитча. Стыдно осознавать, что за мыслями о мести Сноу я совсем забыла про гораздо более сложную проблему. Вытащить Пита из темного мира, куда его вверг охмор. Я не знаю, как отыскать в этом мире настоящего Пита, не говоря уже о том, как помочь ему выбраться оттуда. Не представляю даже, с чего начать. По сравнению с этим найти Сноу, пройдя напичканную ловушками арену, и пустить ему пулю в лоб кажется детской игрой.
В полночь вылезаю из палатки и сажусь на походный стул у печи, чтобы вместе с Джексон охранять Пита. Боггс приказал ему спать здесь, где он виден всему отделению. Но он и не спит. Сидит, высунув руки из спального мешка, и неловкими пальцами вяжет узлы на обрывке веревки. Я хорошо помню эту веревку. Финник дал мне ее той ночью в убежище. Кажется, будто Финник пытается сказать мне то же, что сказал Хеймитч, – я бросила Пита. И сейчас, возможно, самое подходящее время, чтобы попытаться это исправить. Надо что-то говорить, но мне ничего не приходит в голову. Поэтому я молчу. В ночной тишине слышно лишь дыхание солдат.
Примерно через час Пит произносит:
– Последние два года тебе, видно, пришлось нелегко. Все решала, убить меня или нет. Да или нет. Нет или да.
От такой несправедливости мне хочется вначале сказать что-нибудь язвительное, затем я вспоминаю разговор с Хеймитчем и делаю первый осторожный шаг в сторону Пита.
– Я никогда не хотела убивать тебя. Кроме того случая, когда думала, что ты помогаешь профи убить меня. Потом я всегда считала нас… союзниками.
Хорошее слово. Слегка отстраненное, но безопасное.
– Союзниками, – медленно повторяет Пит, будто пробуя слово на вкус. – Подруга. Возлюбленная. Победительница. Враг. Невеста. Мишень. Переродок. Соседка. Охотник. Трибут. Союзник. Список растет. Никак не могу понять, кто же ты на самом деле. – Пальцы Пита беспрерывно перебирают веревку. – Проблема в том, что я не могу отличить, где правда, а где вымысел.
Равномерного дыхания спящих больше не слышно. Остальные либо проснулись, либо и не засыпали. Я склоняюсь ко второму.
Из тени доносится голос Финника:
– А ты спрашивай, Пит. Энни так и делает.
– Спрашивать кого? – интересуется Пит. – Кому я могу доверять?
– Ну, для начала нам. Мы твое отделение, – включается Джексон.
– Вы мои надзиратели, – поправляет ее Пит.
– Отчасти, – соглашается она. – Но ты спас множество жизней в Тринадцатом. Мы этого не забудем.
В наступившей тишине я пытаюсь представить, что, если бы я не могла отличить иллюзию от реальности. Не знала, любят ли меня Прим и мама. Действительно ли Сноу мой враг. А тот человек напротив – спас меня или предал. В одно мгновение моя жизнь превращается в кошмар. Мне вдруг отчаянно хочется рассказать Питу обо всем – кто он, кто я, как мы оказались здесь. Но я не знаю, с чего начать. Я не могу ему помочь. От меня нет никакого толку.
Незадолго до четырех Пит снова обращается ко мне:
– Твой любимый цвет… зеленый?
– Да. – Я думаю, как бы поддержать разговор. – А твой оранжевый.
– Оранжевый? – недоверчиво переспрашивает Пит.
– Не ярко-оранжевый. Нежный оттенок. Как закатное небо, – поясняю я. – По крайней мере, ты сам мне так сказал однажды.
– Хм. – Он на мгновение закрывает глаза, возможно, пытаясь представить такой закат, потом кивает. – Спасибо.
Однако следующие слова уже срываются с моих губ:
– Ты – художник. Ты – пекарь. Любишь спать с открытыми окнами. Никогда не кладешь сахар в чай. И ты всегда завязываешь шнурки двойным узлом.
Потом я бегу в свою палатку, прежде чем сделаю какую-нибудь глупость. Например, расплачусь.
Утром Гейл, Финник и я идем стрелять по стеклам домов. Для съемок. Когда мы возвращаемся, Пит сидит в кругу солдат из Тринадцатого, которые хотя и вооружены, но дружелюбно с ним беседуют. Чтобы помочь Питу, Джексон придумала игру «Правда или ложь». Пит говорит о чем-то, что, как он думает, произошло на самом деле, а остальные отвечают, так это или нет.
– Большинство жителей Двенадцатого сгорели при пожаре.
– Правда. В Тринадцатый спаслись меньше девятисот человек.
– В пожаре виноват я.
– Ложь. Президент Сноу уничтожил Двенадцатый, как в свое время Тринадцатый, чтобы устрашить повстанцев.
Поначалу это кажется удачным решением, потом я понимаю, что большую часть того, что тяготит Пита, смогу подтвердить или опровергнуть я одна. Джексон составляет график дежурства. Финника, Гейла и меня она объединяет с солдатами из Тринадцатого. Так у Пита всегда будет возможность поговорить с тем, кто давно его знает. Разговор идет с перерывами. Питу требуется много времени, чтобы переварить самые незначительные детали – например, где в нашем дистрикте люди покупали мыло. Гейл рассказывает о Двенадцатом; Финник знаток обеих Игр – на первых был ментором, а на вторых – трибутом. Труднее всего говорить о том, что связано со мной, хотя мы касаемся самых незначительных тем. Цвет моего платья в Седьмом. Сырные булочки, которые я обожаю. Имя нашего учителя математики. Каждое воспоминание обо мне требует от Пита мучительных усилий. Возможно, все это бесполезно после того, что с ним сделал Сноу. Но мы должны попытаться. Я чувствую, что так правильно.
На следующий день нам сообщают, что нужно снять сложный ролик, в котором будет задействовано все наше отделение. В одном Пит был прав: и Койн, и Плутарх недовольны тем, что «звездный отряд» произвел до сих пор. Скучно и неэффективно. А чего они хотели? Никакого настоящего дела, только дурака валяем с автоматами. Однако от нас требуются не оправдания, а результат. Поэтому сегодня для съемок выделили целый квартал. На его территории есть даже пара активных капсул. Одна запускает пулеметный огонь, другая набрасывает на врага сеть для последующего допроса или казни, в зависимости от предпочтений ловца. Никакого стратегического значения квартал, правда, не имеет – просто жилые дома.
Для пущего эффекта телевизионщики пустят дым и включат аудиозапись стрельбы. Мы все, включая операторов, надеваем тяжелое защитное обмундирование, будто в самом деле идем в самое пекло. Кроме автоматов, разрешено взять специальное оружие. Боггс даже возвращает Питу автомат, громко предупредив, что патроны в нем холостые.
Пит только пожимает плечами.
– Все равно стрелок из меня никакой.
Между тем Пит не отрываясь наблюдает за Поллуксом – так, что это уже начинает вызывать беспокойство. Наконец, будто разрешив мучавшую его загадку, возбужденно спрашивает:
– Ты безгласый, да? Я понял по тому, как ты глотаешь. Со мной в тюрьме было двое безгласых. Дарий и Лавиния. Стражники все время называли их рыжими. Они были нашими слугами в Тренировочном центре. Их замучили до смерти. Девушке повезло больше. Ей дали слишком высокое напряжение, и сердце не выдержало. Над парнем издевались несколько дней. Били, отрезали части тела. Задавали ему вопросы, но он не мог ответить, только мычал. Жуткие звуки. Ответы им были не нужны, понимаете? Они только хотели, чтобы я это видел.
Пит оглядывает наши потрясенные лица, будто ожидая чего-то. Так и не дождавшись, спрашивает:
– Правда или ложь? – Молчание еще больше выводит его из себя. – Правда или ложь?!
– Правда, – говорит Боггс. – По крайней мере, насколько я знаю… правда.
Возбуждение Пита улетучивается.
– Я так и думал. В этом не было ничего… блестящего. – Он отходит в сторону ото всех, бормоча что-то об ушах и пальцах.
Я подхожу к Гейлу, прижимаюсь лбом к его груди, покрытой бронежилетом. Чувствую, как меня обнимает его рука. Теперь мы знаем, как звали девушку, которую Капитолий на наших глазах схватил в лесу возле Двенадцатого. Знаем судьбу нашего друга-миротворца, заступившегося за Гейла. Они погибли из-за меня. Я добавляю их в свой личный список жертв, начатый на арене. Теперь в нем многие тысячи. Но когда я смотрю в лицо Гейла, я вижу, что он воспринял все это иначе. Он готов взорвать тысячи гор и разрушить сотни городов. Его взгляд сулит смерть.
Все еще под впечатлением от страшного рассказа Пита, мы идем по улицам, усыпанным битым стеклом, к нашей цели – кварталу, который нужно занять. Реальное, хотя малозначительное задание. Собираемся вокруг Боггса, чтобы изучить голографическую проекцию улицы. Капсула с пулеметным огнем находится в первой трети улицы над навесом одного из зданий. Вероятно, можно запустить ее при помощи выстрела. Капсула с сетью установлена в дальней части квартала, почти у самого перекрестка. Здесь нужен доброволец, который приведет в действие датчик движения. Вызываются все, кроме Пита, который, кажется, не совсем понимает, что происходит. Моя кандидатура отвергнута. Меня посылают к Мессалле, который накладывает мне макияж для крупных планов.
По команде Боггса отряд занимает позиции, после чего мы ждем, пока Крессида расставит операторов. Они слева от нас – впереди Кастор, чуть сзади Поллукс – и стоят так, чтобы не попадать в кадр. Мессалла подрывает пару дымовых шашек для создания соответствующей атмосферы. Так как это и боевое задание, и съемка одновременно, я уже собираюсь спросить, кто командует операцией, и тут Крессида рявкает: «Мотор!»
Мы идем по затуманенной улице – как на учениях в Квартале. Каждому нужно взорвать хотя бы одно окно, но настоящая цель только у Гейла. Когда он подбивает капсулу, мы ныряем в подъезды или прижимаемся к розовым и оранжевым камням мостовой, пока над головами свистят пули. Спустя некоторое время Боггс дает команду выдвигаться.
Не успеваем мы встать, как нас останавливает Крессида – ей нужно сделать несколько крупных планов. Мы по очереди повторяем наши действия – падаем на землю, морщимся, прячемся за укрытиями. Все понимают, что это серьезное дело, и все-таки каждый чувствует себя слегка по-дурацки – особенно когда выясняется, что в отряде есть актеры еще и похуже меня. Значительно хуже. Мы помираем со смеху, глядя на то, как Митчелл раздувает ноздри и скрипит зубами, изображая отчаяние, и Боггсу даже приходится нас отчитать.
– Включить мозг, отряд четыреста пятьдесят один, – строго говорит Боггс, но видно, что он тоже пытается скрыть улыбку. Бросив взгляд на следующую капсулу, он размещает голограф так, чтобы освещение было оптимальным, и делает шаг назад. При этом он наступает на оранжевую плитку – приводя в действие бомбу, взрыв которой отрывает Боггсу ноги.

20

Цветной витраж реальности разбивается вдребезги, открывая ужасный мир, находившийся за ним. Смех сменяется воплями, мостовую пастельных тонов заливает кровь, а спецэффекты, использованные для телесъемки, скрывает настоящий дым.
Второй взрыв как будто раскалывает на части сам воздух. В ушах звенит, но я не могу понять, где рвануло.
Добираюсь до Боггса, пытаюсь разглядеть что-нибудь в кровавом месиве, ищу, чем можно остановить кровь. Хоумс отталкивает меня, раскрывает аптечку. Боггс хватает меня за руку. У него серое лицо – покрытое пеплом лицо умирающего. Он угасает, но продолжает командовать:
– Голограф.
Голограф. Я бешено раскапываю груду липких от крови обломков, содрогаясь, когда натыкаюсь на кусочки еще теплой плоти. Голограф, как и сапог Боггса, застрял в шахте лестницы. Я достаю устройство, вытираю его ладонями и возвращаю командиру.
На культю, в которую превратилось левое бедро Боггса, Хоумс наложил какую-то давящую повязку – но она уже промокла насквозь. Сейчас он прилаживает жгут над коленом правой. Остальные бойцы заняли оборону вокруг нас и съемочной группы. Финник пытается оживить Мессаллу, которого взрывная волна впечатала в стену. Джексон орет в рацию, требует прислать медиков из лагеря, но я знаю: врачи не помогут. Еще в детстве, наблюдая за работой матери, я заметила – если лужа крови достигает определенного размера, человека уже не спасти.
Я встаю на колени рядом с Боггсом и готовлюсь сыграть ту же роль, что когда-то с Рутой и морфлингом из Шестого. Я буду держать Боггса за руку, пока он уходит. Но обе руки у него заняты: он работает на голографе – вводит какую-то команду, прижимает большой палец к экрану, чтобы провести идентификацию, называет пароль – последовательность букв и цифр. Экран вспыхивает зеленым, освещая лицо командира.
– Утратил способность командовать отрядом, – говорит Боггс. – Доступ ко всем секретным материалам передается солдату отряда 451 Китнисс Эвердин.
Из последних сил он поворачивает голограф в мою сторону.
– Назови свое имя.
– Китнисс Эвердин, – говорю я в поток зеленого света, и внезапно он окружает меня. Сканирует? Записывает? Ослепляет? Тут свет гаснет, и я трясу головой, чтобы прийти в себя. – Что ты сделал?
– Приготовиться к отступлению! – кричит Джексон.
Финник орет что-то в ответ, указывая туда, откуда мы пришли. Там, словно из гейзера, вылетает что-то черное и маслянистое, превращаясь в сплошную стену тьмы. Это вещество не жидкость и не газ, и оно не похоже ни на природное, ни на искусственное соединение. Ясно одно: эта штука смертельно опасна. Так что назад пути нет.
Грохот пальбы оглушает: Гейл и Лиг Первая выстрелами прокладывают дорогу. Смысл их действий до меня доходит, только когда в десяти ярдах от нас взрывается еще одна бомба: это примитивный поиск мин. Мы с Хоумсом хватаем Боггса и бежим за Гейлом. Командир кричит от боли, и я хочу остановиться, придумать что-нибудь, но тьма раздувается над нами, накатывает, словно волна.
Кто-то рывком тянет меня назад; я отпускаю Боггса и падаю. Пустые, безумные глаза: Пит. Он замахивается прикладом, чтобы размозжить мне череп. Я откатываюсь в сторону, слышу, как приклад врезается в мостовую, краем глаза замечаю, что Митчелл сбивает Пита с ног. Пит, которому безумие только придало сил, поджимает ноги и лягает Митчелла в живот, отбрасывая на несколько ярдов.
Ловушка, приведенная в действие, громко трещит. Четыре троса, закрепленные на зданиях, поднимаются над грудой обломков; тащат сеть, в которую попадает Митчелл. Внезапно его тело заливает кровь, и мы замечаем, что проволока, из которой сделана сеть, покрыта крошечными колючками. Я сразу узнаю ее – такая же проволока украшала ограждение Двенадцатого дистрикта. Я кричу, чтобы он не двигался, и вдруг на меня накатывает тошнота от плотной, невыносимой вони, похожей на запах гудрона. Волна тьмы поднялась до максимальной высоты и теперь падает на нас.
Расстреляв замок на двери ближайшего здания, Гейл и Лиг Первая открывают огонь по тросам, на которых висит сетка. Остальные держат Пита. Я бросаюсь к Боггсу, и мы с Хоумсом затаскиваем его в дом, проносим по чьей-то гостиной, обитой белым и розовым бархатом, по коридору, увешанному семейными фотографиями, и падаем без сил на мраморном полу кухни. Кастор и Поллукс заносят извивающегося Пита. Джексон удается надеть на него наручники, но от этого он приходит в еще большую ярость, и нам приходится запереть его в шкафу.
Хлопает дверь гостиной, кричат люди. Топот ног в коридоре. Мимо дома проносится черная волна. Трещат и ломаются окна. Вонь заполняет каждый уголок. Финник вносит Мессаллу; за ним, спотыкаясь и кашляя, входят Лиг Первая и Крессида.
– Гейл! – кричу я.
Он захлопывает за собою дверь и, задыхаясь, выжимает из себя только одно слово:
– Газ!
Кастор с Поллуксом затыкают щели полотенцами, а Гейл блюет в ярко-желтую раковину.
– Митчелл? – спрашивает Хоумс.
Лиг Первая качает головой.
Боггс сует мне в руки голограф и что-то говорит, но ничего не слышно. Я склоняюсь к Боггсу и слышу хриплый шепот:
– Не доверяй им. Не возвращайся. Убей Пита. Сделай то, ради чего ты сюда пришла.
Я отстраняюсь, чтобы заглянуть в глаза командира.
– Что? Боггс? Боггс?
Его глаза открыты, но он уже мертв. Кровь Боггса приклеила голограф к моей ладони.
Пит колотит ногами в дверь шкафа, однако его силы явно на исходе. Темп ударов замедляется, и наконец наступает тишина. Может, Пит тоже умер?
– Его больше нет? – спрашивает Финник, глядя на Боггса.
Я киваю.
– Уходим отсюда. Немедленно. Мы только что активировали целую улицу капсул, и, наверное, нас засекли камеры наблюдений.
– Тут уж можешь быть спокоен, – отвечает Кастор. – На каждой улице есть камеры, так что волну включили, как только мы приступили к съемкам ролика.
– Радио вырубилось почти сразу – похоже, враг применил электромагнитную бомбу. Ничего, я выведу нас к лагерю. Давай голограф, – Джексон тянется к прибору, но я прижимаю его к груди.
– Нет, Боггс отдал его мне.
– Не тупи! – рявкает она. После смерти Боггса она стала старшей по званию и, естественно, считает, что устройство должно достаться ей.
– Все верно, – замечает Хоумс, – перед смертью Боггс дал Китнисс доступ ко всем секретным материалам. Я сам это видел.
– Почему он это сделал? – Джексон не верит своим ушам.
Действительно, почему? Я вспоминаю события последних пяти минут, и мое сознание не может вместить в себя все эти ужасы – искалеченного, умирающего Боггса, безумную ярость Пита, мерзкую черную волну, проглатывающую окровавленного Митчелла. Я поворачиваюсь к Боггсу; ах, как он нужен мне сейчас! Внезапно становится ясно, что он – и возможно, он один – был на моей стороне. И больше никто. Я вспоминаю его последний приказ…
«Не доверяй им. Не возвращайся. Убей Пита. Сделай то, ради чего ты сюда пришла».
Что он имел в виду? Кому не доверять – мятежникам, Койн, людям, которые смотрят на меня прямо сейчас? Я не вернусь, но он должен был знать, что я не могу всадить пулю в голову Пита. Или могу? И должна ли? Неужели Боггс догадался, что на самом деле я хочу сбежать и лично убить Сноу?
Сейчас мне некогда разбираться, поэтому я концентрирую внимание на двух первых приказах – никому не доверять и двигаться в глубь территории Капитолия. Но как это объяснить? Как сделать, чтобы голограф остался у меня?
– Потому что я выполняю особое задание президента Койн. О нем знал только Боггс.
Джексон мои слова нисколько не убеждают.
– Какое еще задание?
Может, сказать правду? Вряд ли мне удастся придумать что-то более убедительное. Но нужно сделать так, чтобы в моих словах не было даже намека на месть.
– Убить президента Сноу – до того, как наши потери лишат нас возможности вести войну.
– Я тебе не верю, – говорит Джексон. – И, как старшая по званию, приказываю передать доступ к секретным материалам мне.
– Нет, – отвечаю я. – Это будет прямым нарушением приказа президента.
Половина отряда берет на мушку меня, другая половина – Джексон. Сейчас кто-то умрет. И вдруг слово берет Крессида.
– Это правда. Именно для этого нас и прислали сюда. Плутарх считает так: если нам удастся снять, как Сойка убивает Сноу, война закончится.
Джексон на минуту задумывается. Потом наводит ствол на дверь шкафа.
– А он тогда почему здесь?
Я не могу убедительно объяснить, зачем Койн отправила на такое важное задание парня с неустойчивой психикой, который к тому же запрограммирован меня убить. Джексон пробила огромную брешь в моих аргументах. Это конец. И снова на выручку приходит Крессида.
– Два интервью с Цезарем Фликерменом сняты в личных апартаментах президента Сноу. Плутарх считает, что Пит может провести нас туда.
Мне хочется спросить у Крессиды, почему она меня прикрывает, почему убеждает всех в моей правоте. Однако сейчас не время.
– Нужно уходить отсюда! – говорит Гейл. – Я с Китнисс. Если не хотите идти с ней, возвращайтесь в лагерь – но здесь нам оставаться нельзя!
Хоумс отпирает шкаф и вскидывает на плечо потерявшего сознание Пита.
– Готово.
– Боггс? – спрашивает Лиг Первая.
– Мы не сможем его взять. Он бы нас понял. – Финник вешает на плечо оружие Боггса. – Веди нас, солдат Эвердин.
Я не знаю, как и куда нужно вести, и поэтому с надеждой смотрю на голограф. Он включен, но толку от него немного. Времени разбираться с прибором нет. Я поворачиваюсь к Джексон.
– Я не знаю, как он работает. Боггс сказал, что ты мне поможешь, что я могу рассчитывать на тебя.
Нахмурясь, Джексон выхватывает у меня голограф и вводит какую-то команду. На экране появляется перекресток. Если выйдем через черный ход, попадем в небольшой дворик, за которым находится еще один жилой комплекс. Это план четырех улиц, которые образуют этот перекресток.
Пытаясь сориентироваться, я пялюсь на экран; на нем мигает множество символов, обозначающих капсулы – причем только те, о которых знает Плутарх. Голограф ничего не сообщил ни о минах, ни о черном гейзере, ни о сетке из колючей проволоки. Кроме того, здесь могут быть миротворцы, с которыми нужно разбираться, – ведь они теперь знают, где мы. Я прикусываю губу и понимаю, что все взоры направлены на меня.
– Надевайте маски. Возвращаемся тем же путем, каким пришли.
Тут же начинаются возражения. Я повышаю голос.
– Если волна действительно оказалась мощной, то, наверное, она активировала другие капсулы на нашем маршруте.
Все задумываются. Поллукс начинает быстро жестикулировать.
– Возможно, волна вывела из строя и камеры тоже, – переводит Кастор. – Залепила объективы.
Поставив ногу на стол, Гейл смотрит на прилипшее к сапогу черное вещество, затем соскребает его кухонным ножом.
– Оно не едкое. Наверное, оно должно было отравить нас или вызвать удушье.
– Это наш шанс, – говорит Лиг Первая.
Все достают маски. Финник надевает одну из них на Пита. Крессида и Лиг Первая берут под руки Мессаллу, который едва держится на ногах.
Я жду, когда кто-нибудь пойдет вперед, потом вспоминаю, что теперь это моя работа, и распахиваю дверь кухни – противник не обнаружен. На полу в коридоре слой черного вещества толщиной в полдюйма – оно натекло из гостиной. Я осторожно тыкаю носком сапога и обнаруживаю, что оно похоже на гель. Поднимаю ногу: вещество немного растягивается, затем возвращается в исходное положение. Я делаю три шага и оглядываюсь: никаких следов. Первая хорошая новость за целый день. В центре гостиной слой геля немного толще. Я открываю входную дверь, ожидая, что на меня хлынет огромная волна вещества, но гель держит форму.
Впечатление такое, будто розово-оранжевый квартал недавно покрасили блестящей черной краской. Мостовая, здания, даже крыши – все покрыто гелем. Над улицей свисает огромная капля, в очертаниях которой угадываются два силуэта – ствол оружия и рука. Митчелл. Я смотрю на него до тех пор, пока из дома не выходит вся группа.
– Если кто-нибудь хочет вернуться, сейчас самое время, – говорю я. – Ни о чем спрашивать не буду и зла держать – тоже.
Отступать, похоже, никто не хочет; я понимаю, что времени у нас мало, и поэтому сразу беру курс на Капитолий. Слой геля здесь толще, дюймов четыре-шесть, и при каждом шаге он чавкает. Однако следов на нем все же не остается.
Волна была такой мощной, что накрыла несколько кварталов. И хотя я иду осторожно, мне кажется, что я не ошиблась насчет других капсул. Один квартал усыпан золотистыми телами ос-убийц. Видимо, они вылетели из ловушки и сразу же погибли от ядовитого газа. Чуть дальше обрушился целый жилой дом, и теперь его обломки лежат под слоем черного геля. Рядом с перекрестком я жестом приказывают всем остановиться, перебегаю на другую сторону улицы и осматриваюсь. Однако никакие повстанцы не смогли бы обезвредить капсулы так же эффективно, как это сделала волна.
На пятом перекрестке я чувствую, что здесь волна ослабела: слой геля стал меньше дюйма, и уже видны голубые крыши соседнего квартала. Солнце село, и поэтому нам нужно немедленно найти укрытие и разработать план действий. Я выбираю дом в центре квартала. Хоумс вскрывает замок. Я приказываю всем зайти внутрь, а сама еще минуту стою на улице, смотрю, как гель затягивает наши следы. Гейл осматривает окна – они, похоже, не повреждены – и снимает маску.
– Все нормально. Запах есть, но не сильный.
Дом устроен точно так же, как и первый. Окна, выходящие на улицу, покрыты черным гелем, на кухне через жалюзи пробивается свет. Дальше по коридору две спальни с ванными. Из гостиной винтовая лестница ведет в большую комнату, занимающую почти весь второй этаж. Окон наверху нет, зато горят лампы – вероятно, хозяева эвакуировались в спешке. На стене огромный телеэкран – изображения на нем нет, но он мягко светится. Мы садимся на мягкие кресла и диваны и пытаемся отдышаться.
Хоумс кладет Пита на синий диван. Пит в наручниках и все еще без сознания, однако Джексон по-прежнему держит его на мушке. Черт, что же мне с ним делать? А со съемочной группой? И, в общем, со всеми, кроме Гейла и Финника? С этими двумя охотиться на Сноу было бы гораздо проще. Впрочем, даже если мне удастся воспользоваться голографом, имею ли я право обманом вести десять человек в Капитолий? Как быть? Отправить их обратно? Или это слишком рискованно – и для них, и для меня? Надо ли было слушать Боггса? Что, если перед смертью у него помрачился рассудок? Может, признаться во всем? Но тогда командование отрядом перейдет к Джексон, и мы вернемся в лагерь – где мне придется держать ответ перед Койн.
При мысли о том, какую кашу я заварила, мозг начинает плавиться, и тут где-то вдали раздаются взрывы. Дом содрогается.
– Это далеко от нас, четыре-пять кварталов, не меньше – успокаивает нас Джексон.
– Там, где остался Боггс, – замечает Лиг Первая.
Телевизор никто не трогал, однако внезапно он оживает и принимается пронзительно пищать. Мы вскакиваем.
– Все нормально! – кричит Крессида. – Это просто сообщение, которое передается в чрезвычайных ситуациях. Все телевизоры Капитолия транслируют его автоматически.
На экране появляемся мы – сразу после того, как Боггс подорвался на мине. Голос за кадром комментирует наши действия – то, как мы пытаемся перегруппироваться, как реагируем на появление черного геля, как теряем контроль над ситуацией. Передача продолжается до тех пор, пока волна не заливает камеры. Последнее, что мы видим, – Гейл, стреляющий по тросам, которые удерживают сетку с Митчеллом.
Репортер называет нас по именам – Гейла, Финника, Боггса, Пита, Крессиду и меня.
– Мы не видим съемок с воздуха. Наверное, Боггс был прав насчет планолетов, – говорит Кастор.
Я этого даже не заметила, а вот он, телеоператор, сразу обратил внимание.
Далее репортаж ведется из дворика за домом, в котором мы укрылись. Миротворцы занимают позиции на крыше дома напротив нашего бывшего убежища. Начинается стрельба, слышны взрывы, и здание рушится, превращаясь в груду обломков.
Включается прямой эфир: журналистка стоит на крыше вместе с миротворцами. За ними горит дом, пожарные тушат пламя из брандспойтов. Нас объявляют убитыми.
– Наконец-то хоть немного повезло, – замечает Хоумс.
И он прав – ведь иначе нам пришлось бы уходить от преследования. Однако меня не оставляет мысль о том, какую реакцию этот ролик вызовет в Тринадцатом. Мама, Прим, Хейзел с ребятами, Энни, Хеймитч и многие другие решат, что мы умерли.
– Мой отец… Он недавно потерял одну дочь, а теперь… – Лиг Первая умолкает на полуслове.
Ролик повторяют снова и снова. Капитолийцы наслаждаются победой – и особенно они довольны тем, что убили меня. Затем начинается монтаж, посвященный карьере Сойки, – он такой отполированный, что, похоже, был подготовлен заранее. Опять возобновляется прямой эфир: двое журналистов обсуждают мою вполне заслуженную смерть. Позднее, говорят они, Сноу выступит с официальным заявлением. Экран гаснет.
Повстанцы не делают попыток прервать трансляцию, и я прихожу к выводу, что в достоверности информации они не сомневаются, – а значит, помощи нам ждать неоткуда.
– Ну, ладно, мы мертвы. И что теперь? – спрашивает Гейл.
– Это же очевидно. – Никто даже и не заметил, как Пит пришел в себя. Не знаю, сколько он увидел, – но, судя по гримасе боли, Пит знает, что произошло на улице. Знает, как сошел с ума, как пытался проломить мне голову, как бросил Митчелла в капсулу. Превозмогая боль, Пит садится на диване и поворачивается к Гейлу.
– Теперь мы должны… убить меня.

21

За последний час это уже второе предложение убить Пита.
– Не смеши меня, – говорит Джексон.
– Но я же убил одного из наших! – кричит Пит.
– Ты оттолкнул его. О том, что он активирует сеть именно в той точке, ты знать не мог, – успокаивает Пита Финник.
– Какая разница – он же погиб, верно? – По лицу Пита текут слезы. – Я не знал. Никогда не видел себя в таком состоянии. Китнисс права: я монстр, переродок. Я – тот, кого Сноу превратил в свое оружие!
– Это не твоя вина, Пит, – отвечает Финник.
– Мне нельзя идти с вами – рано или поздно я еще кого-нибудь убью. – Пит оглядывает нас; мы в замешательстве. – Возможно, вам кажется, что лучше меня где-нибудь бросить. Но ведь это все равно что выдать меня капитолийцам. По-вашему, вы оказываете мне услугу, отправляя обратно к Сноу?
Пит опять в руках Сноу, который будет пытать его до тех пор, пока окончательно не уничтожит.
Почему-то в моей голове начинает звучать последний куплет «Дерева висельника» – тот, где герой хочет, чтобы его возлюбленная умерла и покинула этот мир, полный зла.

В полночь, в полночь приходи
К дубу у реки.
И надень на шею ожерелье из пеньки.
Странные вещи случаются порой,
Не грусти, мы в полночь встретимся с тобой?

– Если такая угроза возникнет, я сам убью тебя, – говорит Гейл. – Даю слово.
Пит колеблется, словно прикидывает, можно ли Гейлу доверять. Затем качает головой.
– Не пойдет. А если тебя не будет рядом? Нет, мне нужна таблетка с ядом – такая, как у вас.
Морник. Одна таблетка есть в лагере, в особом кармашке моего костюма Сойки. Еще одна лежит в нагрудном кармане моей формы. Интересно, почему Питу такую таблетку не дали? Возможно, Койн решила, что он может покончить с собой раньше, чем убьет меня. Пока не ясно, хочет ли Пит убить себя сейчас или только в том случае, если капитолийцы снова возьмут его в плен. Если учесть, в каком он сейчас состоянии, то, скорее, первое. Для нас так будет лучше – не придется в него стрелять; и, естественно, можно будет не бояться, что он кого-нибудь убьет.
Не знаю, капсулы ли во всем виноваты, страх или смерть Боггса, только мне кажется, словно я на арене – более того, словно я ее и не покидала. Я снова веду борьбу не только за свою жизнь, но и за жизнь Пита. Вот бы Сноу порадовался, если бы Пита убила я – если бы эта смерть мучила меня до конца жизни, пусть и недолгой.
– Дело не в тебе, – говорю я. – У нас задание, и ты нам нужен. – Я оглядываю остальных. – Как, по-вашему, здесь можно найти еду?
Если не считать аптечки и телекамер, у нас с собой только форма и оружие.
Половина отряда остается присматривать за Питом и следить за выступлением Сноу, если оно начнется, остальные идут на поиски еды. Больше всего пользы от Мессаллы: его дом был практически точной копией этого, и поэтому все укромные места Мессалле хорошо известны. Например, он знает, что за зеркальной панелью в спальне есть ниша и что вентиляционная решетка в коридоре легко вынимается. Поэтому, хотя кухонные шкафы пусты, мы находим более тридцати банок с консервами и несколько коробок с печеньем.
Солдаты, выросшие в Тринадцатом дистрикте, взирают на обнаруженные припасы с негодованием.
– Разве это не противозаконно – копить еду? – спрашивает Лиг Первая.
– Напротив, все умные жители Капитолия только так и делают, – отвечает Мессалла. – Люди начали делать запасы продовольствия еще до Квартальной бойни.
– Пока другие голодали.
– Точно. Именно так здесь и поступают.
– К счастью для нас, иначе мы бы остались без ужина, – замечает Гейл. – Пусть каждый возьмет себе по банке.
Кое-кому не нравится эта затея, но данный метод не хуже любого другого. У меня нет никакого желания делить все на одиннадцать человек с учетом возраста, массы тела и физической нагрузки. Я копаюсь в куче банок и уже думаю взять суп из трески, как вдруг Пит протягивает мне жестянку.
– Держи.
Я беру банку, не зная, что и ожидать. На этикетке написано «Рагу из баранины».
Я причмокиваю, вспоминая дождь, сочащийся сквозь камни, мои неуклюжие попытки флиртовать и запах моего любимого капитолийского блюда в холодном воздухе. Значит, какие-то воспоминания об этом остались и у Пита. Какими счастливыми, какими голодными мы были, когда у входа в нашу пещеру появилась корзинка для пикников. Как мы были близки!
– Спасибо. – Я открываю банку. – Здесь даже чернослив есть.
Я сгибаю крышку, превращая ее в самодельную ложку, и зачерпываю немного рагу. Теперь об арене мне напоминает и вкус.
Когда мы пускаем по кругу коробку печенья с кремом, телевизор снова начинает пищать. На экране возникает эмблема Панема; она остается там, пока играет гимн. А затем появляются изображения мертвых – так раньше показывали трибутов на арене. Сначала лица участников съемочной группы, затем Боггс, Гейл, Финник, Пит и я. Если не считать Боггса, солдат Тринадцатого дистрикта камера не показывает – либо потому, что телевизионщики их не знают, либо думают, что эти солдаты неизвестны зрителям. Затем появляется сам президент; он сидит за столом, на фоне флага, в петлице – белая роза. Видимо, в последнее время над ним еще раз поработали, ведь губы выглядят даже более пухлыми, чем обычно. И, кроме того, его стилисты явно перестарались, накладывая румяна.
Сноу поздравляет миротворцев с успешным завершением операции и благодарит за избавление страны от опасного врага по имени Сойка-пересмешница. Он пророчит, что моя смерть изменит ход войны, ведь теперь у мятежников не осталось лидера. Да и кто я, в сущности, такая? Бедная, психически неуравновешенная девочка, немного умевшая стрелять из лука. Не великий мыслитель, не стратег, а просто смазливая оборванка, которую выбрали потому, что я привлекла внимание экстравагантным поведением в ходе Игр. Однако мятежники сильно, очень сильно нуждались во мне, потому что настоящего предводителя у них нет.
Где-то в Тринадцатом дистрикте Бити нажал на кнопку: теперь на нас смотрит не президент Сноу, а президент Койн. Она представляется жителям Панема, говорит, что она – лидер повстанцев, а затем читает панегирик мне. Слава девушке, которая выжила в Шлаке и на Голодных играх, а затем превратила страну рабов в армию бойцов за свободу. «Живая или мертвая, Китнисс Эвердин остается символом восстания. Если вас охватит сомнение, вспомните Сойку-пересмешницу, и она придаст вам сил, чтобы вы смогли освободить Панем от угнетателей».
– Кто бы мог подумать, что для нее я так много значила, – говорю я. Гейл смеется. Остальные бросают на меня недоуменные взгляды.
На экране возникает мое сильно приукрашенное изображение: я, прекрасная и яростная, на фоне пламени. Никаких слов, никаких лозунгов. Теперь им нужно только мое лицо.
Бити отпускает поводья, и в эфир снова выходит Сноу – он явно с трудом держит себя в руках. У меня такое чувство, что повстанцы подключились к каналу экстренной связи, который президент считал неуязвимым, – и за это кто-то из приближенных Сноу сегодня умрет.
– Завтра утром мы извлечем тело Китнисс Эвердин из-под обломков и увидим, что Сойка – просто мертвая девушка, которая не могла спасти даже саму себя.
Эмблема Панема, гимн, конец эфира.
– Вот только вы ее не найдете, – говорит Финник, обращаясь к погасшему экрану и высказывая то, что, наверное, думаем мы все. Фора будет небольшой. Как только они разберут завал и обнаружат на одиннадцать трупов меньше запланированного, то поймут, что мы сбежали.
– По крайней мере, мы сможем немного от них оторваться, – отзываюсь я, и вдруг на меня накатывает страшная усталость. Хочется только одного – лечь на зеленый диван, стоящий неподалеку, и заснуть. Вместо этого я достаю голограф и заставляю Джексон еще раз познакомить меня с простейшими командами – которые, в общем, заключаются в наборе координат. Число капсул значительно увеличилось, а значит, мы приближаемся к стратегически важным целям. Вряд ли нам удастся идти навстречу этому созвездию мигающих точек так, чтобы нас не обнаружили. Но если мы этого не сделаем, значит, мы в ловушке, словно птицы в силке. Я решаю, что мне не стоит говорить с бойцами приказным тоном – особенно сейчас, когда мои глаза все чаще посматривают в сторону зеленого дивана. Поэтому я спрашиваю:
– Идеи есть?
– Может, будем действовать методом исключения? – спрашивает Финник. – По улице идти нельзя.
– Крыши ничем не лучше улиц, – откликается Лиг Первая.
– Возможно, мы еще можем отступить, вернуться тем же путем, каким пришли, – замечает Хоумс. – Но это значит провалить задание.
Внезапно на меня накатывает чувство вины, ведь «задание» я придумала.
– Никто не рассчитывал на то, что вы все составите мне компанию. Просто вам не повезло оказаться в одном отряде со мной.
– Ну, сделанного не воротишь, так что и обсуждать нечего, – говорит Джексон. – Ну что, сидеть здесь нельзя, идти наверх или вбок – тоже. Получается, путь один.
– Под землю, – догадывается Гейл.
Под землю. Ненавижу подземелья – шахты, тоннели и Тринадцатый дистрикт. Я с ужасом думаю о том, что могу умереть там, хотя это глупо – ведь если я умру на поверхности, меня непременно закопают в землю.
Голограф показывает и те капсулы, которые находятся под землей. Когда мы спускаемся, я вижу, что четкие, надежные линии улиц переплетаются с беспорядочным, запутанным клубком тоннелей. Правда, и капсул здесь меньше.
Двумя этажами ниже находится вертикальная труба, соединяющая наш дом с тоннелями. Чтобы добраться до нее, придется лезть по узкой вентиляционной шахте, которая проходит по всему зданию. В шахту можно попасть через кладовую на верхнем этаже.
– Ну ладно. Давайте сделаем так, как будто нас здесь не было, – говорю я.
Мы уничтожаем следы нашего пребывания – выбрасываем в мусоропровод пустые жестянки, прячем полные в вещмешки, переворачиваем подушки диванов, залитые кровью, вытираем следы геля с пола. Замок на входной двери ремонту не подлежит, но мы запираем дверь на задвижку, чтобы она хотя бы не открылась от первого прикосновения.
Наконец остается только разобраться с Питом, который улегся на синем диване и отказывается вставать.
– Никуда я не пойду. Я либо выдам вас, либо на кого-нибудь нападу.
– Тебя найдут люди Сноу, – говорит Финник.
– Тогда оставьте мне капсулу с ядом. Я приму ее только в крайнем случае, – отвечает Пит.
– Это не вариант. Пойдешь с нами! – рявкает Джексон.
– А если нет, тогда что? Вы меня застрелите?
– Мы тебя вырубим и потащим силой, – говорит Хоумс. – А это отнимет время и сделает нас более уязвимыми.
– Хватит играть в благородство! Я не боюсь смерти! – Он умоляюще смотрит на меня. – Китнисс, прошу тебя. Неужели ты не видишь, что я не хочу в этом участвовать?
Проблема в том, что я действительно это вижу. Может, отпустить его – дать таблетку, нажать на спусковой крючок? Что сильнее – любовь к Питу или желание победить Сноу? Неужели я сделала Пита пешкой в моих личных Играх? Это отвратительно, но я не уверена, что это ниже моего достоинства. Возможно, мне следовало бы проявить милосердие и немедленно убить Пита – да только все дело в том, что мною движет не милосердие.
– Мы зря теряем время. Пойдешь добровольно или тебя нужно вырубить?
На пару секунд Пит закрывает лицо руками, затем встает.
– Снять с него наручники? – спрашивает Лиг Первая.
– Нет! – рычит Пит, прижимая их к груди.
– Нет, – эхом отзываюсь я. – Отдайте мне ключ.
Джексон без возражений передает мне ключ, и я кладу его в карман штанов. Он звякает, стукнувшись о жемчужину.
Хоумс вскрывает маленькую металлическую дверь вентиляционной шахты, и мы сталкиваемся с еще одной проблемой: для «жуков» в панцирях шахта слишком узка. Кастор и Поллукс снимают броню и отсоединяют запасные камеры, каждая из которых размером с коробку для обуви. Мессалла не может придумать, что делать с панцирями, и в конце концов мы просто бросаем их в кладовой. Мне не нравится, что за нами остается такой след, ну а что тут поделаешь?
Даже двигаясь гуськом, боком, сдвинув все наше снаряжение на одну сторону, мы все равно с трудом протискиваемся в шахте. Минуем первую квартиру и вламываемся во вторую. Здесь, в одной из спален есть дверь в подсобку. В подсобке – вход в трубу.
Увидев круглую крышку, Мессалла хмурится, на мгновение возвращаясь в прошлую жизнь.
– Вот почему никто не любит квартиры в центре дома. Целый день туда-сюда шастают рабочие, и ванная здесь только одна. Правда, квартплата значительно ниже. – Заметив удивление на лице Финника, Мессалла добавляет: – Не важно. Проехали.
Крышка снимается просто, а широкая лестница с покрытыми резиной ступеньками позволяет быстро и легко спуститься в нутро города. Мы собираемся у ее подножия, и ждем, пока наши глаза привыкнут к полумраку, который почти не рассеивают ряды тусклых лампочек. Воздух пахнет химикатами, плесенью и фекалиями.
Поллукс, бледный и потный, хватает Кастора за руку, словно готов в любой момент упасть.
– Прежде чем стать безгласым, мой брат работал здесь, – говорит Кастор.
Ну конечно. А кого еще капитолийцы отправили бы в эти затхлые, вонючие тоннели, полные мин-капсул?
– Прошло пять лет, прежде чем мы накопили деньги и подкупили чиновников, чтобы его перевели на поверхность. За эти годы он ни разу не видел солнца.
В более благоприятной обстановке, в другой жизни, в которой меньше опасностей и больше отдыха, кто-нибудь непременно понял бы, что нужно сказать, мы же просто долго стоим, пытаясь подобрать подходящий ответ.
Наконец Пит поворачивается к Поллуксу.
– Значит, ты только что превратился в наше самое главное сокровище.
Кастор смеется, и даже Поллуксу удается выдавить из себя улыбку.
Мы прошли половину первого тоннеля, и я вдруг понимаю, чем примечателен этот разговор: Пит снова похож на себя, на человека, который в любой момент может найти подходящие слова. Он может иронизировать, подбадривать, даже шутить – но никогда не смеется над другими людьми. Я бросаю взгляд назад: Пит, глядя в землю и сгорбившись, ковыляет вперед в окружении своих конвоиров, Гейла и Джексон. Он выглядит таким подавленным. Однако на минуту он и впрямь стал прежним.
Пит оказался прав: Поллукс ценнее десяти голографов. Под землей есть простая сеть широких тоннелей, которая совпадает с планом города: тоннели проходят под всеми главными улицами. Она называется Перевоз, ведь по ней грузовики перевозят товары по всему городу. Днем ее многочисленные капсулы отключены, а ночью она превращается в минное поле. Сотни дополнительных тоннелей, служебных шахт, железнодорожных путей и канализационных труб образуют многоуровневый лабиринт. Новичок здесь бы долго не протянул, но Поллукс знает все – в каком коридоре нужно надеть противогазы, где протянуты провода высокого напряжения, а где водятся крысы размером с бобра. Он предупреждает нас, когда периодически по канализации текут потоки воды, угадывает время, когда меняются смены безгласых, ведет нас по затхлым, неприметным трубам, обходя стороной железнодорожные пути, по которым время от времени почти бесшумно проносятся грузовые поезда. И, что самое главное, он все знает про камеры. Здесь, если не считать Перевоза, их мало, но мы все равно стараемся держаться от них подальше.
Под предводительством Поллукса мы движемся с неплохой – нет, удивительной – скоростью, особенно если сравнить с нашими странствиями по поверхности. Примерно шесть часов спустя усталость берет верх. Сейчас три, и я решаю, что отсутствие наших трупов обнаружат лишь через несколько часов. Затем капитолийцы прочешут весь квартал – на тот случай, если мы попытались уйти по шахтам, – а потом начнется охота.
Когда я предлагаю отдохнуть, никто не возражает. Поллукс находит небольшую теплую комнату, в которой полно машин с рычагами и циферблатами, и показывает четыре пальца – через четыре часа мы должны отсюда убраться. Джексон составляет график дежурств, и, так как в первой смене меня нет, я сразу же засыпаю, устроившись между Гейлом и Лиг Первой.
Ощущение, будто прошло всего несколько минут, но Джексон уже трясет меня: подошла моя очередь. На часах шесть; через час мы должны отправиться в путь. Джексон говорит, чтобы я съела банку консервов и приглядывала за Поллуксом, который решил стоять на часах всю ночь.
– Здесь он не может заснуть.
Я привожу себя в состояние относительного бодрствования, съедаю банку тушеной картошки с фасолью и сажусь у стены, напротив двери. Поллукс не спит: наверно, он всю ночь заново проживал все пять лет своего заключения. Я достаю голограф, и мне все-таки удается ввести наши координаты и просканировать тоннели. Как и следовало ожидать, по мере приближения к центру Капитолия количество капсул возрастает. Какое-то время мы с Поллуксом щелкаем по голографу, смотрим, какие ловушки нас ждут. Когда голова начинает кружиться, я отдаю прибор Поллуксу и прислоняюсь к стене. Смотрю на спящих солдат и съемочную группу и думаю, сколько из нас снова увидят солнце.
Я бросаю взгляд на Пита, лежащего у моих ног, и вижу, что он не спит. Мне хочется прочесть его мысли, войти в его сознание и распутать клубок лжи. Однако я решаю, что мечтать о несбыточном не стоит.
– Ты ел? – спрашиваю я.
Пит слегка качает головой: не ел. Я открываю банку курицы с рисом и передаю ему, оставив себе крышку, чтобы он не попытался вскрыть себе вены или еще что. Пит садится, запрокидывает голову и вливает в себя суп, даже не трудясь пережевывать содержимое. Свет индикаторов на панелях машин отражается от донышка банки, и мне снова приходит мысль, которая мучила со вчерашнего дня.
– Когда Боггс рассказал тебе о том, что стало с Дарием и Лавинией, ты ответил, что так и думал. Что это не было таким блестящим. Что ты имел в виду?
– А, не знаю, как это объяснить. Поначалу я ничего не мог понять, а теперь кое-что прояснилось, и, кажется, появилась некая система. Воспоминания, измененные с помощью яда ос-убийц, какие-то странные – слишком мощные, что ли, и нестабильные. Ты помнишь, что чувствовала, когда тебя ужалили осы?
– Деревья раскололись. Появились огромные цветные бабочки. Я упала в яму, полную оранжевых пузырьков. Блестящих оранжевых пузырьков.
– Точно. Но воспоминания про Дария и Лавинию совсем не такие. Думаю, тогда во мне еще не было яда, – говорит Пит.
– Ну, это ведь хорошо, правда? Если ты отличаешь воспоминания, то сможешь разобраться, где правда, а где ложь.
– Да. А если бы у меня выросли крылья, я бы мог летать. Только вот крыльев у людей нет. Правда или ложь?
– Правда, – отвечаю я. – Но люди могут жить и без крыльев.
– А сойки – нет. – Доев суп, Пит возвращает мне банку.
В люминесцентном свете круги под его глазами похожи на синяки.
– У нас еще есть время. Поспи.
Не возражая, он ложится, но не засыпает, а просто смотрит на стрелку, которая подергивается на какой-то шкале. Я смахиваю волосы с его лба, словно глажу раненого зверя. Пит застывает, почувствовав прикосновение, однако не отстраняется, и я продолжаю нежно гладить его по волосам. После последней арены я впервые касаюсь его по своей воле.
– Ты все еще пытаешься защитить меня. Правда или ложь? – шепчет Пит.
– Правда, – отвечаю я, хотя, думается, он ждет более развернутого ответа. – Такие уж мы с тобой – вечно защищаем друг друга.
Примерно через минуту Пит засыпает.
Около семи мы с Поллуксом будим всех остальных. Как это всегда бывает при пробуждении, люди зевают и вздыхают, однако я слышу еще и что-то другое, похожее на шипение. Возможно, это просто свист пара, вырывающегося из какой-то трубы, или звук, который издает проносящийся вдали поезд…
Я делаю всем знак замолчать. Да, я слышу шипение – но это не один непрерывный звуковой поток, а, скорее, серия выдохов, которые складываются в слова. В слово, которое эхом разносится по тоннелям. Одно слово. Одно имя, которое повторяется снова и снова.
– Китнисс. 

22

Форы у нас больше нет. Наверное, Сноу заставил капитолийцев копать всю ночь – по крайней мере, сразу после того, как погас огонь. Они нашли останки Боггса, ненадолго обрели уверенность, а затем, потратив на бесплодные поиски несколько часов, засомневались. И в какой-то момент капитолийцам стало ясно, что их обманули. А президент Сноу терпеть не может, когда его выставляют на посмешище. Не важно, нашли они наше второе убежище или сразу решили, что мы спустились под землю. Теперь они знают, что мы здесь; теперь они пустили кого-то по моему следу – вероятно, стаю переродков.
– Китнисс. 
Звук раздается так близко, что я подпрыгиваю от неожиданности. Натянув тетиву, отчаянно ищу источник звука, ищу цель.
– Китнисс. 
Губы Пита практически не двигаются, и все же нет сомнений, что мое имя произносит именно он. А мне-то казалось, что ему стало лучше, что он понемногу возвращается ко мне. Но вот оно, доказательство того, как глубоко проник яд Сноу.
– Китнисс. 
Пит запрограммирован отвечать на шипение, участвовать в охоте. Он начинает шевелиться, и я понимаю, что у меня нет выбора. Я целюсь ему в голову: он почти ничего не почувствует. Внезапно Пит садится: глаза широко раскрыты от страха, он задыхается.
– Китнисс! – Он поворачивает голову в мою сторону, однако не замечает лука, не видит стрелу, готовую сорваться с тетивы. – Китнисс, уходи!
Я колеблюсь. Он встревожен, но, кажется, в своем уме.
– Почему? Кто издает этот звук?
– Я знаю одно: это существо хочет тебя убить. Беги, спасайся!
После секундного замешательства я прихожу к выводу, что убивать Пита не стоит. Ослабляю тетиву и оглядываю встревоженные лица моего отряда.
– Что бы это ни было, оно гонится за мной. Похоже, нам пора разделиться.
– Но ведь мы твоя охрана, – говорит Джексон.
– И твоя съемочная группа, – добавляет Крессида.
– Я тебя не брошу, – говорит Гейл.
Я смотрю на съемочную группу, вооруженную только камерами и планшетами. А вот у Финника два ствола и трезубец. Я предлагаю ему поделиться одной из пушек с Кастором. Затем вынимаю холостые патроны из оружия Пита и вручаю ствол Поллуксу. У нас с Гейлом есть луки, и поэтому мы отдаем наши пушки Мессалле и Крессиде. Учить их обращаться с оружием времени нет, и поэтому мы просто говорим им, как целиться и как нажимать на спусковой крючок. Теперь с пустыми руками только Пит, но человеку, который шепчет мое имя вместе с переродками, оружие все равно ни к чему.
Мы уходим из комнаты, не оставляя в ней ничего, кроме нашего запаха. Удалить его мы не в силах. Наверное, именно по нему шипящие твари выслеживают нас – ведь других следов мы практически не оставляли. Похоже, у этих переродков очень острое чутье – но мы сбили их со следа, когда прошли по трубам с водой.
Снаружи шипение становится более отчетливым, и, кроме того, теперь я лучше понимаю, где находятся переродки – они позади нас, и довольно далеко. Очевидно, Сноу выпустил их там, где капитолийцы нашли тело Боггса. Я вспоминаю волкоподобных существ на первой арене, обезьян на Квартальной бойне, монстров, которых столько лет видела по телевизору… Интересно, какую форму примут переродки на этот раз – скорее всего, ту, которая, по мнению Сноу, напугает меня больше всего.
Мы с Поллуксом уже продумали следующий этап нашего путешествия, и, так как от шипения мы удаляемся, я не вижу причин менять планы. Если будем двигаться быстро, то, возможно, доберемся до дворца Сноу раньше, чем нас догонят переродки.
Однако спешка ведет к небрежности: неудачно поставленный сапог хлюпает по луже, автомат случайно лязгает о трубу, и даже я сама отдаю приказы слишком громко.
Мы проходим еще три квартала по трубе и заброшенной железнодорожной колее, и вдруг начинаются вопли – хриплые, гортанные, отражающиеся от стен тоннеля.
– Безгласые, – немедленно отзывается Пит. – Именно так кричал Дарий, когда его пытали.
– Наверное, их нашли переродки, – говорит Крессида.
– Значит, они охотятся не только на Китнисс, – замечает Лиг Первая.
– Скорее всего, они будут убивать всех, но не остановятся, пока не доберутся до нее, – говорит Гейл. Он много часов изучал переродков вместе с Бити, так что, надо думать, он прав.
Все повторяется: из-за меня снова гибнут люди. Друзья, союзники, незнакомцы умирают за Сойку.
– Оставьте меня и уходите. Голограф я отдам Джексон. Выполните задание без меня.
– Так мы не договаривались! – раздраженно восклицает Джексон.
– Мы зря теряем время! – говорит Финник.
– Послушайте, – шепчет Пит.
Вопли прекратились, и вместо них – ближе, чем раньше, – снова звучит мое имя. Теперь звук доносится снизу и сзади:
– Китнисс. 
Я хлопаю Поллукса по плечу, и мы бросаемся бежать. Беда в том, что мы планировали спуститься на уровень ниже – теперь это невозможно. Мы добираемся до лестницы, начинаем искать на голографе обходной маршрут, и вдруг меня выворачивает наизнанку.
– Надеть маски! – командует Джексон.
В этом нет необходимости: мы все дышим одним воздухом, но тошнит только меня: я реагирую на запах, поднимающийся от лестницы и заглушающий вонь фекалий. Розы. У меня начинается дрожь.
Я отворачиваюсь от запаха и, шатаясь, выхожу на Перевоз. Гладкие, вымощенные плиткой пастельных тонов улицы, такие же, как и наверху, только окруженные не домами, а стенами из белого кирпича. Дорога, по которой могут спокойно ездить грузовики, не простаивая в капитолийских пробках. Сейчас Перевоз пуст – здесь нет никого, кроме нас. Я и всаживаю подрывную стрелу в первую капсулу, убивая сидевший в ней выводок крыс-людоедов. Затем бегу к следующему перекрестку; здесь из-за одного неверного шага можно лишиться ног, угодив в нечто под названием «Мясорубка». Крикнув остальным, чтобы держались рядом со мной, я собираюсь осторожно повернуть за угол, а затем подорвать «Мясорубку», и тут мы натыкаемся на еще одну, не помеченную капсулу. Я бы точно пропустила ее, если бы не Финник.
– Китнисс! – кричит он, хватая меня за руку.
Я резко разворачиваюсь, готовая выстрелить, но что тут можно сделать? Две стрелы Гейла уже лежат под широким золотым лучом, который протянулся от потолка до пола. Внутри луча находится Мессалла – неподвижный, словно статуя, он стоит на одной ноге, запрокинув голову. Пленник луча. Его рот широко раскрыт, хотя крика не слышно. Мы беспомощно наблюдаем за тем, как тело Мессаллы плавится, словно воск.
– Его уже не спасти! – Пит толкает людей вперед. – Не спасти!
Удивительно, но сейчас только он способен действовать, способен заставить нас двигаться. Я не понимаю, почему он командует, ведь он должен предать нас и вышибить мне мозги – правда, это может произойти в любую секунду. Рука Пита давит мне на плечо, и, повинуясь, я отворачиваюсь от того, что недавно было Мессаллой. Заставляю ноги идти вперед – быстро, так быстро, что мне едва удается затормозить у следующего перекрестка.
Начинается стрельба, и на нас обрушивается дождь из штукатурки. Я кручу головой, пытаясь найти капсулу, затем поворачиваюсь и вижу отряд миротворцев, который несется к нам по Перевозу. Наш путь преградила «Мясорубка», так что у нас один выход – отстреливаться. Миротворцев вдвое больше, зато с нами снайперы из «звездного отряда».
«Как сельди в бочке», – думаю я, когда на белых формах расцветают красные пятна, похожие на бутоны. Три четверти врагов уже убито, и тут появляются новые – из бокового тоннеля, из того самого, через который я помчалась, пытаясь уйти от запаха…
Это не миротворцы. 
Они белые, размером со взрослого человека, и у них четыре конечности – но на этом сходство заканчивается. Обнаженные, с длинными хвостами, как у ящериц; спины выгнуты, головы торчат вперед. Существа набрасываются на миротворцев, и живых и мертвых, вцепляются в шеи, отрывают головы в шлемах. Похоже, здесь капитолийцев любят не больше, чем в Тринадцатом. За несколько секунд твари обезглавливают всех миротворцев, затем падают на пол и ползут к нам на четвереньках.
– Сюда! – кричу я, хватаясь за стену, и резко поворачивая направо, чтобы уклониться от капсулы. Когда наши меня догоняют, я стреляю по перекрестку, и «Мясорубка» включается. Огромные механические зубы прорубают улицу и превращают плитку в пыль. Это должно преградить путь переродкам, хотя точно не знаю. Переродки – волк и обезьяна, – которых я видела, оказались невероятно прыгучими.
Шипение обжигает уши, а от вони, которую издают розы, кружится голова.
Я хватаю за руку Поллукса.
– К черту задание. Где самый короткий путь наверх?
Времени изучать голограф нет. Мы идем за Поллуксом – примерно десять ярдов по Перевозу, затем через дверь. Плитка под ногами превращается в бетон; мы ползем по узкой, вонючей трубе и оказываемся на уступе примерно в фут шириной. Мы в главной канализации. В ярде под нами бурлит ядовитая смесь человеческих испражнений, мусора и химикатов. Часть поверхности покрыта языками пламени, над другой поднимаются зловещие испарения. Одного взгляда довольно, чтобы понять: если туда упадешь, то уже не выберешься. Стараясь идти как можно быстрее, мы проходим по скользкому уступу, затем по узкому мосту. На противоположной стороне, в нише, есть лестница; Поллукс бьет по ней ладонью и указывает наверх, в шахту. Вот он, путь наверх.
Быстрый взгляд на отряд: что-то не так.
– Стойте! А где Джексон и Лиг Первая?
– Они остались у «Мясорубки», чтобы задержать переродков, – говорит Хоумс.
– Что? – Я бросаюсь обратно к мосту, не желая оставлять никого из наших этим монстрам. Хоумс тащит меня назад.
– Китнисс, их смерть не должна стать напрасной. Их уже не спасти. Смотри! – Хоумс кивает, указывая на трубу: на уступ уже карабкаются переродки.
– Назад! – кричит Гейл. С помощью подрывных стрел он снимает с опор дальнюю часть моста; все остальное падает в бурлящий поток – как раз в тот миг, когда до моста добираются переродки.
Мне впервые удается как следует разглядеть их. Это гибрид человека, ящерицы и бог знает кого еще. Белая, туго натянутая шкура рептилий, запачканная кровью, руки и ноги с длинными когтями, асимметричные лица. Переродки шипят, выкрикивают мое имя, содрогаясь от ярости, бьют себя и сородичей хвостами и когтями, вырывают зубами огромные куски мяса. Пасти в пене; похоже, необходимость уничтожить меня сводит их с ума. Наверное, мой запах так же сильно действует на них, как и на меня – их вонь; и даже сильнее, ведь часть переродков уже бросилась в токсичные канализационные потоки.
Мы открываем огонь. Я стреляю всем, что попадается под руку, – обычными стрелами, огненными, разрывными. Переродки смертны, но убить их невероятно сложно: ни одно живое существо не способно идти с дюжиной пуль в теле. Кроме того, переродков слишком много; из трубы появляются все новые и без колебаний бросаются в сточные воды.
Руки трясутся – но меня пугает не число врагов.
Хороших переродков не бывает – все они так или иначе хотят причинить тебе вред. Одни, например обезьяны, убивают тебя, другие – такие, как осы-убийцы, – лишают разума. Однако самый ужас, самая страшная пытка заключается в том, чтобы одновременно причинить боль жертве и запугать ее. Волки-переродки с глазами мертвых трибутов. Сойки-говоруны, имитирующие вопли Прим. Аромат роз, который смешивается с запахом крови, пробивается даже сквозь вонь фекалий, заставляет мое сердце бешено биться, превращает кожу в лед, парализует легкие. Как будто президент Сноу дышит в лицо и говорит, что мне пора умереть.
Мне что-то кричат, но я не могу ответить. Чьи-то сильные руки подхватывают меня в ту самую секунду, когда моя стрела сносит голову переродку, оцарапавшему мне лодыжку когтями. Меня прижимают к лестнице, ставят мои ладони на ступеньки, приказывают подниматься. Мои конечности – деревянные, как у марионетки, – подчиняются. Двигаясь по лестнице, я постепенно прихожу в себя. Надо мной человек. Поллукс. Подо мной Пит и Крессида. Мы вылезаем на какую-то платформу, подходим ко второй лестнице. Ступеньки скользкие от пота и плесени. Когда мы добираемся до следующей платформы, в голове у меня уже прояснилось, и я внезапно понимаю, что произошло. Я бешено тяну людей наверх, помогаю им подняться. Пит, Крессида. Больше никого.
Что я наделала? На что обрекла всех остальных? Я лезу обратно, и тут мой сапог в кого-то врезается.
– Лезь наверх! – рычит Гейл. Я поднимаюсь, вытаскиваю его и заглядываю во мрак.
– Нет. – Гейл качает головой. Его форма порвана, на шее зияет рана. – Нет, Китнисс, они не придут. Там только переродки.
Отказываясь поверить, я хватаю со ствола Крессиды фонарик и свечу в шахту. Где-то далеко внизу Финник отбивается от трех вцепившихся в него переродков. Когда один из них запрокидывает голову, чтобы нанести последний, смертельный удар, происходит что-то странное. Я словно превращаюсь в Финника, и перед глазами проносится вся моя жизнь. Лодка, мачта, серебряный парашют. Смеющаяся Мэгз, розовое небо, трезубец Бити, Энни в подвенечном платье, волны, разбивающиеся о скалы. Потом все гаснет.
Я стаскиваю с пояса голограф и бормочу: «Морник, морник, морник», затем отпускаю прибор. Мы прижимаемся к стене. Платформа содрогается от взрыва; из трубы на нас летят куски тел людей и переродков.
Поллукс с лязгом опускает люк и фиксирует его. Поллукс, Гейл, Крессида, Пит и я. Остались только мы. Позднее ко мне вернутся человеческие чувства, а пока что у меня только одно примитивное желание – защитить остатки отряда.
– Здесь оставаться нельзя.
Кто-то вытаскивает бинт. Мы перевязываем Гейла, поднимаем его на ноги. Одна фигура все еще жмется к стене.
– Пит, – говорю я. Ответа нет. Может, он вырубился? Я сажусь на корточки перед ним, отвожу от его лица руки в наручниках. – Пит?
Его глаза похожи на черные озера; зрачки расширились настолько, что голубых радужек почти не видно. Мышцы рук словно стальные прутья.
– Оставьте меня, – шепчет Пит. – Я не могу идти дальше.
– Нет, можешь! – кричу я.
Пит качает головой.
– Я теряю контроль. Я сойду с ума, как и они.
Как переродки, как безумная тварь, которая мечтает вцепиться мне в горло, – и тогда именно здесь, именно при этих обстоятельствах мне придется его убить. И тогда Сноу победит. На меня накатывает горячая волна ненависти. Сегодня Сноу и так слишком много выиграл.
Может, это риск, может, это самоубийство, однако больше мне ничего не приходит в голову. Я наклоняюсь к Питу и целую его в губы. Все его тело содрогается, но я не отрываюсь, пока хватает воздуха. Мои руки ловят запястья Пита.
– Не дай ему разлучить нас.
Тяжело дыша, Пит сражается со своими кошмарами.
– Нет. Не хочу…
Я почти до боли стискиваю его руки.
– Будь со мной.
Зрачки Пита суживаются до размера булавочных головок, быстро расширяются, затем возвращаются к нормальному размеру.
– Всегда, – шепчет он.
Я помогаю Питу подняться.
– До улицы далеко? – спрашиваю я у Поллукса.
Он знаками показывает, что она прямо над нами. Я лезу по последней лестнице и поднимаю люк, за которым оказывается хозяйственная комната. Я уже встаю на ноги, и тут дверь в комнату открывает какая-то женщина в ярком бирюзовом шелковом халате, расшитом экзотическими птицами. Распушенные пурпурные волосы, похожие на облако, украшены позолоченными бабочками. В руке недоеденная сосиска. Похоже, женщина меня узнала. Она открывает рот, чтобы позвать на помощь.
Я без колебаний стреляю ей прямо в сердце.

23

Кого хотела позвать женщина, остается загадкой: обыскав квартиру, мы обнаруживаем, что в ней никого нет. Возможно, соседа. А может, она просто собралась завопить от страха.
Квартира весьма симпатичная, и мы бы с удовольствием в ней остались, но такой роскоши позволить себе не можем.
– Как быстро они сообразят, что кто-то из нас мог выжить? – спрашиваю я.
– Они могут нагрянуть в любую минуту, – отвечает Гейл. – Они знают, что мы шли наверх. Взрыв задержит их на пару минут, потом они начнут искать точку выхода на поверхность.
Я подхожу к окну. Выглянув из-за шторы, я вижу не миротворцев, а толпу людей, спешащих по своим делам. Пробираясь по тоннелям, мы вышли за пределы эвакуированных кварталов и оказались в оживленном районе Капитолия. Эта толпа – наш шанс на спасение. Голографа больше нет, однако с нами Крессида: бросив взгляд из окна, она говорит, что знает это место, и сообщает хорошую новость: президентский дворец всего в нескольких кварталах отсюда.
Я оглядываю спутников: о скрытности можно забыть. На шее Гейла рана, которую мы даже не продезинфицировали, из нее все еще течет кровь. Пит сидит на обитом бархатом диване, вцепившись зубами в подушку – либо борется с безумием, либо пытается не закричать. Поллукс рыдает, прислонясь к богато украшенной каминной полке. Крессида стоит рядом со мной; вид решительный, но она так бледна, что губы совсем побелели. Меня подпитывает только ненависть: когда ее энергия закончится, толку от меня будет мало.
– Посмотрим, что у нее в шкафах, – говорю я.
В одной из спален мы находим сотни женских платьев и пальто, кучу обуви, множество разноцветных париков и столько косметики, что можно покрасить целый дом. Дальше по коридору, в другой спальне обнаруживаем почти такую же огромную коллекцию мужской одежды. Возможно, эти вещи принадлежат мужу женщины. Или любовнику, которого по счастливой случайности утром не оказалось дома.
Я приказываю всем переодеться. Увидев окровавленные запястья Пита, ищу в карманах ключ от наручников, но Пит отшатывается от меня.
– Нет, – говорит он. – Они помогают мне не сорваться.
– Руки тебе понадобятся, – говорит Гейл.
– Когда я чувствую, что теряю контроль над собой, я вдавливаю их в запястья. Боль помогает мне собраться, – отвечает Пит. Я не настаиваю.
К счастью, на улице холодно, поэтому мы прячем форму и оружие под пальто и плащами. Сапоги связываем шнурками и вешаем на шею, надеваем дурацкие башмаки и туфли. Главная беда, конечно, наши лица: Крессиду и Поллукса могут узнать знакомые, Гейла люди видели в новостях и агитроликах, а нас с Питом знает каждый житель Панема. Мы торопливо накладываем друг другу толстый слой косметики, надеваем парики и солнцезащитные очки. Крессида заматывает нам с Питом лица шарфами.
Я чувствую, как тают секунды, и все же задерживаюсь, чтобы набить карманы едой и медикаментами.
– Держитесь вместе, – говорю я перед дверью.
Мы выходим на улицу. С неба падает снег. Мимо нас пробегают возбужденные люди; со своим манерным капитолийским акцентом они говорят что-то про мятежников, голод и про меня. Мы переходим через улицу, оставляем позади еще несколько домов и поворачиваем за угол. Мимо проносятся десятка три миротворцев. Мы, как и подобает законопослушным гражданам, отпрыгиваем в сторону, давая дорогу солдатам, дожидаемся, пока все стихнет, и продолжаем путь.
– Крессида, – шепчу я. – Куда бы нам зайти?
– Я пытаюсь придумать, – отвечает она.
Мы минуем еще квартал, и тут начинают выть сирены. Через окно я вижу экран: экстренный репортаж, мелькают наши лица, в том числе Кастора и Финника. Значит, миротворцы еще не идентифицировали погибших. Скоро каждый прохожий будет так же опасен для нас, как и миротворец.
– Крессида?
– Есть одно место. Оно не идеальное, но попробовать можно, – говорит она.
Мы проходим еще несколько кварталов, поворачиваем и оказываемся перед воротами, за которыми находится чье-то частное жилище. Судя по всему, Крессида просто хочет провести нас коротким путем: пройдя по ухоженному саду, мы выныриваем из других ворот в небольшой проулок, соединяющий два больших проспекта. Здесь есть несколько убогих магазинчиков – один из них торгует подержанными товарами, другой – бижутерией. Людей мало, и они не обращают на нас внимания. Крессида начинает верещать что-то про нижнее белье на меху, о том, что зимой оно просто необходимо.
– Вы еще не видели наших цен! Поверьте, они в два раза меньше тех, что вы заплатите на авеню!
Мы останавливаемся перед грязной витриной, в которой выставлены манекены в меховом белье. Магазин, видимо, закрыт, но Крессида толкает дверь, заставляя колокольчики у входа неприятно звякнуть. Темное, узкое помещение заставлено стеллажами с товаром. В нос бьет запах шкур. Кажется, торговля идет не очень бойко, ведь мы – единственные клиенты. Крессида сразу же направляется к сгорбленной фигуре в глубине зала. Я иду следом, по пути проводя пальцами по мягкой одежде на полках.
За стойкой сидит самая странная женщина, которую я когда-либо видела. Она – пример косметической операции, которая закончилась полной катастрофой. Нигде, даже в Капитолии, это лицо не назвали бы красивым. Кожа на лице женщины плотно натянута и украшена татуировкой – черными и золотыми полосами. Я уже видела кошачьи усы у жителей Капитолия, но такие длинные – никогда. Гротескная полуженщина-полукошка подозрительно прищуривается на нас.
Крессида стаскивает парик, показывая свои татуировки.
– Тигрис, нам нужна помощь.
Тигрис. Это имя вызывает какое-то давно забытое воспоминание. Когда-то она – молодая и не такая страшная – была чуть ли ни знаменитостью одних из самых первых Игр, которые я помню. Кажется, она работала стилистом. Каким дистриктом она занималась, я не помню – но точно не Двенадцатым. Надо думать, она слишком увлеклась этими операциями, и в результате они ее обезобразили.
Так вот что происходит со стилистами, которые уже ни на что не годятся. Они отправляются в жалкие магазины нижнего белья, где в одиночестве ждут смерти.
Я разглядываю лицо женщины и думаю: то ли родители назвали ее Тигрис, и она в честь этого нанесла себе увечья, то ли она сама придумала свой стиль, а затем подобрала соответствующее имя.
– Плутарх сказал, что тебе можно доверять, – добавляет Крессида.
Отлично, значит, она – человек Плутарха. То есть если она сразу не выдаст нас Капитолию, то известит о нашем местонахождении Плутарха, а, следовательно, и Койн. Нет, магазин Тигрис не идеальный вариант, но другого у нас нет – если, конечно, она нам поможет. Тигрис бросает взгляд то на старый телевизор на прилавке, то на нас – словно пытается понять, кто мы такие. Чтобы помочь ей, я стаскиваю шарф, снимаю парик и делаю шаг вперед, чтобы свет экрана упал на мое лицо.
Тигрис рычит басом – обычно так меня приветствует Лютик. Затем она сползает с табурета и исчезает за стеллажом с меховыми лосинами. Раздается какое-то шуршание, потом из-за стеллажа высовывается рука Тигрис и манит нас. Крессида смотрит на меня, словно спрашивая: «Ты уверена?» А что нам остается делать? Если мы вернемся на улицу, нас ждет плен или смерть. Я протискиваюсь сквозь завесу из мехов и вижу, что Тигрис сдвинула панель у основания стены. За панелью узкая каменная лестница, ведущая вниз. Тигрис делает знак, чтобы я шла туда.
Все во мне буквально кричит о том, что это ловушка. Поборов панику, я поворачиваюсь к Тигрис и смотрю в ее темно-желтые глаза. Зачем ей нам помогать? Она же не Цинна, она не из тех, кто жертвует собой ради других. Эта женщина – воплощение капитолийского тщеславия. Она была звездой Голодных игр, пока… пока не перестала ею быть. Так что же ее толкает? Злоба? Ненависть? Месть? Последняя догадка меня успокаивает: мечта о мести может жить очень, очень долго – особенно если ее подпитывает каждый взгляд, брошенный в зеркало.
– Сноу запретил тебе участвовать в играх? – спрашиваю я. Тигрис молча смотрит на меня и раздраженно подергивает хвостом, невидимым во мраке. – Знаешь, я ведь собираюсь его убить.
Лицо Тигрис искажает гримаса, которую я решаю счесть улыбкой. Ободренная мыслью о том, что она все-таки не совсем безумна, я встаю на четвереньки и проползаю через отверстие.
Примерно на полпути я натыкаюсь на висящую цепочку, дергаю ее; убежище освещает мерцающая люминесцентная лампочка. Я в маленьком подвале, широком и неглубоком, без окон и дверей. Возможно, это просто переход между двумя настоящими подвалами, место, о котором можно не догадаться, разве что вы отлично ориентируетесь в трех измерениях. Здесь холодно и сыро; повсюду груды мехов, которые наверняка уже много лет не видели солнечного света. Если Тигрис нас не выдаст, то здесь мы будем в относительной безопасности. Когда я добираюсь до бетонного пола, мои спутники уже спускаются по ступенькам. Панель закрывает отверстие; слышно, как скрипят колесики стойки, которую ставят на место. Тигрис бредет к своему табурету. Ее магазин проглотил нас.
И очень вовремя, ведь Гейл, похоже, на грани обморока. Мы делаем из шкур ложе, снимаем с Гейла оружие и укладываем его на спину. У стены, примерно в футе от пола, находится кран, а под ним сливное отверстие. Я поворачиваю вентиль; кран долго плюется ржавчиной, но в конце концов из него начинает течь чистая вода. Мы промываем рану на шее Гейла, и тут я понимаю, что одними бинтами не обойтись – нужно накладывать швы. В аптечке есть игла и стерильная нить, однако у нас нет врача. Я думаю, не привлечь ли нам Тигрис: она же стилист и умеет обращаться с иглой. Но тогда в магазине никого не останется, а Тигрис и так достаточно для нас сделала. Приходится смириться с мыслью, что самый квалифицированный медик в отряде – я. Сжав зубы, криво зашиваю рану. Выглядит шов ужасно, зато, по крайней мере, он не разойдется. Я смазываю рану лечебной мазью, заматываю бинтами и даю Гейлу болеутоляющее.
– Мы в безопасности. Можешь отдыхать, – говорю я ему. Он выключается, словно лампочка.
Пока Крессида и Поллукс делают для нас гнездышки из мехов, я обрабатываю запястья Пита – осторожно смываю кровь, смазываю антисептиком, накладываю повязки.
– Нужно держать их в чистоте, – говорю я, – иначе инфекция распространится, и…
– Китнисс, я знаю, что такое заражение крови, – говорит Пит. – Хотя моя мать и не врач.
Меня накрывает волна воспоминаний о другой ране, о других бинтах.
– То же самое ты сказал мне во время первых Игр. Правда или ложь?
– Правда, – отвечает он. – И ты рискнула жизнью, чтобы добыть лекарство, которое меня спасло?
– Правда. – Я пожимаю плечами. – Ведь я осталась в живых только благодаря тебе.
– Правда? – Моя реплика сбивает его с толку. Кажется, какое-то блестящее воспоминание пытается завладеть вниманием Пита: тело напрягается, и наручники впиваются в перевязанные запястья, затем силы покидают его. – Китнисс, я так устал.
– Спи, – отвечаю я. Но он не закрывает глаза, пока я не приковываю его к одной из опор лестницы. Наверное, это неудобно – лежать с руками над головой, тем не менее через несколько минут Пит тоже засыпает.
Крессида и Поллукс сделали для нас постель, уложили провиант и медикаменты, а теперь спрашивают, как я хочу организовать смену часовых. Я смотрю на бледное лицо Гейла, на скованные руки Пита. Поллукс не спал уже несколько дней, а мы с Крессидой только подремали пару часов. Если сюда придет отряд миротворцев, мы окажемся в ловушке, словно крысы. Мы в полной власти дряхлой женщины-тигра, которая, я надеюсь, страстно желает убить Сноу.
– Если честно, то нам вряд ли стоит назначать часовых. Давайте просто поспим, – говорю я.
Они тупо кивают, и мы все зарываемся с головой в шкуры. Огонь внутри меня погас, а с ним ушли и все мои силы. Я капитулирую перед мягким, душным мехом и впадаю в забытье.
Запомнила я только один сон – долгий, утомительный, в котором я пробираюсь в Двенадцатый дистрикт. Дом, который я ищу, не разрушен, а его обитатели живы. Со мной Эффи Бряк в экстравагантном розовом парике и сшитом по мерке костюме. Я пытаюсь отделаться от нее, но она необъяснимым образом снова и снова оказывается рядом. Эффи утверждает, что она как моя спутница должна следить за тем, чтобы я придерживалась расписания. Только вот расписание постоянно меняется, идет под откос, когда оказывается, что какой-то чиновник не поставил на него печать, – или сдвигается, когда Эффи ломает каблук. Мы несколько дней живем на скамейке, которая стоит на серой станции в Седьмом дистрикте, дожидаемся поезда, который так и не приходит. Проснувшись, я почему-то чувствую себя более изможденной, чем после обычных кошмаров, полных крови и ужаса.
Не спит только Крессида; она говорит мне, что сейчас вторая половина дня. Я съедаю банку тушеной говядины, запиваю ее большим количеством воды, затем прислоняюсь к стене и вспоминаю события вчерашнего дня. Перехожу от одной смерти к другой. Считаю на пальцах. Один, два – Митчелл и Боггс погибли на улице. Три – Мессалла расплавлен. Четыре, пять – Лиг Первая и Джексон пожертвовали собой у «Мясорубки». Шесть, семь, восемь – переродки-ящерицы, пахнущие розами, обезглавили Кастора, Хоумса и Финника. Восемь погибших за сутки. Я знаю, что это произошло, но не могу поверить. Кастор, конечно, спит вон под той грудой шкур, Финник через минуту спустится по лестнице, а Боггс расскажет мне про план нашего спасения.
Если я хочу поверить в их смерть, то нужно согласиться, что их убила я. Ну, может, всех, кроме Митчелла и Боггса – они отдали жизнь, выполняя задание. Все другие погибли, защищая меня в ходе задания, которое я выдумала. Теперь, когда я мерзну в этом подвале, подсчитываю наши потери и перебираю кисточки на серебряных сапогах, украденных из дома той женщины, мой план покушения на Сноу кажется таким глупым. Ах да, ту женщину тоже убила я. Значит, я уже начинаю уничтожать безоружных граждан.
Видимо, пришло время сдаваться.
Когда все, наконец, просыпаются, я признаюсь, что солгала насчет задания и поставила на карту жизнь людей ради мести. Когда я умолкаю, возникает долгая пауза. Потом Гейл говорит:
– Китнисс, все мы знали, что ты солгала про Койн и покушение на Сноу.
– Может, ты догадывался об этом, но солдаты из Тринадцатого ничего не знали – отвечаю я.
– Думаешь, Джексон поверила в то, что ты действуешь по приказу Койн? – спрашивает Крессида. – Конечно, нет. Но она доверяла Боггсу, а он, несомненно, хотел, чтобы ты шла дальше.
– Я ничего не говорила Боггсу о своих планах, – говорю я.
– Ты рассказала о них всему штабу! – восклицает Гейл. – Когда ты согласилась стать Сойкой, одним из твоих условий было «Я убью Сноу».
Я не вижу связи. Переговоры с Койн о праве казнить Сноу после войны – одно, а несанкционированная пробежка по Капитолию – совсем другое.
– Но это совсем не то! – протестую я. – Это же катастрофа!
– Напротив, можно считать, что операция прошла весьма успешно, – говорит Гейл. – Мы проникли во вражеский лагерь, продемонстрировали, что система безопасности Капитолия уязвима. Нас показали в новостях Капитолия. В городе хаос – и все потому, что власти ищут нас.
– Поверь мне, Плутарх вне себя от восторга, – добавляет Крессида.
– Плутарху наплевать на смерть других людей, – говорю я. – Лишь бы его Игры были успешными.
Крессида и Гейл пытаются убедить меня, Поллукс согласно кивает. Только Пит не высказывает своего мнения.
– А ты что думаешь, Пит? – наконец спрашиваю я.
– Я думаю… что ты до сих пор не поняла, каким влиянием обладаешь. – Пит поднимает руки и садится. – Эти люди не идиоты. Они знали, что делали. Они пошли за тобой, так как верили, что ты действительно можешь убить Сноу.
Не знаю, почему голос Пита так на меня действует. Но если Пит прав, а мне кажется, что это так, то я в долгу перед погибшими – и вернуть долг можно только одним способом. Я вытаскиваю из кармана карту и решительно расстилаю ее на полу.
– Где мы, Крессида?
Магазин Тигрис находится примерно в пяти кварталах от Круглой площади и дворца Сноу. До зоны, где капсулы отключены ради безопасности жителей, легко дойти пешком. У нас есть костюмы, которые, если немного украсить их мехами из запасов Тигрис, помогут нам туда добраться. Но что мы будем делать потом? Дворец наверняка хорошо охраняется, за ним круглые сутки наблюдают камеры слежения, и в нем полно капсул, которые можно активировать одним нажатием на переключатель.
– Сноу нужно выманить, – говорит Гейл. – А затем кто-нибудь из нас его застрелит.
– Разве он все еще появляется на публике? – спрашивает Пит.
– Не думаю, – отвечает Крессида. – Все речи, которые я видела, он произносил в своем дворце, даже до того, как здесь появились повстанцы. Полагаю, он стал еще более осторожным после того, как Финник заявил о его преступлениях.
Точно. Сейчас Сноу ненавидят не только Тигрисы Капитолия, но и множество людей, которые знают, что президент сделал с их родными и друзьями. Чтобы выманить его, понадобится чудо. Что-нибудь вроде…
– Он почти наверняка выйдет ради меня, – говорю я. – Если бы меня поймали, он бы растрезвонил об этом на весь свет. Он бы захотел казнить меня у главного входа во дворец. – Я делаю паузу, чтобы эта мысль дошла до остальных. – И тогда Гейл мог бы смешаться с толпой и застрелить его.
– Нет. – Пит качает головой. – У этого плана слишком много альтернативных финалов. Сноу может оставить тебя в живых и пытать, чтобы получить информацию. Или он казнит тебя публично, а сам на казнь не придет. Или убьет тебя во дворце, потом выставит напоказ твой труп.
– Гейл? – спрашиваю я.
– Решение слишком радикальное, – говорит он. – Оставим его на самый крайний случай. Давайте подумаем еще.
В наступившей тишине мы слышим тихие шаги наверху. Наверное, магазин уже закрывается, и Тигрис запирает дверь или опускает шторы. Несколько минут спустя панель наверху отодвигается.
– Выходите, – говорит хриплый голос. – Я принесла вам еду.
Первые слова, которые она произнесла после нашего прибытия. Не знаю, само у нее это получается или она долго тренировалась, но речь Тигрис очень напоминает урчание кошки.
– Ты связалась с Плутархом? – спрашивает Крессида, пока мы поднимаемся по лестнице.
– Это невозможно. – Тигрис пожимает плечами. – Не волнуйся, он поймет, что вы в безопасности.
Не волнуйся? Я чувствую огромное облегчение от одной мысли, что не буду получать – и, соответственно, игнорировать – приказы из Тринадцатого, а также придумывать правдоподобные объяснения решений, которые приняла за последние несколько дней.
Поднявшись в магазин, мы обнаруживаем на прилавке несколько кусков черствого хлеба, немного заплесневелого сыра и полбутылки горчицы. Я вспоминаю, что в наши дни не каждый житель Капитолия ест досыта, и сообщаю Тигрис о наших запасах, но она только отмахивается.
– Я ем очень мало – и только сырое мясо, – говорит она.
По-моему, она слишком вжилась в роль, но вопросов я не задаю, а только соскребаю плесень с сыра и делю провизию на всех.
Мы едим и смотрим капитолийский выпуск новостей. Власти вычислили, что из отряда повстанцев в живых остались только мы пятеро. За сведения, которые приведут к нашей поимке, назначена огромная награда. Показывают нашу перестрелку с миротворцами, но сцены, где переродки откусывают им головы, удалены. Потом начинается трагический ролик, посвященный женщине, которую я убила: она лежит там, где мы ее оставили, с моей стрелой в сердце. Кто-то заново наложил женщине макияж, чтобы она лучше выглядела в кадре.
Повстанцы выпуск новостей не прерывают.
– Сегодня мятежники делали заявление? – спрашиваю я. Тигрис качает головой. – Теперь Койн знает, что я жива, и не понимает, что со мной делать.
Тигрис гортанно смеется.
– Никто не знает, что с тобой делать, девочка.
Она заставляет меня взять пару меховых лосин. Заплатить мне нечем, так что приходится принять их в подарок. Все равно в этом подвале жуткий холод.
После ужина мы спускаемся вниз и продолжаем лихорадочно разрабатывать план. Ничего хорошего в голову не приходит, но мы решаем, что дальше идти вместе нельзя, и, прежде чем я сдамся в плен, нам нужно проникнуть в президентский дворец. Я не возражаю против второго пункта, чтобы избежать дальнейших споров. Ведь если я решу сдаться, чье-то разрешение или помощь мне не потребуются.
Мы заново перевязываем раны, приковываем Пита к лестнице и ложимся спать. Несколько часов спустя я просыпаюсь и слышу чей-то тихий разговор. Пит и Гейл.
– Спасибо за воду, – говорит Пит.
– Не за что, – отвечает Гейл. – Все равно я просыпаюсь раз десять за ночь.
– Чтобы проверить, здесь ли Китнисс?
– Вроде того.
– Забавную штуку сказала эта Тигрис, – замечает Пит после долгой паузы. – Никто не знает, что делать с Китнисс.
– Ну, уж мы-то – точно, – отвечает Гейл.
Они смеются. Это так странно – они разговаривают, словно друзья, хотя никогда ими не были. Правда, они и не враги.
– Знаешь, она ведь любит тебя, – говорит Пит. – Она практически призналась мне в этом, когда тебя высекли.
– Не верю, – отвечает Гейл. – Во время Квартальной бойни она тебя так поцеловала… Меня она так не целует.
– Это было просто для шоу, – замечает Пит, однако в его голосе я слышу нотку сомнения.
– Нет, ты ее покорил. Пожертвовал всем ради нее. Может, это единственный способ доказать ей свою любовь. – Гейл надолго умолкает. – Нужно было вызваться самому и занять твое место на первых Играх. Тогда бы ее защитил я.
– Ты не мог, – возражает Пит. – Ты должен был позаботиться о ее родных, а они ей дороже жизни. Она бы никогда тебя не простила.
– Ну, теперь это не важно. Вряд ли мы все доживем до конца войны. А если и доживем, то это уже проблема Китнисс – кого из нас выбрать. – Гейл зевает. – Нам нужно поспать.
– Да. – Я слышу, как скользят по опоре наручники Пита, пока он устраивается поудобнее. – Интересно, кого она выберет?
– О, я знаю. – Меха заглушают голос Гейла, и я почти не слышу его. – Китнисс выберет того, кто, по ее мнению, поможет ей выжить.

24

По телу пробегает дрожь. Неужели я настолько холодная и расчетливая? Гейл не сказал: «Китнисс выберет того, кто разбил ей сердце», или даже «того, без кого она не сможет жить». Тогда бы подразумевалось, что в своих действиях я руководствуюсь какой-то страстью. Но мои лучшие друзья предполагают, что я выберу того, кто «поможет мне выжить». Ни малейшего намека на то, что на мое решение повлияет любовь, желание или даже сходство характеров. Нет, я беспристрастно произведу оценку того, что могут мне предложить потенциальные партнеры, и не более того. Как будто в конце концов все сведется к одному вопросу: кто максимально продлит мою жизнь – охотник или пекарь? Ужасно, что Гейл так сказал, а Пит не попытался ему возразить. Особенно если учесть, что на моих чувствах играли и Капитолий, и повстанцы. Сейчас мой выбор прост: я прекрасно обойдусь без обоих.
Утром у меня нет ни времени, ни сил обижаться. Мы встаем до рассвета, завтракаем паштетом и печеньем с финиками, а затем собираемся у телевизора, чтобы посмотреть на очередной ролик Бити. В ходе войны новый поворот. После того как по городу прокатилась черная волна, кому-то из повстанческих командиров пришла в голову блестящая мысль: он конфискует брошенные автомобили и пускает их, без водителей, по улицам. Машины активируют не все, но большинство капсул. Примерно в четыре часа утра повстанцы начали прокладывать три пути – в ролике их называют просто линии «А», «Б» и «В» – к центру Капитолия. В результате они захватывают квартал за кварталом практически без потерь.
– Это ненадолго, – говорит Гейл. – Более того, удивительно, что повстанцев сразу не остановили. Капитолийцы изменят тактику: отключат определенные капсулы, а затем активируют их вручную, когда противник подойдет поближе.
Через несколько минут мы видим, как это происходит. Какой-то отряд посылает по улице машину. Четыре капсулы активируются, и с виду все нормально. За машиной идут три разведчика; они без приключений добираются до конца улицы. Но когда за ними следует группа из двадцати солдат, розовые кусты перед цветочным магазином взрываются, разнося повстанцев в клочья.
– Плутарх дорого бы дал, чтобы оказаться за пультом управления капсулами, – замечает Пит.
Бити позволяет Капитолию продолжить трансляцию; на экране появляется мрачный репортер, перечисляющий кварталы, жителям которых приказано эвакуироваться. В свете зари я вижу странное зрелище. Из занятых повстанцами кварталов к центру Капитолия течет поток беженцев. Те, кто перепугался больше всего, одеты только в ночные сорочки и шлепанцы; более подготовленные закутаны в несколько слоев одежды. Люди несут собачек, шкатулки с драгоценностями, цветы в горшках. Мужчина в пушистом халате держит в руке переспелый банан. Сонные, ничего не понимающие дети молча ковыляют за родителями – они так потрясены, что даже не плачут. Я вижу их – огромные карие глаза, ручонка, сжимающая любимую куклу, босые ноги, посиневшие от холода, шлепающие по неровной мостовой. Я вспоминаю детей Двенадцатого, погибших во время бомбежки, и отхожу от окна.
Тигрис – единственная среди нас, за чью голову не назначена награда, – предлагает свои услуги в качестве разведчика. Спрятав нас в подвале, она идет в Капитолий, чтобы добыть какие-нибудь полезные сведения.
В подвале я начинаю ходить взад и вперед, и это бесит остальных. Что-то мне подсказывает: мы должны слиться с потоком беженцев. Лучшей маскировки не придумаешь, верно? С другой стороны, каждый беженец – еще одна пара глаз, которая выслеживает пятерых беглецов-мятежников. И все же, что мы теряем? Сейчас мы просто сидим в подвале, подъедаем наши скромные запасы и ждем… чего? Что повстанцы возьмут Капитолий? Штурм может продлиться несколько недель, и, кроме того, я не знаю, что делать в этом случае. Выбегать на улицы и приветствовать освободителей я не собираюсь. Ведь не успею я сказать: «Морник, морник, морник», как люди Койн отправят меня обратно в Тринадцатый. Не для того я проделала такой путь и потеряла столько людей, чтобы сдаться на милость этой женщины. «Я убью Сноу».  Кроме того, за последние дни произошло много такого, чего я не смогу объяснить. И если эти события всплывут, соглашению об амнистии для победителей, скорее всего, крышка. А кое-кому из них эта амнистия очень бы пригодилась – Питу, например, который, как ни крути, бросил Митчелла в сеть, и это снято на пленку. Представляю себе, что сделает с записью трибунал, организованный Койн.
Вечереет, а Тигрис все нет, и мы начинаем нервничать. Обсуждаем возможные варианты: быть может, Тигрис арестовали, и она нас выдала, или же она пострадала, попав в толпу беженцев. Примерно в шесть часов Тигрис возвращается. Сверху доносится какое-то шуршание, затем Тигрис отодвигает панель. В воздухе распространяется чудесный запах жареного мяса: Тигрис приготовила жаркое из свинины с картошкой. Мы уже несколько дней не ели горячей пищи, и пока Тигрис раскладывает еду по тарелкам, у меня текут слюнки.
Я ем и пытаюсь слушать рассказ Тигрис о том, как она добыла продукты, а в голове остается только то, что меховое белье внезапно стало очень ценным товаром – особенно для тех, кому пришлось в спешке покинуть свои дома. Многие из этих людей все еще бродят по улицам, пытаясь найти себе кров. Жители роскошных квартир в центре города, не распахнули двери перед беженцами – напротив, они заперли двери на все замки, опустили жалюзи и притворились, будто их нет дома. Город заполнили беженцы, и миротворцы силой вламываются в чужие дома, чтобы разместить тех, кто остался без крова.
По телевизору немногословный главный миротворец объясняет, сколько беженцев будет размещено в квартире той или иной площади. Он напоминает жителям Капитолия, что ночью будут сильные заморозки, и предупреждает, что все должны не просто принять у себя беженцев, но и активно им помогать. Затем нам показывают плохо отрепетированные сцены: граждане оказывают теплый прием благодарным беженцам. По словам главного миротворца, сам президент приказал подготовить часть своего дворца для размещения пострадавших. Миротворец добавляет, что владельцы магазинов также должны быть готовы принять у себя беженцев.
– Тигрис, а ведь это и к тебе относится, – говорит Пит, и я понимаю, что он прав, – если число беженцев возрастет, их могут разместить даже в этом магазине, более похожем на коридор. И тогда подвал действительно превратится в ловушку, где мы будем сидеть в постоянном страхе, что нас обнаружат. Сколько у нас дней – один, два?
Главный миротворец продолжает инструктировать население. Вечером произошел прискорбный инцидент: толпа забила до смерти юношу, похожего на Пита. Отныне люди, увидевшие мятежников, должны немедленно сообщить об этом властям, которые займутся установлением личности и арестом подозреваемых. На экране появляется фотография погибшего. Если не считать высветленных локонов, юноша похож на Пита не больше, чем я.
– Люди сошли с ума, – бормочет Крессида.
В коротком ролике повстанцы сообщают, что сегодня захватили еще несколько кварталов. Я запоминаю адреса захваченных домов и нахожу их на карте.
– Линия «В» всего в четырех кварталах отсюда, – объявляю я.
Почему-то это беспокоит меня больше, чем мысль о том, что сюда могут явиться миротворцы. Чтобы справиться с волнением, я развиваю бурную деятельность.
– Давайте, я вымою посуду.
– Я тебе помогу. – Гейл собирает тарелки.
Мы выходим из комнаты, и я чувствую, что Пит провожает нас взглядом. В задней части магазина находится крохотная кухонька. Я наполняю раковину горячей водой и выливаю в нее мыльный раствор.
– Думаешь, Сноу действительно пустит беженцев во дворец? – спрашиваю я.
– Ему придется это сделать – хотя бы для того, чтобы показать по телевидению.
– Утром я уйду, – говорю я.
– Я с тобой, – отвечает Гейл. – А с остальными что будем делать?
– Поллукс и Крессида могут пригодиться, они хорошие проводники. Если честно, то Поллукс с Крессидой меня не беспокоят. А вот Пит слишком…
– Непредсказуем, – заканчивает за меня Гейл. – По-твоему, он все еще хочет, чтобы мы его бросили?
– Скажем ему, что он представляет для нас опасность. Если убедим его, он, возможно, останется здесь.
Пит относится к нашему предложению довольно прагматично и сразу соглашается, что оставлять его с нами – слишком большой риск. Я уже с облегчением думаю, что у нас все получится, что он просто посидит в подвале у Тигрис, как вдруг Пит объявляет, что дальше пойдет один.
– И что ты собираешься делать? – спрашивает Крессида.
– Пока не знаю. Возможно, мне удастся отвлечь от вас внимание. Вы же видели, что стало с тем парнем, похожим на меня, – говорит Пит.
– А что, если ты… утратишь контроль над собой? – спрашиваю я.
– То есть… превращусь в переродка? Ну, если я почувствую, что это происходит, то попытаюсь вернуться сюда, – уверяет он.
– А если Сноу снова тебя схватит? – спрашивает Гейл. – У тебя даже ствола нет.
– Придется рискнуть – как и всем вам, – отвечает Пит. Они с Гейлом переглядываются, затем Гейл достает из нагрудного кармана капсулу с морником и отдает Питу.
– А ты? – Пит держит капсулу на ладони, не принимая и не отвергая ее.
– Не волнуйся, Бити научил меня взрывать подрывные стрелы вручную. Если это не сработает, у меня есть нож, а также Китнисс, – улыбается Гейл. – Она не позволит миротворцам взять меня живым.
В моей голове возникает картинка – миротворцы утаскивают Гейла, и снова звучит та песня…
«В полночь, в полночь приходи…»
– Бери ее, Пит, – выдавливаю я, беру его руку и заставляю сжать капсулу в кулаке. – Случись что, тебя никто не выручит.
Спим мы тревожно, нам снятся кошмары, и время от времени кто-нибудь будит всех остальных криками. На уме только одно – завтрашние планы, и в пять утра я чувствую облегчение от того, что уже можно действовать. Мы подъедаем остатки продовольствия – консервированные персики, печенье, улиток, и оставляем банку лосося для Тигрис, жалкий знак благодарности за все, что она для нас сделала. Похоже, этот жест ее растрогал; она корчит какую-то странную гримасу и с жаром берется за дело. За час Тигрис полностью изменяет наш облик. Она прячет форму под слоями другой одежды, под плащами и пальто, а наши армейские ботинки – под какими-то пушистыми тапочками. Закрепляет заколками парики на головах. Стирает наложенную второпях косметику и снова делает нам грим. Прячет оружие в складках верхней одежды. Дает нам в руки сумочки и другие безделушки. В конце концов, нас уже не отличить от беженцев.
– Не стоит недооценивать способности гениального стилиста, – замечает Пит, и эти слова вгоняют Тигрис в краску.
По телевизору не сообщают ничего стоящего, но переулок забит беженцами ничуть не меньше, чем вчера. Наш план – разбиться на три группы и смешаться с толпой. Сначала пойдут Крессида и Поллукс, они станут нашими проводниками. Затем выйдем мы с Гейлом и присоединимся к беженцам, которых сегодня поведут в президентский дворец. За нами пойдет Пит, который, в случае необходимости, отвлечет внимание на себя.
Тигрис следит за тем, что происходит на улице, из-за шторы. Выбрав подходящий момент, она отпирает дверь и кивает Крессиде с Поллуксом.
– Береги себя, – говорит Крессида, и они с Поллуксом уходят.
Через минуту за ними последуем мы. Я достаю ключ, освобождаю Пита от наручников и кладу их в карман. Пит потирает и разминает запястья. На меня накатывает волна отчаяния – как в тот раз, на Квартальной бойне, когда Бити дал нам с Джоанной проволоку.
– Только без глупостей, ладно? – говорю я.
– Нет. Только в крайнем случае. Абсолютно, – отвечает Пит.
Я обнимаю его за шею. Секунду он колеблется, потом тоже обнимает меня. Его руки не такие крепкие, как раньше, и все равно теплые и сильные. На меня обрушивается поток воспоминаний, таких сладких воспоминаний. Тысячи моментов, и в каждом из них его объятия были моим единственным убежищем. Тогда я этого не ценила. А сейчас я Пита потеряла.
– Ну ладно. – Я отпускаю его.
– Пора, – говорит Тигрис.
Я целую ее в щеку, застегиваю красный плащ с капюшоном, натягиваю на лицо шарф и выхожу на мороз вслед за Гейлом.
Колючие снежинки кусают меня за щеки. Заря безуспешно пытается пробиться сквозь мрак. В темноте можно разглядеть только тех, кто совсем рядом. Это прекрасно, но беда в том, что я не вижу Крессиду и Поллукса. Опустив голову, мы с Гейлом ковыляем вместе с беженцами. Вокруг плач, стоны, затрудненное дыхание – а где-то неподалеку слышна стрельба.
– Дядя, куда мы идем? – спрашивает мальчик, дрожащий от холода.
– В президентский дворец, там нам дадут новое жилье, – пыхтит мужчина, пригибающийся к земле под тяжестью небольшого сейфа.
Мы выходим на одну из главных улиц города.
– Держись правой стороны! – командует кто-то.
В толпе стоят миротворцы, управляющие потоком людей. Из-за стеклянных витрин на нас глядят испуганные лица; магазины уже битком набиты беженцами. Если так пойдет и дальше, то уже к полудню у Тигрис появятся новые гости. Похоже, мы оказали услугу не только ей, уйдя оттуда.
Снегопад усиливается, но солнце светит ярче, и поэтому видимость улучшилась. Я замечаю Крессиду и Поллукса, они бредут в толпе ярдах в тридцати от нас. Я оборачиваюсь и пытаюсь найти Пита. Его я не вижу, однако замечаю девочку в лимонно-желтом пальто, которая с любопытством разглядывает нас. Я толкаю Гейла локтем и замедляю шаг, чтобы пропустить ее вперед.
– Возможно, нам нужно разделиться, – говорю я вполголоса. – Вон та девочка…
Грохочут выстрелы, и несколько людей рядом со мной валятся на землю. Вопли сливаются с треском второй очереди, которая срезает группу людей позади нас. Мы с Гейлом падаем на мостовую, проползаем десять ярдов и прячемся за стеллажом с сапогами, выставленным перед обувным магазином.
– Кто стреляет? Ты его видишь? – спрашивает Гейл, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь из-за рядов украшенной перьями обуви.
Через щель между лиловыми и светло-зелеными кожаными сапогами видна только улица, заваленная телами. Девочка, наблюдавшая за мной, стоит на коленях рядом с лежащей неподвижно женщиной, рыдает и пытается ее разбудить. Вдруг желтое пальто становится красным, и девочка падает: еще одна очередь попала ей в грудь. Я смотрю на крошечное тельце и на мгновение теряю дар речи. Гейл толкает меня локтем.
– Китнисс?
– Они над нами, на крыше, – отвечаю я. Снова раздаются выстрелы, и на заснеженную мостовую падают люди в белой форме. – Пытаются уничтожать миротворцев, но с меткостью у них не очень. Наверно, это повстанцы.
Мои союзники прорвали оборону противника, однако никакой радости я не испытываю. У меня из головы не идет лимонно-желтое пальто.
– Если начнем стрелять, нам конец. Весь мир поймет, что это мы, – говорит Гейл.
Он прав. У нас есть только наши знаменитые луки; выпустить хоть одну стрелу – значит, известить обе стороны о том, что мы здесь.
– Мы должны подобраться к Сноу! – яростно выпаливаю я.
– Тогда пошли, пока эти ребята не взорвали весь квартал, – говорит Гейл.
Мы продолжаем путь, держась вдоль стен. Только вот стены – это, в основном, витрины, за которыми видны прижатые к ним потные ладони и изумленные лица. Я поднимаю шарф повыше, и мы бежим от одного магазина к другому. За стеллажом с фотографиями Сноу в рамках мы обнаруживаем раненого миротворца, прислонившегося к кирпичной стене. Он просит о помощи. Гейл бьет его коленом по голове и забирает у него оружие. На перекрестке Гейл убивает второго миротворца, так что теперь у нас есть огнестрельное оружие.
– Так кто мы теперь? – спрашиваю я.
– Отчаявшиеся жители Капитолия, – отвечает Гейл. – Миротворцы решат, что мы на их стороне, а повстанцы, надеюсь, найдут себе более интересные цели.
Я не уверена в правильности такого решения, но когда мы добираемся до следующего квартала, кто мы – и кто все остальные, – уже не важно. На лица никто не смотрит. Да, повстанцы здесь, это точно – они выбегают на улицу, прячутся в подъездах и за машинами, стреляют, выкрикивают команды хриплыми голосами. Повстанцы готовятся встретить армию миротворцев, которая уже идет сюда. Беженцы – безоружные, сбитые с толку, раненые – оказались меж двух огней.
Впереди активируется капсула, выпуская поток пара, который варит заживо всех, кто попал в его облако. Жертвы выглядят неестественно розовыми. Затем начинается полный хаос. Остатки пара смешиваются со снегом, все окутывает густой туман; я вижу не дальше ствола своего оружия. Миротворцы, повстанцы, мирные жители – кто их разберет? Каждый, кто движется, – цель. Люди стреляют почти машинально, и я не исключение. Сердце колотится в груди, в крови горит адреналин, и вокруг враги – все, кроме Гейла, моего напарника, человека, который всегда меня прикроет. Мы можем только идти вперед, убивая всех, кто оказался на нашем пути. Везде кричат люди, везде раненые и мертвые. Мы добираемся до перекрестка, и тут квартал впереди озаряет яркая фиолетовая вспышка. Мы даем задний ход, укрываемся за лестницей и закрываем глаза. С людьми, которых осветила эта вспышка, что-то происходит. Их что-то атакует… но что – звук, волна, лазер? Люди роняют оружие, закрывают лицо руками; из глаз, ушей, ртов и носов течет кровь. За минуту все умирают, и свет гаснет. Сжав зубы, я бросаюсь вперед, перепрыгиваю через трупы, едва сохраняю равновесие, наступая на скользкие внутренности. Меня ослепляет поземка, однако даже завывания ветра не могут заглушить все усиливающийся топот сапог.
– Ложись! – шепчу я Гейлу.
Мы падаем на мостовую. Мое лицо оказывается в луже еще теплой крови, но я притворяюсь мертвой и не двигаюсь, пока по нам проходят сапоги. Кое-кто обходит трупы, другие наступают мне на руки и на спину, случайно бьют ногами по голове, проходя мимо. Когда звук шагов стихает, я открываю глаза и киваю Гейлу.
На следующем перекрестке мы снова натыкаемся на перепуганных беженцев, хотя солдат здесь уже меньше. Как только я думаю, что нам повезло, раздается треск – усиленный в тысячу раз звук яйца, разбиваемого о край миски. Мы останавливаемся, ищем глазами капсулу. Ничего. Внезапно я ощущаю ступнями, что улица едва заметно наклонилась.
– Беги! – кричу я Гейлу.
На объяснения нет времени, но скоро принцип работы капсулы становится ясен. В центре квартала появляется дыра; две половины мостовой отгибаются вниз, словно клапаны, и люди падают в образовавшееся отверстие.
Я не могу решить – то ли бежать к следующему перекрестку, то ли попытаться проникнуть в одно из зданий. В результате я двигаюсь не параллельно улице, а под небольшим углом, и пока «клапаны» продолжают опускаться, моим ногам все труднее находить опору на скользких плитах мостовой.
Это похоже на бег по ледяной горе, которая с каждым шагом становится все круче. До обеих целей – перекрестка и зданий – остается несколько футов, и внезапно «клапан» уходит из-под ног. Я прыгаю в направлении перекрестка и, вцепившись в край мостовой, понимаю, что «клапаны» полностью опустились. Ноги болтаются в воздухе, и поставить их не на что. Снизу поднимается волна смрада, какую могла бы издавать гора трупов в летнюю жару. На дне, футах в пятидесяти, возникают черные фигуры, заставляющие умолкнуть тех, кто выжил после падения.
Из моей глотки вырывается сдавленный вопль. Мне никто не поможет. Пальцы скользят по ледяной поверхности. По счастью, до угла капсулы всего футов шесть. Медленно двигаюсь вдоль края, пытаясь не слушать ужасные вопли внизу. Когда ладони обхватывают угол капсулы, я заношу правую ногу, упираюсь ею во что-то и осторожно выбираюсь на поверхность. Выползаю на улицу и хватаюсь за фонарный столб, хотя поверхность здесь и так абсолютно ровная. Меня бьет дрожь, дышать тяжело.
– Гейл? – Я всматриваюсь в яму, уже не беспокоясь о том, что меня узнают. – Гейл?
– Сюда!
Я изумленно смотрю налево. «Клапан» поднял все к самому основанию здания, и теперь десяток людей держится за все, что смогли найти, – за ручки, дверные молотки, почтовые ящики. Гейл, через три двери от меня, вцепился в железную декоративную решетку и колотит ногами в дверь. Будь дверь открыта, он мог бы легко войти в дом, но на стук никто не открывает.
– В укрытие! – Я поднимаю оружие. Гейл отворачивается, а я стреляю по замку до тех пор, пока дверь не улетает внутрь дома. На секунду у меня возникает эйфория от того, что я спасла Гейла, и тут его хватают руки в белых перчатках.
Гейл ловит мой взгляд и что-то говорит. Я ничего не слышу и не знаю, что делать. Бросить его я не могу, добраться до него – тоже. Гейл снова шевелит губами. Я трясу головой: «Не понимаю». Миротворцы, которые уже втаскивают его в дом, могут в любую секунду сообразить, кого они поймали.
– Уходи! – кричит Гейл.
Я поворачиваюсь и бегу прочь от капсулы. Теперь я одна. Гейл в плену, Крессида с Поллуксом десять раз могли погибнуть. А Пит? Я не видела его с тех пор, как мы ушли от Тигрис. Я цепляюсь за мысль о том, что он, быть может, вернулся в магазин. Почувствовал, что начинается приступ, и отступил обратно в подвал, пока не утратил контроль над собой. Понял, что отвлекать внимание не нужно – ведь Капитолий сам делает все для этого необходимое. Не нужно становиться приманкой, не нужно принимать морник… Морник! У Гейла нет капсулы! Даже если он умеет взрывать стрелы руками, такого шанса у него не будет – ведь миротворцы сразу же отнимут у Гейла оружие.
Я залетаю в подъезд; глаза щиплет от слез. «Застрели меня» – вот что он пытался сказать. Я должна была его застрелить! Это мой долг, невысказанное обещание, которое все мы дали друг другу. А теперь миротворцы убьют его, запытают, вколют яд ос-убийц или… Сознание раскалывается на множество частей. У меня осталась только одна надежда – надежда на то, что Капитолий падет и миротворцы сдадутся, прежде чем причинят вред Гейлу. Однако пока жив Сноу, этого не произойдет.
Мимо пробегают двое миротворцев; на плачущую жительницу Капитолия, которая прячется в подъезде, они даже не обращают внимания. Я подавляю рыдания, смахиваю слезы, пока они не замерзли, и успокаиваюсь. Так, я по-прежнему безымянная беженка. Или миротворцы, схватившие Гейла, сумели меня разглядеть? Снимаю плащ, выворачиваю его наизнанку; из красного он становится черным. Закрываю лицо капюшоном и, прижав оружие к груди, осматриваю квартал. Здесь только с десяток потрясенных беженцев. Я иду за двумя стариками, которые меня не замечают. Мы доходим до следующего перекрестка; беженцы останавливаются, и я едва не налетаю на них. Мы на огромной Круглой площади, окруженной величественными зданиями, прямо напротив президентского дворца.
На площади полно народу: люди бродят туда-сюда, плачут или просто сидят, постепенно превращаясь в снежные сугробы. Здесь никто меня не найдет. Я начинаю кружными путями подбираться к дворцу, спотыкаясь о чьи-то брошенные сокровища и обледенелые ноги. Примерно на полпути натыкаюсь на бетонную баррикаду высотой около четырех футов. Она образует прямоугольник, в центре которого находится дворец Сноу. Казалось бы, здесь никого не должно быть, однако на баррикаде полно беженцев. Может, это та самая группа, которую разместят во дворце? Впрочем, подойдя ближе, я замечаю, что на баррикаде нет ни одного взрослого, только дети – малыши и подростки, замерзшие, напуганные. Одни сбились в кучу, другие сидят на земле и раскачиваются.
Никто не собирается вести их во дворец. Они сидят в загоне; со всех сторон их окружают миротворцы, которые здесь явно не для того, чтобы защищать детей. Если бы Капитолий хотел спасти ребят, то отправил бы их в какой-нибудь бункер. Нет, дети защищают Сноу, они – его «живой щит».
Начинается какой-то шум, и толпа бросается влево, увлекая меня в сторону, сбивая с намеченного курса. Слышны крики: «Мятежники! Мятежники!» Судя по всему, повстанцы ворвались в город. Людская волна прижимает меня к фонарному столбу; я вцепляюсь в привязанную к нему веревку, поднимаюсь над толпой. Теперь я вижу, как повстанцы выбегают на площадь, оттесняя беженцев в переулки. Вот-вот начнут рваться капсулы. Однако взрыва не происходит. Происходит вот что.
Прямо над баррикадой возникает планолет с эмблемой Капитолия; из него сыплются десятки серебряных парашютов. Даже в этом хаосе дети понимают, что на парашютах еда, лекарства и подарки. Дети хватают их, неуклюже пытаются развязать веревки замерзшими пальцами. Планолет исчезает, и через пять секунд примерно двадцать парашютов одновременно взрываются.
Толпа воет. Снег залит кровью, повсюду части детских тел. Многие дети погибли мгновенно, другие корчатся на земле. Кое-кто из них ковыляет, уставившись на парашюты в своих руках, словно внутри все-таки находится нечто ценное. Миротворцы разбирают баррикады, прокладывая путь к детям, – судя по всему, солдаты сами не ожидали того, что произошло. В брешь устремляется еще одна группа людей в белой форме, но это не миротворцы – это врачи, врачи повстанцев. Их форму ни с чем не спутаешь. Медики с аптечками в руках бросаются к детям.
Сперва я замечаю длинную светлую косу. Затем, когда девушка снимает пальто, укрывая им плачущего ребенка, я вижу, что полы рубашки выбились сзади, словно утиный хвостик. Я реагирую точно так же, как и в тот день, когда Эффи Бряк назвала ее имя. Видимо, я теряю сознание, поскольку внезапно понимаю, что сижу у основания столба и что воспоминаний о нескольких секундах у меня нет. В следующий миг я протискиваюсь сквозь толпу, выкрикивая имя девушки. Я почти у цели, почти у самой баррикады, и, кажется, девушка меня слышит – ее губы произносят мое имя.
И тут взрываются остальные парашюты.

25

Правда или ложь? Я горю. Огненные шары, вырвавшиеся из парашютов, пролетели сквозь поземку, над баррикадами и врезались в толпу. Один из них задел меня, когда я отворачивалась, провел языком по спине и превратил в новое существо, потушить которое так же сложно, как и солнце.
Огненному переродку знакомо только одно чувство – невыносимая боль. У него нет ни зрения, ни слуха – ничего, кроме ощущения вечно горящей плоти. Возможно, время от времени переродок теряет сознание, но какая мне разница, если даже в эти мгновения я не могу обрести покой? Я – птица Цинны, пылающая, бешено устремившаяся к чему-то неизбежному. Огненные перья растут из моего тела. Удары крыльев лишь раздувают пламя. Я сжигаю саму себя, но бесцельно.
Наконец мои крылья слабеют. Я теряю высоту, и сила тяжести погружает меня в пенистое море такого же цвета, что и глаза Финника. Я плыву на спине; она горит и под водой, но невыносимая боль стихает, превращаясь в просто боль. И сейчас, когда я дрейфую и не могу управлять своим движением, появляются они. Мертвецы.
Те, кого я любила, пролетают надо мной, словно птицы, кружат в небе, взмывают, зовут меня. Так хочется присоединиться к ним, но морская вода наполнила легкие и не дает подняться на поверхность. Те, кого я ненавидела, оказались в воде – ужасные чешуйчатые твари, они кусают снова и снова, рвут мою соленую плоть зубами-иголками, увлекают меня на дно.
Белая, с капелькой розового птичка камнем падает вниз и пытается удержать меня на поверхности, вцепившись когтями в грудь.
– Нет, Китнисс! Нет! Не уходи!
Однако те, кого я ненавидела, побеждают, и если птица не отпустит меня, то погибнет.
– Прим, отпусти!
И в конце концов она меня отпускает.
Я под водой, и все меня бросили. Я слышу только свое дыхание – с огромным усилием втягиваю воду в легкие и выталкиваю обратно. Я хочу остановиться, задержать дыхание, но море снова входит в меня против моей воли. «Дай мне умереть, дай уйти вслед за остальными», – умоляю я то, что удерживает меня здесь. Ответа нет.
Я провожу в этой ловушке дни, годы, а может, и столетия. Я мертва, но умереть мне не дозволено. Жива, но фактически мертва – и так одинока, что любое существо, пусть даже самое мерзкое, я встретила бы с распростертыми объятиями. Однако когда ко мне наконец приходит гость, это так приятно. Морфлинг. Он течет по венам, снимает боль, делает тело таким невесомым, что оно вновь поднимается на поверхность, к слою пены.
Пена. Я и впрямь дрейфую в слое пены, чувствую ее под пальцами; она облепила мое обнаженное тело. Мне очень больно, и все-таки я чувствую, что нахожусь в реальном мире – горло першит, в воздухе витает запах средства от ожогов, я слышу голос матери. Это меня пугает, и я пытаюсь вернуться в морские глубины и там во всем разобраться. Однако назад дороги нет, и постепенно меня вынуждают с этим смириться. Я – сильно обожженная девушка без крыльев. Без огня. И без сестры.
В невероятно белой больнице Капитолия надо мной колдуют врачи – завертывают в новые слои кожи, уговаривают клетки стать частью меня, крутят и растягивают руки-ноги, чтобы они встали точно на место. Все наперебой говорят, как мне повезло: глаза целы, лицо почти не пострадало, легкие хорошо реагируют на лечение. Я буду как новенькая.
Когда моя нежная кожа загрубела настолько, что может выдержать давление простыней, ко мне пускают посетителей. Морфлинг открывает двери всем – и живым, и мертвым. Хмурый, желтолицый Хеймитч, Цинна, шьющий свадебное платье, Делли, щебечущая о том, какие все добрые. Отец поет мне все четыре куплета «Дерева висельника» и предупреждает, чтобы я не рассказывала об этом матери, которая между сменами спит в кресле у моей кровати.
Проснувшись однажды, я узнаю, что вечно жить в стране грез мне не позволят. Я должна есть ртом. Разрабатывать мышцы. Ходить в туалет. Краткий визит президента Койн окончательно решает вопрос.
– Не беспокойся, – говорит она. – Я приберегла его для тебя.
Врачи все больше удивляются тому, что я не могу говорить. Я прохожу множество тестов, и хотя у меня обнаруживают повреждение связок, немота вызвана не им. Наконец главный врач, доктор Аврелий, выдвигает теорию, в соответствии с которой моя безгласость вызвана не физическими повреждениями, а эмоциональной травмой. Врачи предлагают сотни методов лечения, но Аврелий требует, чтобы меня оставили в покое. Я ни кого ни о чем не спрашиваю, и тем не менее поток информации не иссякает. О войне: Капитолий пал в тот же день, когда с неба слетели парашюты, Панемом правит президент Койн, повстанцы уничтожают последние очаги сопротивления. О президенте Сноу: он в плену, его ждет суд и почти наверняка – казнь. О моем отряде: Крессиду с Поллуксом отправили в дистрикты снимать репортаж о разрушениях, вызванных войной. Гейл, который получил две пули при попытке к бегству, зачищает Второй от миротворцев. Пит все еще в ожоговом отделении. Он все-таки добрался до Круглой площади. О моей семье: мать ищет утешения в работе.
У меня работы нет, и поэтому горе накрывает меня с головой. Силы поддерживает только обещание Койн. Я смогу убить Сноу. Потом у меня не останется ничего.
В конце концов меня выписывают из больницы и поселяют вместе с матерью в одной из комнат президентского дворца. Мама почти не появляется – она ест и спит на работе. Ухаживать за мной – следить за тем, чтобы я ела и принимала лекарства, – приходится Хеймитчу. Работа эта нелегкая, ведь я снова веду себя, как в Тринадцатом, – гуляю без разрешения по дворцу, захожу в спальни, кабинеты, залы, ванные комнаты, ищу укромные местечки. Шкаф, полный мехов. Шкафчик в библиотеке. Давно забытая ванна в комнате, забитой старой мебелью. В моих тайниках темно, так что найти меня здесь невозможно. Я сворачиваюсь клубочком, сжимаюсь, пытаюсь совсем исчезнуть. Затем, в полной тишине, я снова и снова кручу на запястье браслет с надписью: «Психически нездорова».
Меня зовут Китнисс Эвердин. Мне семнадцать лет. Мой дом – Двенадцатый дистрикт. Двенадцатого дистрикта нет. Я – Сойка-пересмешница. Я уничтожила Капитолий. Президент Сноу меня ненавидит. Он убил мою сестру. А теперь я убью его, и тогда Голодным играм придет конец…
Время от времени я вновь обнаруживаю себя в своей комнате – не знаю, то ли меня отлавливает Хеймитч, то ли приводит обратно стремление получить дозу морфлинга. Пересаженная кожа до сих пор розовая, как у младенца. Старая, которую признали поврежденной, но поддающейся лечению, выглядит красной, горячей, а местами – расплавленной. Островки непострадавшей кожи кажутся бледными, почти белыми. Я похожа на жуткое лоскутное кожаное одеяло. Часть волос сгорела до самых корней, остальные неровно подстрижены. Китнисс Эвердин, Огненная Китнисс. Мне, в общем, все равно, но при виде своего тела я вспоминаю о боли – и о том, почему я ее испытывала, и о том, что произошло до боли, и о том, как моя сестренка превратилась в живой факел.
Я закрываю глаза, но это не помогает. Во тьме огонь горит еще ярче.
Иногда приходит доктор Аврелий. Он мне нравится – ведь он не говорит глупостей вроде «здесь ты в полной безопасности» или «сейчас ты этого не понимаешь, но когда-нибудь ты снова будешь счастлива» и даже «теперь жизнь в Панеме станет лучше». Аврелий только спрашивает, не хочу ли я поговорить, и, не получив ответа, засыпает в кресле. Думается, он заходит ко мне с одной целью – вздремнуть. Такое положение вещей устраивает нас обоих.
Подходит назначенный срок, хотя сколько часов и минут прошло, я сказать не могу. Президента Сноу судили, признали виновным и приговорили к смертной казни. Об этом мне сказал Хеймитч, об этом в коридорах болтают охранники. В моей комнате появляется костюм Сойки и лук, ничуть не поврежденный, но ни одной стрелы – либо они сломаны, либо мне не разрешено владеть оружием. Я рассеянно думаю, должна ли я как-то подготовиться к грядущему событию, однако на ум ничего не приходит.
Однажды в конце дня, после долгого сидения в кресле у окна за раскрашенной ширмой, я выхожу из комнаты и поворачиваю не направо, как обычно, а налево, забредаю в незнакомую часть дворца и немедленно понимаю, что заблудилась. Спросить дорогу не у кого, но мне это нравится. Жаль, что я не зашла сюда раньше. Здесь так тихо: толстые ковры и тяжелые гобелены поглощают звуки. Свет мягкий. Приглушенные цвета. Вокруг все спокойно – и вдруг я чувствую аромат роз. Я ныряю за какую-то занавеску и жду появления переродков: от потрясения нет даже сил бежать. Наконец становится ясно, что они не придут. Так откуда взялся этот запах? Что это – настоящие розы? Может, рядом сад, в котором растут злые создания?
Я крадусь по коридору; запах становится невыносимым. Он не такой сильный, как у переродков, но более отчетливый – ведь к нему не примешивается запах взрывчатки и вонь отбросов. Повернув за угол, я натыкаюсь на двух изумленных охранников. Нет, конечно, это не миротворцы – миротворцев больше нет, – однако и не подтянутые солдаты Тринадцатого дистрикта в серой форме. Эти двое – мужчина и женщина – одеты в какие-то лохмотья. Настоящие повстанцы. Худые, в бинтах, они охраняют дверь, за которой находятся розы. Я пытаюсь пройти. Они скрещивают передо мной автоматы.
– Мисс, вам туда нельзя, – говорит мужчина.
– Солдат, – поправляет женщина. – Солдат Эвердин, вход запрещен. Приказ президента.
Я терпеливо жду, когда они опустят оружие и поймут – без слов, – что за дверью находится то, что мне нужно. Просто роза. Хотя бы один бутон. Чтобы я могла вставить цветок в петлицу Сноу, прежде чем его застрелить. Охранники явно нервничают. Они уже собираются звонить Хеймитчу, как вдруг женский голос у меня за спиной произносит:
– Пропустите ее.
Голос мне знаком, но я не могу вспомнить, где именно его слышала – не в Шлаке, не в Тринадцатом и точно не в Капитолии. Обернувшись, я оказываюсь лицом к лицу с Пэйлор, командиром из Восьмого. Сейчас она выглядит даже хуже, чем тогда, в больнице; впрочем, нам всем пришлось несладко.
– Под мою ответственность. Все, что находится за дверью, принадлежит ей, – говорит Пэйлор. Это ее солдаты, а не Койн, и поэтому они без вопросов опускают оружие и пропускают меня.
Пройдя по короткому коридору, я распахиваю стеклянные двери и захожу внутрь. Здесь аромат роз настолько мощный, что обоняние притупляется, и он уже делается терпимым. Прохладный влажный воздух ласкает разгоряченную кожу. А розы великолепны – целые ряды роскошных красных, оранжевых и даже голубых бутонов. Я хожу между рядами аккуратно подстриженных кустов, смотрю, но не трогаю – то, насколько опасны эти красавицы, я выучила на горьком опыте. Наконец я нахожу то, что мне нужно: изящный кустик, и на нем великолепный белый бутон, едва начинающий раскрываться. Натянув рукав на левую ладонь, чтобы не уколоться, беру садовые ножницы и подношу их к розе.
– Красивая, – внезапно говорит Сноу.
У меня дергается рука.
– Остальные, конечно, тоже хороши, но цвет совершенства – белый.
Я все еще не вижу Сноу. Голос доносится от соседней клумбы, на которой растут красные розы. Аккуратно приколов стебель на рукав, медленно захожу за угол: Сноу сидит на табурете, прислонившись к стене. Как всегда, он ухожен и безупречно одет, однако отягощен наручниками, кандалами и устройствами слежения. В руке у него платок, на котором видны свежие пятна крови, но даже сейчас, когда он в таком состоянии, его холодные змеиные глаза ярко сверкают.
– Я надеялся, что ты найдешь дорогу в мои покои.
Его покои. Я пробралась в его дом – так же, как год назад Сноу проскользнул в мой, шипя и источая аромат роз. Эта теплица – одна из его комнат, возможно любимая; кто знает, может, в лучшие времена он лично ухаживал за цветами. Теперь это часть его тюрьмы; вот почему охранники меня остановили, и вот почему Пэйлор позволила мне войти.
Я полагала, что его посадят в самое глубокое подземелье Капитолия, а не позволят наслаждаться роскошью. Однако Койн оставила его здесь – видимо, для того, чтобы создать прецедент. Тогда, если влияние утратит она сама, все будут знать, что президенты – даже самые отвратительные – заслуживают особого обращения. В конце концов, кто знает, когда она лишится власти?
– Нам столько нужно обсудить! Впрочем, мне кажется, твой визит будет кратким. Поэтому сначала о главном. – Сноу кашляет, и платок, который он прижимает к губам, становится еще более красным. – Приношу соболезнования по поводу смерти твоей сестры.
Лекарства притупили мои чувства, но даже в этом состоянии онемения я чувствую боль, вызванную словами Сноу. Они напоминают мне, что его жестокость беспредельна и что он до самой смерти не оставит попыток меня уничтожить.
– Такая бессмысленная смерть. В ту минуту всем было ясно, что игра окончена. Более того, когда они сбросили парашюты, я как раз собирался официально объявить о капитуляции.
Не мигая, он неотрывно смотрит на меня, словно не хочет упустить ни малейшей реакции. Однако в его словах нет смысла. «Когда они сбросили парашюты?»
– Ну, ты же не думаешь, что приказ отдал я? Будь в моем распоряжении работающий планолет, я бы бежал на нем. Это очевидно. И в любом случае, вопрос остается открытым: чего бы я добился? Мы оба знаем, что я готов убивать детей, но не люблю тратить ресурсы зря. Если я отнимаю у кого-нибудь жизнь, то не без причины, – а причин уничтожать целый загон капитолийских детей у меня не было.
Он снова заходится в кашле. Что это – трюк, чтобы дать его словам время проникнуть в мое сознание? Сноу лжет – конечно, лжет, – но за ложью есть какая-то правда, и она силится выйти наружу.
– Должен признать, Койн действовала блестяще. Даже самые преданные люди отвернулись от меня, когда увидели, что я бомбил наших собственных беззащитных детей. Всякое сопротивление прекратилось. Ты знаешь, что все показывали в прямом эфире? Здесь видна рука Плутарха, и в затее с парашютами – тоже. Ну, таких идей и ждешь от руководителя Игр, верно? – Сноу промакивает рот платком. – Уверен, уничтожать твою сестру он не собирался, но в таких делах всякое бывает.
Сноу уже далеко; я в лаборатории, в Тринадцатом, вместе с Гейлом и Бити; мы смотрим на модели, созданные по принципу ловушек Гейла. Первая бомба убила жертв, вторая – спасателей. Я вспоминаю слова Гейла:
«Правила есть. Мы с Бити следуем тем, которые использовал президент Сноу, когда промывал мозги Питу».
– Моя ошибка, – говорит Сноу, – заключалась в том, что я слишком поздно раскусил замысел Койн: Тринадцатый позволяет Капитолию и дистриктам ослабить друг друга, а затем практически без потерь подчиняет их себе. Пойми, она с самого начала собиралась занять мое место. Ведь именно жители Тринадцатого подняли мятеж, который привел к Темным Временам, а затем бросили жителей остальных дистриктов в беде, когда удача от них отвернулась. Но я следил не за Койн, а за тобой, Сойка, – а ты следила за мной. Боюсь, что нас обоих одурачили.
Я отказываюсь верить. Такого не вынести даже мне. Я произношу первые слова после смерти сестры:
– Не верю.
Сноу качает головой, притворяясь разочарованным.
– О, дорогая мисс Эвердин, мы же договаривались не лгать друг другу.

26

Выйдя в коридор, я вижу, что Пэйлор не сдвинулась с места.
– Нашла, что искала? – спрашивает она.
В ответ я поднимаю белый бутон и молча ковыляю дальше. Наверное, до комнаты я добралась, потому что помню, как набирала воду в стакан и ставила в него розу. Я встаю на колени, на холодный кафель, и прищуриваюсь – в ярком люминесцентном свете сложно разглядеть белую розу. Палец попадает под браслет, поворачивает его, царапая запястье. Может быть, боль поможет мне, как и Питу, сохранить связь с реальностью. Надо держаться, надо узнать правду.
Вариантов всего два. Первый, общепризнанный: Капитолий отправил планолет и приказал сбросить парашюты, прекрасно понимая, что повстанцы кинутся спасать детей. Доказательства – эмблема Капитолия на планолете, тот факт, что его даже не пытались сбить, а также привычка капитолийцев использовать детей в борьбе с другими дистриктами. Но есть еще версия Сноу: в соответствии с ней, управляли планолетом и бомбили детей повстанцы, которые хотели быстрейшего окончания войны. Если это так, почему капитолийцы не стреляли по планолету? Может, действия повстанцев застали их врасплох? Может, мятежники вывели из строя противовоздушную оборону? Неужели противовоздушная оборона Капитолия была полностью уничтожена? Жители Тринадцатого всегда считали детей самой большой ценностью – по крайней мере, мне так казалось. Возможно, я ошибалась. Например, когда я перестала приносить пользу, от меня решили избавиться. Правда, я уже давно не ребенок. Но зачем бы они стали убивать детей? Ведь ясно было, что их собственные врачи бросятся на помощь и погибнут при втором взрыве. Повстанцы бы так не поступили. Не могли так поступить. Сноу лжет и, как обычно, манипулирует мною, надеясь, что я перейду на его сторону и уничтожу повстанцев. Да. Конечно.
Если это так, то что не дает мне покоя? Прежде всего, дважды взрывающиеся бомбы. Конечно, Капитолий мог изобрести подобное оружие, но я уверена, что его придумали повстанцы. Эти бомбы – творение Бити и Гейла. Затем тот факт, что Сноу не пытался бежать, – а я знаю, что он борется до последнего. Я почти уверена, что где-то находится его убежище, какой-нибудь бункер, до отказа забитый провизией, где президент мог бы провести остаток дней. И, наконец, его оценка Койн. Он точно описал ее действия: она позволила Капитолию и дистриктам уничтожить друг друга, а затем легко захватила власть. Впрочем, отсюда не следует, что парашюты сбросила она. Победа уже была у нее в руках. Все было в ее руках.
Все, кроме меня.
Я вспоминаю тот разговор с Боггсом, когда речь зашла о преемнике Сноу. «Если ты задумываешься и не сразу отвечаешь „Койн“, – ты представляешь угрозу. Ты – лицо освободительной войны. Ни у кого нет столько влияния, как у тебя. И ты никогда особенно не скрывала своего отношения к Койн».
Внезапно я вспоминаю Прим: ей еще и четырнадцати не исполнилось, она даже звания солдата не получила, но почему-то оказалась на передовой. Как это могло произойти? Что моя сестра рвалась в бой, я не сомневаюсь. Что у нее больше способностей, чем у детей старше ее, – очевидно. И тем не менее отправить тринадцатилетнюю девочку в бой могло только вышестоящее начальство. Может, это сделала Койн, надеясь окончательно свести меня с ума? Или, по крайней мере, окончательно заручиться моей поддержкой? Мне бы даже не пришлось видеть это вживую – за событиями на Круглой площади следили десятки камер, они бы запечатлели исторический момент.
Нет, я схожу с ума, у меня начинается паранойя. О задании знало слишком много людей, правда выплыла бы наружу. Или нет? Кто знал о нем, кроме Койн, Плутарха и небольшой команды преданных помощников, от которых при случае можно легко избавиться?
Мне так хочется, чтобы кто-нибудь помог мне разобраться, но все, кому я доверяла, – Цинна, Боггс, Финник, Прим – мертвы. Правда, есть Пит, но он, скорее всего, способен лишь высказать пару догадок – и, кроме того, неизвестно, в каком он сейчас состоянии. Остается только Гейл. Он далеко, и даже если бы он оказался рядом, можно ли ему довериться? Что сказать, какие слова выбрать, чтобы Гейл не решил, будто Прим убила одна из его бомб? Именно невероятное неправдоподобие этой теории убеждает меня в том, что Сноу солгал.
Есть лишь один человек, который мог знать, что произошло, и который, возможно, все еще на моей стороне. Да, говорить на эту тему с Хеймитчем рискованно, ведь он, не колеблясь, рискнул моей жизнью на арене, однако я не думаю, что он выдаст меня Койн. Наши разногласия мы предпочитаем улаживать лично.
Я встаю и иду в его комнату. На стук никто не отвечает; я толкаю дверь и захожу. Фу. Удивительно, как быстро ему удалось загадить помещение. Повсюду валяются тарелки с объедками, разбитые бутылки и обломки мебели – похоже, Хеймитч крушил все в пьяном угаре. Он, грязный и растрепанный, лежит на кровати, запутавшись в простынях. Отрубился.
– Хеймитч!
Я трясу его за ногу. Этого, конечно, недостаточно, но я делаю еще несколько попыток – и только затем выливаю ему на голову кувшин воды. Ахнув, Хеймитч приходит в себя и вслепую тычет перед собой ножом. Похоже, его кошмары не прекратились даже после свержения Сноу.
– А, это ты, – говорит Хеймитч, и по голосу я понимаю, что он еще не протрезвел.
– Хеймитч… – начинаю я.
– Вы только послушайте, Сойка обрела голос! Плутарх будет счастлив! – Хеймитч смеется и отхлебывает из бутылки. – Но почему я промок до нитки?
Я бросаю кувшин за спину, в кучу грязной одежды.
– Мне нужна твоя помощь, – говорю я.
Хеймитч рыгает, и воздух наполняется перегаром.
– А в чем дело, солнышко? Опять проблемы с мальчиками? – Не знаю почему, но на сей раз слова Хеймитча ранят меня гораздо сильнее обычного. Взглянув на мое лицо, он, хотя и пьяный, понимает, что допустил ошибку, и пытается взять свои слова назад. – Ладно, шутка вышла не смешной.
Я уже у двери.
– Я пошутил! Вернись!
Судя по грохоту, с каким его тело падает на пол, Хеймитч пытался меня догнать.
Я петляю по коридорам дворца и в конце концов исчезаю в гардеробе, набитом шелковой одеждой. Я срываю вещи с вешалок, сваливаю их в кучу и зарываюсь в нее. В кармане завалялась таблетка морфлинга, и я проглатываю ее, борясь с накатывающей истерикой. Однако ситуацию это не исправляет. Где-то вдалеке Хеймитч зовет меня, но в теперешнем состоянии он меня не найдет – тем более здесь, в ворохе шелковых одежд. Я чувствую себя куколкой в коконе, готовой превратиться в бабочку. В своих убежищах я всегда успокаивалась, а сейчас мне все больше кажется, что я попала в ловушку, что гладкие узы душат меня, что я не смогу выбраться, пока не превращусь во что-то красивое. Я извиваюсь, хочу избавиться от разрушенного тела и отрастить безупречные крылья – и все же, несмотря на огромные усилия, остаюсь чудовищем, появившемся на свет в результате взрыва бомбы.
После разговора со Сноу ко мне возвращаются старые кошмары. Это похоже на действие яда ос-убийц: меня накрывает волна ужасных образов, за ней следует короткая передышка, которую я принимаю за бодрствование, пока не накатывает новая волна. Когда меня наконец находит охрана, я сижу в шкафу, завернутая в шелк, и ору во всю глотку. Сначала я отбиваюсь, потом они убеждают меня в своих добрых намерениях, избавляют от душащих шелковых одежд и ведут обратно в комнату. Мы проходим мимо окна, и я вижу, что над Капитолием поднимается серая, снежная заря.
В комнате ждет страдающий от жестокого похмелья Хеймитч с пригоршней таблеток и подносом с едой. Есть никому из нас не хочется. Хеймитч делает жалкие попытки завязать разговор, но видя, что это бесполезно, отправляет меня в ванну, которую кто-то уже наполнил. Ванна глубокая; к бортику приделана лестница из трех ступенек. Я залезаю в теплую воду и сижу по шею в мыльной пене, надеясь, что лекарства скоро подействуют. И тут замечаю розу, которая за ночь уже распустилась, наполнив влажный воздух сильным ароматом. Я встаю и уже тянусь к полотенцу, чтобы набросить на розу, когда кто-то неуверенно стучит в дверь. Она распахивается, и я вижу три знакомых лица. Они пытаются улыбаться, но даже Вения не может скрыть шок при виде моего обезображенного тела, тела переродка.
– Сюрприз! – пищит Октавия и заливается слезами. Постепенно до меня доходит, что сегодня, наверное, день казни. Они пришли, чтобы подготовить меня к съемке. Вернуть к состоянию «базис-ноль». Неудивительно, что Октавия рыдает, ведь это невыполнимая задача.
Они не осмеливаются прикоснуться к моей коже, боясь причинить боль, и поэтому я сама смываю с себя мыльную пену и вытираюсь. Я говорю, что почти не чувствую боли, но Флавий все равно морщится, надевая на меня халат. В спальне ждет еще один сюрприз. Сидящий в кресле. Изысканный. В золотом парике и кожаных сапогах. С планшетом в руках. Если не считать безучастного выражения лица, она совсем не изменилась.
– Эффи.
– Привет, Китнисс. – Она встает и целует меня в щеку, словно со времени нашей последней встречи в ночь перед Квартальной бойней ничего не произошло. – Похоже, нас ждет еще один большой, большой, большой день. Давай начинай, а я пойду и проверю, как идет подготовка.
– Ладно, – говорю я ей в спину.
– По слухам, Плутарху с Хеймитчем еле удалось ее спасти, – вполголоса замечает Вения. – Когда ты сбежала, ее посадили в тюрьму.
Назвать Эффи Бряк врагом Капитолия можно лишь с большой натяжкой. Но я не хочу, чтобы Койн убила ее, и поэтому заранее готовлюсь представить Эффи как мятежницу.
– Значит, Плутарх не зря вас похитил.
– Мы – последняя команда стилистов, участвовавшая в Квартальной бойне. Все остальные погибли, – говорит Вения, не уточняя, кто именно их убил, но мне кажется, что это уже не важно.
– Какие будем делать ногти, красные или черные? – спрашивает Вения, осматривая мои израненные руки.
Флавий тем временем сотворил чудо с моими волосами: не только подровнял их, но и уложил так, чтобы они закрыли проплешины на затылке. Лицо не пострадало, поэтому работы с ним относительно немного. Когда я облачаюсь в костюм Сойки-пересмешницы, созданный Цинной, видны только шрамы на шее, предплечьях и кистях. Октавия прикалывает мне на грудь брошь с сойкой-пересмешницей, и мы все смотрим на меня в зеркало. Невероятно: я опустошена, но им удалось вернуть мне нормальный облик.
Раздается стук в дверь, и в комнату заходит Гейл.
– Можно тебя на минутку? – спрашивает он.
Я смотрю в зеркало на стилистов: они не знают, куда им деться, и, натыкаясь друг на друга, скрываются в ванной. Гейл встает у меня за спиной, и мы разглядываем друг друга в зеркало. Я пытаюсь найти то, что напомнило бы мне о мальчике и девочке, которые пять лет назад случайно встретились в лесу. Думаю о том, что бы произошло, если бы девочку не отправили на Голодные игры, если бы она влюбилась в мальчика и даже вышла за него замуж, а в будущем, когда братья и сестры подросли, убежала бы с ним в лес и навсегда покинула Двенадцатый. Была бы она счастлива с ним там, в глуши, или же тьма и печаль разделили бы их и без помощи Капитолия?
– Я принес тебе вот это. – Гейл вытаскивает колчан с одной стрелой. – Это символ. Ты сделаешь последний выстрел в этой войне.
– А если я промахнусь? – спрашиваю я. – Что тогда? Койн принесет мне стрелу обратно или сама застрелит Сноу?
– Не промахнешься. – Гейл поправляет колчан на моем плече.
Мы стоим лицом к лицу, но не смотрим друг другу в глаза.
– Ты не навестил меня в больнице. – Он молчит, и в конце концов я не выдерживаю. – Бомбу сделал ты?
– Не знаю. И Бити тоже не знает, – отвечает Гейл. – Какая разница? Все равно ты всегда будешь об этом думать.
Он ждет, что я начну возражать, и я хотела бы возразить, да не могу. Даже сейчас я вижу вспышку, которая подожгла Прим, чувствую жар. Для меня этот миг навечно связан с Гейлом. Мое молчание – мой ответ.
– Это был мой единственный плюс – то, что я заботился о твоей семье. Не промахнись, ладно?
Гейл легонько гладит меня по щеке и уходит. Я хочу позвать его, сказать, что я ошибалась, что я вспомню, при каких обстоятельствах Гейл создал бомбу, не забуду и про свои собственные преступления. Я хочу выяснить, кто сбросил парашюты, доказать, что виноваты не повстанцы, хочу простить его. Но я не могу принять то, что произошло, и поэтому мне придется жить с этой болью.
Возвращается Эффи: нам нужно идти на какое-то совещание. Я беру лук и в последнюю секунду вспоминаю про белоснежную розу, которая стоит в стакане с водой. Открываю дверь в ванную – стилисты, ссутулившись, сидят на бортике ванны, и вид у них подавленный. Я не единственный человек, чей мир уничтожила война.
– Идемте, – говорю я. – Зрители ждут.
Я думала, что мы придем на съемочную площадку и Плутарх укажет, где я должна встать и когда застрелить Сноу. Вместо этого мы оказываемся в комнате, в которой за столом сидят шестеро – Пит, Джоанна, Бити, Хеймитч, Энни и Энорабия. Все одеты в серую форму Тринадцатого дистрикта, и вид у всех довольно бледный.
– Что происходит? – спрашиваю я.
– Точно не знаем, – отвечает Хеймитч. – Кажется, встреча оставшихся в живых победителей.
– Выжили только мы?
– Такова цена славы, – замечает Бити. – Нас ненавидели обе стороны. Капитолийцы убивали победителей, которых подозревали в сотрудничестве с мятежниками. Повстанцы уничтожали тех, кого считали союзниками Капитолия.
– А она что здесь делает? – рычит Джоанна, глядя на Энорабию.
– Она  получила неприкосновенность по условиям так называемого Договора Сойки, – отвечает Койн, входя в комнату вслед за мной. – Китнисс Эвердин согласилась поддержать повстанцев в обмен на гарантии безопасности для пленных победителей. Она выполнила свою часть соглашения, и мы поступим так же.
Энорабия презрительно улыбается, глядя на Джоанну.
– Смейся, смейся, – бурчит Джоанна. – Мы все равно тебя убьем.
– Китнисс, садись, пожалуйста, – говорит Койн, закрывая дверь. Осторожно положив розу на стол, я сажусь между Энни и Бити. Как обычно, Койн сразу переходит к сути дела. – Я пригласила вас сюда, чтобы уладить один вопрос. Сегодня мы казним Сноу. За последние недели сотни подручных Сноу, угнетавших население Панема, также предстали перед судом и теперь ждут казни. Однако жители дистриктов считают, что это слишком малая плата за их страдания. Более того, многие требуют уничтожить всех граждан Капитолия – но мы не можем на такое пойти, ведь подобная мера поставит под угрозу выживание нас как вида.
Я смотрю на руки Пита сквозь стакан с водой. Следы ожогов. Теперь мы оба огненные переродки. Языки пламени лизнули его лоб и спалили брови, но чудом не тронули глаза, – те самые глаза, которые украдкой глядели на меня в школе. Так же, как глядят на меня сейчас.
– Мы предложили альтернативный вариант, но, не сумев прийти к единому решению, согласились, что это должны сделать победители. План утверждается большинством из четырех голосов, воздержаться от голосования нельзя. Предложение заключается в следующем: вместо того, чтобы уничтожить все население Капитолия, мы устроим последние, символические Голодные игры, в которых будут участвовать люди, напрямую связанные с бывшими властителями.
Мы все поворачиваемся к ней.
– Что? – спрашивает Джоанна.
– Мы устроим еще одни Голодные игры, в которых примут участие дети Капитолия, – отвечает Койн.
– Вы шутите? – восклицает Пит.
– Нет. И если мы в самом деле проведем Игры, все будут знать, что это сделано с вашего одобрения, однако результаты голосования мы сохраним в тайне – ради вашей же безопасности, – говорит Койн.
– Это придумал Плутарх? – спрашивает Хеймитч.
– Нет, это моя идея, – отвечает Койн. – Нам нужно уравновесить жажду мести и число жертв. Можете приступать к голосованию.
– Нет! – восклицает Пит. – Я, конечно, против! Нельзя устраивать еще одни Игры!
– Почему бы и нет? – парирует Джоанна. – Так будет справедливо. У Сноу даже внучка есть. Я голосую «за».
– И я тоже – говорит Энорабия почти безучастно. – Пусть узнают, каково пришлось нам.
– Именно из-за этого мы и подняли восстание! Помните? – Пит обводит нас взглядом. – Энни?
– Я, как и Пит, голосую «против», – говорит она. – И если бы Финник был здесь, он поступил бы так же.
– Но его здесь нет. Его убили переродки Сноу, – напоминает Джоанна.
– Нет, – говорит Бити. – Это создаст плохой прецедент. Нельзя считать всех остальных врагами; сейчас главное – единство, иначе нам не выжить. Я против.
– Остались Китнисс и Хеймитч, – напоминает Койн.
Интересно, а как это произошло семьдесят пять лет назад? Другая группа людей тоже сидела и голосовала за и против Голодных игр? Единогласно ли они приняли решение? Может, кто-то взывал к милосердию, но его заглушили вопли тех, кто требовал смерти детей? Аромат розы проникает из носа в горло, и оно сжимается от отчаяния. Все, кого я любила, умерли, а мы обсуждаем следующие Голодные игры, чтобы предотвратить дальнейшие жертвы. Ничего не изменилось. И ничего не изменится.
Я тщательно взвешиваю возможности, обдумываю все варианты.
– Я голосую «за»… ради Прим, – говорю я, не отводя глаз от розы.
– Хеймитч, твой голос решающий, – напоминает ему Койн.
Пит в ярости. Он произносит целую речь, призывая Хеймитча не становиться соучастником преступления. Хеймитч наблюдает за мной. Настал решительный момент. Сейчас мы узнаем, насколько мы похожи и действительно ли Хеймитч меня понимает.
– Я поддерживаю Сойку, – говорит Хеймитч.
– Отлично. Решение принято, – резюмирует Койн. – А теперь нам пора. Казнь состоится совсем скоро.
Она проходит мимо меня, и я протягиваю ей стакан с розой.
– Вы не могли бы распорядиться, чтобы над сердцем ему прикололи вот это?
Койн улыбается.
– Конечно. Кроме того, я позабочусь о том, чтобы он узнал о новых Играх.
– Спасибо, – говорю я.
Люди забегают в комнату, окружают меня, еще раз напудривают, передают распоряжения Плутарха, ведут к главному входу. Круглая площадь переполнена, но по улицам к ней все еще стекаются люди. Все встают по местам – стражники, чиновники, лидеры повстанцев, победители. Слышны приветственные крики: это Койн вышла на балкон. Эффи похлопывает меня по плечу, и я выхожу в холодные лучи зимнего солнца и становлюсь на свое место. Меня сопровождает оглушительный рев толпы. В соответствии с инструкциями я поворачиваюсь так, чтобы меня видели в профиль, и жду. Когда выводят Сноу, зрители приходят в неистовство. Охрана приковывает его к столбу, однако это ни к чему – Сноу не сбежит. Бежать некуда. Здесь не просторная площадка рядом с Тренировочным центром, а узкая улочка перед президентским дворцом. Неудивительно, что никто не гонял меня на стрельбы. Ведь Сноу же в десяти ярдах от меня.
Лук урчит в моей руке. Я достаю стрелу из колчана, кладу на тетиву, прицеливаюсь в розу и смотрю в лицо Сноу. Он облизывает пухлые губы, кашляет; по подбородку бежит кровавый ручеек. Я пытаюсь прочитать в глазах бывшего президента хоть что-нибудь – страх, раскаяние, гнев, – но, как и во время нашей прошлой встречи, вижу лишь изумление. Сноу словно повторяет свою последнюю фразу: «О, дорогая мисс Эвердин, мы же договаривались не лгать друг другу».
Он прав. Мы договаривались.
Наконечник стрелы идет вверх, я отпускаю тетиву, и президент Койн падает с балкона на землю. Она мертва.

27

Все потрясенно умолкают. В тишине слышен только один звук – ужасный, булькающий смех Сноу. Он сгибается в три погибели, начинает кашлять, изо рта у него льется пенящийся поток крови. Бывшего президента окружают охранники, и он исчезает из моего поля зрения.
Ко мне идут люди в серой форме. Я думаю о том, что ждет меня, убийцу нового президента Панема, – допрос, возможно, пытки и, разумеется, публичная казнь. Думаю, что снова не попрощалась с горсткой людей, которые мне все еще дороги. Затем понимаю, что пришлось бы встретиться с матерью, у которой теперь никого не осталось, и это решает дело.
– Спокойной ночи, – шепчу я луку и чувствую, как он замирает. Я поднимаю левую руку и наклоняю голову, чтобы сорвать зубами капсулу с ядом, пришитую к рукаву. Но зубы впиваются не в ткань, а в живую плоть. Я разжимаю челюсти, поднимаю голову и вижу перед собой глаза Пита – и на сей раз он не отводит взгляд. На руке, которой Пит сжал капсулу с морником, следы моих зубов.
– Отпусти! – рычу я, пытаясь высвободиться.
– Не могу, – отвечает он.
Его оттаскивают от меня, отрывая карманчик «с мясом»; фиолетовая капсула падает на землю и ее давит сапог солдата. Толпа наседает, и я превращаюсь в дикого зверя – лягаюсь, царапаюсь, кусаюсь, делаю все, чтобы вырваться. Стражники поднимают меня и несут на руках, над толпой. Я кричу, зову Гейла. В толпе его не видно, но он поймет, что мне нужно, – один точный выстрел, чтобы со всем покончить. Но выстрела нет. Может, Гейл меня не видит? Нет. Над Круглой площадью висят огромные экраны, которые показывают все, что происходит. Он видит, он знает, и все же ничего не делает – как и я, когда в плен попал он. Жалкие отговорки и для охотников, и для друзей – для нас обоих.
Помочь мне некому.
Меня приводят в особняк, заковывают в наручники, надевают на глаза повязку и то ли несут, то ли волокут по длинным коридорам, везут вверх и вниз на лифте. Затем кладут на ковер и снимают наручники. За спиной хлопает дверь. Я стаскиваю повязку: меня привели в мою старую комнату в Тренировочном центре. Здесь я провела несколько дней перед первыми Голодными играми и Квартальной бойней. На кровати только матрас, дверцы пустого шкафа распахнуты, но эту комнату я узнаю с одного взгляда.
Я с трудом поднимаюсь на ноги и стаскиваю костюм Сойки. Тело в синяках, возможно, сломана пара пальцев, но больше всего во время борьбы с охранниками пострадала моя кожа. Розовая кожа, созданная из клонированных в лаборатории клеток, порвана в клочья, словно бумажная салфетка, и сквозь нее сочится кровь. Впрочем, лечить меня явно не собираются, а мне уже все равно. Я заползаю на матрас, предполагая, что умру от потери крови.
Ничего подобного. К вечеру кровь сворачивается; все тело липкое, оно одеревенело и болит, но я жива. Дохромав до ванной, включаю самую щадящую программу, которую помню, без мыла и шампуня, и сижу на корточках под струей теплой воды, обхватив голову руками.
«Меня зовут Китнисс Эвердин. Почему я не умерла? Я должна умереть. Так будет лучше для всех»…
Я выхожу из душа, встаю на коврик, и горячий воздух досуха поджаривает мою поврежденную кожу. Чистой одежды нет, нет даже полотенца, чтобы завернуться. Вернувшись в комнату, я вижу, что костюм Сойки исчез, вместо него – бумажный халат. Из какой-то таинственной кухни прибыл поднос с едой, а на десерт – мои лекарства. Я съедаю пищу, принимаю лекарства, мажу кожу бальзамом. Мне нужно выбрать, как покончить с собой.
Я сворачиваюсь клубочком на матрасе, покрытом пятнами крови; мне не холодно, но сейчас, когда нежную кожу прикрывает только слой бумаги, я чувствую себя совсем обнаженной. Выпрыгнуть из окна не получится – стекло, наверное, в фут толщиной. Можно сделать отличную петлю, да только зацепить ее не за что. Можно накопить таблеток, а затем принять смертельную дозу, но я уверена, что за мной следят круглые сутки. В эту минуту Сойку показывают в прямом эфире, а комментаторы обсуждают причины, заставившие ее убить Койн. Почти любая попытка самоубийства обречена на провал. Моя жизнь в руках Капитолия. Снова.
Выход один – сдаться. Я решаю, что буду лежать на постели – не есть, не пить и не принимать лекарства. Я бы могла это сделать – просто умереть, – если бы не ломки. Уменьшать дозу морфлинга придется не постепенно, как в больнице, а сразу. Наверное, его количество было довольно большим: желание принять новую дозу сопровождается такой сильной дрожью, приступами боли и невероятным ознобом, что моя решимость разлетается на мелкие кусочки, словно яичная скорлупа. Стоя на коленях, я прочесываю ковер ногтями, пытаясь найти выброшенные ранее драгоценные таблетки. План самоубийства приходится модифицировать: теперь меня ждет медленная смерть от морфлинга. Я превращусь в мешок с костями, обтянутый желтой кожей. Два дня все идет по плану, затем происходит нечто непредвиденное.
Я начинаю петь – у окна, в душе, во сне, часами вывожу баллады, песенки о любви, народные песни. Все их я узнала от отца, ведь после его смерти музыки в моей жизни было очень мало. Удивительно, что я так хорошо все помню – и мелодии, и тексты. Мой голос, сначала хриплый, не вытягивающий высокие ноты, постепенно разогревается, превращается в нечто прекрасное. Услышав такой голос, все сойки умолкнут, а затем наперебой бросятся повторять мелодию. Проходят дни, недели. Я слежу за тем, как на карниз за окном падает снег. И все время слышу только собственный голос.
Что они там вообще делают? Чем вызвана задержка? Неужели так сложно организовать казнь одной девушки-убийцы? Я продолжаю уничтожать себя. Мое тело невероятно исхудало, а битва с голодом идет так яростно, что иногда животная часть меня поддается искушению и съедает хлеб с маслом или кусок жареного мяса. И все равно, в этой войне я побеждаю. В течение нескольких дней самочувствие довольно скверное, и мне кажется, я наконец прощаюсь с жизнью, но внезапно замечаю, что число таблеток морфлинга уменьшается. Меня пытаются постепенно избавить от зависимости. Зачем? Сойку, накачанную наркотиками, будет гораздо проще публично казнить. В голову приходит ужасная мысль: а что, если казни не будет? Что, если они планируют переделать меня, переучить и снова использовать?
Я не поддамся. Если мне не удастся покончить с собой в этой комнате, я воспользуюсь первой возможностью, когда выйду на свободу. Меня могут откормить, отполировать мое тело до блеска, одеть, снова сделать красивой. Могут изобрести невероятные виды оружия, которое оживает в руках, но меня больше никогда не заставят прикоснуться к нему. Я больше не чувствую себя связанной клятвой верности этим чудовищам, которых называют людьми, пусть даже сама я – одна из них. Возможно, Пит прав: мы уничтожаем друг друга, чтобы наше место занял другой, более достойный вид. Ведь с существами, которые улаживают разногласия, жертвуя своими детьми, что-то явно не в порядке. Можно придумывать какие угодно объяснения, но они ничего не изменят. Сноу считал Голодные игры эффективным методом контроля. Койн думала, что парашюты приблизят победу в войне. А в конце концов кому все это принесло выгоду? Никому. Никому не выгодно жить в мире, где творится такое.
После двух дней, в течение которых я не ем, не пью и даже не принимаю морфлинг, дверь в комнату открывается. Кто-то садится на постель и попадает в поле моего зрения. Хеймитч.
– Твой суд завершен. Собирайся, мы едем домой.
Домой? О чем он говорит? Моего дома больше нет – и даже если бы это воображаемое место действительно существовало, я слишком слаба, чтобы двигаться. Появляются незнакомые люди; меня кормят, поят, моют и одевают. Кто-то поднимает меня, словно тряпичную куклу, несет на крышу, сажает в планолет и пристегивает ремнем безопасности. Напротив сидят Хеймитч и Плутарх. Через несколько секунд мы взлетаем.
Никогда еще не видела Плутарха в таком хорошем настроении. Он буквально сияет.
– Наверно, у тебя миллион вопросов!
Я молчу, но он все равно на них отвечает.
После того как я застрелила Койн, начался хаос. Когда шум стих, нашли труп Сноу, все еще привязанный к столбу, – то ли он задохнулся, смеясь, то ли его задавила толпа. Это, на самом деле, никого не интересует. Кое-как организовали экстренные выборы, и в результате президентом избрали Пэйлор. Она назначила Плутарха министром связи, а значит, он контролирует телеэфир. Первым крупным событием, которое показали по телевизору, стал судебный процесс надо мной, в котором Плутарх сыграл роль одного из главных свидетелей. Хотя основная заслуга в том, что меня оправдали, принадлежит доктору Аврелию, который отработал свои часы сна, представив Китнисс Эвердин как безнадежную, контуженную душевнобольную. Меня освободили при одном условии: что я буду находиться под его присмотром – хотя надзор и придется осуществлять по телефону, так как доктор Аврелий никогда не станет жить в такой дыре, как Двенадцатый дистрикт, куда меня ссылают вплоть до особого распоряжения. Честно говоря, теперь, когда война окончилась, никто не знает, что со мной делать. Правда, Плутарх уверен, что в случае возникновения нового конфликта мне найдут применение. Завершив свою речь, Плутарх расхохотался. То, что его шутки другим не понятны, Плутарха не беспокоит.
– Готовишься к очередной войне? – спрашиваю я.
– О нет. Сейчас тот самый замечательный период, когда все согласны, что недавние ужасы не должны повториться, – отвечает Плутарх. – Но обычно общественное согласие недолговечно. Мы – непостоянные, тупые твари со слабой памятью и талантом к самоуничтожению. Хотя… кто знает? Может, на сей раз все получится.
– Что?
– Возможно, мы стали свидетелями того, как человечество эволюционирует. Подумай об этом.
Затем он спрашивает, не хочу ли я принять участие в музыкальной программе, съемки которой начнутся через несколько недель. Мне стоит выбрать какую-нибудь веселую песню. Он пришлет съемочную группу в мой дом.
Мы ненадолго приземляемся в Третьем дистрикте, чтобы высадить Плутарха. Он встречается с Бити, чтобы обновить трансляционное оборудование. На прощание Плутарх говорит:
– Не пропадай.
Когда мы снова взмываем к облакам, я смотрю на Хеймитча.
– Так почему ты возвращаешься в Двенадцатый?
– Для меня в Капитолии места тоже не нашлось.
Сначала я принимаю его слова за чистую монету, потом в душу закрадываются сомнения. Хеймитч никого не убил. Он мог бы отправиться куда угодно – и если он возвращается в Двенадцатый, значит, он действует по приказу.
– Ты должен присматривать за мной? Стать моим наставником?
Он пожимает плечами, и внезапно я все понимаю.
– Моя мать не вернется.
– Нет. – Хеймитч вытаскивает конверт из кармана пиджака и протягивает мне. Изящный, аккуратный почерк.
– Она помогает создать больницу в Четвертом дистрикте. Хочет, чтобы ты позвонила ей, как только мы приедем.
Я обвожу пальцем буквы.
– Знаешь, почему она не может приехать?
Да, знаю: потому что после смерти отца и Прим маме будет больно находиться здесь. А мне, очевидно, нет.
– Хочешь знать, кто еще туда не приедет?
– Нет. Пусть это станет для меня сюрпризом, – отвечаю я.
Хеймитч, как хороший наставник, заставляет меня съесть сэндвич, а затем притворяется, что верит, будто остаток пути я сплю. Он заглядывает в каждый ящик в салоне планолета, находит выпивку и укладывает бутылки в свою сумку. В Деревню победителей мы прилетаем уже ночью. В половине домов, включая дом Хеймитча и мой, но не дом Пита, горит свет. В кухне кто-то развел огонь. Я сажусь в кресло-качалку у очага, сжимая в руках письмо матери.
– Ну, до завтра, – говорит Хеймитч.
– Что-то не верится, – шепчу я, когда лязг бутылок в его сумке стихает.
Я не в силах подняться с кресла. Дом нависает надо мной, пустой, темный и холодный. Я закутываюсь в старую шаль и сажусь у огня. Наверное, я засыпаю, ведь стоит мне открыть глаза, на дворе уже утро, и Сальная Сэй гремит на кухне сковородками. Она приносит яичницу с поджаренным хлебом и сидит рядом, пока я не съедаю все. Мы почти не разговариваем. Ее внучка – та, которая живет в своем собственном мире, – берет из корзины моей матери клубок ярко-синей шерсти. Сэй приказывает внучке вернуть клубок на место, но я говорю, что девочка можете оставить его себе. В этом доме все равно никто не умеет вязать. После завтрака Сальная Сэй моет посуду и уходит, а в обед возвращается, чтобы снова меня накормить. Не знаю, то ли она считает, что выполняет свой долг, то ли правительство ей за это платит – как бы то ни было, два раза в день Сэй появляется у меня. Она готовит, я ем и пытаюсь понять, что делать дальше. Теперь мне никто не помешает покончить с собой – однако, похоже, я чего-то жду.
Телефон все звонит и звонит, но я не беру трубку. Хеймитч не заходит. Может, он передумал и уехал из дистрикта – хотя мне почему-то кажется, что он просто в стельку пьян. Кроме Сэй и ее внучки у меня никто не бывает – правда, после нескольких месяцев одиночного заключения даже эти двое кажутся целой толпой.
– Прекрасный весенний денек, – говорит Сэй. – Тебе нужно гулять, так сходила бы на охоту.
Я еще ни разу не выбиралась из дома, и даже из кухни, если не считать походов в ванную, которая находится всего в двух шагах. На мне та же одежда, в которой я уехала из Капитолия. А мое единственное занятие заключается в том, что я сижу у огня и смотрю на стопку невскрытых писем на каминной полке.
– У меня нет лука.
– Посмотри в прихожей, – отвечает Сэй.
Когда она уходит, я думаю о том, чтобы прогуляться до прихожей, но отказываюсь от этого намерения. Правда, через несколько часов я все равно иду туда, неслышно ступая по полу в одних носках, как будто не хочу будить призраков. В кабинете, где мы с президентом Сноу пили чай, я нахожу коробку, в которой лежит отцовская охотничья куртка, наша книга с рисунками и названиями растений, свадебная фотография родителей, трубка для живицы, присланная Хеймитчем, и медальон, который Пит подарил мне на арене с циферблатом. На столе лежат два лука и колчан со стрелами, которые Гейл спас в ночь, когда сбросили зажигательные бомбы. Я надеваю куртку, а к остальному не прикасаюсь. Потом засыпаю на диване в гостиной. Мне снится кошмар: я лежу в глубокой могиле, и каждый умерший, которого я когда-то знала, бросает в могилу лопату пепла. Сон довольно длинный, особенно если учесть число моих знакомых, и чем толще слой пепла, тем труднее дышать. Я пытаюсь позвать на помощь, умоляю их прекратить, но пепел забивается в рот и в ноздри, и я не могу издать ни звука – а лопата все шуршит, снова и снова зачерпывая пепел…
Я резко просыпаюсь. Из-за штор еле-еле пробивается бледный утренний свет. Все еще не отойдя от кошмара, я выбегаю из дома, поворачиваю за угол – и теперь я уверена, что в случае необходимости смогу кричать на мертвых. Заметив его, я резко останавливаюсь. Раскрасневшись от усилий, он копает землю под окнами. В тачке лежат пять чахлых кустиков.
– Ты вернулся.
– Доктор Аврелий только вчера разрешил мне покинуть Капитолий, – отвечает Пит. – Кстати, он просил передать, что не может и дальше притворяться, будто лечит тебя. Бери трубку, когда он звонит.
Пит хорошо выглядит – да, он похудел, а его кожа, как и моя, покрыта шрамами от ожогов, но глаза прояснились, и он уже не выглядит затравленным. Слегка нахмурясь, он разглядывает меня. Я нерешительно пытаюсь откинуть волосы со лба и вдруг понимаю, что они свалялись. Я чувствую себя загнанной в угол и поэтому перехожу в наступление.
– А ты что здесь делаешь?
– Утром сходил в лес и выкопал их – для нее. Подумал, что мы могли бы посадить их рядом с домом.
Я смотрю на кустики, на корни с комьями земли, и у меня перехватывает дыхание: в голове крутится только одно слово – «розы» . Я уже собираюсь завопить, обругать Пита последними словами, и внезапно вспоминаю полное название растений – примрозы, примулы. Цветы, в честь которых назвали мою сестру. Я киваю, бегу обратно в дом и запираю за собой дверь. Но зло не снаружи, а внутри. Дрожа от волнения и слабости, я бегу вверх по лестнице, на последней ступеньке спотыкаюсь и падаю. Запах, хотя и очень слабый, все еще витает в воздухе. Он все еще здесь. В вазе, среди других цветов, стоит белая роза, выращенная в теплице Сноу, – сморщенная, хрупкая, однако все еще сохранившая неестественные, идеальные очертания. Я хватаю вазу, ковыляю на кухню и там вытряхиваю цветы в камин. Они загораются; яркое голубое пламя охватывает розу и поглощает ее. Огонь снова одержал победу над розами. На всякий случай я разбиваю вазу об пол.
Вернувшись наверх, распахиваю настежь окна спальни, чтобы избавиться от вони Сноу, но она не исчезает, оседая на моей одежде, проникая в поры. Я срываю с себя одежду; за нее цепляются кусочки кожи размером с игральные карты. Стараясь не смотреть на себя в зеркало, я забираюсь в душ и яростно смываю аромат роз с волос, с тела, с губ. Кожа розовеет и начинает пощипывать. Я нахожу чистые вещи и трачу полчаса на то, чтобы расчесать волосы. Сальная Сэй отпирает входную дверь. Пока готовится завтрак, я сжигаю в камине старую одежду и, по совету Сэй, обрезаю ножом ногти.
– А где Гейл? – спрашиваю я Сэй, поедая яичницу.
– Во Втором дистрикте, там у него какая-то шикарная работа. Время от времени он мелькает в телевизоре, – отвечает Сэй.
Пытаюсь понять, что я чувствую – гнев, ненависть, тоску, но, на самом деле, испытываю лишь облегчение.
– Сегодня пойду на охоту, – говорю я.
– Дичь бы нам не помешала, – замечает Сэй.
Я беру лук со стрелами и выхожу из дома, намереваясь выйти из Двенадцатого через Луговину. У площади работают несколько команд: люди в масках и перчатках просеивают то, что пролежало зиму под снегом, ищут останки и укладывают их в телеги, запряженные лошадьми. Одна телега стоит перед домом мэра. Я узнаю Тома, старого товарища Гейла. Том на секунду останавливается, чтобы утереть пот со лба тряпкой. Я помню, что видела его в Тринадцатом, но он, наверное, вернулся. Том приветствует меня, и я, набравшись храбрости, спрашиваю:
– Нашли кого-нибудь?
– Всю семью и двух работников, – отвечает Том.
Мадж. Тихая, добрая и смелая девушка; именно от нее я получила брошь, давшую мне имя. Я с трудом сглатываю, задумываюсь о том, придет ли Мадж сегодня в мой кошмар, станет ли засыпать меня пеплом.
– Я думала, раз он мэр…
– Вряд ли должность мэра в Двенадцатом как-то улучшила его шансы на спасение, – говорит Том.
Я киваю и иду дальше, отводя взгляд от телеги. В других частях города и в Шлаке все то же самое. Люди собирают урожай из мертвецов. Чем ближе я подхожу к развалинам нашего старого дома, тем больше телег на дороге. Луговины больше нет; по крайней мере, она уже совсем не та, что раньше. В ней выкопали глубокую яму и теперь туда сваливают кости – она стала братской могилой для моего народа. Я огибаю ее и вхожу в лес там же, где и раньше. Это уже не важно: ограда не под напряжением, и кто-то подпер ее длинными ветками, чтобы через нее не перебрались хищники, да только старые привычки не забываются. Мне хочется пойти к озеру, но я так слаба, что едва добредаю до нашего с Гейлом места встречи. Сажусь на камень, на котором нас снимала Крессида, – без Гейла он кажется слишком широким. Несколько раз я закрываю глаза и считаю до десяти, надеясь, что Гейл бесшумно появится передо мной, как уже неоднократно проделывал раньше. Мне приходится напоминать себе о том, что у него работа во Втором дистрикте и что сейчас Гейл, наверное, целует другую девушку.
Раньше Китнисс очень любила такие дни, как этот, – ранняя весна, лес просыпается после зимней спячки. Но всплеск энергии, который возник во мне при виде примул, угасает, и к тому моменту, когда я снова оказываюсь у изгороди, мне так плохо, что Тому приходится везти меня домой на телеге, предназначенной для мертвецов. Он приводит меня в гостиную, укладывает на диван и оставляет наблюдать за тем, как в тонких лучах солнечного света кружатся пылинки.
Раздается шипение, и я поворачиваю голову. Проходит некоторое время, прежде чем я решаю, что это не призрак, а в самом деле Лютик. Как он сюда добрался? Он исполосован чьими-то когтями, поджимает заднюю лапу и совсем осунулся. Значит, он пришел сюда из самого Тринадцатого. Может, его выгнали, или же он не выдержал жизни без Прим и отправился в путь, чтобы найти ее.
– Зря пришел. Ее здесь нет, – говорю я. Лютик снова шипит. – Можешь шипеть сколько угодно, но ее здесь нет. Прим ты здесь не найдешь. – Услышав ее имя, кот настораживается, поднимает уши и с надеждой мяучит. – Убирайся! – Лютик уворачивается от брошенной в него подушки. – Прочь! Здесь тебе ничего не светит! – Я дрожу от ярости. – Она не вернется! Она никогда сюда не вернется! – Я беру еще одну подушку, встаю, чтобы точнее прицелиться, и внезапно понимаю, что по щекам текут слезы. – Она умерла. – Я хватаюсь за живот, чтобы унять боль, оседаю, обхватываю подушку, раскачиваюсь и плачу. – Она умерла, тупой кот. Умерла.
Из меня вырывается новый звук – то ли плач, то ли песня. Тело пытается дать выход отчаянию. Лютик тоже начинает выть. Что бы я ни делала, он не уйдет. Кот кружит вокруг меня, вне досягаемости, и после нескольких приступов рыданий я наконец теряю сознание. Но он все понял. Похоже, он знает, что произошло немыслимое и что дальнейшее выживание потребует от нас действий, которые прежде казались немыслимыми, – потому что несколько часов спустя, когда я прихожу в себя в своей постели, он все еще здесь, в столбе лунного света. Сжавшись в комок и настороженно сверкая желтыми глазами, он охраняет меня в ночи.
Утром Лютик стоически переносит промывание ран, а когда дело доходит до вытаскивания колючки из лапы, не выдерживает и начинает жалобно мяукать, словно котенок. В конце концов мы оба плачем, но на сей раз мы утешаем друг друга. Это придает мне сил, и я открываю письмо от матери, которое передал мне Хеймитч. Я звоню ей и плачу с ней тоже. Вместе с Сальной Сэй приходит Пит с теплым караваем. Салли готовит нам завтрак, и я скармливаю весь свой бекон Лютику.
Медленно, теряя много дней, я возвращаюсь к жизни. Я пытаюсь следовать совету доктора Аврелия – механически заниматься обычными делами, и удивляюсь, когда в конце концов они обретают смысл. Я делюсь с доктором Аврелием своей идеей насчет книги, и следующий поезд привозит из Капитолия большую коробку с пергаментом.
На эту мысль меня навела книга с описанием растений, принадлежавшая моей матери, – та самая, куда записываешь то, что не хочешь забыть. Страница начинается с изображения человека – если удается найти фотографию, то с нее, а если нет, то с наброска или рисунка, сделанного Питом. Затем я самым аккуратным почерком записываю все подробности, забыть которые было бы преступлением. Леди, лижущая Пита в щеку. Смех папы. Отец Пита с печеньем. Цвет глаз Финника. То, что мог сделать Цинна из куска шелка. Боггс, изменяющий программу голографа. Рута, которая стоит на цыпочках, слегка разведя руки, словно птица, готовая взлететь. И так далее. Мы запечатываем страницы соленой водой и обещаем жить хорошо, чтобы смерть этих людей не стала напрасной. В конце концов к нам присоединяется Хеймитч и рассказывает о двадцати трех годах, в течение которых его заставляли учить трибутов. Записи становятся короче. Кусочек прошлого, внезапно всплывший в памяти. Цветок примулы. Фрагменты чужих жизней – например, фото новорожденного сына Финника и Энни.
Мы снова учимся наполнять жизнь делами. Пит печет хлеб. Я охочусь. Хеймитч пьет, пока не заканчивается выпивка, а затем, пока не прибудет следующий поезд, ухаживает за гусями. К счастью, гуси и сами могут о себе позаботиться. Мы не одни: несколько сотен людей вернулись – ведь, что бы ни случилось, это наш дом. Шахты закрыты, так что люди перепахивают засыпанную пеплом землю, сеют хлеб, сажают овощи. Машины, привезенные из Капитолия, роют котлован для будущей фабрики, на которой мы будем делать лекарства. И хотя Луговину никто не засевает, она вновь зарастает травой.
Мы с Питом снова сближаемся. Правда, иногда он все еще замирает, стискивает спинку стула и ждет, пока схлынет поток воспоминаний. Мне время от времени снятся кошмары о переродках и пропавших детях, и я кричу во сне. Но Пит рядом, он обнимает и успокаивает меня. А потом целует. Ночью я снова чувствую тот голод, который застиг меня врасплох на берегу. Я знаю, что рано или поздно это все равно бы произошло. Знаю, что мне нужен не огонь Гейла, подпитываемый гневом и ненавистью, а весенний одуванчик – символ возрождения, обещание того, что, несмотря на все потери, жизнь продолжается. Что все снова будет хорошо. И это может дать мне только Пит.
И когда он шепчет мне:
– Ты меня любишь. Правда или ложь?
Я отвечаю:
– Правда.

Эпилог

Они играют на Луговине. Темноволосая девочка с голубыми глазами танцует, а сероглазый малыш с белокурыми локонами пытается ее догнать. Прошло пять, десять, пятнадцать лет, прежде чем я согласилась. Пит так сильно хотел детей. Когда я почувствовала, как она зашевелилась во мне, меня охватил страх – такой сильный, что его усмирила только радость оттого, что я держу на руках дочку. Мальчика я носила легче, но не намного.
Вопросы только начинаются. Все арены уничтожили, построили мемориалы, Голодные игры больше не проводят. Но историю Игр изучают в школе, и девочка знает, что мы в них участвовали. Пройдет несколько лет, и об этом узнает и мальчик. Как я могу рассказать им о том мире, чтобы не напугать их до смерти – моих детей, которые воспринимают слова этой песни как само собой разумеющееся:

Глазки устали. Ты их закрой.
Буду хранить я твой покой.
Все беды и боли ночь унесет.
Растает туман, когда солнце взойдет.
Тут ласковый ветер. Тут травы, как пух.
И шелест ракиты ласкает твой слух.

Мой голос становится едва слышным:

Пусть снятся тебе расчудесные сны,
Пусть вестником счастья станут они.

Мои дети, которые не догадываются, что играют на кладбище.

Пит утверждает, что все будет хорошо. У нас есть семья. И книга. Мы все объясним детям так, что они станут храбрее. Но когда-нибудь мне придется рассказать им о моих кошмарах – и о том, почему страшные сны никогда не исчезнут. Я расскажу детям о том, как я справляюсь с этим, о том, как в плохие дни меня ничто не радует – ведь я боюсь потерять все. Именно в такие дни я составляю в уме список всех добрых дел, которым стала свидетелем. Это похоже на игру. Она повторяется снова и снова. После двадцати с лишним лет она даже стала немного утомительной. Но есть игры гораздо хуже этой.

КОНЕЦ

Литературное агентство Intercontinental Literary Agency Limited и Andrew Nurnberg
©  АСТ